Czytaj książkę: «Спящая красавица»

Ксюша Левина

Czcionka:

Привет, дорогие читатели!

Вы держите в руках книгу редакции Trendbooks.

Наша команда создает книги, в которых сочетаются чистые эмоции, захватывающие сюжеты и высокое литературное качество.

Вам понравилась книга? Нам интересно ваше мнение!

Оставьте отзыв о прочитанном, мы любим читать ваши отзывы!

Иллюстрации на клапанах использованы по лицензии © Shutterstock

Книги – наш хлѣбъ

Наша миссия: «Мы создаём мир идей для счастья взрослых и детей»

Пролог

Настоящее время

– Мы должны увидеть завещание. Это не обсуждается.

– Я же вам уже все сказал, я это завещание в глаза не видел, понимаете? Его просто нет.

– Не может такого быть! Не может владелец агрохолдинга не оставить завещания, зная, что вот-вот…

– А вас не смущает, что дедушка еще жив? – Я поднимаюсь с кресла, стоящего у постели деда, и впервые за этот день смотрю на отца. Адвокат отводит взгляд, будто ему стыдно.

Но только не папуле. Ему никогда не бывает стыдно.

– Сынок, не вмешивайся. – Мама делает шаг и хлопает меня по руке.

И эта туда же.

– Он не мог спрогнозировать инсульт, но…

– …С его-то работой? И не мог? Да это первое, о чем стоило позаботиться!

– У него свой адвокат! Уже несколько лет как!

Именно так он и позаботился о грядущем инсульте, ребята. Но вслух я этого не произношу.

Что ж, я должен был догадаться, что не имею права голоса. И это особенно смешно, потому что дед завещал все мне. Я скажу даже больше. Зная, что может случиться непоправимое, он все на меня переписал, но родители об этом еще не знают. И не узнают, я надеюсь, еще очень и очень долго, потому что дед должен выжить. Даже если они считают иначе.

– Вы бы хоть из палаты вышли, – бросаю своей семейке и ухожу первым.

Я чертовски от них устал, так что в коридоре останавливаться не намерен и иду дальше. Хочется просто уехать из больницы, а может, даже из города, но сама мысль, что дед останется с моими родственниками в одном здании, кажется противоестественной, будто это небезопасно. Поэтому я просто сворачиваю за угол и стою, прислонившись спиной к стене.

Уже года два как жизнь превратилась в… это. Ссоры, споры, больницы, переживания и неизбежное взросление. Вспоминаю, каким был два года назад, и становится смешно. Неужели было время, когда все, что меня интересовало, – это придет ли девчонка на свидание? Неужели меня до сих пор немного это беспокоит, когда вспоминаю?

Шарю в кармане и достаю оттуда монетку, которую вот уже два года привык крутить между пальцами. Всегда происходит одно и то же: сначала становится на душе тепло, а потом чертовски тоскливо.

И… я слышу шаги, мелодичный, хорошо поставленный голос, по рукам от омерзения бегут мурашки.

– Твою мать…

Я взрослый человек, скоро стану одним из тех богатых и влиятельных, которые могут позволить себе едва ли не все, но меня вгоняет в ужас появление на горизонте одной конкретной особы. И чтобы избежать встречи, я делаю шаг назад. Но… Там моя семейка спорит c пеной у рта, кому же достанется бóльшая часть денег. К диалогу подключились брат и его долговязая, угрюмая, жадная жена.

Шаг вперед: семья нашего адвоката во главе с устрашающей мисс совершенство, цель которой – я. Меня заметят, если сейчас же не решить вопрос, с которым я не готов разбираться в данную минуту. Так что делаю пару шагов в сторону и толкаю дверь ближайшей палаты, и она, к счастью, оказывается открытой. Идеально. Я просто отсижусь тут.

Больница достаточно дорогая, поэтому меня вовсе не удивляет, что я оказываюсь в VIP-палате с просторной прихожей, из которой не видно, есть ли кто внутри. Прямо передо мной дверь в ванную комнату – у деда в палате такая же. Тут лежит кто-то обеспеченный и, кажется, более одинокий, чем мой родственник. В помещении темно, пусто и немного душно.

Я могу отсидеться в прихожей, и меня не заметят ни враги, надвигающиеся с обоих флангов, что ждут в коридоре, ни пациент, на территории которого я удачно нашел укрытие. Сажусь на пол, прислонясь спиной к стене, и наслаждаюсь тишиной. Она стала такой редкостью.

