Czytaj książkę: «Туман. To Man»

L4D4O

«ТУМАН / TO MAN»

ПРОЛОГ

ИНСТРУКЦИЯ К КИНОПРОЕКТОРУ «МЕМОРИЯ-35» (Модель за авторством М. О.)

1. Перед запуском сеанса убедитесь, что линза восприятия очищена от бытовой пыли.

2. Помните: человеческая память не способна изобрести ни одного чистого сюжета. Она — лишь монтажный стол.

3. В случае критического перегрева (измена, предательство, страх ответственности) аппарат автоматически переключается на воспроизведение архивной плёнки. В вашей голове начнут крутиться чужие фильмы, чужие роли и чужие ловушки.

4. Не пытайтесь остановить плёнку самостоятельно. Дождитесь финала сеанса или прихода дежурного врача с транквилизатором.

Мир внутри моей головы всегда работал как старый приграничный кинотеатр. Окна зашторены, в щели пробивается серый свет, а на сетчатке, сменяя друг друга, крутятся четыре старых затёртых бобины. Четыре круга моего персонального ада. Четыре женщины, которых я предал — в реальности или в угасающем бреду, когда натянутый между нами нерв лопался с глухим гипнотическим щелчком.

И каждый раз, когда ложь зажимала меня в угол, город выпускал свой туман. Плотный, осязаемый, пахнущий кофейной гущей, мокрой известью и остывающим чаем. Он заполнял комнату, стирал углы старинных костёлов и брусчатку. В этом тумане легко спрятаться. Легко прикинуться кем-то другим — айтишником на Первых Озёрах, узником подземного матриархата, безумным поэтом или испуганным зверьком, бегущим сквозь белую взвесь под прыгающий ретро-мотив.

Плёнка с треском натягивается. Проектор запускает первый сеанс. Добро пожаловать в туман.

ИСТОРИЯ ПЕРВАЯ. УНЕСЁННЫЕ ТУМАНОМ

«Если я не буду протирать звезды каждый вечер — думал он, — они обязательно потускнеют... А ещё он думал о далёкой Лошади: как она там, одна, в этом густом, осязаемом тумане?»

(Сергей Козлов, из фронтовых записей и сказок)

Глава 1

Девушка, отстаньте от меня. Я скучный человек. Мне не интересны ни вы, ни то, что вы говорите. Давайте каждый останемся при своём. Я здесь со своим кофе, а вы — со своим ноутбуком на противоположной стороне столика.

Меня угораздило родиться в этом странном городе. В этой обители королей, алхимиков и поэтов, где само время будто замедлило свой ход, заплутав среди тенистых аллей зелёного кольца, окружившего исторический центр. Как видите, ничего интересного. Никакой жизни. Лишь одно обещание, за которым нет ничего. Одна лишь пустота. По вечерам, когда зажигаются жёлтые фонари, из окон многочисленных подвальных кабачков и арт-кафе вырываются звуки джаза и шёпот полуночных разговоров. Но если вы вдруг стали участником этого спектакля, не обольщайтесь. Вы не найдёте здесь никакого смысла. Вы просто состаритесь, в лучшем случае — умрёте в своей постели.

Мне всё равно, как вас зовут.

— Ядвига.

— Хорошо, пусть будет Ядвига. У вас необычное имя, и крайне несовременное. Как и этот город со своим каменным замком, лабиринтом мощёных улочек, где фасады старинных домов выкрашены в мягкие пастельные тона. Говорят, что сердце этого города — торговая площадь, в центре которой сидим мы с вами. Вы ощущаете это? Я лично нет, мне всё равно. Потому что ещё одна минута, и мы с вами расстанемся и больше никогда не увидимся.

Над черепичными крышами разносится чистый звук трубы, долетающий из высокой башни готического собора и внезапно обрывающийся в память о давней трагедии. Вот это я люблю. Те, кто не в курсе, всегда вздрагивают; со стороны кажется, что отныне жизнь будет другой. Особенной. Но не говорите мне ерунды. Нас с вами ждёт скучнейшее путешествие. Поверьте мне.

Меня зовут Ежи. Вы мне нравитесь, Ядвига. Давайте займёмся любовью как можно скорее, пока не пришёл туман, пока жизнь ещё кажется легкомысленной — самое время обмануться в чувствах и желаниях. Быстро привязаться друг к другу, потому что потом будет сложно. Я живу здесь неподалёку. Да, я мажор. Я та самая «золотая молодёжь»... Ладно, на самом деле ничего подобного. Я скромный айтишник. Разрабатывал проект «Умные озёра», за это мне и выделили ведомственные апартаменты, которые я не могу ни продать, ни подарить...

