Czytaj książkę: «Надежный попутчик»

К маме!

От него надо срочно сбежать! Из дома, из города, на край света! Полететь к маме, которая уже не раз принимала меня после ссор. Она знала, что надо дать ему остыть, и только потом просить денег. Вступать в открытый конфликт нельзя.

И ведь я уже научилась молчать по неважным вопросам. Не отпускаешь гулять с подружками? Да и ладно – сбегу в кафе во время лекции в универе. Нельзя выходить в интернет на несогласованные сайты?

Будь спокоен, я найду информацию на английском. Твоей службе безопасности и в голову не придёт проверять скаченные на компьютер игрушки для тренировки словарного запаса.

Но сегодня ему позвонили из университета, и он поставил ультиматум. Приехал посреди рабочего дня домой. Позвал меня в свой кабинет и долго, методично выпиливал в моём раскалённом мозгу слово «кайся».

Говорил, как беспокоится.

Как же! Обо мне он заботится! Любит! Как бы не так! Просто не хочет дополнительных проблем. Дочь должна быть такая, чтоб друзьям было чем похвастаться.

После закрытой школы запихал меня в педагогический! В его представлении я должна быть полезной в будущей семейной жизни. Это значит, мне пригодится профессия врача или учителя.

А ещё, знание языков.

Разумеется, машины прекрасно переводят. Но в представлении отца, я стояла в шелках и бриллиантах с мужем на светском приёме. К нам подходили потенциальные иностранные партнёры, почему-то без переводчика. И я, о чудо, помогала супругу заключить выгодный контракт.

Ну не бред?

Если бы не звонок из универа, зимнюю сессию второго курса я бы закрыла так же, как и первого. При помощи папиных денег руками его же секретаря. Но что-то пошло не так.

То ли декану понадобились деньги, а до со сессии финансовый вопрос не ждал, то ли сменился секретарь и он не был в курсе наших взаимоотношений.

Мне бы надо было промолчать. Покаяться и пообещать, что исправлюсь, но то ли луна встала раком в козероге, то ли ПМС в голову уже подкатил, а к прокладкам еще нет, но я посмела сказать лишнее.

Отец удивлённо моргнул, крякнул. Поставил льтиматум. Дом – учёба, учёба – дом. Проезд и питание он берёт на себя. Остальное – как-то сама.

Выходя из кабинета, я уже знала, что проиграла. Сгребла в сумку конверты с последнего дня рожденья, успела вызвать с ноутбука и оплатить по карте такси в аэропорт. Схватила чемодан, стоящий в гардеробной, и спустилась вниз. Перед выходом сдала все карточки и телефон.

Стало тревожно. Сердце пропустило удар.

Когда я распахнула дверь на улицу, отец спросил: «Алиса, может останешься? Куда ты одна и без денег?». И это стало последней каплей. Я рванулась на улицу и побежала к такси.

Глаза, о которые можно порезаться

Впервые в жизни, и не представляла себе, что делать дальше. Предыдущие побеги организовывал отец. Он обеспечивал машину в аэропорт, билеты в бизнес-класс и трансфер до маминого дома.

Сейчас я была одна, без денег, поддержки, телефона!

Сделав первый шаг из такси, я поняла, что совершила ошибку, но сдаваться не собиралась. Вокруг суетились люди, все куда-то спешили. Машины останавливались, высаживали пассажиров в рыхлый снег и со свистом срывались в путь.

Я пыталась одновременно не попасть под колёса чужого чемодана, перейти очередную дорожную полосу и разглядеть вход в аэропорт. Внезапно толпа расступилась, и я увидела стеклянные двери.

Видя цель, я рванулась к переходу и, едва не снеся дядечку в распахнутом пуховике, шагнула на проезжую часть. Справа раздался визг тормозов, я поскользнулась и полетела ногами вперёд в снежное месиво.

От испуга зажмурилась, ожидая столкновения с автомобилем. Но вместо этого ударилась плечом о ручку чемодана и больно шмякнулась на пятую точку. Под зажмуренными веками засверкали искры.

А когда я открыла глаза, вокруг ничего не изменилось. Никто не спешил мне на помощь, никто не поднимал с асфальта! Меня это ужасно расстроило, но уже в следующую секунду я бы хотела вернуть безразличие окружающих.

Хлопнула дверь машины и прямо надо мной нависла фигура водителя. Стройные ноги, обтянутые тёмными джинсами. Чёрный бомбер, упёртые в бока руки. И глаза, о которые можно было порезаться.

Я от страха даже попробовала прикрыться чемоданом. Водитель наклонился ниже. Он не кричал, но его змеиный шелест напоминал голос из преисподней, от которого дыбом вставали волосы.

– Тебе что, жить надоело? – От его слов кровь застыла в жилах.

– Н-нет. – Я согнула ноги в коленях и прижала чемодан ближе. Водитель ещё ниже наклонился ко мне.

– Если собралась самоубиться, здесь не получится. Тут ограничение скорости. Если хочешь, подскажу, где это можно сделать эффективно и без чужой помощи.

Его льдистые глаза гипнотизировали и промораживали насквозь образно. Пятая точка тоже начала замерзать, но физически и я очнулась.

– Сумасшедший!

– Я-то нет. А вот ты – вполне возможно. Специально кинулась под машину? – Он ещё сильнее понизил голос.

– Совсем рехнулся? Поскользнулась!

– Сильно ударилась?

Мужчина просканировал меня взглядом и, не дожидаясь ответа, подхватил на руки. Я взвизгнула и разжала пальцы. Чемодан приземлился аккуратно на чёрный ботинок. Мужчина охнул, в несколько шагов донёс меня до тротуара и поставил на ноги.

– Вот же угораздило меня! – прошипел он.

– Я вполне разумна, это просто стечение обстоятельств! Я не специально! – крикнула я его удаляющейся спине. Мужчина поднял чемодан и поставил возле моих ног.

– Это ты-то разумна? В туфлях и шубе? Ну-ну. – Он отряхнул ставший серым мех моей одежды, ещё раз резанул взглядом и вложил ручку чемодана в мою ладонь. – Береги себя, стрекоза.

– И ты себя береги, дракон.

Мужчина хмыкнул, сел за руль, и уверенно стартовав, влился в поток машин. А я побрела в сторону стеклянной норы в неизвестность, как моя знаменитая тёзка.

Аэропорт

Мы летали на отдых пару раз в год. Тогда нас провожал папин секретарь. Моей задачей было не отставать если он шёл впереди или держаться рядом. Он подавал документы, провожал нас в зал ожидания бизнес-класса. Потом помогал разместиться в машине, доставлявшей нас к самолёту или выводил к посадочному рукаву. Где и как добирается наш багаж я и понятия не имела. Сегодня надо было справляться самой.

Мысленно я пообещала папе, что не пасану и начала вертеть головой. Мне хватило нескольких секунд понять, что сначала надо пройти через рамку. Я встала в дальнюю очередь. Паренёк в синем пуховике грузил на транспортировочную ленту багаж. Я оставила чемодан рядом с ним и шагнула через рамку. Раздался неприятный звук.

Сотрудник аэропорта попросил выложить всё из карманов. В джинсах обнаружился брелок и какая-то мелочь. Я сгрузила всё в пластиковую коробку и снова шагнула в рамку. Звук повторился. Я снова вышла и сняла ремень. Теперь рамка не издала ни единого звука. Я выдохнула с облегчением. Вставила ремень в тугие шлёвки и сложив мелочь в карман стала ждать свой багаж.

По ленте двигались сумки, рюкзаки, чемоданы всех цветов и размеров. Моего не было. Сначала я просто ждала, но когда свой багаж забрали люди, которые были в очереди далеко за мной, начала беспокоиться. Вернулась за рамку и нашла свой чемодан там же, где и оставила.

Кипя от возмущения, я рванула чемодан и поставила его на транспортировочную ленту. Потом перевернула по просьбе оператора. После чего, выгрузив всё из карманов и сняв ремень, прошла рамку повторно. К этому моменту мой чемодан выполз с другой стороны сканера.

Вокруг суетились люди. Я мечтала о том, чтобы поскорее забиться в какой-то угол и поменять промокшие насквозь туфли на кроссовки. С обувью, что бы я ни говорила мужчине с острыми глазами, ошиблась. И это надо было срочно исправлять. Назло папе заболею и умру – не моя фантазия.

Юркнув к транспортировочной ленте, потянула чемодан. Сначала он не хотел поддаваться. Но когда я дёрнула ручку сильнее, багаж легко сдвинулся с места. Чемодан вылетел с ленты как пробка от шампанского.

Теряя равновесие, я больно ударилась обо что-то спиной. Сзади раздался возмущённый мужской возглас, а мне под ноги с неприятным звуком бьющегося стекла, шмякнулся телефон.

Тот самый, последней модели. Я оставила дома такой же.

