Czytaj książkę: «На страже Империи. Семейные тайны»
История вторая: «Сумасшедшая Анна». Пролог
Очередная ночь в этом доме грозит превратиться для меня в пытку. Я просыпаюсь от жуткого скрежета. Мои глаза распахиваются, несмотря на выпитую дозу снотворного. К слову, превышенную в два раза вопреки рекомендациям врача. Вот только даже это меня не спасает.
За окном мелькают тени.
Это ветки?
Просто ветки?
Глупые надежды!
Следом в окне мелькает чей-то силуэт. Тени рисуют причудливые очертания — то ли птицы, то ли человека.
Свет в коридоре, который я уже давно не выключаю на ночь, внезапно моргает.
Раз.
Другой.
А потом вовсе гаснет.
Как могут мигать магические светильники, если только утром их заряд был обновлён?
По моей спине ползёт липкий, холодный пот. Сердце колотится, а руки трясутся.
Цок...
Цок...
Цок...
Медленно, медленно по полу стучат когти. Кошачьи? Птичьи?
Боже мой, да чьи, чьи?!
Я терпеть не могу кошек!
А вот она...
Предыдущая хозяйка обожала свою. Я видела портрет. На нём — огромные когти, и это точно они.
Цок...
Цок...
Невидимая мне кошка замирает, и в этот момент, будто специально, вспыхивает магический светильник, выхватывая из тьмы уродливую, высокую кошку с горбатой спиной.
Нет! Это не кошка!
Это лишь её тень!
Тень не существующей кошки!
Следом что-то падает в глубине дома с противным, громким хлопком и звоном.
— А-а-а-а... — вздрагивая, шепчу в собственные ладони. Из моего рта вырывается облачко пара, хотя на улице — жаркое черноморское лето.
Сворачиваюсь в клубок на кровати, обняв колени и накрывшись одеялом.
— Я не здесь... Ничего этого нет... Это всего лишь сон...
Я повторяю и повторяю. Мир вокруг сокращается до этой точки. Мне страшно. Очень страшно. В голове что-то пульсирует, отдавая болью в виски. От каждого звука, от каждого шороха я вздрагиваю так, что кровать трясётся вместе со мной.
В доме раздаётся истошный, надрывный женский крик — и я кричу вместе с ним. Пальцы, сжимающие мои ноги, каменеют. Их сводит судорогой от страха.
Следом — опять грохот, хлопки, звон, цоканье и скрежет.
— Я не здесь... Это не со мной... — шепчу, сходя с ума.
Внезапно моё последнее укрытие, одеяло, слетает, и я остаюсь совершенно беззащитной во всей какофонии звуков, шорохов и собственного страха.
— Ы-а-ы-а! — из моей груди вырывается стон и всхлип одновременно.
С трудом отрываю руки, разгибая пальцы с усилием. Замершие, будто когти хищной птицы, они тоже ощущаются чужими мне.
Я закрываю глаза. Не хочу ничего видеть.
Страшно.
Холодно.
Одной рукой закрываю глаза, другой — ухо, теснее вжимаю голову в матрас, но всё равно слышу скрежет, вой, тихий шёпот:
— Анна... Уходи.
Может, уже проще умереть? Я не могу так больше.
Вдруг, посреди всей этой какофонии, раздаётся громкий хлопок двери.
— Анна, я дома... — уверенный голос мужа, будто летний дождь во время изнуряющей жары. Как островок спокойствия во всеобщей вакханалии.
Я в один миг слетаю с кровати, в надежде, что кошмары отступят. Однако свет так же мерцает, а страшные лапы в окне мелькают как и прежде.
Мне всё кажется!
Выбегаю в коридор и, не чуя ног, мчусь по лестнице вниз.
