Czytaj książkę: «Нечто»

Глава 1. Столб.

Полли, как и её друзья — Роберт, Андрэ и Тимур — мечтала отыскать места, куда человек ещё не ступал. На суше это казалось невозможным, и они обратились к дайвингу. Всем четверым было по двадцать четыре года; за плечами у каждого накопились сотни глубоководных погружений, и почти всякий раз они возвращались с каким-нибудь открытием.

На этот раз они выбрали место особенное — участок океана, где, по преданиям местных рыбаков, некогда жило могущественное племя. Никаких записей о нём не сохранилось, никаких имён, никаких дат — только истории, которые старики пересказывали у костра, понижая голос.

— Племя исчезло внезапно, без следа, — сказала Полли, не отрываясь от планшета. — Я ещё раз прочитала все источники, что нашла. Ни одна версия не объясняет почему.

— Может, ушли сами, — предложил Андрэ. — Мигрировали куда-то вглубь суши.

— Тогда остались бы следы. Тропы, стоянки. — Роберт покачал головой. — Нет. Они именно исчезли.

— Может, просто устали от того, что кто-то постоянно читал о них источники, — вставил Тимур.

Полли подняла взгляд от планшета и посмотрела на него без выражения.

— Очень помогло. Спасибо.

Полли заняла привычное место у приборной панели — термос с кофе слева, планшет с показаниями течений справа, наушники вполуха.

— Температура воды в норме, течение слабое, — произнесла она, не оборачиваясь. — Окно хорошее, часа три точно есть.

— Нам хватит, — отозвался Тимур.

— Вы так говорите каждый раз, а потом я жду вас на два часа дольше.

— Значит, нальёшь ещё один термос, — усмехнулся Андрэ.

— А она и нальёт, — сказал Роберт. — Полли без дела сидеть не умеет. Кофе, данные, ещё кофе. Мы там в темноте с акулами, она здесь с печеньем.

— С крекерами, — поправила Полли. — И это называется мониторинг.

— Конечно, — сказал Андрэ серьёзно. — Очень опасный мониторинг. Особенно когда заканчивается кофе.

Полли сняла наушник, обернулась и посмотрела на троих с видом человека, привыкшего к этому разговору.

— Прыгайте уже.

Роберт, Андрэ и Тимур собирались у кормы. Тимур затягивал ремни баллона, Андрэ в который раз проверял маску, прислюнив её и прижав к лицу.

— Опять? — сказал Тимур, глядя на него. — Она нормальная, я проверял.

— Ты проверял свою. — Андрэ отнял маску, подышал на стекло, снова прижал. — Всё, теперь нормальная.

Роберт щёлкнул застёжкой на поясе, расправил плечи и посмотрел на воду — тёмная, почти непрозрачная, она чуть покачивалась под ветром.

— Как вам она? — спросил он негромко.

Тимур встал рядом, тоже посмотрел.

— Глубокая.

— Полезное наблюдение.

— Я к тому, что видимость там будет никакая. Фонари держите наготове.

Никто не говорил вслух о том, что именно рассчитывал найти. Но все трое надеялись.

Первые полчаса они работали методично: проходили расщелину за расщелиной, заглядывали под каменные козырьки, шарили фонарями по склонам. Дно здесь оказалось скучным — серый ил, битый ракушечник, несколько пучков водорослей, которые лениво шевелились в токе воды. Ничего, что стоило бы отметить на карте. Тимур жестом показал Роберту: ноль. Роберт кивнул. Андрэ уже разворачивался в сторону подъёма.

Они пошли наверх — медленно, как и положено, давая телу время. На двенадцати метрах встали на декомпрессионную остановку и зависли — трое неподвижных тел в толще воды, медленно дышащих сквозь загубники. Роберт поглядывал на глубиномер, Андрэ — вверх, где уже брезжил серый свет поверхности.

Полли почувствовала толчок раньше, чем успела понять, что это. Корабль качнуло резче обычного — не волна, не ветер, что-то снизу. Борт дрогнул, планшет съехал на край стола, термос звякнул о релинг. Она схватила планшет, но телефон, лежавший рядом, подпрыгнул и ушёл за борт — она видела, как он мелькнул в воздухе, перевернулся и ударил плашмя по воде.

— Чёрт.

Она перегнулась через борт и проводила телефон взглядом — тёмный прямоугольник медленно уходил в глубину, экраном вниз, пока не растворился в мутной воде. Полли ещё раз чертыхнулась про себя: все контакты, записи погружений, фотографии.

И только потом до неё дошло.

Качнуло так, что вещи слетели со стола. Телефон ушёл за борт, а она сама едва удержалась за релинг. Так качает при волне, при штормовом порыве — а море вокруг стояло ровное, ленивое, без единого белого гребня.

Полли медленно повернулась к планшету.

Сейсмический датчик показывал микротолчок. Балл, может полтора. Она уставилась на цифры, потом снова перевела взгляд на воду, будто ждала, что поверхность вспомнит, как её только что рвануло, и наконец вздыбится. Вода лежала гладкая, как масло.

— Полтора балла, — пробормотала Полли себе под нос. — Ну да, конечно.

Она ткнула в планшет, обновила показания. Датчик исправно съел новую порцию данных и выплюнул то же: слабая сейсмика, зона давно числится в разряде «местные не обращают внимания». Только вот от полутора баллов не разлетаются термосы и не ныряют за борт телефоны.

Полли перегнулась через релинг ещё раз. Телефон уже ушёл на глубину, но она смотрела не за ним. Ей вдруг показалось, что толчок был не снизу. Он был из-под воды — это да, из глубины. Но как будто не от камня. Как будто внизу что-то повернулось и замерло.

Она уже собиралась выпрямиться, когда краем глаза поймала что-то — не там, где утонул телефон. Глубже и в стороне. Полли замерла, вглядываясь.

Нет, показалось. Свет бликовал на воде, мало ли.

Она прищурилась, подалась вперёд, прижалась животом к релингу, чтобы не отсвечивало от катера. Вода под бортом была тёмная, почти чёрная, и в этой черноте — теперь она видела ясно — стоял отсвет. Жёлтый, ровный, неподвижный. Не рябь, не отражение. Полли оглянулась на небо: низкое, серое, без солнца. Откуда тогда свет?

Она снова свесилась, всмотрелась до рези в глазах. Отсвет не мигал, не пульсировал, не тянулся за движением воды, как биолюминесценция, которую она видела сотни раз. Те огни всегда были живыми — вспыхивали, гасли, перетекали. Этот просто стоял на месте, тихий и ровный, будто кто-то опустил на дно фонарь и ушёл, а фонарь продолжал гореть.

Полли медленно выпрямилась. Показания на планшете плясали — сейсмический датчик зафиксировал микротолчок, балл, может полтора. Она мельком глянула на карту активности: этот район давно числился в зоне слабой сейсмики, толчки здесь случались регулярно, местные рыбаки на них внимания не обращали. Ничего тревожного. Она уже собралась вернуться к данным течений, но посмотрела на воду ещё раз — теперь через плечо, нехотя, как смотрят на место, которое показалось подозрительным.