Едва удержавшись на ногах, сжалась в комок и с ужасом ждала последствий. Меня легонько подвинули за плечи. А потом к лежащему на полу телефону скользнула крепкая мужская рука. В чёрном бомбере. У меня внутри всё похолодело.

Поворачиваясь к владельцу телефона, я мысленно просила небеса, чтобы он оказался кем-то другим. Не водителем, перед машиной которого я растянулась в снежной каше. Небеса ответили знакомым голосом на чистом русском языке.

Я попятилась, но мужчина, полосовавший меня своими голубыми глазами, придержал за рукав. Сзади прошли люди, только слегка задев меня багажом.

– Прости, пожалуйста, – затараторила я, чувствуя себя полнейшей неудачницей, – это вышло совершенно случайно! Я не хотела!

Мужчина ещё пытался реанимировать телефон. Аккуратно проводил пальцами между трещин, нажимал кнопку, но разбитое вдребезги стекло оставалось чёрным. Периодически он поглядывал на меня исподлобья своими голубыми глазами.

Он был молодым, но взгляд добавлял ему лет. Он буквально гипнотизировал меня, спутывая в голове мысли.

– Я возмещу тебе расходы. Дай мне номер карты, и я вышлю деньги, как только долечу. Честное слово! – Я пыталась найти хоть какой-то выход из ситуации.

Мужчина в чёрном бомбере тяжело вздохнул, а потом ухмыльнулся. Оглядел меня блуждающим шальным взглядом.

– Скажи, стрекоза, а в том городе, в который ты летишь, тебя кто-то ждёт? Там тебя кто-то будет встречать?

Я отрицательно покачала головой. Мужчина опустил ставший бесполезным телефон. Вместо того, чтобы сорвать на мне злость, искренне рассмеялся.

– Я не знаю, куда ты летишь, стрекоза, но, совершенно точно, ему конец!

Денег нет

Подхватив свой чемодан, я отправилась на поиски кассы. Сначала нашла на табло номер и время ближайшего подходящего рейса. Потом сориентировалась по схеме аэропорта и отыскала стойку нужной авиакомпании. Заняла очередь и отошла чтобы не мешать в проходе.

Кроссовки в чемодане были летними и сухими! Я летела в Сибирь, но в доме у мамы тепло, а для улицы у неё есть несколько комплектов моей одежды и обуви. Я их с собой не привожу. Поэтому, едва сдерживая стон наслаждения я поменяла носки и переобулась в сухую спортивную обувь.

Мне казалось, что я отсутствовала всего несколько минут, но вернувшись к кассе, обнаружила, что моя очередь следующая. Надо было срочно подготовить деньги. Я распахнула свою бездонную сумку и распечатала первый подарочный конверт. В нём была дорогая брендовая открытка и сертификат на крупную сумму в такой же пафосный магазин. Жена папиного партнёра поражала своим постоянством.

Пожав мысленно плечами, достала следующее поздравление. Конверт был шикарным! На нём красовались цветы, выполненные вручную из тончайших лент, над ними парили стрекозы. Но внутри была распечатка транзакции перевода денег на мою карту. Дядя Саша в своём репертуаре!

Сначала я думала, что нужная сумма найдётся в следующем конверте. Но в них было что угодно, только не деньги. Перебирая конверты, я приходила в отчаянье. В большинстве из них были открытки и сертификаты в ювелирные магазины. В двух обнаружилась валюта. Отлично!

Когда подошла моя очередь к окошку я протянула зелёные бумажки кассиру и продиктовала номер рейса. Но сотрудница в форме авиакомпании валюту вернула.

– Мы принимаем только рубли.

– Но ведь это деньги.

– Я с удовольствием продам вам билет, если вы обменяете валюту в банкомате.

– Но у меня нет с собой карты!

– К сожалению, ничем не могу вам помочь. Извините.

Девушка вернула мой паспорт и взяла документы следующего пассажира. А я помчалась к банкоматам. Просила людей разменять мне валюту, разумеется, никто не соглашался. От меня шарахались, как от зачумлённой. Несколько человек даже пригрозили вызвать полицию, но я же ничего плохого не сделала!

Я уселась прямо на чемодан возле банкоматов и вспомнила, что у меня остались ещё несколько конвертов. Я накинулась на них, как шредер на секретные документы. Рвала бумагу и бросала в сумку открытки, сертификаты валюту. Рублей не было! Я уже собиралась уткнуться в сложенные поверх сумки руки и рыдать в голос, когда напротив остановились стройные мужские ноги в тёмных джинсах и знакомых высоких ботинках.

– Стрекоза! Опять ты! Только не говори, что банкомат сожрал твою карту.

Меня словно ветром сдуло с чемодана. Я намертво вцепилась в руку случайного знакомого.

– Миленький, пожалуйста, помоги! Мне надо поменять валюту на рубли, а карточки нету!

– Тише-тише. – Он попытался стряхнуть меня со своего предплечья. – Давай по порядку. Зачем тебе деньги?

– Мне нужно купить билет на самолёт.

Голубые глаза смотрели с подозрением. Было видно, что в моих умственных способностях он сомневается теперь ещё больше.

– То есть ты приехала в аэропорт без денег и билета?

– Ну-у-у, протянула я, – не совсем так. Понимаешь, у меня был день рожденья. Все дарили конверты. Я думала, что там деньги, а там подарочные сертификаты, даже в ЦУМ есть, а рублей нет. На валюту билеты не продают.

– Стрекоза, сколько тебе лет, а? – Он смотрел на меня, как на маленькую. Как отец, когда я пыталась убедить его изменить решение. У меня в груди поднялась волна бешенства.

– Двадцать! Мне двадцать лет! Вот мой паспорт. – Я вынула из сумки документ и ткнула в мужчину первой страницей. – Видишь? Голубева Алиса Андреевна! Не стрекоза и даже не пчела! Хочешь помочь – помоги. А нет такого желания – иди куда шёл, свет не загораживай!

Он качнул головой, но взгляда не отвёл. Чуть отодвинул мою руку с паспортом и улыбнулся.

– Алиса, значит, как у Кэррола. Теперь понятно, почему ты такая… сказочная. Я бы очень хотел оказаться где-нибудь подальше от тебя. В другой сказке. Но и бросить тебя совесть не позволяет. Если ответишь честно на один вопрос – помогу. Будешь юлить – не обессудь.

– Спрашивай.

Это была моя последняя надежда. Я опустила руки и замерла, как перед экзаменом. А он смотрел мне в душу своим всевидящим драконьим взглядом. Рассматривал.

– Ты из дома сбегаешь, Алиса?

Как он это понял? Как увидел? То ли от его низкого голоса, то ли от взгляда, проникающего в самую душу, у меня по спине прокатилась тёплая волна. Словно он прикоснулся к ней, погладил.

– Да. Я сбегаю от отца, но не в чистое поле. Я к маме хочу улететь. Погощу у неё немного и вернусь. Мы оба остынем и перестанем злиться.

– Отец знает?

– Знает.

Мы рассматривали теперь друг друга так, с какой-то особенной теплотой. Без слов было понятно, что он не откажет в просьбе, не оттолкнёт.

– Стрекоза, Алиса, тебе надо вернуться к отцу. Не надо никуда лететь одной. Надо остаться дома, помириться с папой. Он же не будет тебя наказывать?

– Дома запрёт и учиться заставит.

Мужчина впервые улыбнулся по-настоящему. Теперь я видела, что он моложе чем я думала, и что он удивительно хорош собой.

– Тебе и надо побыть дома. Не надо мотаться одной по аэропортам.

– Я решила. Если не найду деньги на билет, поеду автостопом. На трассе валюту возьмут.

Голубые глаза прищурились. Он неодобрительно качнул головой, но взгляда не отвёл.

– Упрямая ты, стрекоза Алиса. Давай свои деньги, поменяю.

От радости я кинулась ему на шею и звонко поцеловала в щёку. Мужчина опешил от моего напора. Удивлённо моргнул глазами и прижал пальцами место поцелуя.

– Ох, Алиса, тут не одному городу конец. Тут прямо весь регион может начинать эвакуацию.

Я лечу

Мужчина больше ничего не спрашивал. Взял протянутые купюры, пересчитал, но не стал загружать в банкомат. Просто снял деньги по курсу со своей карты и вручил мне. Я кинулась ему на шею и снова чмокнула в щёку. На этот раз он не выглядел растерянным. Улыбнулся немного грустно.

– Лети, стрекоза, пусть у тебя всё будет хорошо.

– Спасибо тебе!

Я схватила чемодан, прижала болтающуюся на плече сумку и шагнула в сторону касс. Потом резко остановилась и повернулась к мужчине. Он продолжал на меня смотреть.

– Как тебя зовут, мой спаситель? Хоть вспомню тебя добрым словом, а то не по-человечески как-то. Ты мне помог и останешься просто «симпатичным парнем».