Портреты предков мужа, что осуждающе смотрят мне вслед, изящные вазы, дорогие портьеры и даже отполированные перила — всё пугает меня. Всё здесь чужое мне: от тяжёлого запаха мастики на лестнице до звенящих криков в ушах. Даже эти в меру вычурные стены особняка кажутся мне лишь страшной тюрьмой, а не уютным домом.
— Аполлон, дорогой, ты пришёл? — влетаю в объятия растерянного мужа. — Скажи, пожалуйста, что это не я одна вижу!
— Что ты видишь? — хмурится он, привычным жестом подкручивая свои роскошные усы. Оглядывается вокруг, будто... ничего не происходит. — Что со светом?
— Мерцает... Вот! Эти вот шорохи за стеной... — именно в этот момент что-то особенно громко бахает за стеной, и я, вздрогнув, сильнее вжимаюсь в мужа.
— Анечка... Ты же должна была адаптироваться, — снисходительно говорит Аполлон, будто я несмышлёныш какой, поглаживая по голове, что лишь добавляет сходства. — Как может мерцать свет, если я собственноручно проверил магию в нём сегодня утром? Тебе не помогают лекарства?
Стоит Аполлону договорить, как в глубине дома раздаётся противный, высокий вой. Вой тянется и тянется, проникая в самое сердце.
— Вот! Вот! — восклицаю я, зажимая уши. — Неужели ты не слышишь?!
Как? Как можно не слышать такие вопли?
— Нет, дорогая, я ничего не слышу, — сокрушённо качает головой мой невозмутимый муж. — Пойдём, я уложу тебя спать. А завтра опять сходим к врачу. Не волнуйся. Всё будет хорошо.
А вслед нам несётся едва различимое:
— Анна… уходи!
Глава 1. Неожиданные встречи
Август 1884 года
Светломорск
Григорий Алексеевич Вороновв.
— Прошу прощения, — на входе в наш любимый трактир неожиданно сталкиваюсь с высоким статным мужчиной.
— Прошу прощения! — отвечает он мне в ответ. Голос кажется знакомым, а потому я поднимаю глаза, щурясь при переходе с солнечной улицы в достаточно тёмный коридор. Рост чуть выше меня, тёмные волосы, изящный профиль. Мне хватает и минуты, чтобы узнать: Юрий Долгорукий!
Он оглядывается на меня:
— Гриша... Григорий Алексеевич! Какими судьбами здесь? Ну, я думал, ты так и гниёшь в своём Туруханске...
Радость на лице бывшего сокурсника неподдельная. Все мы изменились за десять лет после выпуска с курса Канарейкина, однако даже суровые сибирские ветра не смогли добавить мне таких живописных морщин, коими мог похвастаться Юрий. Даже до моего Туруханска доходили слухи о разгульном образе жизни молодого князя Долгорукого. Боевой славы тот не сыскал, а вот иную себе обеспечил.
— Нет-нет, — вежливо улыбаюсь. — Меня уже достаточно давно перевели сюда полицмейстером. Какая приятная встреча! А ты здесь какими судьбами?
— Выйду в отставку к лету, Григорий, — снисходительно похлопывает меня по плечу Долгорукий, при этом в глазах его полыхает нечто до тошнотворности отвратительное. — У людей, которые делают карьеру, есть такие слова, как «отпуск». Мы приехали с семьёй на отдых.
— О, очень здорово! — игнорирую пренебрежение. Со времён моей опалы знакомцы часто позволяли себе подобное отношение. Быть ссыльным в дворянских кругах не делает тебе чести. И это наказание за свои чувства я принимаю с куда большим трудом, чем саму работу в Енисейской губернии.
— У тебя есть дети? — интересуюсь с любопытством. А мои пальцы невольно тянутся к карману, чтобы достать брегет, а лицо Юрия расплывается в неподдельной улыбке.
— Двое! Сын, Юрий, ему скоро десять исполнится, и дочь, Екатерина, пять лет! — голос Долгорукого полон патоки, когда он говорит о детях. Это бесспорно меня радует. Никогда не думал, что гуляка, игрок и мот будет ценить что-то семейное.