Свечение никуда не делось.

Она потянулась к рации.

Несколько секунд — тишина. Потом щелчок, шипение, и голос Роберта — приглушённый, с характерным подводным эхом в динамике:

— Слышу. Координаты?

Полли уже смотрела на планшет.

— Примерно там же, где вы работали. Чуть южнее. Роберт, оно не движется.

Пауза.

— Идём.

Рация замолчала.

Они развернулись вниз. Андрэ первым оттолкнулся от остановки, почти не потревожив воду. За ним Тимур. Роберт на секунду замер, посмотрел вверх — туда, где оставался свет, к которому они так и не дошли, — и нырнул следом.

Первые метры дались привычно: тёмная толща, мелкие частицы взвеси, танцующие в луче фонаря. Роберт контролировал глубину по манометру — шесть, восемь, двенадцать. Снизу по-прежнему ничего, только темнота. Потом Андрэ чуть изменил курс и показал рукой вперёд и вниз.

Роберт увидел.

Сначала это выглядело как слабое рассеивание света — такое бывает, когда фонарь бьёт в мутную воду под нужным углом. Но их фонари смотрели в другую сторону, и свечение не двигалось вслед за ними. Оно просто было. Золотистое, спокойное — примерно там, где полчаса назад они разворачивались на подъём. Тимур ускорил гребки. Роберт шёл рядом, чуть выше.

С каждым метром оно становилось отчётливее.

Не пульсировало. Не гасло. Ровное, тёплое свечение поднималось снизу, как если бы кто-то задвинул под дно большой матовый фонарь. Роберт поморгал за стеклом маски — нет, не галлюцинация, не отражение. Андрэ поднял руку ладонью вниз: тихо, медленнее.

Они зависли над дном.

Там, где раньше был просто серый откос — битый ракушечник, ил, скучная пустота, — теперь зиял проём. Метра полтора в ширину, чуть меньше в высоту. Края неровные, свежие; крошка ещё оседала, медленно кружась в свете фонарей. Роберт посветил на камень у края — поверхность излома была светлее, чем всё вокруг, необветренная. Новая. Толчок, который качнул судно, сделал своё дело: раздвинул пласты, выдавил проём там, где раньше была сплошная порода.

Изнутри шло свечение.

Тимур завис у самого края, заглянул. Потом медленно обернулся к Роберту и показал большой палец — не «всё в порядке», а вопрос: идём? Роберт кивнул. Андрэ уже разворачивался лицом к проёму, прижав локти к телу.

Андрэ первым протиснулся в проём — боком, выдохнув, чтобы сжать грудную клетку. Камень скрипнул о баллон. За ним Тимур, потом Роберт. Роберт последний раз посмотрел назад — в тёмную воду, в которой уже ничего не было видно, — и оттолкнулся руками от края.

Пещера открылась сразу.

Роберт ожидал узкого тоннеля, нависающих сводов, клаустрофобии. Вместо этого — пространство. Высокий купол, метров восемь, не меньше, уходящий вверх, где камень терялся в рассеянном золотом свете. Стены широкие, серые, в горизонтальных наслоениях породы — миллионы лет, спрессованные в полосы. У основания стен, там, где камень встречался с дном, росли цветы.

Роберт не сразу понял, что это именно цветы. Он решил, что это коралл — белёсые, вытянутые структуры, гроздьями поднимавшиеся из трещин. Но потом Андрэ поднёс фонарь ближе, и они открылись: лепестки, прозрачные, как стекло, с тонкими прожилками внутри, по которым двигался свет — медленно, равномерно, будто кровь. Никаких водорослей рядом, никакого тока воды. Они просто росли здесь, в закрытой пещере на большой глубине, там, где не должно было быть ничего живого. Андрэ завис над ними и долго не двигался.

Тимур тронул Роберта за плечо и показал в сторону.

У дальней стены лежали кости.

Не один скелет — несколько. Роберт насчитал четыре черепа, прежде чем перестал считать. Они лежали без порядка, частично занесённые илом, но не разбросанные — скорее осевшие, как оседает то, что когда-то стояло или сидело. Рядом с одним черепом угадывался контур рёбер. Рядом с другим — что-то похожее на скрещённые руки. Никаких следов одежды, никаких предметов рядом, только кости и цветы, которые росли прямо сквозь них — сквозь глазницы, сквозь позвонки, спокойно и без спешки.

Роберт смотрел на это несколько секунд, потом достал планшет для записей и начал зарисовывать.

В центре пещеры стоял столб.

Он был тёмный — почти чёрный на фоне серых стен — и уходил от дна до самого свода, где терялся в камне. Поверхность не каменная: Роберт сразу почувствовал это взглядом, ещё не подойдя. Дерево. Старое, плотное, без единой щели и без следов гниения — хотя по всем законам оно должно было рассыпаться здесь за сотни лет. Оно стояло так, словно его поставили вчера.

Андрэ подплыл к столбу с другой стороны. Они с Тимуром двигались медленно, по широкой дуге, не торопясь приближаться. Роберт понял, почему: вблизи от столба что-то менялось. Не температура, не давление — что-то тоньше. Вода здесь казалась тяжелее, будто насыщена чем-то, чего не видно.

И потом Роберт заметил свечение.

Не жёлтое, как снаружи. Красное. Слабое, почти незаметное — тонкая кайма вдоль резьбы, которая покрывала столб от основания до высоты человеческого роста. Символы шли плотными рядами, мелкие, угловатые, без пробелов. Роберт поднёс фонарь ближе — красный отсвет не усилился, просто стал отчётливее. Он достал планшет и начал зарисовывать.

Тимур отплыл назад на метр. Свечение заметно поблекло. Он снова приблизился — оно усилилось. Он показал это Андрэ: смотри. Андрэ кивнул, уже доставая из пояса небольшой нож и контейнер для образцов.

Роберт зарисовывал третью строку символов, когда Андрэ тронул его за плечо и показал на столб: мне нужна помощь. Нож скользил по поверхности дерева, не оставляя следа — материал оказался твёрже, чем выглядел. Андрэ показал: держи контейнер, я буду давить сильнее.

Роберт убрал планшет. Они подошли вдвоём. Тимур встал рядом, придержал руку Андрэ.

Все трое коснулись столба одновременно.

Роберт успел почувствовать, что дерево тёплое — неожиданно, почти неприятно тёплое для такой глубины, — и в следующую секунду его руку что-то схватило. Не снаружи. Изнутри ладони, как если бы кожа приросла к поверхности. Он дёрнул руку — ничего. Дёрнул сильнее, всем телом — столб не шелохнулся, и рука не отошла ни на миллиметр.