– Спасибо за симпатичного парня. Хорошо, что не «добрым человеком» назвала. А то и с Булгаковым сложная аналогия и в дедушки сразу отправила. – Он лукаво прищурился. – Роман Гранин, приятно познакомиться.

– Спасибо, Роман! За всё спасибо!

– Лети, стрекоза! Удачи тебе!

Вот теперь я уже понеслась к кассам не оглядываясь назад. Хотя где-то между лопатками я чувствовала тёплый взгляд Романа Гранина. То ли подталкивающий вперёд, то ли придерживающий за подол шубы.

От этого стало легко на душе. Тёплая точка между лопатками щекотала кожу. Что там такое? Крылышки что ли расправляются. Надо же, стрекозой назвал. А что? Мне нравится!

На моих губах расцвела улыбка. Именно с ней я покупала билеты, проходила регистрацию, сдавала багаж. Потом попала в зал досмотра и тоже не растерялась. Посмотрела, где и какие ящички берут другие пассажиры и так же сложила в них вещи. На этот раз рамка была вращающейся и не пищала.

Это меня тоже вдохновило. Я нашла свободное место в уголочке перед своим выходом на посадку и сидела там с улыбкой. Меня не волновала ни толчея вокруг, ни объявления о переносе рейсов из-за непогоды. Мне было всё равно когда вылетать. На два часа позже – да пожалуйста!

Тем более, что рядом сидела пожилая семейная пара. Муж очень уверенно рассказывал жене, что наши пилоты самые лучшие. У нас прекрасная лётная школа. Вот когда рванул вулкан в Исландии, все авиакомпании остались на земле. Только наши перевозили пассажиров по расписанию. Русские пилоты – краса авиации! Сказал не именно это, но смысл был абсолютно таким.

С приподнятым настроением я встала в очередь на посадку. Девушка за стойкой шлёпнула на мой билет штампик, и я спустилась по лестнице вниз. Самолёта там не было. Стояли два автобуса в которые заходили люди. Я удивилась, но решила, что ошиблась выходом.

Поднялась обратно, сверила номер над дверью и указанный в билете. Спросила у девушки со штампиком, она подтвердила, что всё верно.

Снова выйдя на улицу, я увидела ту же картину. Самолёта не было, а автобусы бодро заполнялись людьми. Возле одного из них, кутаясь в пуховик, стояла девушка в форме авиакомпании. К ней я кинулась, как к родной.

– Девушка, извините, пожалуйста. Вышло какое-то недоразумение. У меня билет на самолёт, а его нет. Помогите, пожалуйста.

Сотрудница как-то странно на меня посмотрела. Взяла билет, сверила дату и номер рейса.

– Всё в порядке. Заходите в любой автобус, скоро поедем.

– Вы меня не поняли. – Я запахнула посильнее шубу и подняла воротник. – Мне лететь почти 4 часа. Я купила билет на самолёт. Я на автобусе не поеду. Мне на автобусе несколько дней добираться!

У девушки взгляд стал каким-то затравленным. Она стала озираться по сторонам, словно ища поддержки. Мне её даже жалко стало.

– Если погода нелётная и вы всех пересаживаете на автобусы, ничего страшного. Я сдам этот билет и полечу следующим рейсом. Ничего страшного. – Я повернулась ко входу в аэропорт, но сотрудница ухватила меня за рукав.

– Не надо ничего сдавать. Заходите в любой автобус. Он довезёт вас до самолёта. Наш борт стоит чуть левее, видите? – Девушка махнула в сторону взлётного поля. Там действительно стоял самолёт в цветах логотипа на её бейдже. Люди в автобусе смотрели на нас с любопытством.

Никто не возмущался, не скандалил, не возвращал билеты. Все понимали, что до самолёта надо ещё доехать. Только я этого не знала! Мне казалось, что сейчас пассажиры начнут снимать меня на видео и выкладывать в интернет. Стало ужасно неловко. Лицо залила краска стыда.

– Спасибо, Варвара, что объяснили. Извините за беспокойство.

– Ничего страшного. Проходите в автобус, уже скоро полетим.

Ещё выше подняв воротник, чтобы закрыть горящее от стыда лицо, я шагнула в салон. Следом зашла Варвара, она махнула рукой, и мы тронулись. Как она и говорила, мы приехали не в Сибирь, а к трапу самолёта. Девушка юркнула внутрь первой и встречала нас в форме стюардессы. Возможно мне показалось, но её коллеги смотрели на меня с любопытством.

Зато дальше я сделала всё великолепно! Нашла своё место. Сняла шубу и уложила её в отделение для ручной клади. Сумочку оставила при себе. Документы и деньги предпочла держать рядом. Прижала её к груди и, едва закрыла глаза, провалилась в сон. Последнее, о чём я успела подумать: «Рома, я долечу. Всё будет хорошо с твоей стрекозой».

Я хочу том-ям

Выспаться мне не удалось. Только я начала видеть сон, как меня бесцеремонно начали трясти за плечо. Самое обидное, что это была та самая Варвара, которую я просила не отправлять меня в Сибирь автобусом.

– Надо пристегнуться перед взлётом.

Стюардесса ловко выудила ремень безопасности с одной стороны и наклонилась в поисках второго конца. Я тоже шарила рукой, но не находила его. После судорожных поисков мы смогли защёлкнуть замок.

Варвара улыбнулась и начала выпрямляться, чтобы продолжить помогать другим пассажирам. Но ещё до того, как небесная фея умчалась дальше, я схватила её за рукав форменного пиджака.

– Варвара, можно вас попросить принести мне том-ям? Я сегодня ещё ничего не ела. Проголодалась безумно.

Я посмотрела на девушку с благожелательностью, на которую только была способна. Но её почему-то перекосило. Она затравленно огляделась по сторонам, мелкими шажочками пытаясь отойти к следующему ряду.

– Простите, но у нас нет том-яма.

Я продолжала крепко держать её за рукав.

– Это ничего. Мне любой подойдёт. Могу борщ съесть или даже суп-крем из шампиньонов. Они у вас есть?

Продолжая улыбаться, я постаралась решить вопрос мирно, но Варвара выглядела затравленно. Она дёрнула головой в сторону кабины пилота, но стоящая там девушка демонстративно отвернулась.

– У нас нет никакого супа. И горячего тоже нет. Мы кормить будем, когда наберём высоту. Я тогда к вам обязательно подойду. А пока сидите на своём месте и не расстёгивайте ремень безопасности.

Девушка дёрнулась вглубь прохода, но я снова её удержала, крепко вцепившись в рукав и второй рукой тоже.

– Варвара, я поняла! Вы не думайте, я не наглая. Просто голодная очень. Принесите то что есть в бизнес классе, я оплачу. У меня есть деньги.

Освободив одну руку, я нырнула в недра сумки и вынула оттуда несколько смятых тысячных купюр.

На Варвару было страшно смотреть. Она поворачивала голову как черепаха, застрявшая под стулом. Словно силясь выползти из костюма, как из застрявшего панциря.

– Простите, как вас зовут? – спросила стюардесса тихо.

– Алиса, – шёпотом ответила я.

– Алиса, мы летим лоукостером. Это очень-очень-очень бюджетный самолёт. У нас нет бизнес-класса, бизнес-питания, и бизнес-развлечений. И специального обслуживания у нас тоже нет. После набора высоты у нас будут сэндвичи с мясом птицы и сыром. Я могу вам налить вам 2 стакана чая с сахаром и положить дополнительный лимон. Но это всё, чем я могу вам помочь. Совсем всё. А теперь отпустите меня, пожалуйста, чтобы я могла помочь взлететь другим пассажирам. Хорошо?

И столько в её глазах было мольбы и безнадёжности, что я разжала пальцы. Девушка рванулась вперёд с такой скоростью, что едва не упала. А я прижала к груди брендовую сумку и обхватила её руками.

Мне показалось, что сидящие вокруг уставились на меня с любопытством. Эти взгляды были неприятными, прожигающими сквозь одежду. Особенно я чувствовала внимание пассажира, сидящего через проход от меня.

Но сдаваться я не привыкла. Вздёрнула гордо голову и резко повернула её в сторону молчаливого наблюдателя. От увиденного у меня перехватило дыхание. На моём ряду в кресле через проход сидел он.

Роман Гранин смотрел на меня, с нечитаемым выражением лица.

– Что? Я не знала, что тут нет супа. Я же не украсть его собиралась, а купить. Что не так?

Голос дрогнул, а в глазах предательски защипало. Но плакать я не собиралась. Сжала пальцы в кулаки и уставилась на Гранина.

– Ты правда ничего не ела сегодня?

Почему-то этот спокойный вопрос без обвинений, ухмылок и жалости, меня добил. Я отвернулась в другую сторону, чтобы проморгать слёзы. Посмотрела на Гранина только тогда, когда угроза рыданий миновала.

– Правда.