С тех пор как Вячеслав Сергеевич, наш семейный адвокат, узнал, что дед при смерти, его дочь Яна стала одержима мной. И это даже смешно. Нас с ней ничего не связывает, но все почему-то уверены в ином. Шантаж, уговоры, неожиданные появления в поле моего зрения, сочувствие – Яна настроена серьезно. Она непрозрачно намекает моей матери на скорую свадьбу, и я не удивлюсь, если однажды меня разбудят и сообщат, что сегодня мы женимся. Да? Ты не знал? Не переживай, мы все подготовили. Костюм? Купили, разумеется. Невеста? Уже ждет, дорогой. Пошла Яна к черту.

Прислушиваюсь: пищат приборы, но в остальном в палате полная тишина. И очень душно. Кто так плохо заботится о пациенте? Нет, мне срочно нужен воздух. Если тут так тихо, значит, больной спит, и я тихонько пройду и приоткрою окно. Покидаю укрытие. И замираю.

Это девушка. И она выглядит… необычно для больницы. Настолько, что я, заинтригованный, осмеливаюсь и подхожу ближе. Рассматриваю ее с тем вниманием, с каким изучают экспонаты. Никто в больнице не может выглядеть так… идеально.

Куча трубок не мешает обзору. Светлые волосы уложены в локоны и даже перевязаны лентой. Это смотрится нелепо. В больнице ты ожидаешь, что ободок на голове будет из бинта, а не из черного атласа. Платье с рукавами-фонариками, желтое, в мелкий цветочек. Туфель нет, и на том спасибо, вместо этого белые носочки с цветочной вышивкой на щиколотке.

– Ты кто? – зачем-то спрашиваю я.

Конечно же, спящая не отвечает. У нее ухоженное нежное лицо. Губы не накрашены, но как будто на них кто-то нанес бальзам или гигиеническую помаду. Кто-то. Почему-то мне кажется, что не она сама. Слишком много приборов, трубок, писка датчиков.

В вырезе платья вижу кулон, и все происходящее так похоже на сон, что я не отказываю себе в удовольствии протянуть руку и взять его. Теплый металл с цветочным узором и крошечными камешками сапфира. Между веточками спряталась надпись: Аврора. Интересно, это ее имя или просто красивая безделушка? Впрочем, неважно, вряд ли она откроет сейчас глаза и скажет, как ее зовут на самом деле.

– Привет, Аврора… Я Филипп, но для тебя просто Фил.

Глава 1

Два года назад

Аврора

Я родилась в королевской семье. Моя мама – королева красоты в прямом смысле слова, а папа – король инвестиций и ценных бумаг. Так его называли в одной статье «Форбс», которую мы с тетушками читали пару недель назад. А я, получается, принцесса. В изгнании.

Сколько я себя помню, родители работали, а я оставалась с сестрами отца, которых коротко называла тетушками. Тетя Лола и тетя Лиля, близняшки, делили друг с другом жизнь с рождения, и не удивлюсь, если до самой смерти.

Сначала они сидели со мной по очереди, и я жила то у одной, то у другой. А потом тетя Лола овдовела, тетя Лиля развелась, и они решили поставить крест на семейной жизни, исполнив главную мечту: купили большой старинный дом за городом, разбили перед ним сад пионов, на заднем дворе посадили виноград, и с тех пор я жила тут. И в общем-то, совсем не жаловалась.

Я любила тетушек. А еще обожала место, которое называла домом, – двухэтажный коттедж, полный старинных вещей, лепнины под потолком, с несколькими рабочими каминами и уютными уголками, где можно почитать книгу, вздремнуть или просидеть до утра за разговором. Тут была конюшня, где жили лошади тетушек: Форест и Гамп. С нами жил помощник по дому Михаил, который летом каждое утро ставил на подоконник открытого окна тарелку лесной клубники. Тут были тетушка Лола и ее сплетни про звезд, от которых она была без ума, тетя Лиля и ее деятельный нрав, из-за которого мы то шли втроем заниматься йогой на берегу местного озера, то сажали картошку, то разводили пчел.

Я обожала свою жизнь. Потому что, если ты можешь встать с утра, сесть на лошадь и доскакать до реки, ты счастливый человек. Гамп был слишком темпераментным, а вот с Форестом мы всегда отлично ладили. На прогулках нас сопровождал бернский зенненхунд тети Лолы по имени Шарль, и это была лучшая компания на все лето.