Боковым зрением он увидел, что Андрэ и Тимур делают то же самое — тянут, разворачиваются, пытаются оттолкнуться ногами от дна. Тимур упёрся обеими ногами в основание столба и рванул плечом назад. Остался на месте.

Андрэ бил свободной рукой по камню — методично, сильно, раз за разом, — потом перестал и просто смотрел на свою прикованную ладонь. В его глазах за стеклом маски Роберт увидел то, чего никогда раньше не видел у Андрэ: растерянность, переходящую в страх. Тимур дёргался рывками, всем корпусом, уже не пытаясь оттолкнуться — просто рвал руку от столба снова и снова, и пузыри воздуха шли от него частые, сбитые, неровные. Он дышал слишком быстро. Роберт это понял и попытался поймать его взгляд — успокойся, баллон, воздух, — но Тимур его не видел.

Роберт заставил себя остановиться. Не дёргать. Дышать ровно. Он посмотрел на руку — ладонь прижата к дереву плотно, пальцы слегка согнуты, как будто держат что-то по собственной воле. Он попробовал разогнуть их по одному. Мизинец — ноль. Безымянный — ноль. Ничего не двигалось, хотя боли не было, хотя мышцы слушались мозг, хотя всё внутри кричало: оторви.

Символы начали разгораться.

Медленно сначала — один, потом соседний, потом целая строка вспыхнула красным, резким, как ожог. Роберт смотрел на них и не мог отвести взгляд: они двигались, перестраивались, складывались в новые сочетания — или ему так казалось. Тимур издал звук — короткий, задавленный, слышный даже сквозь воду и загубник. Не крик. Хуже. Андрэ запрокинул голову и смотрел вверх, на свод пещеры, туда, где в камне терялся столб, — и в этом взгляде было что-то такое, что Роберт отвёл глаза.

Тело перестало слушаться. Не боль — просто отсутствие. Роберт ещё чувствовал, что стоит, что баллон давит на спину, что ластами цепляется за дно, — но ни один из этих сигналов не оставлял следа, как будто тело сообщало о себе на языке, который он уже не понимал. Только глаза ещё работали. Он смотрел прямо перед собой: красные символы на дереве, собственная ладонь, прижатая к резьбе. Чуть дальше, у основания дальней стены, в трещинах между костями — белые цветы. Они стояли ровно, не колыхались, привычные к воде, к темноте, к тому, что здесь происходит.

Столб завибрировал.

Роберт почувствовал это зубами раньше, чем понял, что чувствует, — мелкая дрожь прошла сквозь кость, сквозь челюсть, к затылку. Потом через ладонь — вверх по предплечью, к плечу.

Потом вспышка. Белая, без источника, без направления — просто свет, заполнивший всё разом.

Он поднялся не из столба. Он пошёл сквозь камень, сквозь толщу, сквозь десятки метров чёрной воды — вверх, к поверхности, быстрее, чем Роберт успел бы моргнуть, если бы ещё мог.

Полли в этот момент стояла у борта, прижавшись животом к релингу, и смотрела в воду. Жёлтый отсвет на дне вдруг стал ярче — не вспыхнул, а раздался вширь, как будто фонарь под водой открыл глаза. Полли прищурилась, вцепилась пальцами в холодный металл и подалась вперёд, чтобы рассмотреть.

Из глубины ударил столб света.

Он встал перед ней, как стена, — белый, плотный, беззвучный, от самой воды до низкого серого неба. Полли не успела закричать, не успела отшатнуться. Свет не обжигал кожу, не толкал её. Он просто вошёл в неё, как входит в комнату день сквозь распахнутое окно.

И тогда она увидела.

Внутри столба, в самой его середине, тянулась нить. Тонкая, чёрная, едва заметная на фоне этой слепящей белизны — как трещина в стекле, как волос, упавший на объектив. Она не стояла на месте. Она плыла — медленно, ровно, снизу вверх, и Полли не могла отвести от неё взгляд, потому что взгляд уже не принадлежал ей.

Нить поднималась к поверхности. К ней.

Полли видела, как вода под бортом светится насквозь, как чёрная середина столба приближается, делается отчётливей, длинней, и где-то в той части разума, которая ещё оставалась её собственной, мелькнула простая, ясная мысль: не смотри. Не смей смотреть.

Она не отвернулась.

Нить достигла её лица.

Полли почувствовала не боль — хуже. Внутри головы вспыхнуло белым, затем красным, и в этой белизне перед ней раскрылся образ: движение. Огромное, медленное, сдвинувшееся с самого дна и теперь поднимающееся — к ней, к поверхности, ко всему, что было над водой. Не мысль, не слово. Просто знание, что оно идёт.

Потом наступила тьма — мгновенная, полная, как захлопнувшаяся дверь.

Она не помнила, как оказалась в каюте. Тело двигалось само — руки нащупали порог, потом край переборки, потом холодный металл палубы, уходящий под колени. Она ползла, не видя ничего, прижимаясь щекой к полу, и единственное, что стучало в голове, — тот образ, который свет оставил перед тем, как забрал у неё зрение: движение. Огромное, медленное, поднимающееся от самого дна.

Она забилась в угол каюты, между ящиком и стеной, подтянула колени к груди и замерла. Плечо болело где-то очень далеко, как будто не её. Столб света уже гас над морем, втягиваясь обратно в воду, как выдох, который кто-то забрал.

Катер качнуло. Потом стало тихо.

Полли сидела, вжавшись спиной в стену, и не видела ничего. Из-под полуприкрытых век — если бы кто-нибудь заглянул в её лицо — сочилась тонкая струйка дыма. Глаз не было. Вместо них — две тёмные, запёкшиеся впадины, как от долгого, неживого взгляда в самое дно.

Над водой повис туман. В глубине, под корпусом катера, догорал последний отблеск — уже не столб, а размытое пятно, в котором таяла чёрная нить.

Глава 2. Ты видела?

В тот вечер, когда море у косы уже начало темнеть, майор Гвэн сидела на старом пляже и смотрела, как волна подбирается к краю пледа, тянет за собой мокрый песок и отступает, оставляя тёмный глянцевый след. Здесь, на этой полосе берега, она когда-то бегала босиком за отцом, и цепочка её следов исчезала под языком прибоя раньше, чем отец успевал обернуться.

Сегодня они выбрались сюда вдвоём с Мэрин — просто полежать, послушать море, никуда не спешить. Ветер тянул с воды прохладой, но песок под пледом ещё держал дневное тепло. Гвэн подтянула колени к груди и перевела взгляд на дочь.

Мэрин лежала рядом, подставив лицо солнцу, и лениво перебирала в пальцах сухую травинку с жёстким колоском на конце. Время от времени она щурилась, стряхивала песок с ладоней — медленно, по одной, поворачивая кисти то тыльной, то внутренней стороной.

— Мам, — сказала она, не открывая глаз. — Когда я наконец выйду с тобой на катер?

