Czytaj książkę: ««Чудаки из Чудачино»»

Глава

Глава 1.

Громыхайло — парень лет двадцати с чем-то, фамилия у него будто гроза на заказ — просыпался всегда с трудом. Не то чтобы он ненавидел утро. Просто утро его ненавидело. Давняя вражда без перемирий, без намёков на передышку.

Каждый подъём — как мелкое хулиганство невидимых сил: подушка норовит съехать на пол, одеяло лезет в ноги удавкой, а пол вдруг оказывается на сантиметр ближе, чем ты рассчитывал. Спал он на раскладушке, пружины в которой давно превратились в рёбра чахоточной лошади — скрипели, стонали, норовили воткнуться в бок. Нормальная кровать? Как и всё нормальное в его жизни — не задерживалась больше двух недель. Последняя развалилась на четырнадцатую ночь. Звук был такой, будто скелет слона решил чихнуть: громкий, сухой треск, от которого вздрогнули даже коты за окном.

А сегодня — непонятно.

Громыхайло продрал глаза. Обычно первый рефлекс — подняться на локтях и проверить: шея там, спина, всё ли сломано, пока спал. Но сегодня шея молчала. Спина не стреляла. И — вот это уже тревожно — он всё ещё лежал на раскладушке. Раскладушка не сложилась. Подушка на месте. Одеяло не спуталось в узел, а аккуратно лежало, словно заботливая рука его расправила.

— Бред, — сказал он осипшим голосом, и звук собственного голоса показался ему чужим, будто доносился издалека.

Повернулся на бок. Пружины скрипнули, по-старчески, но не лопнули. Громыхайло замер, прислушиваясь к себе и к миру вокруг. Квартирка у него на окраине Чудачина — город назван не зря, чудеса здесь случаются, но всё больше дурацкие. Тишина привычная: за стенкой сосед дядя Коля (бывший водолаз, во сне командует «лево руля») храпит — размеренно, как метроном; на кухне капает кран — триста семьдесят второй день, Громыхайло чёрточки на шкафу ведёт, чтобы не забыть, сколько это длится. Коты за окном грызутся за мусорку, третье поколение уже. Всё обычно. Но что-то не так.

Он сел. Медленно, будто у него внутри хрусталь, который может рассыпаться от резкого движения. Пол под ногами — твёрдый, надёжный. Тумбочка, которая вечно пьяная, не упала, не покачнулась даже. Коврик у кровати — этот вечно загибается уголком, чтобы подножку поставить в три ночи, — лежит ровно, как пришитый. Даже тапок, который всегда под кровать закатывается и ждёт, не споткнулся — стоит, развёрнутый, чуть ли не извиняется, будто говорит: «Прости, что раньше так себя вёл».

Громыхайло встал. Оглядел себя. Руки: на левой синяк — вчера с велосипеда рухнул, голубя объезжал, в столб вписался. На правой царапина от кота снизу, свежая, ещё чуть саднит. Всё своё, знакомое, родное.

Подошёл к зеркалу. Зеркало криво висело с тех пор, как он плечом его задел — тогда оно жалобно дзынькнуло и перекосилось градусов на пятнадцать. Сейчас не упало. Не треснуло. Отражение: рыжие вихры торчком, будто их ктото специально взъерошил; веснушки на носу, рассыпанные, как мелкая россыпь корицы; бинт на лбу (уже грязный, вчерашний) — след вчерашнего приключения. Мешки под глазами — он их называл «подушки безопасности для усталости», и они на месте, тяжёлые, как будто набитые свинцом.

Ни новых синяков. Ни свежих ссадин. Ничего лишнего.

— Так не бывает, — сказал он зеркалу. Зеркало промолчало, лишь отразило его растерянность. — Меня подменили.

Ущипнул себя. Больно. Как обычно. Кожа покраснела, на ней остался лёгкий след от пальцев.

— Не умер, — сказал. — Но мир мир какой-то другой.

Тишина внутри. Не ноет поясница, которая обычно напоминала о себе первым делом. Не тянет предчувствие, что первый шаг к двери закончится лбом в косяк. Пусто. Слишком пусто. Как будто кто-то выключил невидимый шум, который сопровождал его всю жизнь — тот самый шум мелких неприятностей, мелких ударов судьбы, мелких «ой, опять».

Громыхайло выдохнул. Закрыл глаза. Открыл — всё то же. Мир не пытается его убить. За двадцать семь лет такое впервые. Он даже на мгновение испугался: а вдруг это и есть настоящая жизнь, а всё предыдущее было каким-то странным кошмаром?

— Ладно, — сказал он, пытаясь вернуть голосу привычную хрипотцу. — Посмотрим, что ты на завтрак приготовил.

И пошёл на кухню мелкими шагами — как по минному полю, но без мин. Кран капнул три раза, пока он шёл. На четвёртый Громыхайло почему-то вздрогнул, будто этот звук нарушил хрупкое равновесие нового мира. Он замер на секунду, прислушиваясь. Капля упала, разбилась о раковину — звук был чёткий, отчётливый, но в нём не было привычной монотонности. Будто и кран решил сегодня вести себя иначе.

Он ещё не знал, что это только начало. И непонятно — чего: беды или удачи. Но что-то подсказывало: всё изменится. Возможно, навсегда.

Глава 2.

Громыхайло натянул джинсы. Молния не заела. Он даже подёргал — нет, работает, скользит плавно, будто смазанная. Плохой знак. Очень плохой. В его мире молнии обязаны заедать хотя бы раз в неделю, иначе Вселенная теряет баланс. Кроссовки зашнуровал — шнурки целые, не порвались, даже не растянулись. Задвижку на двери отодвинул — не заклинило, скользит легко, как по маслу. Ключ провернулся с первого раза, без привычного скрежета и сопротивления. Громыхайло обернулся на дверь: издевается, что ли? Постучал по косяку, будто проверяя реальность. Дверь молчала, деревянная, обычная, но отчего-то пугающая своей идеальностью.

Вышел во двор. Утро, прохладно, воздух пахнет влажной землёй и чуть-чуть — опавшими листьями. И тихо. Слишком тихо. В восемь утра обычно тут галдёж, шум, жизнь бьёт ключом, а иногда и по голове. Тарарам — здоровенный, из соседнего подъезда — орёт в телефон. Или не в телефон, а так, связки разминает, проверяет, не охрип ли за ночь. Брюзгун — старый усатый, в неизменной кепке — ругается на дворников, голубей, погоду и на то, что утро вообще придумали. Лучезар из ларька «Улыбка» светит своей улыбкой — даже небо розовеет, будто специально для него рассвет раскрашивает облака.

Сегодня — ничего. Ни криков, ни ворчания, ни лучезарной улыбки. Только шелест листьев да далёкий гул города, который будто отодвинулся на километр.

Громыхайло вышел на площадь и встал как вкопанный. Площадь выглядела странно: фонари ещё горели, хотя солнце уже поднялось, а тени лежали не так, как обычно — слишком длинные, будто время замедлилось.