Он снова не выказал никаких эмоций. Расстегнул сумку под сиденьем своего кресла, достал оттуда несколько запаянных прямоугольников и упаковку тетрапака.

– Это нарезка колбасы, шоколадный батончик и печенье. Сок виноградный. Кормить будут минут через 50, и там, правда, очень всё скромно. Возьми.

Я сгребла протянутые упаковки и, рассыпав их в сумку, выудила колбасу. Потом посмотрела на Романа. Он уже отвернулся, что-то просматривая в телефоне. Я дождалась, когда мимо пронесётся очередная стюардесса, и тронула его за плечо.

Он вопросительно на меня посмотрел, а я протянула пластиковый пакетик с колбасой.

– Возьми. Мне кажется, что ты тоже голодный. Будет обидно, если я съем всё, что ты предусмотрительно положил в сумку.

Он моргнул, ещё раз, ещё. А потом лучезарно улыбнулся.

– Спасибо, Стрекоза. И правда ничего не ел ещё. Боюсь от голода укусить пробегающую мимо стюардессу. – А потом надорвал упаковку, хмыкнул и с лукавой улыбкой произнёс, – а ты ничего, не конченная. Надежда есть.

Летим

Шоколадный батончик я съела с такой скоростью, что не могла точно сказать: прожевала ли я его или глотала большими кусками. Печенье разделила пополам с Романом.

Он улыбнулся, и, глядя на мою физиономию, отдал мне и вторую половину. А вот сок мы пили по глотку по очереди. Странно, но после такого крохотного перекуса под ложечкой сосать перестало.

Жаль, что это было единственным положительным событием.

Я никогда не летела в экономе. Здесь всё было не так. Дело было не в количестве кресел или расстоянии между ними. Меня оно совершенно не заботило. Меня бесило другое.

Я тут вообще никому не была нужна.

Меня перевозили, как контейнер с отходами. Старались, чтобы я заняла своё место, не мешала другим пассажирам и долетела. Они не спрашивали, комфортно ли мне, желаю ли я воды, конфет или шампанского. Они приказывали.

Пристегнитесь. Отключите. Не вставайте.

Это выводило из себя. Мне хотелось сделать всё наоборот. Останавливало только то, что нарушителей ссаживают, а купить новый билет мне было не на что. А возвращаться к отцу не хотелось категорически.

Снова терпеть его тяжёлый взгляд, придирки, приказы. Давящее ощущение силы и вседозволенности и собственной ничтожности. С этими хотя бы можно спорить. Владимир Голубев возражений не терпит.

А ещё возмущала отдышливая тётка, сидящая в кресле справа. Она захватила подлокотник и вытянула ноги в мою сторону. Но кроме того она без остановки ёрзала и восторгалась нашими пилотами.

– Как хорошо, что мы дома! Всю Сибирь замело. На улицу выйти нельзя, сносит. И валит так, словно в небе пропороли гигантскую перину. Вытянутую руку не видно! Думала, что отменят рейс, буду в аэропорту куковать. Но нет, летим.

И я, и её соседка возле иллюминатора, промолчали. Но тётка, встряхивая старомодными химическими кудельками, продолжала болтать. Она говорила, как замёрзла в аэропорту, как её чуть не сдуло с ног. И это только в Москве.

– А представьте, что у нас в Новосибирске! Там нас, наверное, будут к трапу привязывать, чтобы не унесло.

Я вздохнула и вставила наушники. Они разрядились и ничего не транслировали, но тётка посчитала, что я перестала её слышать и сосредоточилась на соседке у окна. А я, прикрыв глаза, рассматривала салон.

Стюардессы, пристегнув пассажиров и сделав последние объявления, уселись в кресла, лицом к пассажирам. Это было ужасно странно. Раньше я не видела, где и как летит персонал. Даже не задумывалась об этом.

– … и дай Бог, чтобы проскочили. А то ведь если погода нелётная, или аэропорт не принимает, куда нам деваться? Не в Москву же обратно 4 часа лететь?

В ответ возле окна что-то промычала девица, пытаясь прекратить разговор. Но тётка уже вцепилась в неё мёртвой хваткой и не собиралась замолкать. Я отвернулась в другую сторону и прикрыла глаза.

Сквозь прикрытые веки я смотрела сквозь уткнувшегося в телефон и что-то невероятно быстро набирающего на нём Романа. Смотрела в открытый иллюминатор и видела, как наш самолёт медленно поехал.

Подскакивая, словно на кочках, он доехал до взлётно-посадочной полосы. Остановился. А потом, загудев двигателем, сорвался с места. Рывок, ещё один, и плавное ощущение взлёта!

Восторг от парения скрыть было невозможно. Я распахнула глаза и с упоением наблюдала, как земля плавно откатилась вниз вместе с постройками, подсвеченными огнями, машинами и деревьями в лесочке неподалёку.

Меня охватило ликование. Мне хотелось поделиться радостью полёта с кем-то близким. Единственный, кто подходил на эту роль, был Роман.

Не задумываясь, я протянула руку через проход и коснулась его плеча. Он нахмурился, вынул наушник и повернулся в мою сторону.

– Что случилось?

– Мы летим!

Едва слова сорвались с губ, я поняла, насколько глупо они прозвучали. Мы в самолёте. Он именно для этого предназначен. Я не первый раз лечу. Просто до последней секунды я не верила, что смогу сама, одна, без отца.

Я отдёрнула руку, ожидая его реакции. Но вместо упрёков или насмешки, Рома улыбнулся. Его острый взгляд смягчился, стал голубым, небесным. Он кивнул, взглянул в иллюминатор и радостно выдохнул.

– Летим, стрекоза. Летим!

Наглая

Самолёт набирал высоту. Меня охватило предчувствие чего-то необыкновенного. Такого хорошего, как десерт на Средиземноморском побережье, а не тот, что продают в университетском кафе.

Я мечтательно жмурилась, представляя, как буду 2 недели валяться на кровати в маминой квартире и не делать абсолютно ничего. А потом отправлюсь на терапевтический шопинг перед возвращением с обновками под крыло отца.

С блаженной улыбкой я провалилась в сон и даже успела увидеть нечто зефирно-ванильное, как справа меня кто-то пихнул в рёбра. Я даже вскочила от неожиданности, но ремень безопасности удержал меня на месте.

– Еду развозят. – Грузная соседка кивнула в сторону прохода. – Ты вроде суп хотела. Разносолов тут отродясь не бывало, но мы, простые люди, – последние слова она особенно выделила, – и этому рады. Так что просыпайся.

– Спасибо, – ответила я, растирая место, куда пришёлся болезненный тычок. Синяк мне был точно обеспечен.

– А если ты такое не ешь, – продолжила соседка, – только моргни, я и твой бутерброд схомячу за милую душу.

Мне стало противно. Тётка мне не нравилась. Она вызывала отвращение до самой глубины души. Толстая, несуразная. С невообразимым гнездом из сухих всклокоченных волос, напоминающих паклю. Разве такие ещё существуют?

В свитере оверсайз, который едва налез на её телеса, в спортивных трикотажных штанах с вытянутыми коленями. Она всё время лезла, куда не просили. На чужой подлокотник, в чужой ланч-бокс. Противная такая!

Особенно почему-то стало жалко бутерброд. Я голодная, как зверь, а тут эта со своей плебейской простотой, «схомячу». Много желающих. Буду давиться, но сама съем. Лишь бы ей не досталось.

По проходу стюардессы, одетые в фартуки и нарукавники, катили тележку. Они раздавали бутерброды, упакованные в плёнку, и спрашивали, какой напиток налить. На выбор были чай, кофе или вода.

И еда, и напитки выглядели странно. Я присмотрелась к тому, что выбирают соседи, попросила зелёный чай.

– С лимоном? – уточнила Варвара.

– Нет.

– Сахар возьмите.

Она протянула мне 3 белые бумажные упаковки и салфетки.

– Тростниковый? – уточнила я, рассматривая пакетики.

Варвара склонилась чуть ниже.

– Нет, он обычный, но с ним чай не такой противный. Берите.

Стюардесса сунула мне ещё один пакетик и покатила тележку дальше. А я, повертев сахар в руках, поймала на себе неприязненный взгляд соседки.

– Наглая ты. И почему нахалкам всегда везёт? То папочка богатенький, то место с большим расстоянием для ног им выпадает, то сахар дополнительный дают. И за что всё это тебе?

– За ум, красоту и скромность. А ещё за ангельское терпение. Мы сидим на соседних креслах, но это почему-то мне повезло, а вам нет. Ещё и тыкаете, хотя мы с вами детей не крестили.

– Фух ты какая фифа! – Всколыхнулась тётка, подвинув меня на моём сиденье. – Я и не допустила бы, чтобы мой Никитос женился на такой нахалке. Он у меня хороший парень, работящий. А ты что? Фифа! Не приспособленная к жизни. Сахар ей тростникооооовый, суп ей в самолёёёёт.