Гвэн усмехнулась и ничего не ответила. Этот разговор повторялся не первый год.

— Я серьёзно, — Мэрин приоткрыла один глаз. — Мне уже не десять.

— Я помню.

— Тогда что?

Гвэн поправила край пледа, зацепившийся за камень.

— Море никуда не денется.

— Оно и не ждёт, — Мэрин снова закрыла глаза, но уголок рта у неё дрогнул. — Ты же сама говорила: море ждать не умеет.

Эту фразу говорил отец. Гвэн не сразу вспомнила, что повторяла её дочери. Она помолчала, глядя на линию прибоя: пена накатывала ровными полосами, шипела и отступала.

— Вот именно, — сказала она наконец. — Поэтому и не торопи события.

Мэрин фыркнула и отвернулась, но без злости. Она знала, чем кончаются такие разговоры.

Они вспоминали всякие мелочи. Как Гвэн в детстве набивала ракушки в карманы отцовской штормовки, пока он делал вид, что не замечает, а вечером вытряхивал их у порога, бормоча про то, что карманы у него не бездонные. Как он учил её определять время по приливу — смотреть на крайнюю точку, куда дотянулась вода, и считать часы до следующего подъёма. Как они запускали бумажного змея в тот день, когда ветер стих совсем, и отец держал леску обеими руками, пока змей не поймал наконец слабый поток и не ушёл вверх.

Пять лет назад отца не стало. Он ушёл в море, как уходил сотни раз, — и не вернулся. Тело нашли через два дня, в четырёх милях от той самой косы, где сейчас кричали чайки. Гвэн до сих пор не могла смотреть на старый катер береговой охраны, не вспоминая тот звонок.

Но здесь, на этом песке, его шаги всё ещё слышались в шуме волн. Гвэн прикрыла глаза и прислушалась: ритмичный накат, шорох отступающей воды, далёкий крик чайки. Она провела ладонью по тёплой поверхности покрывала и улыбнулась краешком губ — устало, но по-настоящему.

А потом всё стихло.

Не разом — постепенно, как будто кто-то выкрутил звук. Чайки над косой замолчали одна за другой. Ветер упал, и выбившаяся прядь перестала шевелиться на виске. Даже волна, накатывая, шипела глуше обычного, будто втягивая воздух.

Гвэн открыла глаза.

Мэрин вдруг села — резко, без предупреждения, опершись на локоть.

— Что?

Мэрин не ответила. Она смотрела на море, туда, где серая вода уходила в такое же серое небо, и не мигала. Губы у дочери сжались, брови сошлись так, словно она силилась расслышать что-то сквозь ровный шум прибоя. Гвэн заметила, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в край пледа.

Над горизонтом полыхнуло белым — коротко, беззвучно, будто молния ударила из-под воды вверх. Столб света встал над волнами, на миг выхватил из серой мглы пенные гребни, дрогнул и погас.

Гвэн потянулась к дочери — не подумав, хотела отвести её от этого света, закрыть собой. Но не коснулась. Рука остановилась на полпути, и Гвэн не поняла почему — не страх, не чужое усилие. Просто ощущение, что между ними уже протянулось что-то, чего не стоит трогать.

И в то же мгновение в голове у неё что-то изменилось.

Не звук и не боль. Мысль, пришедшая не от неё самой, — без слов, без голоса, но точная, как знание, которое человек не приобрёл, а вдруг обнаружил в себе. Гвэн почувствовала, как это чужое проходит не сквозь тело, а сквозь неё саму — ту, которой она была до этой секунды, — и останавливается, не найдя себе места.

Над морем, там, где только что гас последний отблеск столба, воздух потемнел иначе — плотнее, глубже, чем обычные сумерки. Гвэн не могла бы сказать, что изменилось. Просто горизонт на секунду стал дальше, а вода — ближе, как будто пляж накренился вперёд.

Мэрин не дышала. Гвэн заметила это не сразу — только когда тишина стала полной: ни вдоха, ни шороха ткани. Дочь замерла, запрокинув голову, и зрачки её расширились так, что поглотили радужку. В них, чёрных и блестящих, отражалась не серая вода, а что-то другое — не свет, не отражение неба. Движение. Медленное, живое, как тень огромной рыбы, проходящей под самой поверхностью.

— Мэрин.

Имя упало в эту тишину и не вернулось. Ветер не ответил, волна не шипела. Море стояло ровно, как стекло, и только где-то далеко, за косой, чайки одна за другой срывались с места и уходили в сушу.

И тогда Гвэн почувствовала, как та чужая мысль в её голове сдвинулась — словно дверь в пустой комнате медленно открылась внутрь. Теперь она была не только у неё. Одна и та же, на двоих. Как комната, где раньше стояла одна, а теперь стало тесно.

Мэрин медленно, очень медленно повернула голову.

Она смотрела на мать, но не на её лицо. Чуть выше. Чуть мимо. Так смотрят, когда перед тобой не человек, а место, в котором стоит человек. Губы дочери приоткрылись, но звука не было — только то же самое чужое давление в голове у Гвэн, нараставшее, как глубина, в которую опускаешься.

Гвэн зажмурилась — на одно мгновение, изо всех сил, как делают в детстве, чтобы разогнать кошмар.

Когда она открыла глаза, всё было прежним. Море шипело, накатывая. Ветер трепал прядь на виске Мэрин. С косы, все разом, снялись чайки; их крик долетел до пляжа уже после, как запоздалое эхо.

Мэрин не отводила глаз от горизонта. Она дышала — ровно, спокойно, как после долгого сна.

— Ты видела? — тихо спросила она.

И Гвэн не знала, о чём спрашивает дочь: о столбе света над волнами, о чайках, о море, которое на миг перестало дышать, — или о том странном давлении в голове, которое ушло так же внезапно, как появилось, не оставив ни следа, ни имени.

Глава 3. «Квэрэнс».

Мэрин сидела, не шевелясь. Гвэн села, стряхнула песок с ладоней. Сердце бешено колотилось оттого, что она не понимала, что только что произошло в море, что произошло с Мэрин, что произошло с ней. Свет, который только что стоял над морем, исчез без следа, будто его выключили, и теперь в голове остался только звон и пустое пятно перед глазами. Она не знала, что произошло, — и от этого было хуже всего.

— Домой, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Сейчас же.

— А ты?

— Я на причал. Иди, запри дверь, никому не открывай.

Мэрин поднялась медленно, посмотрела на море, потом на мать. Гвэн уже стояла.

— Иди, — повторила она тише. — Я позвоню.

Мэрин пошла вверх по тропе, не обернувшись. Гвэн смотрела ей вслед, пока дочь не скрылась за поворотом, и побежала к причалу.

На катере уже были все. Колинс отдал концы, Джо стоял у лебёдки, Энтони — у штурвала, и по их лицам Гвэн видела: редкий, но привычный вызов. Потеряна связь с судном — бывает.