Будто в подтверждение моих слов, чашки на столике исчезли, сменившись щелчком дверного замка. Мои апартаменты встретили нас полумраком.

— Ах, Ядвига, не говорите ерунды, — прошептал я, увлекая её за собой. — Мы с вами современные люди. Просто доверьтесь мне, я сам всё сделаю, и не нужно никаких лишних слов. Зачем вы бросаете мою рубашку на пол? Я не люблю, когда кто-то хозяйничает в моём доме... Какая у вас прекрасная грудь, никогда не видел такой красоты. Ах, не мучьте меня. Просто ложитесь в кровать. Я сам всё сделаю. Вам ничего делать не нужно. Не говорите ерунды. Что значит «никогда оргазм не испытывала»? Бред какой-то. Давайте проверим. Дайте мне две минуты, не больше... Ах, ах, ах... Ну вот видите, а вы говорили. Этот мир предсказуем, как предсказуемы и вы, Ядвига. Всё, что нас ждёт в будущем, просчитано заранее. Но я хочу сейчас быть с тобой, потому что, кажется, впервые в жизни я влюбился.

Глава 2

Как я и обещал, туман пришёл ночью — как нечто естественное, закономерное, на правах хозяина, который долго был в путешествии, а теперь вернулся в родные места, чтобы отдохнуть и перевести дух.

Утром Ядвига посмотрела в окно, выходящее на старинные кварталы, и озадаченно покачала головой.

«Никогда в жизни не видела такого тумана, — подумала она. — Сплошное молоко».

Медленно, точно сомнамбула, она подошла к балконной двери и чуть приоткрыла её. Белая взвесь тут же хлынула сквозь щель. За несколько секунд туман заполнил собой всё пространство апартаментов. Ядвига буквально утонула в нём — предметы мебели растворились. Новое зрение позволяло видеть лишь на расстоянии вытянутой руки. Туман оказался настолько плотным, осязаемым и густым, что Ядвига собрала его, скатала, как снежный ком, прыгнула сверху и улеглась, как на мягком диванчике. В правом кармане халатика нащупала сигареты и зажигалку, прикурила. Дым, выходя изо рта, был ленив и до смешного медлителен. Ощущение невесомости. Ощущение того, что в мире произошло что-то странное. И это был какой-то акт высшей справедливости. Она уснула.

Спи, любовь моя. Меня не было рядом с тобой этим утром. Я всё представил в своей голове. Я нарисовал тебя. Я нарисовал этот туман, зафиксировал каждое твоё движение, каждую твою мысль лишь для одной цели, следуя одному алгоритму — осознанию того, что ты у меня есть.

Пока она спала в укутанном белизной городе, моя реальность была совсем другой — рабочей и прагматичной. Закончив инспекцию Первых Озёр, я сдал сторожу катер и только тогда заметил фигуру девушки возле вертолёта. Когда я подошёл ближе, платиновая блондинка попросила подбросить её. На удивление оказалось, что нам по пути.

Хотя нет. Прекрасной девушке со мной не может быть по пути — ты ведь таишь в себе опасность. Прежде всего — опасность для моей только что налаженной жизни. Что я могу дать тебе? Ничего. И это прекрасно, что нам не по пути.

Но мы всё же взлетели. Земля стремительно поплыла под нами, превращаясь в живое полотно невероятной красоты. С высоты птичьего полёта озёра выглядели как рассыпанное ожерелье: словно осколки древнего синего зеркала, они искрились в обрамлении густых изумрудных лесов. Солнце медленно катилось к горизонту, запуская грандиожнейший закатный спектакль. Небо окрасилось в багровые, янтарные и нежно-лиловые тона, а облака внизу казались хребтами золотых гор.

Время от времени я ловил себя на том, что думаю о попутчице. Прости, радость моя. Но ты мне уже не даёшь покоя. Я уже думаю о тебе... Чёрт возьми, ну это просто невозможно...

— Скажите наконец, как вас зовут? — спросил я, перекрикивая тяжёлый, ровный гул мотора.

— Кони.

— Вы, конечно же, только что сожгли за собой все мосты и летите в полную неизвестность?

— Я, конечно же, сожгла все мосты и лечу в полную неизвестность.