– Да что вы ко мне прицепились? Сахара вам не хватило?

– Да, может, и не хватило. Мне-то, как простой смертной, всего 2 пакетика дали, а тебе 4! Тоже скажешь справедливо?

От её визгливого противного голоса начинала болеть голова. Прямо как у мамы, когда с ней начинал разговаривать отец. Я думала, что это фигура речи, а выходит – нет. Не слова, а сверло прямо в черепную коробку.

Мне не терпелось схватить свой сандвич и запихать соседке прямо в глотку, настолько она меня успела довести за несколько минут разговора. Но есть хотелось, а слушать склочную бабу – нет.

Поэтому я схватила с выдвижного столика все 4 пакетика сахара, и сунула в толстые, как сардельки, пальцы соседки.

– Возьмите, если вам так надо. Только аккуратней, смотрите, чтобы ничего не слиплось.

Соседка снова фыркнула. Сгребла протянутые мной пакетики с сахаром, повертела их в руках, и один вернула.

– Мне чужого не надо. Вдруг ты оголодаешь и в обморок упадёшь голодный. Зачем мне такое надо? Мне такого не надо. Я же не живодёр.

А потом она, потеряв ко мне всяческий интерес, нажала кнопку вызова стюардессы и попросила дополнительный чай, и ей принесли! Даже лимон положили двойной.

Мне стало обидно. Я летела рядом с необразованной наглой деревенщиной, которой было на всех наплевать. Она думала только о себе и плевать хотела на окружающих.

От обиды сжимала горло. Я распечатала бутерброд. Он напоминал по вкусу взбитые и высушенные опилки с прослойкой оконной замазки и чего-то жирного. Откусив первый кусочек, я едва не выплюнула его обратно.

Наверное, я бы так и сделала, но тётка смотрела на меня с презрительной ухмылкой, и я, бодро прожевав опилки, с энтузиазмом их проглотила. Запила неизвестным пойлом, именуемым зелёным чаем, и улыбнулась соседке.

– Наглая, – констатировала та, но теперь уже с восхищением. Высыпала 3 пакета сахара в один стакан и 2 в другой, размешала. Первый выпила залпом, словно водку.

Я вздёрнула подбородок и стряхнула локоть соседки с подлокотника.

– Наглая! – удовлетворённо резюмировала соседка и отвернулась в сторону девушки, сидящей возле иллюминатора.

Медленно выдохнув, я аккуратно осмотрелась вокруг. До нас никому не было дело. И только Роман, сидящий через проход, смотрел на меня задумчиво.

Обстановка

Когда живёшь с таким человеком, как великий Владимир Голубев, которому никто не может не то что возразить, даже бровь поднять, если он этого не одобрил, учишься двум вещам.

Первое – замечать малейшие изменения вокруг. Повариха чуть громче начала стучать посудой на кухне, значит, отец вернётся без предупреждения. Если она побежала в подвал, папа будет не один и надо успеть подготовться.

Второе – понимать, кто здесь главный и с кем ты. В любое место, куда я попадала, сразу вычленяла того, кто рулит ситуацией. Не кто громче всего кричит, а от кого потом ждать подписи. Того, чьё решение будет последним.

Вот и сейчас, медленно пережёвывая жирные опилки, гордо именуемые сандвичем, я смотрела по сторонам, и то, что я видела, мне не нравилось. Сначала стюардесса с собранными в низкий пучок светлыми волосами, приклеилась к трубке.

Что ей говорили по внутренней связи, я не знаю, но лицом она помрачнела, а потом и вовсе отвернулась к стене. Подоспевшей коллеге диктовала распоряжения рубящими движениями отсекая возражения.

Та двинулась по салону, передавая слова начальницы остальным. В том, что блондинка была старшей, я теперь тоже не сомневалась. Ведь от её распоряжений чуть быстрее начали бегать стюардессы. И к ней возвращались с вопросами.

Но она их отправляла обратно, с ещё большей скоростью, чем они бежали за советом. С ней никто не спорил, подчинялись беспрекословно. Предчувствуя какие-то проблемы, я наскоро прожевала бутерброд, запила чаем.

Сидящая рядом со мной тётка совершенно не обращала внимания на происходящее. Яростно расправляясь с бутербродом, она надоедала своими нравоучениями светленькой девушке у окна.

Сопротивляться она не пробовала. Забившись в дальний угол своего кресла, затравленно кивала в нужных местах, что только распаляло наглую тётку. А ей именно это и было нужно.

Роман сидел в наушниках и что-то энергично набирал в телефоне. Свой сандвич он съел в два укуса. Стаканчик из-под чая тоже теперь стоял пустой. Казалось, что он не замечает происходящего, но это было не так.

Изредка он бросал резкие короткие взгляды в сторону главной стюардессы. Наблюдал пару секунд за её действиями и снова возвращался к смартфону. Почему-то мне казалось, что продолжает работать.

Мне было страшновато лететь в такой обстановке. Я никогда не попадала в турбулентность. Да и будем честными, одна летала всего несколько раз в бизнесе. Всей этой суеты с пластиковыми стаканчиками я не наблюдала.

И тётка-соседка с сухим колким гнездом на голове меня очень дестабилизировала. Вносила нервозность в мой маленький мир кресла внутри самолёта. А вот главная бортпроводница и Роман Гранин успокаивали.

Они не были знакомы и не работали вместе. Но по тому, как он следил за её поведением, как контролировал ситуацию в салоне, было ощущение, что он тот, кто руководит процессом.

Я даже задумалась, кто он такой? Чем занимается? Он вполне мог быть пилотом гражданской или военной авиации. Точно не стюард. Мне кажется, что Гранин пошёл бы в сферу обслуживания в последнюю очередь.

Он тот, кто принимает решения. Рулит людьми и направляет их действия. Если бы я точно знала о его принадлежности к воздушному флоту, могла бы заподозрить, что владеет частной авиакомпанией или, например, авиационными ангарами.

Потому что сейчас он понимал происходящее, как будто читал его с листа. Словно умел расшифровывать перебежки стюардесс, их тихие слова. Как сурдопереводчик разбирал их скупые жесты и кивки. От этого мне было спокойнее.

Самолёт подрагивал, словно от напряжения, а потом стал трястись сильнее. Командир экипажа по громкой связи говорил что-то про циклоны и антициклоны, грозовой фронт и прочее.

Я ничего не понимала. Услышала только, что надо сложить столики, открыть иллюминаторы, пристегнуть ремни и не вставать с кресел. А в конце решил пошутить.

– Дороги в небе от снега ещё не чистили, поэтому немного поскачем на кочках.

По салону раздались смешки, а я напряглась. Голос у командира был такой ненастоящий, словно он не управлял самолётом, а читал об этом книжку. И шутил он как-то натужно. Я это по интонации поняла.

Столик сложила и, повернув рычажок, закрепила на стене. В пластиковый стаканчик из-под чая сложила упаковку от сандвича, сахара и влажную салфетку. Проверила крепления ремня безопасности.

С тревогой замерла в ожидании следующих указаний.

Пасть закрой

Стюардессы начали бегать ещё быстрее. Они собирали мусор, закрывали столики, пристёгивали недовольных. А таких было много. Соседка ворчала, что зря их торопят, и не спешила выполнять требования.

Когда бортпроводницы подкатили тележку к нашему ряду, я отдала им пакет со стаканом. То же самое сделала и девушка у окна. А моя соседка с паклей на голове, вцепилась в стакан с остатками чая намертво.

– Я как допью, сама к вам приду и отдам мусор.

– Это небезопасно. Необходимо отдать чай сейчас.

– Я ещё не напилась!

– Я принесу вам чай, когда пройдём зону турбулентности, – настаивала стюардесса.

Но соседка не сдавалась. Она подняла стаканчик, словно хотела продемонстрировать, что в нём ещё много жидкости. Я протянула руку на случай, если соседка захочет отдать чай. Но не дотронулась до стакана.

В это время самолёт тряхануло так, что люди вскрикнули и послышались стуки ударов. Как при замедленной съёмке, рука тётки с паклей на голове, сжалась в кулак прямо над моей ногой.

Я дёрнулась в сторону, но ремень безопасности держал крепко. Чай вылился наружу. Соседка дёрнула руку на себя, но только ухудшила ситуацию, придав жидкости ускорение. Сладкая коричневая жижа приземлилась на мои бёдра.

Стюардесса выхватила смятый стаканчик из рук соседки и покатила тележку дальше. А я осталась облитая сладким чаем рядом с соседкой. Чай не был горячим, но на светлых джинсах остались пятна.

К тому же он был сладким. В туалет пойти не было никакой возможности, а влажные салфетки закончились в сумочке вчера. Я подняла взгляд на соседку, но раскаянья не увидела.

Вместо того чтобы принести извинения и предложить салфетки, женщина накинулась на меня с обвинениями.

– Куда ты лезешь, когда не просят! Оставила меня без чая! Наглая такая!