Она перешла с шага на бег, и рывок отдался в висках тупой, сосущей тяжестью. Гвэн на бегу прижала ладонь к виску, не понимая, отчего так давит, и всё же не сбавила хода, потому что остановиться было бы ещё хуже. С каждым метром причал сужался перед глазами, катер рос, и тянущее чувство поднималось выше — от затылка к макушке, — хотя на лицах команды читался лишь обычный, будничный вызов.

Катер лёг на курс к месту, с которого судно последний раз выходило на связь.

Джо сидел у лебёдки, придерживал трос и поглядывал на навигатор. Энтони держал штурвал одной рукой, глядя вперёд, где море терялось в серой дымке. О свете никто не говорил — и Гвэн поняла: скажешь вслух, придётся признать, что он был.

Она встала у борта. Воздух тянуло с моря ровно, без порывов, вода под форштевнем расходилась без брызг. Давление в голове не отпускало — пульсировало за глазами, глухо, как второй пульс. Гвэн тёрла висок костяшкой пальца, легче не становилось.

— Сигнал откуда? — спросила она.

— Маломерное судно, — ответил Энтони. — "Квэрэнс". Дайверы.

— Выходят чуть не каждую неделю, — добавил Колинс, не поднимая головы. — И возвращаются.

— До сегодня, — сказала Гвэн.

Колинс методично щелкал защелками аптечки, потом закрыл аптечку и посмотрел на неё — спокойно, привычно, как человек, который не спорит с морем, а ждёт, когда оно заговорит.

— Минут двадцать, — сказал Энтони.

Гвэн кивнула. Хотелось, чтобы катер шёл быстрее, и одновременно — чтобы берег оставался ближе. Ни то, ни другое от неё не зависело. Она стояла, вцепившись в поручень, и слушала мотор.

Туман пришёл сразу. Горизонт поднялся и съел всё впереди: воду, небо, край света. Катер вошёл в белое, и мотор стал глуше, как под одеялом.

— Видимость метров пятнадцать, — сказал Энтони.

— Сбрось.

Энтони сбросил ход. Катер пошёл тише, теперь слышно было, как вода лижет борт.

Гвэн вглядывалась в туман. Пахло не морем — мокрым камнем, холодным подвалом, тем, чему не место в открытой воде. Давление за глазами усилилось. Она моргнула — раз, другой, — и на секунду ей показалось, что правее курса, в белой пелене, стоит фигура. Неподвижная. Человеческая.

Гвэн замерла.

— Видишь? — спросила она, не поворачивая головы.

Колинс встал рядом.

— Что?

— Правее. В тумане.

Колинс всмотрелся.

— Ничего. Игра света.

Фигура исчезла. Или её не было. Гвэн отвела взгляд, но сердце уже сбилось.

— Есть цель, — сказал Энтони.

Из тумана выступил борт.

Катер "Квэрэнс" стоял без хода, чуть накренившись. Огни погашены, палуба пуста. Он не дрейфовал — висел на воде, как вещь, которую положили и забыли. Ни скрипа, ни удара волны о корпус. Тишина, от которой звенело в ушах.

— Энтони, подходи медленно. Джо — багор. Колинс — со мной.

Катер приблизился. Джо перебросил багор, подтянул борт "Квэрэнс". Корпуса соприкоснулись с глухим стуком.

— "Квэрэнс", — произнесла Гвэн в рацию. — Береговая охрана. Ответьте.

Молчание, слышны только помехи.

— "Квэрэнс", мы у вашего борта.

В ответ — только слабое шипение эфира.

Первой на борт поднялась Гвэн. Палуба под ногами оказалась странно скользкой, будто её недавно намыло волной и она не успела высохнуть. Она сделала шаг, второй; подошва с тихим чавканьем оторвалась от настила. Колинс шагнул следом и замер, прислушиваясь.

— Тихо, — сказал он.

Гвэн и сама это слышала — и медлила с ответом, вслушиваясь. Тишина стояла ровная, без единого шороха, и только внизу, у самого днища, ворочалось что-то большое.

— Джо, вниз, — велела она. — Энтони, с тобой.

Те кивнули. Джо снял фонарь с пояса и первым потянул на себя люк. Гвэн проводила их взглядом, пока они не скрылись.

Она двинулась к корме, Колинс — по правому борту. Они шли, не говоря ни слова, фонари резали туман жёлтыми конусами.

— Гвэн, — позвал Колинс.

Она подошла. Он стоял у леерного ограждения и смотрел в воду. Та была неспокойной за кормой, хотя ветра не было. Маслянистые разводы расходились от чего-то тёмного, что качалось у самой поверхности, в паре метров от борта. Оно то опускалось, то поднималось, как мокрая тряпка, которую теребит струя. Слишком бесформенное, чтобы разглядеть, — и слишком живое, чтобы принять за мусор.

Гвэн посветила. Луч не достал.

— Что это? — тихо спросил Колинс.

Она не ответила. Рация на поясе взорвалась голосом Джо, сдавленным, чужим:

— Майор! Спуститесь вниз. Сейчас же.

Гвэн переглянулась с Колинсом, и они быстро пошли к люку. Гвэн заглянула вниз первой. Из тёмного проёма тянуло холодом и чем-то ещё — застоявшимся, кисловатым, как в трюме, который не проветривали неделями. Металлические ступени уходили в темноту под острым углом. Она сжала фонарь, направила луч вниз и коротко кивнула Колинсу.

Колинс перекинул ногу через комингс, нащупал ступню. Подошвы заскрипели по мокрому металлу. Гвэн спускалась следом, одной рукой держа фонарь, другой скользя по холодному поручню. С каждым шагом воздух становился гуще, плотнее, и звук их шагов тонул в нём, как в вате. Потом она услышала голос — низкий, неразборчивый, доносившийся откуда-то из глубины. Словно кто-то разговаривал сам с собой, не размыкая губ.

Внизу их ждали Джо и Энтони. Оба стояли лицом к закрытой двери каюты, не двигаясь. Джо держал фонарь так, что свет бил в стену, и от этого лицо его казалось вырезанным из тёмной бумаги. Энтони обернулся на звук шагов и прижал палец к губам.

Гвэн остановилась рядом. Отсюда бормотание слышалось отчётливее. Оно шло из-за двери — монотонное, без пауз, как молитва, которую повторяют, не понимая слов. Она прижала ладонь к стали. Дверь не поддалась.

— Заперта, — сказала она, не отнимая ладони от стали.

Джо отступил на шаг, примерился. Гвэн покачала головой, сняла с пояса короткий ломик и провела им по краю двери, нащупывая щель. Колинс подошёл ближе и упёрся ладонью в верхнюю петлю, пробуя люфт. Бормотание за дверью не смолкало. Оно шло ровно, без замираний, и от этого казалось, что за дверью говорит что-то, чему не нужно переводить дыхание.