— Вы, конечно же, не догадываетесь, что обладаете какой-то гипнотической, пугающей красотой?

— Я, конечно же, не догадываетесь. И не хочу ни о чём думать.

— Вы, конечно же, не замечаете, какие у вас пронзительные голубые глаза?

— Нет, я вообще ничего сейчас не замечаю.

А вот то, что произошло дальше, мне уже совсем не понравилось. Туман. Откуда он взялся? Ведь небо секунду назад было абсолютно чистым. Дальше лететь нельзя, видимость нулевая. Надо где-то приземлиться. Да, пожалуй, вот здесь, рядом с отелем...

Я заказал два номера — себе и ей. Но спокойно переждать ночь не удалось. Уже под утро Кони тихо постучала в мою дверь. Она стояла на пороге, хрупкая и беззащитная, и призналась, что ей очень страшно одной в темноте. Я втянул её в свой номер и впился губами в её губы.

Ближе к утру ей стало плохо. Я лихорадочно вызывал скорую; она чуть не умерла от передоза. А уже через пару часов в моём номере сидел, свесив ногу на ногу, детектив Филипп. Он терпеливо ждал, пока я приведу себя в порядок, побреюсь и умоюсь. Задал несколько вопросов, а потом сказал, что позвонит днём, и попросил никуда не уезжать из города.

Я вернулся в свои апартаменты без сил. Прошло много часов, но Ядвига всё ещё спала, укутанная утренним маревом. Я обессиленно сел прямо на этот плотный, нереальный туман и закурил.

Глава 3

Сколько раз я говорил тебе: «Не надо на меня смотреть, когда я сплю». Но сон сморил меня мгновенно. И в этот раз снится мне кошмар: как будто меня поймали какие-то люди и ведут в тёмные подвалы. Делаю над собой усилие, просыпаюсь и вижу прямо перед собой заплаканные глаза Ядвиги.

— Ты не ночевал дома, — тихо произнесла она.

— Я не ночевал дома.

— Почему?

— Потому что был сильный туман. И... я вынужден был приземлиться чуть раньше.

— И ты приземлился в чистом поле? Ночевал в чистом поле?

— Почему же? Я приземлился возле маленького населённого пункта, не помню название. Ночевал в гостинице.

— Ты, конечно же, ночевал один?

— Конечно. Зачем же мне ещё с кем-то ночевать, если я был один?

— Из гостиницы имеется чек?

— Вряд ли. По-моему, я выбросил. И вообще, что это такое? Что за допросы? Я свободная личность. Почему я должен оправдываться?

Сил спорить не было. Я снова провалился в тяжёлый сон. Сквозь дремоту я услышал телефонный звонок. Ядвига сняла трубку.

— Это детектив Филипп беспокоит, — разнёсся по комнате приглушённый голос. — Мне бы услышать Ежи.

— Он спит сейчас.

— Когда проснётся, пусть позвонит мне.

— Хорошо, я передам ему.

— Кстати, как вы себя чувствуете?

— В смысле — «я себя чувствую»?

— Обычно человек долго приходит в себя после пережитого, — вздохнул детектив. — У меня есть на примете хороший реабилитационный центр, я могу вас порекомендовать туда. В принципе, я за этим и звонил. Хорошо, что я на вас наткнулся. Передайте тогда Ежи большой привет, а вам — мужества и решимости.

В следующую секунду Ядвига набрала стакан ледяной воды и вылила его прямо на голову Ежи. Он ошарашенно подскочил, заметался по комнате:

— Ах! Что... что случилось?!

— Зачем ты детективу наплёл, что я употребляю?! — прокричала она. — У тебя все дома?!

— Даже и в мыслях такого не было, — автоматически соврал он и тут же осёкся, вспомнив подробности безумной ночи. — Ну... да сказал... что теперь...

— Не ври мне! Ты хочешь, чтобы меня посадили в тюрьму? А ты здесь будешь без меня развлекаться в наших апартаментах?! Что-то мне это всё не нравится. Ночевал в какой-то гостинице, с каким-то детективом, зачем-то ему наплёл про меня... Ну-ка, давай, просыпайся, всё рассказывай по порядку!

— Ох... — выдохнул я. — Я пойду приму душ.

— Прими, прими. Разговор предстоит долгий.

Едва за мной захлопнулась дверь ванной, в комнате снова раздался телефонный звонок.