Мое восемнадцатое, последнее лето. Дом тетушек стоял на границе необъятных льняных полей обрусевшего немецкого фермера, так что у нас не было соседей. Я видела огромный белый особняк на холме, но мне оставалось только фантазировать о том, кто в нем живет. Мы называли их просто «фермеры», а еще там был таинственный «фермерский мальчишка», сын, внук или племянник немца – этого наверняка никто не знал, – который был знаменит тем, что на берегу озера устраивал шумные вечеринки, оставлял непотушенные костры, отчего пару раз случались пожары. Михаил клял «фермерского мальчишку» последними словами, наблюдая со слезами на глазах, как горит камыш, и обещал, что, если тот ему только попадется, уж он ему задаст. Но жил ли тот мальчишка в доме на холме, оставалось только гадать, мы никогда не видели его владельцев.

Я себе представляла прекрасного принца, который мог бы выходить по утрам на балкон, прислонясь к белой ограде, и смотрел бы, как я скачу мимо его поля к берегу реки. Мне не нужно было знать, живет ли там кто-то, для того чтобы мысленно рисовать себе картинки. Фантазия куда интереснее. В ней принц был одет в белую рубашку, льняные брюки, а на лоб его падала романтичная кудряшка – более чем достаточно, чтобы влюбиться. И принц не сжигал камыш и не устраивал вечеринок. Быть может, у него есть младший брат? Тот самый фермерский мальчишка? Да и с чего Михаил и тетя Лола (а сплетни распространяли именно они) вообще взяли, что вечеринки имеют отношение к фермеру и его отпрыскам? Обычно я купалась в реке и потом подолгу смотрела на дом, там и правда имелся балкончик, и на нем иногда действительно кто-то стоял. Да, это точно никакой не мальчишка, поджигающий камыши. Никак не вяжутся детские шалости с кем-то, кто живет в подобном доме.

После реки мы с Форестом и Шарлем обычно направлялись к небольшой роще. Или лесу? Не знаю, как правильно назвать уголок дикой природы, который не принадлежит ни фермеру, ни тетушкам. Там, у старого католического храма, стоял заброшенный огромный особняк в два этажа, никто не знал, кому он принадлежит. Михаил, проживший в этих краях достаточно долго, рассказывал, что про этот дом всегда ходили жуткие легенды, будто там привидения, замурованные в стены тела и тайные сущности. Может, потому я была так заинтригована и при первой же возможности мчалась на поиски приключений?

Дом был обвит диким виноградом, чьи корни разрушали фундамент. Окна оказались разбиты, внутреннее убранство разграблено еще в те времена, когда здесь стояла деревня. О том, откуда в этих краях взялась католическая церковь, не осталось даже легенд.

Но мое любопытство, которое, по словам тетушек, «родилось вперед», было сильнее меня. За несколько лет я исследовала каждый уголок дома и не нашла ни призраков, ни тел в стенах, ни странных сущностей.

Зато у меня нашлись любимые места. Зал на втором этаже с выходом на большой балкон – я устраивала там пикники. Старинная библиотека, которая ничуть не заинтересовала мародеров, хранила сотни книг на немецком: словари, учебники, церковные писания. И огромный зал с камином. Паркет давно вывезли, а стены оплетал тот самый виноград, и каким-то чудом сохранилась люстра. Великолепная, она сверкала в лучах солнца, отбрасывая кружевные тени и бриллиантовые блики на все вокруг. Я любила лежать в центре зала и подолгу рассматривать его и сеточку трещин на потолке. И то, как постепенно паутина и виноград захватывали пространство, становясь в нем хозяевами.

Здесь мне удалось отыскать настоящие сокровища: причудливую раковину, сундук с фарфоровым сервизом, неоцененные деревенскими мародерами стулья Шумера, деревянную прялку и красивый буфет. И целое лето, когда мне исполнилось шестнадцать, я потратила на, быть может, глупую затею – приводить находки в порядок. В доме давно никто не жил, да и грабить было некому. Работники фермы приезжали и уезжали, а население деревни состояло из четырех человек: моих тетушек, Михаила и меня.