Гвэн вставила ломик между косяком и дверью. Джо навалился плечом. Раз. Другой. На третий раз дерево треснуло, и щеколда выскочила из гнезда с металлическим щелчком. Дверь отворилась внутрь, в полосу света.

В каюте было душно. Пахло выдохшимся воздухом, старым деревом и чем-то сладковатым, что Гвэн не могла сразу опознать. Узкая жёсткая койка стояла у дальней стены, смятое одеяло свисало с неё на пол. На полу валялась разорванная одежда — рукав вывернут, ворот растянут, будто её снимали рывком. Вдоль борта тянулся привинченный к полу стол. И в углу, между ящиком и стеной, сидела девушка.

Гвэн замерла на пороге. Фонарь осветил колено, плечо, спутанные тёмные волосы. Девушка была раздета. Она сидела на голом полу, подтянув ноги к груди и обхватив голову руками, и медленно раскачивалась вперёд-назад. Позвоночник выпирал из-под кожи острыми бусинами. Губы двигались беззвучно, но когда команда замерла, бормотание стало слышно снова — то самое, из-за двери.

— Эй, — позвала Гвэн и опустила фонарь, чтобы не бить девушке в лицо.

Та не подняла головы. Раскачивание не ускорилось, не замедлилось. Гвэн сделала шаг в каюту. Колинс стоял у неё за спиной, напряжённый, с рукой на пистолете. Джо и Энтони остались в дверях.

Гвэн приблизилась ещё на шаг. Под ногами что-то хрустнуло — мелкое стекло или крупинки соли. Девушка не вздрогнула. Её губы двигались, и теперь Гвэн слышала слова.

— Оно идёт, — повторяла девушка. — Оно идёт.

Голос у неё был ровный, как вода, бегущая по стеклу, без единой эмоции. Гвэн присела на корточки, стараясь не делать резких движений.

— Что — оно? — спросила она.

Девушка перестала раскачиваться. Голова её качнулась вперёд, но так и не поднялась.

— Нечто, — сказала она.

Голова пошла вверх — как на шарнире, по чуть-чуть. Гвэн услышала, как за спиной кто-то судорожно втянул воздух. Движение было плавным, как у куклы, которую тянут за нитку. Когда свет фонаря лёг на её лицо, Гвэн увидела, что глаза у девушки выжжены. На месте глаз чернели впадины, покрытые засохшей коркой, а по щекам тянулись тёмные полосы, будто кожа треснула под глазами.

Колинс отступил к стене, задев плечом переборку. Энтони за дверью выругался вполголоса, и звук получился чужим, будто кто-то кашлянул в соседней каюте. А Гвэн смотрела в эти пустые глазницы и не могла отвести взгляд.

Больше ни слова от неё не добились. Гвэн спросила ещё раз, но в ответ — только покачивание и шёпот: "Нечто идёт", ровно, без выражения.

Аптечку Колинс держал под рукой ещё с катера и сделал укол — щедрую дозу успокоительного с обезболивающим. Девушка вздрогнула и почти сразу уснула. Энтони пошёл за носилками — держали их в рундуке у машинного, пока он ходил, Колинс стянул через голову свитер и накрыл её; рукава закрыли кисти. — и Гвэн велела расстелить прямо в каюте. Девушку переложили с пола на койку. Джо сел у стены напротив, фонарь опустил на пол, чтобы свет уходил в потолок, и не спускал с неё глаз. Колинс связался по рации со спецбортом и попросил передать её врачам как можно скорее.

Гвэн и Колинс вернулись к своему катеру. Она шла первой, держась за поручень, завела мотор, и они отошли от борта. Гвэн смотрела назад, пока палуба не растаяла в темноте.

Они подошли к точке, где раньше видели что-то на поверхности. В свете прожектора на чёрной воде покачивались тела. Гвэн узнала гидрокостюмы. Это были остальные дайверы из команды "Квэрэнса".

Гвэн сбросила ход и подвела катер вплотную к первому телу. Вода качнула борт, и луч прожектора скользнул по спине в гидрокостюме, по короткому ласту, по руке, ушедшей под воду. Гвэн упёрлась коленом в борт, наклонилась и взялась за запястье дайвера. Рука оказалась ледяной, как кусок железа, пролежавший в снегу, и Гвэн отдернула пальцы, будто их обожгло.

Она выпрямилась и растёрла ладонь о бедро. Колинс молча достал багор и перегнулся через противоположный борт. Начали вдвоём: он подтягивал тело к борту, Гвэн цепляла его под мышки и тянула вверх, упираясь ногами в палубу. Гидрокостюм скользил, с него капала вода; тело шлёпнулось на доски, и вода из гидрокостюма вылилась под ноги.

Они подняли троих. Гвэн слышала, как с волос и одежды на палубу стекает вода, как стучат о борт ботинки последнего поднятого, пока его заваливали на спину. Она присела, чтобы рассмотреть лица. Ни на одном не было ни ран, ни ссадин — только бледная кожа и приоткрытые рты. У ближнего, совсем ещё мальчишки, ресницы лежали белыми иглами, и бровь покрывал тонкий слой инея, будто тело вытащили не из воды, а из морозилки. Гвэн выдохнула, и пар повис над лицом и не таял.

— Ледяные, — сказал Колинс.

Гвэн взяла ближнего за кисть и повернула её к прожектору. Пальцы застыли, как восковые. Ладонь была чистой: ни ссадин, ни следа ила, ни строчки, будто её вымыли изнутри. Гвэн провела по ней большим пальцем — кожа гладкая, твёрдая, и холод под ней не кончался, а шёл глубже, как будто ладонь была дверью, за которой много места.

Холод поднялся от кисти к её запястью, к локтю, и остался там, не рассеиваясь.

Она положила руку дайвера обратно на доски и выпрямилась. Вода под бортом стояла тихая, туман держался в двух шагах, и в этой тишине Гвэн вдруг услышала, как за спиной, на палубе, никто не разговаривает. Колинс стоял рядом и тоже молчал. Оба смотрели на тела, и обоим, видимо, было нечего сказать.

Гвэн повернула лицо к морю. Там, где раньше темнела вода, не было ничего — просто туман, просто ночь, просто ровная гладь, но она стояла и смотрела, пока Колинс не тронул её за плечо.

— Спецборт на подходе, — сказал он. — Надо докладывать на берег.

Она сняла рацию с пояса. Голос у неё вышел ровный, как на учениях, — она сама не ожидала, что получится так.

— Пост, это "Волна-четыре". Осмотрели "Квэрэнс". На борту одна живая — девушка, в сознании не была, укол сделали. В воде трое, подняли на палубу. Мёртвые.

Диспетчер помолчал.

— Вас понял. Медики вышли, будут у вас минут через пятнадцать. Морг на пирсе предупрежу. "Квэрэнс" сможете взять на буксир?

— Попробуем.

— Тогда берите. Брошенное судно на воде не оставляем.