— Здравствуйте, меня зовут Кони, — услышал я сквозь тонкие стены. — Можно мне услышать Ежи?

— Зачем он вам? — голос Ядвиги стал ледяным.

— Детектив обещал меня пристроить в реабилитационный центр, а я адреса не помнила. Может быть, Ежи помнит... Кстати, передайте ему: я его предупреждала вчера, чтобы не лез ко мне, что я заразная. Сегодня диагноз подтвердился — у меня острая гонорея. Это ему будет уроком.

Когда Ядвига переспросила имя «Кони», внутри меня все рухнуло. Плохая звукоизоляция в ванной, на которой я когда-то сэкономил, теперь сыграла со мной злую шутку. Я стоял под струями воды и отчётливо слышал каждое слово, ловил каждую интонацию.

Этот подслушанный разговор вскрыл мою голову как консервную банку. Измена, предательство и позорный диагноз — все вывалилось наружу. Охваченный животной паникой, я не нашёл ничего лучше, кроме как вылезти сквозь узкую форточку прямо в сырой туман улицы.

Полотенце едва держалось на бёдрах. Я мчался без оглядки мимо величественных костёлов, серых готических фасадов и глухих каменных кладок. Средневековый город, залитый закатным светом, превратился в сюрреалистичную декорацию для моего позорного марафона по брусчатке.

В ушах судорожно пульсировал старый прыгающий мотив группы Skaldowie — ретро-ритм умолял бежать быстрее, пока не поглотил туман. «Убегай, Ежи, убегай», — стучало в висках, пока собственная ложь не зажала меня в тупик.

Спринт оборвался мгновенно. Из-за угла наперерез выскочил курьер, из динамика которого орал тот самый хлёсткий трек шестидесятых. Музыка захлебнулась.

Удар. Электроскутер на полной скорости сбил меня с ног. Я пробил головой плотную беловатую взвесь и рухнул на ледяные камни, теряя сознание под завывание приближающейся скорой.

ИСТОРИЯ ВТОРАЯ. ДЫМ ПОД ВОДОЙ

«В замкнутом пространстве палубы нож становится третьим собеседником. Когда мужчинам нечего противопоставить друг другу, они начинают мериться длиной тени, которую отбрасывают на воду».

(Из критических обзоров дебюта Романа Поланского, удостоенного номинации на «Оскар»)

Глава 4

Город просыпался неохотно, увязая в липком утреннем мареве, которое медленно выползало из тенистых аллей зелёного кольца. Этот туман не был сырым — скорее, плотным и тёплым, как пар над остывающим чаем. Он скрадывал углы старинных каменных фасадов, превращая величественные костёлы в размытые серые силуэты, а брусчатку под ногами делал скользкой и тёмной. Воздух пах кофейной гущей, мокрой известью и застоявшейся ночной тишиной. Внутри квартиры этот туман словно сгущал само время, делая полусонные препирательства вязкими и бесконечно повторяющимися. Пространство сузилось до размеров душной спальни.

— Ну это невозможно. Этот мужчина меня когда-нибудь сведёт с ума. Ежи, сколько можно говорить тебе не разбрасывать свои носки по дому? Знаешь же, как неприятно прикасаться к ним.

— А что сразу носки? Сейчас сюжет досмотрю и помогу тебе найти, что ты там потеряла.

— Я говорю: носки не разбрасывай по дому. Весь дом в носках твоих.

— Да что ты привязалась к этим носкам? Мне без них ходить? Не хочешь — не трогай, я сам уберу. Я просто их не замечаю. Ты говоришь «и там, и тут», а я в упор их не вижу.

— Потому и не видишь, что они у тебя из рук вываливаются где попало! Господи, ну что за человек, это просто невыносимо.

— Ну, Ежи. Не надо меня обнимать, когда я взвинчена.

— Ну, хотя бы маленький поцелуй в шею.

— Прекрати, тебе пора на работу.

— Ах, работа, да.

— Сегодня у тебя твои любимые озёра.

— Ах, глаза бы мои не видели эти озёра.

— Смотри, не подцепи на этот раз ничего.

— Ядвига. В прошлый раз это было какое-то недоразделение.

— Вот я и говорю — обойдёмся без недоразумений.

— Может быть, это самое...

— Нет, нет, ещё раз нет.

— Пойдём в спальню. Мне кое-что надо тебе сказать.

— Прекрати, Ежи.

— Пойдём.