– Что вы себе позволяете? Вы меня облили! Джинсы испортили. Постаралась отбить нападение я.

– Ну и невелика потеря! У таких богатеньких и избалованных по 100 штук джинсов и юбок. Другие возьмёшь!

– Женщина, вы ведёте себя по-хамски. Это вы устраиваете проблемы, а решать их приходится другим людям. Хоть бы извинились для разнообразия.

– Перед кем это? Перед тобой, что ли? Вот ещё! Обойдёшься! Тем более что это ты мне чай должна, а не я тебе!

– Да, вы его сами разлили.

– Я-а-а-а? Это ты меня ещё обвинять будешь, да я тебя!

Тётка с паклей на голове замахнулась на меня кулаком, а я вжалась в спинку кресла. Соседка выглядела, как безумная. У меня ёкнуло в груди и на ладонях выступил липкий пот.

Я испугалась. Мне никогда не приходилось драться. И что делать в такой ситуации, я не знала. Тем более, со взрослой женщиной.

А она наклонилась ко мне ближе через подлокотник. Казалось, что ударит уже сейчас.

– Руки убрала!

Эти слова Романа, больше похожие на рычание зверя, прорвались сквозь гул и дребезжание припадочно трясущегося самолёта. Мы с тёткой вздрогнули вместе. И обе убрали руки.

– Села ровно, пасть закрыла!

Соседка мигом перетекла обратно на своё сиденье и вжалась в спинку сиденья. И зашипела, – чего из себя козу строила? Сразу бы сказала, что с охраной летишь.

– Пасть закрыла, я сказал! Поняла?

Соседка, стараясь стать меньше и незаметнее, сцепила перед собой руки. Локти прижала к бокам и кивнула.

– Вот и хорошо. Пасть открывать только для молитвы. И то, после команды. Поняла?

Соседка снова кивнула.

– Голосом! – приказал Роман.

– Поняла, – пискнула возмутительница спокойствия. Теперь она сжалась в комок и словно усохла под своим огромным свитером.

– И давай, без выкрутасов. – Роман дал ей время осознать сказанное. – Я тут рядом.

Соседка застыла, словно бетонный столб. Мне даже казалось теперь, что трясёт весь самолёт, но только не её. На ней, как на центрально опоре лайнер держится.

Пока Гранин всё это говорил, я, скосив глаза, за ним наблюдала. Не потому, что хотела его видеть в ярости. Просто я не верила, что это он! В аэропорту Рома был спокойным и сдержанным.

Он не орал, даже когда я разбила его телефон. Был зол, но не угрожал, когда я свалилась под колёса его машины. Он был вполне интеллигентным и порядочным. Доброжелательным даже в самый трудный момент.

А сейчас? Это точно был не он! Он не мог быть таким грубым и жёстким. Не мог так разговаривать с женщиной. Даже если она была нахалкой! Он разговаривал с ней, как быдло из подворотни.

Мне стало зябко. Он же меня защитил, значит я должна быть ему благодарной. Но я смотрела на него, как на бандюгана. И боялась. Может быть, даже больше, чем тётка, сидящая рядом.

Я нашла в себе силы повернуться к Роману, растянуть губы в вежливой улыбке.

– Спасибо вам.

– Летите спокойно.

Ответив, он снова отвернулся и прикрыл глаза. Я и так поняла, что разговор окончен, и навязываться не собиралась. Но теперь и вовсе не сомневалась.

Самолёт, словно притихший во время нашей ссоры, снова натужно загудел. Начал трястись так сильно, что сложно было сгруппироваться, чтобы не биться о подлокотники руками.

Внимание теперь переключилось исключительно на то, как бы долететь без ссадин и ушибов. Стюардессы, куда-то девшие тележки, сидели пристёгнутые. Они опустили головы и накрыли руки руками.

Посмотрев на Романа, я встретилась с его напряжённым взглядом. Он кивнул в сторону бортпроводниц. Я не поняла и отрицательно покачала головой. Он качнулся вперёд, прикрыв упрямый ёжик волос предплечьями.

Намёк был понят, и я последовала его примеру. Удивительно, но в этом положении и правда было легче. И едва я приспособилась к новой позе, как в динамиках зашуршало.

– Уважаемые пассажиры, с вами говорит командир корабля. Из-за изменения погоды и отсутствия технической возможности осуществить посадку в аэропорту Новосибирска, в наш полётный маршрут будут внесены изменения.

Ты справишься

Меня укачало. Бесконечная тряска с опущенной головой вызвала страх. Нет, ужас. А уже он начал хватать своими цепкими лапками за сердце и вызывать онемение и тошноту.

Трясло так сильно, что в какой-то момент у людей начали выскакивать из карманов вещи. У Романа по проходу вылетел многострадальный телефон. Он пролетел в сторону кабины пилота, мигнул и погас окончательно.

И до этого падения Роман чудом заставил аппарат работать. А теперь и вовсе надежд на спасение смартфона не было. Где-то сзади слышался грохот, и я надеялась, что до нас не долетят незакреплённые предметы.

Тряска буквально вышибала дух. Если воздушные кочки были мелкими и подъёмы быстро чередовались со спусками, вдохнуть было сложно. Надо было ждать колебаний большой амплитуды.

Но и тут было не всё так просто, как хотелось бы. Потому что в моменты провалов в яму набрать воздух в лёгкие было сложно из-за страха. Хотелось кричать во всё горло, а значит – выдыхать.

А когда самолёт вновь устремлялся вверх, грудную клетку сдавливало так, что сил бороться с увеличением давления, не было. У меня начала кружиться голова, но от чего больше, от страха или от тряски, я сказать не могла.

Сильнее опустила голову, прижала сверху руками. Когда началась болтанка, которая не давала удержать руки на голове, Я поблагодарила судьбу за ремень безопасности.

В салоне стоял вой и грохот. Казалось, что самолёт вот-вот развалится на куски. За окошком иллюминатора было сплошное тёмное марево, прерываемое вспышками огней на крыле. Мир снаружи и изнутри погрузился в темноту.

Мне казалось, что я черепаха, из панциря которой вытрясают душу. Сзади кто-то плакал, стонал, скулил. Я прислушалась к соседям. Они летели молча, словно набрав в рот воды. Даже тётка с паклей на голове.

Сколько мы продирались сквозь зону турбулентности я не знаю. Время перестало иметь значение. Только стук локтей о колени подтверждал, что я всё ещё жива и даже могу чувствовать боль.

Но постепенно тряска стала меньше. Воздушные ямы сначала стали кочками, а потом и вовсе исчезли, словно никогда не вставали на нашем пути. Командир экипажа сказал по громкой связи, что всё самое тряское позади.

Люди начали выпрямляться, обмениваться шутками, растирать затёкшие конечности и ушибы. Настроение резко стало не просто хорошим, а даже отличным. А потом первый пилот сообщил подробности.

Садиться нам предстояло вдали от крупных городов, на запасном аэродроме. Сказал, чтобы мы позаботились об обуви без каблуков, потому что велика вероятность использования надувных трапов.

Он ещё что-то говорил про время, одежду, схему открывания аварийных выходов, но меня снова охватил ужас. Какой запасной аэродром? Почему вдали от городов? Как оттуда добираться.

А потом, когда я поняла, что это не главное. Надувные трапы! Значит, садиться будем в поле, а я уже смотрела миллион видео с аварийными посадками. В большинстве из них люди погибли. Никто не выжил.

Меня сковал ужас. Я долго смотрела в перегородку прямо перед собой и понимала, что аварийный выход именно тут. У меня пересохло во рту, и ладони стали влажными.

Вокруг суетились люди. Вскакивали с мест, стучали над головой полками для ручной клади. Громко разговаривали. Стюардессы бегали с какими-то промороженными взглядами.

Я сидела в оцепенении, пока мне на колени не упала шуба.

– Стрекоза, надо одеться, застегнуться. Обувь у тебя хорошая. Шапка есть?

– Что? Шапка? Нет, конечно. Она мне не нужна была. Да и шуба для красоты больше.

– Шарф? Перчатки?

– Тоже нет.

Роман подхватил со своего сиденья синее вязаное полотно и передал мне.

– Замотай вокруг шеи, потом голову, как платком и конец на грудь под шубу. Если спускаться будем по надувным трапам, катись, как с горки. Съехала вниз, быстро встала на ноги и бежишь как можно быстрее. Найдёшь за чем спрятаться – сделай это. Если услышишь грохот – падай на землю, закрывай голову руками.

Я смотрела на него снизу вверх, как удав на заклинателя змей.

– Алиса, ты меня поняла? Ответь мне.

– Д-да, наверное. Замотать шарф. Скатиться с горки и бежать. Спрятаться. Если будет шум, упасть на землю, закрыть голову руками.

– Молодец. Сохраняй тепло. Сожмись в комок. Прижмись к кому-то рядом. Прячься от ветра. Ты должна сохранить здоровье, пока подойдёт помощь. Поняла?