Она убрала рацию и шагнула к борту. На "Квэрэнсе" зажёгся ходовой огонь, слабый жёлтый кружок в тумане, — Энтони нащупал главный выключатель. Свет вернул судну вес: оно уже не висело в белом, а стояло на воде, чуть наклонившись на левый борт.

— Колинс, брезент.

Брезент нашли в рундуке под рубкой: тяжёлый, жёсткий, с засохшей краской на сгибах. Расстелили на корме. Гвэн осталась у тел и принялась перекладывать их сама, потому что больше было некому. Первый пошёл тяжело — тело не гнулось ни в поясе, ни в коленях, и пока она тянула его за плечи, ботинки волочились по доскам, как чужие. Второй Колинс поднял за ноги, третий подкатили к самому борту и там подхватили вдвоём.

Их уложили в ряд, головой к рубке. Брезент под ними сразу потемнел и обвис мокрыми пузырями. Гвэн подоткнула край под первого и накрыла всех одним полотном — длинным, с люверсами по краю. Ткань легла на лица, обозначив под собой линию носа, впадину рта, и через минуту проступила белым инеем изнутри — там, где касалась тел.

— Колинс, — сказала она. — Ты видел когда-нибудь, чтобы тело обмерзало изнутри?

— Нет, — ответил он.

— Вот и я нет.

Они обошли тела, перешагивая через лужи талой воды. Гвэн ступила на борт "Квэрэнса" и пошла к люку — вниз, в каюту. Девушка спала на койке, укрытая свитером; Джо сидел на полу, локти на коленях, и смотрел на неё, не мигая. Свитер был ей велик, рукава свешивались с койки. Носилки стояли у двери, на них лежали жёсткие ремни.

— Дышит ровно, — сказал Джо шёпотом, будто она могла услышать. — Ни разу не пошевелилась.

— На палубу поднимайся. Как придут — будешь помогать с носилками.

Он кивнул и вышел, а Гвэн осталась на минуту одна. Фонарь она держала опущенным. В каюте пахло тем же сладковатым, что и раньше, только теперь к этому запаху примешался другой — йода и аптечного спирта. На столе стоял привинченный термос, рядом лежала книга с заложенной страницей. Гвэн тронула книгу пальцем: страницы слиплись от сырости, обложка отходила от блока. Читать было нечего. Она взяла термос, отвинтила крышку и понюхала — кофе, старый, прокисший.

Где-то далеко, за туманом, заработал двигатель.

Медслужба подошла с кормы, обошла их борт и встала вплотную, не задев. С катера на палубу перекинули сходню. Первым поднялся врач — немолодой, в оранжевом жилете поверх куртки, с сумкой на плече, — за ним двое с носилками.

— Кто из вас Гвэн?

— Я.

— Докладывайте коротко.

Она доложила. Слова выходили короткие, и от этого выходило даже лучше, чем она боялась: девушка, лет двадцати с небольшим, в каюте, без сознания; глаза повреждены, ничего не видит; укол успокоительного и обезболивающего ввели примерно час назад; остальные трое — в воде, на палубе, ледяные.

Врач спустился в каюту сам. Гвэн держала фонарь, пока он оттягивал девушке веко, потом второе, слушал грудь, щупал живот. Лицо у него при этом не менялось. Потом он выпрямился и вытер руки салфеткой, долго и тщательно, каждый палец отдельно.

— Давление низкое, пульс редкий. Реакции зрачков нет — по понятной причине. — Он посмотрел на Гвэн. — Чем её так?

— Мы её нашли такой.

Он кивнул без удивления, как человек, которому на этом берегу приходилось слышать и не такое.

Девушку подняли в носилках, бережно, но без разговоров. На палубе врач повесил ей под руку капельницу, накрыл серебристым одеялом — оно шуршало на ветру, тот пошёл ровно, покачивая туман, — и закрепил ремни поверх.

— Забираем, — сказал он. — Вы за нами?

— Едем следом, как сдадим тела.

Джо и Энтони остались на "Квэрэнсе": завели двигатель со второго раза, вывели судно из тумана за медслужбой и взяли на буксир. Гвэн с Колинсом шли на своём катере, чуть в стороне, чтобы не тянуло выхлопом на палубу, где лежали тела. Ход держали малый — с такой колодкой на корме не разгонишься.

Туман стоял до самых створных огней. Первым проступил берег: жёлтый глаз маяка слева, потом редкие точки пирса, потом темная стена воды у волнолома, там, где волна всегда разбивалась и не разбилась сегодня.

Буксир вошёл в гавань медленно, обходя волнолом со стороны створа. Гвэн стояла у борта и смотрела, как приближается пирс: сухой чёрный настил, подъёмный кран, две машины у ворот с зажжёнными фарами. На третьем причале их уже ждали — санитары морга в брезентовых фартуках поверх курток, за ними дежурный с планшетом.

Она завела катер в створ и заглушила двигатель. Только теперь, когда мотор смолк, стало слышно, как на берегу кричат чайки и как гудит кран. От берега тянуло тёплым: асфальт за день нагрелся и теперь отдавал, и над пирсом дрожал воздух.

— Майор Гвэн? — окликнул дежурный. — Мы вас ждали к одиннадцати. Спецборт передал, что вы привезёте ещё.

— Ещё, — сказала Гвэн.

Она сошла на пирс первой. Ноги держали плохо, настил показался слишком твёрдым. Колинс подал ей конец, потом перешёл сам; за ним подтянулся "Квэрэнс", и Джо сбросил с него трап.

Брезент развязали на причале. Когда полотно отвернули, санитары замолчали. Один присел на корточки, осмотрел лицо ближнего и потянулся к нему рукой в перчатке — за шею, по-рабочему, привычно, — и тут же отдёрнул.

— Ледяной, — сказал он негромко, будто извиняясь.

— Трое, — сказала Гвэн. — Девушку увезли раньше, на медслужбе.

Дежурный делал пометки в планшете. Спрашивал коротко: где нашли, как поднимали, кто видел в последний раз. Гвэн отвечала, глядя не на него, а на воду за причалом, где не было ничего, кроме чёрного блеска.

Тела переложили на каталки и повезли к моргу. Колинс пошёл с ними подписывать бумаги. Гвэн осталась на пирсе — с Джо и Энтони, которые топтались у сходни, не решаясь заговорить первыми.

Первым не выдержал Джо.

— Майор, — сказал он. — Так ведь не бывает.

— Говори.

— Я в трюме был, когда он их нашёл. — Джо кивнул на Энтони. — Она сидела и говорила. Говорила, а глаз у неё уже не было. Понимаете? Их не было, а она говорила. Так не бывает.

Энтони потёр лицо ладонью и заговорил тише, чем обычно:

— А свет? Мы все его видели. Я штурвал держал и видел, как из-под воды ударило. Чаек как смело. — Он посмотрел на остальных. — Если я завтра это в рапорте напишу, вы понимаете, кто ко мне придёт?