— Ежи! Ах, не надо... Ах, да, да... Да! Ах!

Я бодренько вбежал на холм. Сел в вертолёт. Вместе с бортмехаником завёл вертолёт. Проверив все системы, потянул рычаг. Вертолёт взлетел.

Лопасти вертолёта с тяжёлым, остекленевшим свистом рассекали белую взвесь, пока земля стремительно падала вниз. Туман у самой земли казался сплошным молоком, но по мере набора высоты он истончался, обнажая истинный масштаб ландшафта. Первые Озёра с высоты птичьего полёта выглядели как рассыпанное ожерелье — осколки древнего синего зеркала, зажатые в тиски густых, неподвижных изумрудных лесов. Солнце стояло высоко, заливая кабину резким, слепящим светом, от которого лобовое стекло шло радужными бликами. В этом сиянии озёрная гладь казалась неподвижной металлической пластиной. Кабина вертолёта жила своей монотонной жизнью: приглушённый гул мотора, дрожь приборной панели и резкий запах разогретого машинного масла, вытесняющий из памяти любые домашние запахи.

Когда я сажал вертолёт на озёрах, уже стоял день. Чуть вдалеке я увидел семейную пару, которая разгружала свой автомобиль, перенося вещи на яхту. Помахал им рукой и, собрав свои вещи, подошёл к ним.

— Прошу прощения за беспокойство. Я вижу, вы приехали на выходные дни отдохнуть. Вы не могли бы меня подбросить до буйка?

Женщина — жгучая брюнетка с миндалевидными глазами лет тридцати — засмеялась.

— То есть вы хотите доплыть до буйка, дотронуться до него и обратно?

— В некотором роде, да. Я айтишник проекта «Умные озёра». Там стоит датчик, который в последнее время барахлит. Я бы хотел его заменить, если, конечно же, буду вам не в тягость.

— Я не против, — сказал глава семейства. — Кстати, мне пришла в голову мысль: я отгоню машину на тот мыс, что является конечной точкой нашего маршрута. И нам не придётся возвращаться сюда.

Муж умчался на машине. Стоял прекрасный солнечный день, практически безветренный. Кристина — так звали брюнетку — надела белый купальник. Мы отплыли.

— Сколько приблизительно плыть до буйка?

— Около трёх часов.

Глава 5

Огромная водная масса лежала неподвижно, превратившись в гигантское зеркало, отражающее безоблачное, выцветшее от жары небо. Воздух казался сухим и неподвижным, он пах нагретым деревом, речной тиной и соляркой. На этом фоне яхта выглядела хирургически белой, почти нереальной. Белый купальник Кристины слепил глаза, отражая полуденное солнце, а сама палуба, казалось, аккумулировала тепло. Штиль создавал иллюзию покоя.

Но вдруг озёрную гладь заволокло свинцовыми тучами. Штиль сменился резким, рваным ветром, который погнал по воде мелкую, злую рябь. Небо над озёрами стало иссиня-черным, а далёкие леса превратились в глухую стену. Первый удар грома расколол тишину над буйком, и на палубу обрушился тяжёлый, холодный дождь.

Мы спустились в трюм. В полумраке тесного, душного пространства, пахнущего сыростью, лаком и дорогой кожей, внутри меня разрасталось тёмное, липкое, непреодолимое животное желание, вспыхнувшее вопреки шторму за бортом и страху быть пойманными.

— Кристина... — выдохнул я, теряя ориентиры в этой качающейся темноте.

— Молчи. Не нужны слова, слышишь?

Секундная вспышка близости оставила после себя тяжёлый шлейф липкого пота и мгновенного, выжигающего стыда. Я лежал на узкой койке, чувствуя, как чужая лодка исступлённо вздрагивает на волнах, а шторм за бортом пытается пробить обшивку.

Полчаса спустя мы причалили к берегу и забрали мужа Кристины. Он был раздражён. Даже бокал вина не смог расслабить его.

— Мне вот интересно: есть ли какие-то перспективы карьерного роста в вашей компании для вас, скажем так? — спросил муж Кристины.

— Я об этом никогда не думал.

— А пора бы задуматься, молодой человек. Иначе вы перестанете интересовать женщин.

— Откуда ты знаешь, что интересно женщинам, а что нет? — спросила Кристина.

— Знаю, если женат на самой красивой женщине в мире.

— Не слушайте его, Ежи. Он просто подлизывается, потому что по дороге портил мне настроение.