– Поняла.

– Давай. – Он уже качнулся к своему креслу, а потом остановился. – Я в тебя верю. Ты справишься, стрекоза. Главное, не сдавайся. Ты сможешь.

Я неуверенно качнула головой, а он, совершенно по-хулигански, взлохматил мне волосы и подмигнул. От такой наглости я встрепенулась, но отвечать уже было некому. Роман уселся на своё место, словно ничего не произошло.

Обалдев от такой наглости, я даже рот открыла. Но к моменту, когда была готова что-то ответить, Гранин уже устроился на своём сиденье, и пристегнул ремень безопасности. Было глупо орать через проход.

Замигал свет, и бортпроводница объявила о снижении. Я постаралась замотаться шарфом Романа, но мне это не удавалось. Получалось слишком рыхло. Даже я это понимала на все 100%. Голову ворохом вязанного полотна не спасти.

Разматывая и заматывая его обратно, я взмокла и разозлилась. Хотела уже просто оставить шарф на шее, когда меня ткнули локтем в бок.

Аварийная посадка

Я растёрла болезненный ушиб и повернулась к всклокоченной соседке. Она уже была замотана, как снеговик по самые глаза в красный шарф. Нахлобучила такую же яркую шапку с завязками и застегнула чёрный пуховик.

– Дай сюда, изнеженная.

Она стянула свои варежки со снежинками и взялась за шарф, который отдал мне Роман. Приспустила на спину шубу. Расправила по ней один конец вязаного полотна. Второй начала оборачивать вокруг шее.

Пропустила под подбородком, к макушке. Обматывала так плотно, что заболела кожа. Но перечить я не стала, хотя уверенность, что соседка решила меня придушить, крепла с каждой минутой.

Сделав закрепляющий виток, женщина пропустила под него свободный конец и аккуратно расправила его на груди.

– Застёгивай шубу. Теперь хорошо будет держаться. – Не веря в происходящее, я молча смотрела на соседку, а та, видя моё замешательство, продолжила, – все люди братья. Может последний час живём, зачем ссориться? Если что, я Лариса. Держись ближе, я горячая. А тебя как звать?

– Алиса.

– Значит, как лиса, только человек.

Мне хотелось ей ответить что-то злое на бестактную реплику, но фраза про последний час жизни, и меня сделала покладистой. Я отвернулась от соседки и встретилась взглядом с Романом. Он показал на голову и поднял вверх большой палец.

Ну, хоть кому-то это гнездо на голове понравилось. Но ответить я не успела. В салоне погас свет, и мы погрузились во тьму. Когда подлетаешь к крупному городу, в иллюминаторы то тут, то мам становятся видны огни.

Сейчас внутри самолёта и за его пределами разливалась ночь. Только на крыльях мигала подсветка. По громкой связи объявили о заходе на посадку и необходимости пристегнуть ремни и сохранять спокойствие.

А потом ещё несколько раз про то, как надо опустить голову и скрестить руки. Мы так и сделали. Только теперь, хорошенько наклониться мешала верхняя одежда. В ней было жарко, но по спине тёк холодный пот, говорящий о чувстве нечеловеческого ужаса.

Самолёт накренился. Заложив резкий вираж, он начал опускаться к земле. Двигатели взвыли. Где-то заплакал ребёнок. Я тоже хотела разрыдаться, но не могла. Слишком сильно испугалась.

Преодолевая потоки воздуха и трясясь всем корпусом, лайнер устремился вниз. У меня внутри всё дрожало от ожидания столкновения с полосой, но оно не произошло.

Самолёт снова начал набирать высоту. Я что-то читала о поломках, из-за которых не получалось выпустить шасси. Мне стало ещё страшнее.

Сделав ещё один круг, лайнер снова пошёл на снижение. Но и на этот раз он не смог приземлиться. Пошёл на третий круг. Даже за ужасным гулом турбин были слышны сдавленные крики и всхлипы.

Я сжалась в комок, готовая бороться за жизнь. Дайте мне шанс, и я сделаю всё, чтобы выжить во время аварийной посадки. Только бы не разбиться при приземлении. Только бы не разбиться.

Закладывая третий вираж над землёй самолёт особенно натужно загудел. Он затрясся, как припадочный, и шмякнулся на полосу. Люди закричали. А лайнер, отскочив от земли, шлёпнулся на неё ещё раз. И тоже жёстко.

На бешеной скорости он скакал по полосе, словно баскетбольный мяч. В салоне кричали не переставая. Я стиснула зубы и изо всех сил прижала голову руками к бёдрам.

Шуба щекотала щёку, но меня беспокоил только один вопрос: разобьёмся или нет.

Шум турбин стал невыносимо громким. Самолёт покатился по полосе, но потом, словно вспомнив, что посадка называлась аварийной, опять начал подпрыгивать. Как будто ехал по ямам и колдобинам.

И, в конце концов, несколько раз грохнув чем-то в хвосте, остановился.

В воздухе явственно запахло горелой проводкой. Стюардессы вскочили с мест и ринулись врассыпную. Девушка, которая прибежала к нашему аварийному выходу, никак не могла справиться с дверью.

Она дергала ручку, но та не поддавалась. Я смотрела на неё с ужасом, но её попытки не приводили к результату. Запах гари становился удушливым.

С другой стороны раздался грохот, и пахнуло морозным воздухом. На мне отщёлкнули ремень безопасности и подняли на ноги. Рома потащил меня к противоположному борту самолёта.

Там уже открыли аварийный выход и с шумом спустили надувной трап. Развернув меня к себе лицом, Гранин, перекрикивая крики ор пассажиров, прокричал, – катись, беги, прячься, сохраняй тепло.

Потом, не дожидаясь ответа или моих адекватных действий, он потащил меня к выходу. Я спотыкалась о какие-то вещи, но Роман, не давая мне упасть, продолжал волочь меня наружу.

Он, усадил меня на край трапа и, повторив своё, «катись-беги-прячься-сохраняй тепло», подтолкнул меня вниз. Дальше я вообще ни о чём не могла думать. Картинки мелькали быстро, как в калейдоскопе.

Вокруг было темно. В лицо ударил холодный ветер со снегом. Я покатилась вниз по надувному трапу. Шуба задралась, стараясь опереться о импровизированную горку, я ободрала руку. Едва почувствовав под ногами землю, резко выпрямилась.

Резко вскочила и побежала от самолёта так быстро, как только могла. В голове грохало то ли от бешено стучащего сердца, то ли от происходящего вокруг.

Я бежала во тьму. Считала про себя шаги. После сотого, рассмотрела в стороне серое панельное здание, похожее на хрущёвку. На втором этаже горел свет в одном единственном окошке.

Я засмотрелась на него, не снижая скорости. Зацепилась ногой и с размаху упала в рыхлый холодный снег. За спиной раздался грохот.

На краю мира

Упавший позади меня мужчина от души выматерился. Даже не поворачивая головы, я точно могла сказать, что это не Гранин. И не только потому, что у него был другой голос, но и из-за визгливых, истеричных ноток лежащего в снегу.

Что говорил Гранин после «беги»? «Прячься и сохраняй тепло». Растирая ушибленные руки, я села на корточки, огляделась по сторонам. Вокруг было темно. Только цепочка огней взлётной полосы горела за тёмной тушей самолёта.

Мне было ужасно страшно. Страх сковывал меня по рукам и ногам, но в голове, вместе с бешеной пульсацией бились слова Гранина «Прячься и сохраняй тепло». Поэтому я зацепилась взглядом за здание со светящимся окном и побежала.

Не оборачивалась и не думала. Механически переставляла ноги в сторону серого здания. Мне казалось, что я была одна такая. Но, добежав до старой панельки, была далеко не единственная, кто собирался попасть внутрь.

Люди толпились на входе. Отталкивали друг друга, стараясь попасть внутрь раньше других. Я хотела подождать, пока войдут остальные, но вспомнила слова Гранина и постаралась влиться в общий поток.

Это удавалось с трудом. Люди напирали со всех сторон и едва не задавили ребёнка, которого мать вела за руку. Девочка пискнула и заплакала, но люди не переставали рваться вперёд.

Те, кто были сзади, не видели малышку. А стоявшие ближе, не могли сдержать напор задних рядов пассажиров. Мать нагнулась, пытаясь поднять ребёнка, а в это время в очередь качнулась в сторону дверей.

Люди в толпе не были похожими на людей. Они, словно взбесившиеся звери рвались к двери, за которой было тепло, безопасность и спасение. В их глазах горел огонь и не было ни капли сострадания.

У меня по коже прокатилась ледяная волна страха.

Ещё секунда и по упавшим прошли бы ногами, но я закричала так громко, что люди отхлынули. Это получилось совершенно автоматически. Чудом сумел развернуться к упавшим спиной и орала во всю глотку.