— Никто не придёт, — сказал Колинс, подходя от ворот с папкой под рукой. — Рапорт пишу я, а не ты. И напишу то, что видел.

— Что ты видел? — спросила Гвэн.

— Трёх дайверов в гидрокостюмах, — сказал он. — Без признаков насилия, температура тела ниже, чем у мороженой рыбы. Девушку без глаз.

— Вот именно, ледяные, — сказал Энтони. — Да вы на воду посмотрите!

Он наклонился над пирсом, зачерпнул ладонью, выпрямился, и вода потекла между пальцев на бетон. Тёплая, как в ванне, — Гвэн поняла это даже по тому, как Энтони не дёрнулся от холода.

— Двадцать один и четыре, — сказал он. — Я утром заправлялся, датчик смотрел. Двадцать один! В такой воде купаются до ноября. В такой воде человек сутки пролежит и не замёрзнет так.

— Сутки не сутки, — сказал Колинс. — Но чтобы человека схватило холодом до инея на ресницах, нужно, чтобы вода была около нуля. Часов шесть. Может, восемь.

— Вода тёплая, — сказала Гвэн. — Тёплая, и я сама вытаскивала их за запястья. Руки — как железо из-под снега.

Джо сидел на ящике и смотрел на свои сапоги.

— Значит, они замёрзли не в воде, — сказал он.

Никто не ответил, потому что ответ был у всех, и он никому не нравился.

— Ещё раз, — сказала Гвэн. — У кого какая версия? Нормальная. Та, которую можно записать.

— Газ со дна, — сказал Энтони без веры в голос. — Рвануло, они вдохнули — и отказало сердце.

— В гидрокостюмах, при тёплой воде. У всех троих сразу. И ни одного без гидрокостюма на борту — все трое под водой. — Колинс покачал головой. — И иней. От газа инея не бывает.

— Переохлаждение, — сказал Энтони.

— В двадцати одном градусе.

— Тогда что? — Энтони поднял руки и уронил. — Что, майор? Скажите вы. Вы тридцать лет в море. Что может высосать тепло из трёх живых людей за двадцать минут в тёплой воде?

Гвэн молчала. Она могла сказать слова, которые от неё ждали: что нужны анализы, что разберутся врачи, что всё объяснимо и объяснится. Слова лежали под рукой, готовые, и она не взяла ни одного.

— Не знаю, — сказала она. — Я не знаю, что это.

Джо шумно выпустил воздух и повернулся лицом к воде. Энтони опустился на ящик рядом. Колинс зажал папку под мышкой и произнёс вслух то, о чём думали все, — только словами попроще:

— Сорок минут я простоял с фонарём над этой девушкой. Она без конца повторяла одно и то же: "Нечто идёт". Всё. Ничего другого из неё вытянуть не удалось. — Он выдержал паузу. — Прежде я думал: будешь искать объяснение долго — и оно отыщется. Сегодня я ничего похожего не увидел. Ни объяснения, ни даже подступа к нему.

Никто ему не возразил.

— Значит, так, — сказала Гвэн. — Сегодня всё остаётся между нами. В рапорте — факты без толкований. Никаких "нечто", никаких огней, никаких догадок.

Они кивнули по одному, без охоты.

— Морг принял всех троих, — сказал Колинс. — Из больницы позвонили: девушку смотрит дежурная бригада, разговаривать с ней нельзя. Просили прийти утром.

— В девять?

— В девять, — сказал он.

— Тогда домой, — сказала Гвэн. — Все.

Они ушли в темноту к площади — долго ещё было слышно, как переговариваются их шаги по бетону, потом и это стихло.

Гвэн села на ящик у пирса, расстегнула куртку и достала телефон. Экран засветился, и на нём было четыре пропущенных. Все от Мэрин: в десять сорок, в десять пятьдесят три, в одиннадцать двадцать, в одиннадцать сорок. Одиннадцать сорок — это когда она перекладывала тела.

Она стянула перчатку и набрала.

Дочь ответила сразу, на втором гудке, и говорила быстро, с той торопливостью, какая бывает, когда человек долго держался:

— Мам? Ты где? Я звонила, ты не брала, я уже думала ехать на причал.

— Я на пирсе. Всё в порядке, у меня всё в порядке.

— Ты не сказала, куда ушла. Там свет был, над морем, ты видела? Я его видела, а потом ты мне говоришь "иди домой".

Гвэн помолчала. Над гаванью стоял туман, ровный, как стена, и в нём глухо и далеко переговаривались чайки. Вода под пирсом была тёплая — она знала это, не проверяя, — и от этой тёплой воды шло ровное, обманчивое спокойствие.

— Мэрин, послушай меня.

Она сама услышала, каким стал голос: не тот, которым она разговаривала с дочерью, а другой — ровный и тяжёлый.

— Я знаю, как ты любишь море. Ты с ним росла, ты его знаешь лучше многих на берегу.

— Ну.

— Пока не подходи к нему. Ни на пляж, ни на косу, ни на причал. Дома сиди, дверь запирай.

В трубке стало тихо.

— Мам, что случилось?

— Непонятное. Я сегодня видела то, чего не понимаю, и пока не разберусь, ты к воде не приближаешься. Это не просьба, Мэрин.

— Ты пугаешь, — сказала дочь. Голос у неё сел. — Ты сама сейчас где? Ты в море была?

— Была. Там погибли люди.

— Мам.

— Трое. Одну привезли живой. — Гвэн заставила себя добавить ровно: — Я вернусь поздно, а завтра с утра ещё в больницу. Ты поешь и ложись. И не выходи до утра.

Мэрин не ответила. Слышно было, как она дышит — коротко, через нос, как дышат, когда хотят не заплакать.

— Ты меня услышала?

— Услышала, — сказала дочь.

— Скажи мне.

— Я не подойду к морю, пока ты не разберёшься. — Пауза. — Мам, а ты сама подойдёшь?

Гвэн смотрела на воду за причалом. Там, где чернела гавань, не было ничего — ни огня, ни блика, ни ряби, и всё равно она на секунду почувствовала, что сидит на этом ящике не одна и что смотрит не только она.

— Я разберусь, — сказала она. — Спи.

Она спрятала телефон в карман, натянула перчатку и пошла к дому. На третьем шаге краем глаза поймала движение — короткое, слабое, сбоку.

Обернулась. Руку из кармана не вынула, только сжала в кулак.

В конце пирса, у самого створа, стояла фигура. Неподвижная. Человеческая. Та же, что днём правее курса, в белой пелене. Гвэн смотрела не отводя глаз, пока ветер не ударил в лицо и она не моргнула — один раз, коротко.

Фигура пропала, на мгновение блеснув красным — коротко, как отражение в стекле. Блеснуло и погасло, и там, где она стояла, остались штабель ящиков, фонарь над воротами и вода за причалом — чёрная, ровная, пустая.

Гвэн пошла дальше, не вынимая руки из кармана.