— Не слушайте её, Ежи... Чтобы испортить настроение женщине, достаточно посмотреть на другую женщину.

— Ты просто сейчас ревнуешь меня? Поэтому хочешь уколоть? Одновременно ты хочешь и меня задеть, и задеть молодого человека.

— Да нет, что вы, я не собираюсь быть участником вашего семейного спора.

— Нет уж, Ежи. Давай мы с тобой решим. Как это выглядит со стороны? Я ревнивец?

— Да.

— Пошёл вон из моей лодки.

— Прекрати! — вскрикнула Кристина.

— Я не собираюсь терпеть на моей яхте человека, который, не зная меня, награждает меня ложным эпитетом. Ты тоже так думаешь? Я ревнивец?

— Нет, дорогой, успокойся.

Он же повернулся к Ежи и процедил сквозь зубы: «Вот видите, учись, студент».

Они подплывают к буйку. Я быстро спускаюсь за борт и меняю датчик — задача командировки выполнена. Но стоит мне вернуться на палубу, как натянутый между супругами нерв лопается окончательно.

— Хватит поучать парня, — оборвала его Кристина, и в её голосе звякнул металл.

— Заткнись, — он резко повернулся к ней, а затем навис надо мной, обдавая тяжёлым перегаром и дорогим табаком. — Запомни правило, айтишник: никогда не позволяй бабе думать, что ты слабый самец.

— Я в ваших советах не нуждаюсь, — отрезал я, пытаясь отодвинуться.

— Тогда пошёл вон с моей лодки!

— Я плавать не умею.

— Плевать. Хватай круг и выметайся.

— Прекрати. Чего ты добиваешься? Я не пойму тебя.

— Я жду публичных извинений и с твоей стороны, и со стороны его.

— Да он ничего такого не сделал.

Ежи возмущённо парировал:

— Это вы должны извиниться передо мной. Вы провоцируете меня всё утро. Вы хозяин этой яхты, вы добились многого в жизни, но я не дозволю вам так обращаться со мной... — успел сказать Ежи и пропустил удар в нос. Хлынула кровь.

Он попытался удержаться на ногах, но второй удар его снёс. Он потерял равновесие, зацепился боком за металлическую лебёдку и с сухим, страшным хрустом рухнул на палубу. Острая, пульсирующая боль пробила грудь.

Кристина закричала:

— Что ты наделал?

Все трое молчали. Яхта подплыла к берегу. Муж Кристины, переодевшись, деловито покинул яхту, на ходу бросив:

— Ждите...

Глава 6

Звук приближающегося мотора ворвался в этот тупик спасительным избавлением. Показался катер. На катере был муж Кристины и женщина-врач. Её движения были уверенными, профессионально-жесткими, лишёнными какой-либо сентиментальности.

— Здравствуйте, меня зовут Саба... Саба. Я врач. Где тут у нас больной?

Она осмотрела меня, её холодные пальцы бесцеремонно прощупали повреждённый бок.

— По-моему, рёбра целые, просто сильный ушиб. Но всё равно нужно в больницу, сделать рентген. Поехали, поехали...

Медицинский катер, увозящий меня сквозь серую озёрную изморось к санитарной машине, стал тем самым мостиком, который вытащил меня из кошмара обратно в реальность. Эвакуация завершилась там же, где всё началось. Ночной город встретил нас совершенно другим туманом — холодным, прижатым к земле, пахнущим мокрым асфальтом. Жёлтые фонари горели тускло, их свет размывался в сыром воздухе. Возвращение в собственную квартиру напоминало падение в старую, глубокую колею. В комнатах стоял привычный полумрак. Ядвига двигалась по дому бесшумно, её гнев утих, сменившись усталой, почти материнской заботой, замешанной на едкой иронии.

— О, Господи, опять! Что на этот раз? Ты сломал рёбра? Тебя взял с поличным ревнивый муж? Скажи мне честно.

— Прекрати. Мне сейчас не до смеха.

— Не до смеха? А разгребать это мне! Скоро ты в инвалидном кресле приедешь. Давай тебе сразу скафандр купим, чтобы защищал от женщин, которые лезут к тебе в трусы, и от их мужей, ломающих тебе ребра за чужую постель?

— Прекрати. Ты говоришь сейчас чудовищные, глупые вещи вместо того, чтобы обрадоваться, что мы наконец вместе.

— Ты не обижаешься на меня?

— Как я могу на тебя обижаться?