На удивление, толпа отступила. Я не знала, что в самолёте так много людей, пока они сидели на своих местах. И не боялась, когда старалась защитить ребёнка. А теперь, увидев людское море в темноте, испугалась.

Старалась не показать вида, что мне страшно, но кричать перестала. Сзади раздались всхлипы и суета. Плач девочки теперь слышался гораздо выше. Значит, её сумели поднять на руки.

Что делать дальше, я не понимала. Люди снова качнулись в мою сторону. Если бы они сделали это быстрее, я могла оказаться под их ногами. Ведь отступать было некуда.

Этому стремлению людей спастись в тепле панельки не было возможности что-то противопоставить физически. Я была она, а их десятки, поэтому готовилась к худшему, когда сзади толпы раздалось почти уже родное.

– Расступитесь в стороны! Создайте коридор! Пропустите первыми людей с детьми!

Толпа раскололась на две части. Я оказалась в середине, а за моей спиной – женщина с девочкой. Гранин подошёл так стремительно, что я не успела отодвинуться. На руках он нёс двух младенцев в одинаковых комбинезонах.

В сторону, рявкнул он, быстро приближаясь. Меня снесло его энергией так, словно он физически меня оттолкнул. Мне даже страшно стало от преображения спокойного доброжелательного парня, в опасного, безжалостного хищника.

Он пронёсся мимо, попутно раздавая распоряжения. Позади шли оба пилота с кучей бумажек, стюардессы, поддерживающие пожилых людей и ораву детей разного возраста. Откуда они их столько взяли?

Теперь толпа перестала быть единым безумным организмом. В глазах появилось осмысленное выражение. Люди стали отдельными уставшими, но вполне вменяемыми организмами.

Пассажиры выстроились рядами и пошли в здание так же, как проходили досмотр в аэропорту. Кутались в пуховики, поправляли шапки. И смотрели друг на друга обычными глазами.

В них больше не было ни безумства, ни неукротимой жажды. Усталость, недовольство, но не агрессия и безжалостная решимость!

Мне должно было стать спокойнее, ведь угроза отступила. Но вместе с ней меня покинули и последние силы. Это было ужасно. Я даже покачнулась на ногах.

А когда попала в теплоту здания, поняла, что всё только начинается. Что выжить во время аварийной посадки было самым лёгким во всей этой истории. Теперь надо было как-то продержаться среди толпы людей и добраться к маме.

А ещё, не сойти с ума, ловя на себе напряжённые взгляды Романа. Пилоты ушли писать протоколы, а Гранину пришлось ругаться с работником запасного аэродрома, пытаясь разместить людей.

Он распределял задания между бортпроводницами и активными пассажирами. Со мной не разговаривал. А если и смотрел на меня, то даже без малейшего намёка на улыбку или поддержку.

Поэтому я постаралась отойти подальше и спрятаться в толпе.

Запасной аэродром

Людей было ужасно много в тесных коридорах. Иван Васильевич – работник запасного аэродрома на стенания окружающих, сказал, что нам страшно повезло. Здесь много места, и мы сможем даже спать лёжа.

Раньше объект принадлежал военным и у них была казарма! Из неё сейчас в пустые комнаты основного здания мужчины начали носить свёрнутые в тугие рулоны матрасы.

Женщины застилали их какими-то грубыми, серыми тряпками, которые назвали простынями. Я помогала им, но делала всё гораздо медленнее, чем другие. Меня это злило.

А ещё начало казаться, что остальные женщины перешёптываются за моей спиной. И снова, как в самолёте, я постаралась оглядеться вокруг. Развернулась затылком в угол, расправляя складки грубой ткани на матрасе.

При этом наблюдала, что делают другие. Женщины работали слаженно. Одна вытаскивала простыню из мешка. Вторая встряхивала слежавшуюся ткань и передавала следующим. Те застилали матрасы.

Но в момент, когда они подходили друг к другу, еле заметно склоняли голову и перешёптывались. А по тому, что смотрели в этот момент на меня, стало понятно, что я и есть предмет их обсуждения.

И, главное, ни одного знакомого человека. Я бы даже неприятной Ларисе была рада. Но меня при распределении впихнули в эту огромную комнату. Старшая бортпроводница оставила главной стюардессу Лену, она больше всех и хихикала.

Я решила не сдаваться. Что хитрого в оборачивании тонкого жёсткого мата, который они называют матрасом, куском серой мятой ткани? Справлюсь, не развалюсь.

Сжав сильнее челюсти, я начала входить в ритм. Как на занятиях в фитнес-центре. Тренер считает, я оборачиваю. Только сейчас я была и инструктором, и спортсменом. Втянулась в ритм и перестала быть интересна остальным.

Спать хотелось ужасно. Но пока руки разглаживали и оборачивали, был шанс не уснуть прямо сидя. В первую, полностью застеленную заправленными матрасами комнату, запустили женщин с детьми, а мы отправились дальше.

В следующем помещении мужчины уже разложили матрасы, но Лена вместо простыни, дала мне ужасную, холодную, комковатую и ужасно пахнущую затхлостью подушку.

– Надевай наволочку.

Мне в руки сунули серый квадрат такой же грубой ткани, как и простыня. Я расправила наволочку. Она была странной. Квадратный карман к краю которого нашита во всю длину полоса сантиметров 15 шириной.

Держа навесу подушку, я пыталась протиснуть её в наволочку. Она застревала, комкалась. Пришлось усилить напор. С трудом я затолкала жёсткую подушку в тканевой мешок, и она встала в нём колом.

Женщины расхохотались. Они смеялись, показывая на меня пальцем, а я не понимала, что их не устраивает. Старалась погасить закипающую обиду и не дать пролиться слезам.

Девушка в синем спортивном костюме с надписью «водное поло» подошла ко мне. Сердито вырвала подушку из рук. Ловким движением стянула наволочку. Положила подушку на подоконник. Вдела руки внутрь тканевого кармана.

А потом случилось чудо. Она ухватила углы подушки через ткань наволочки и вывернула встряхнув. Расправила нашитую ткань так, что стало аккуратно. Плюхнула подушку на застеленный матрас.

– Хватит издеваться над ней. Ну не умеет девка ничего делать по дому. Что теперь? Все такие хозяюшки прям, или тоже доставку еды иногда заказываете? Такие все работящие, что аж противно. – Я прониклась благодарностью к незнакомой пассажирке, а та повернулась ко мне. – А ты тоже хороша. Мы ж не в лесу. Чего не поняла – спрашивай. Поможем, подскажем. А то и до утра не управимся.

Женщина двинулась к мешку с постельным бельём и, выудив простынку, кинула её мне. В комнате снова стало тихо. Только шелест ткани и редкие фразы нарушали тишину. Мы работали слаженно, пока мужчины не принесли одеяла.

Они были настолько колкими и неприятными, что даже брать их в руки было противно. Клетчатая ткань, была похожа на валенки, коричневого цвета. Её надо было вставлять в пододеяльник.

Не знаю, случайно или нет, но мне именно их и вручили. Лена передала сначала колкое одеяло, а потом пододеяльник. Я отошла в угол. Решила, что рассмотрю конструкцию белья. Если что-то не пойму, спрошу у спортсменки в синем.

Развернув пододеяльник, я сразу поняла, что мне достался бракованный экземпляр. Прямо посередине ткани зияла огромная круглая дыра. Кто и зачем её вырезал, я не знала, но понимала, что так быть не должно.

– Можно мне пододеяльник заменить? У меня порванный.

В комнате сначала стало тихо. Потом женщины начали смеяться. Они тыкали в меня пальцами и хохотали. Хмурая спортсменка взяла меня за руку и вывела в коридор.

– Эти не угомонятся. Так и будут над тобой подтрунивать. Я сейчас найду тебе дело в другом месте, а то ещё слёзы придётся утирать.

Спортсменка потащила меня по коридору, заполненному снующими туда-сюда людьми. Выхватила из потока местного дяденьку, тот что-то сказал ей и махнул рукой в сторону ближайшей двери.

Девушка меня затащила в небольшую, отделанную ужасным белым кафелем комнату.

– Сейчас мужчины вернутся с мороза. Завари им чай. Кружки и электрический чайник в коробке на дальнем столе. И давай, не робей тут.

Она хлопнула меня по плечу и умчалась обратно. А я осталась разбираться с чаем. Осмотрела пустую комнату с рукомойником. Но ничего, кроме ящика с эмалированными кружками и чайником, не нашла.

На столе ещё был коробка с квадратными, похожими на туалетную бумагу, пакетиками. Они подозрительно пахли и были сшиты в ежиную ленту. Заварки не было, бутилированной воды или крана с фильтрованной тоже.

Чтобы не терять время, я вытащила из ящика кружки, поставила их аккуратными рядами. Решила, что как только принесут заварку и воду, тут же сделаю чай. В общем, осталась собой довольна и улыбалась, когда в комнату ввалились мужчины.