— А ты? Супруга? Дети? — возвращает интерес Долгоруков.
— К несчастью, я всё ещё одинок, — обтекаемо ухожу от вопроса, вместо брегета сжимая самшитовую трость, чувствуя, что ей тоже недолго осталось существовать.
— Прошу прощения, Григорий, я сейчас спешу, но был бы крайне рад пересечься с тобой и пообщаться за прошлые годы, — на лице Долгорукого сияет идеальная светская улыбка.
— Я тоже буду рад, — моя улыбка бесспорно уступает в светскости. Всё-таки что-то лишнее, наносное, ушло из меня за суровые сибирские годы.
Захожу в трактир и занимаю наше традиционное место у окна. За последний месяц у нас сложилась такая милая, почти семейная традиция хотя бы раз в неделю завтракать в трактире «Фонтанъ».
«Фонтанъ» был совершенно прекрасным местечком: чистое, ухоженное, вежливые половые и самое главное — достойная хорошая кухня. Располагался он в шаговой доступности и от полицейского управления, и от наших квартир. А ещё весьма камерным. Недалеко располагался театр, а потому владелец продумал приватность своих гостей, озаботившись стационарными амулетами от подслушивания у каждого стола.
Со стороны такое местечко казалось странным, ведь амулеты гасили привычный для трактира шум стука ложек, звона бокалов, скрежета стульев, но идеально подходило нам. Ведь это не просто завтрак. Это такое неофициальное совещание между мной, господином Мамонтовым и госпожой Тайным советником. По большому счёту, дел каких-то специальных Елизавета Николаевна сейчас не ведёт, но во всяких интересных мелочах помогает как тот самый консультант.
Я подозреваю, что Елизавета Николаевна успешно решает вопросы с остатками шпионской деятельности, которой в городе наследили Роза и Клара. Однако же кто я такой, чтобы знать подробности совершенно секретных дел госпожи Тайного советника.
От мыслей меня отвлекает совершенно невероятный завтрак. Местная повариха явно расстаралась.
— Утро доброе, Ваше высокоблагородие! — подходит ко мне половой. — Вам как обычно? На троих?
— Да-да, Мишаня, всё как обычно, — улыбаюсь куда более приветливо, чем пару минут назад. — Мои спутники скоро прибудут.
Надо как-то собраться и возвращать свои светские навыки. Я не господин Мамонтов, мне таких чудачеств не простят. Да и по должности... полицмейстер города — желанный гость на многих светских мероприятиях. Пока мне удавалось успешно избегать подобных приглашений, ловко скрываясь под предлогом вхождения в должность.
Встреча с Долгоруковым всколыхнула во мне старые воспоминания.
Всё-таки открываю брегет и, сдвинув потайную крышку, любуюсь на белокурый локон. Перед глазами вновь ангельское видение. Идеал женщины в моих глазах: тонкая, возвышенная, трепетная. Одна её улыбка стоила всей моей опалы.
Ухожу в свои мысли и не замечаю, как в трактир входит Елизавета Николаевна. Узнаю её лишь по стремительному и твёрдому цокоту каблуков, быстро закрываю крышку и встаю.
— Доброе утро, Григорий Алексеевич! — отодвигаю стул, на который Елизавета Николаевна присаживается с присущим ей изяществом.
Всегда поражаюсь, как в ней это уживается: дерзость и изящество.
Сейчас, пока во мне ещё бушуют воспоминания, это кажется каким-то инородным. Совершенно чуждым моим идеалам. Однако в ежедневных буднях я так привыкаю к манерам и характеру Елизаветы Николаевны, что даже порой нахожу это чарующим в женщине.
Просто не для меня. Да-да. Не для меня. Мой идеал совершенно другой.
— Доброе утро, Елизавета Николаевна. Как ваши дела? Как спалось? — интересуюсь, присаживаясь напротив.