Запах домашней еды смешивался с запахом мазей, которыми она обрабатывала мой бок. Сидя в кресле и глядя на Ядвигу, я чувствовал себя вернувшимся на веранду после долгого, изнурительного блуждания. Круг Вечного возвращения замкнулся.

Сквозь этот тихий кухонный быт, сквозь шорох мазей и звяканье тарелок из старой, полузабытой радиолы в углу едва слышно доносилась тягучая, меланхоличная мелодия струнного дуэта Tara Fuki. Ведущий ночного эфира приглушённым голосом объявил название трека: «Spaliło się». Сгорело. Всё дотла сгорело.

Все мысли мои сейчас были с Кристиной. Я думал только о Кристине и понимал, что вряд ли мы теперь когда-нибудь встретимся. А вдруг?

— Ты хотя бы вспоминал меня? — спросила Ядвига.

— Всё время думал только о тебе, Кристина.

В ту же секунду мир вокруг замер. Звяканье тарелок оборвалось, а меланхоличный виолончельный мотив из радиолы будто врезался в глухую стену. Рука Ядвиги с зажатым тюбиком мази застыла в воздухе. Медленно, очень медленно она подняла голову. В полумраке кухни её взгляд казался абсолютно черным, ледяным и чужим.

— Как ты меня назвал?

КОНЕЦ ВТОРOЙ ИСТОРИИ ПЕРВOЙ ЧАСТИ

ИСТОРИЯ ТРЕТЬЯ. ЗИМНИЙ САМЕЦ

«Когда великие короли запирают себя в холодных каменных замках, их былая ярость превращается в зимний бред. Самец, лишённый власти над своим прошлым, обречён воевать с тенями в пустых стерильных коридорах».

(Из критических эссе к театральным постановкам и кинематографическим хроникам)

Глава 7

Комната тонула в хирургически чистом, мертвенно-белом свете, который не оставлял теней. Стены, выкрашенные светлой глянцевой краской, казались холодными панелями подземного бункера, а забранное частой решёткой окно лишь усугубляло ощущение полной изоляции. В воздухе стоял стойкий, удушливый запах озона, хлора и кварцевых ламп — стерильный шлейф места, где насильно возвращают к реальности.

Ежи сидел на жёстком стуле, вцепившись пальцами в больничную робу, и смотрел на доктора Сабу. Женщина-врач выглядела пугающе спокойной, от неё пахло спиртом и лекарствами, её движения были уверенными, профессионально-жесткими, а вкрадчивый голос напоминал мерный шорох магнитофонной ленты.

— Доброе утро, Ежи.

— Доброе утро. Только меня зовут Макс.

— Хорошо, Макс, пусть будет по-вашему...

Что все эти люди хотят от меня? Почему все считают меня Ежи, если я всю жизнь был Максом? Да, заглупил, да, согласился на этот идиотский эксперимент, побывал там, где не нужно было мне быть. Ну что теперь? Эта доктор привязалась, Саба, со своей старой историей. Сама всё напутала, теперь меня пытается обвинить. Попрекает Ядвигой, моей девочкой. Мало ей отца, бросившего её, теперь ещё впутали в историю.

Дверь палаты тихо звякнула, пропуская внутрь сквозняк. Пришла девушка лет двадцати пяти, стремительно пересекла комнату и бросилась мне на шею.

— Ежи, что с тобой случилось?

— Случилось страшное, девушка. Я не помню, кто вы?

— Я Ядвига.

— Прекратите. Это уже не смешно. Где моя дочь, что вы с ней сделали? Сколько можно морочить мне голову? Что вы хотите от меня?

Доктор Саба делает знак рукой, и девушка медленно отступает к стене, растерянно кусая губы. Этот жест врача — холодный, хозяйский — окончательно убеждает меня: я в ловушке. Саба медленно поворачивается, фиксируя меня своим тяжёлым, немигающим взглядом.

— Хорошо, Макс. Давайте всё по порядку. Вас зовут Макс. Я правильно вас поняла?

— Правильно.

— У вас есть дочь. Я правильно вас поняла?

— Да, есть дочь.

— Вашу дочь зовут Ядвига. Это правильно?

— Это правильно.

Девушка, представившаяся Ядвигой, вздрогнула у стены, словно от удара.

— Больше детей у вас нет?

— Больше у меня детей нет.

— Хорошо. Почему вы сказали — «Мало ей отца, бросившего её»?