За три месяца я отремонтировала, отмыла и покрасила буфет, заново обтянула гобеленовой тканью стулья, очистила найденное в подвале серебро, вынесла из зала множество мешков хлама и сняла с камина старую плитку. Папа никогда не следил за моими расходами, поэтому так и не заметил, как за одно лето я потратила немалую сумму на чистящие средства и строительные материалы. Привела в порядок камин, пол, стены. Мне потребовались энтузиазм, время и видеоуроки.

Летом, когда мне было семнадцать, я взялась за гостиную на втором этаже: покрасила балясины балкона, обновила как смогла покрытие пола, отыскала и починила садовую мебель. А потом мне исполнилось восемнадцать. Настало время библиотеки. И пожалуй, то лето было самым необычным, хоть и самым коротким в моей жизни.

Вся соль любой истории – в случае. Его начало – в одном взмахе бабочки, что тревожит поток воздуха, затем сквозняк шевелит дверцу книжного шкафа, и оттуда падает в руки искателя чудес книга.

Я была искателем. И мне в руки попала книга. Это было начало лета, я только приступила к разбору библиотеки, радовалась новой шлифмашинке и потратила пару дней на то, чтобы снять латунные ручки со всех шкафов и дверей. Планировала месяца два посвятить покрытию деревянных поверхностей маслом, быть может, даже добраться до трех великолепных люстр и привести их в порядок. Но в мои руки попала книга, посвященная архитектуре католических храмов, одна из немногих на русском языке. Пролистав несколько страниц, я наткнулась на план христианской базилики и, заинтересовавшись, отправилась в ту, что стояла неподалеку.

Так началась история моего самого короткого, но самого насыщенного событиями восемнадцатого лета.

Храм всегда вызывал у меня благоговейный трепет. Я всего пару раз решилась туда войти. Но в тот день была хорошая погода, со мной был Шарль, а Форест стоял привязанный к дереву и не проявлял ни малейшего беспокойства. То есть в храме бояться нечего. По крайней мере, так я решила. И пошла.

Узкая, мощенная камнем тропинка вела к красивым высоким дверям, которые я всегда открывала с опаской. Внутри будто до сих пор не выветрился запах ладана и не смолкали божественные слова, когда-то звучавшие с алтаря. Следуя плану из книги, я неспешно обходила скромное помещение базилики.

– Нартес… наокс… средокрестие… апсида, – бормотала я, сверяясь с описаниями.

Стены, когда-то белые, стали грязно-серыми, но под слоем пыли и паутины еще угадывались лепные узоры. Позолоту давно сняли, но почему-то по центру разграбленного алтаря осталась фигура Иисуса. Мародерам было совестно ее уносить? От этой мысли на душе потеплело. Высоко под потолком, под завесой паутины, проступали контуры фрески, но рассмотреть сюжет я не смогла. Вдоль прохода стояли ровные ряды лавок. Со многих сняли спинки, но некоторые остались нетронутыми. Я присела на одну из них, запрокинула голову, стала разглядывать расписной свод. Величие храма поражало, и мне стало его жаль, будто передо мной живой, но очень несчастный и всеми забытый человек.

– Я тебя тоже восстановлю, хочешь? Им все равно не важно, на что я трачу деньги, – шепнула я.

Мой голос поднялся вверх, звук раскатился по своду и вернулся к моим ушам нежным эхом.

Храм был согласен, большего мне и не нужно. Моя жизнь здесь будет долгой. Я не хочу уезжать от тетушек и даже учиться планирую заочно. Я останусь тут… может, завести блог о восстановлении заброшек? Или открыть музей? Что угодно, лишь бы быть там, где меня любят, а это единственное такое место.

Я встала и прошла к исповедальне с красивой резьбой. Такие я видела только в кино, так что не могла устоять перед соблазном. Отложила книгу и вошла внутрь, не сомневаясь, что мне это нужно. Внутреннее убранство почти не было тронуто временем, все покрывал тонкий слой пыли. Шарль вошел следом и спокойно лег под лавку, положив голову на лапы. Я провела рукой по сиденью и села. В темноте мало что было видно, лишь несколько лучей пробивались через решетку окошка, создавая узор на стенах.

– Э-э… привет. – Мой голос коснулся тишины, и та едва не затрещала, сопротивляясь. Мне стало стыдно. Здесь так долго царил покой, а я бесцеремонно его нарушила.

– Мои тетушки не верующие и уж тем более не католички. Родители, кажется, тоже… не знаю, если честно. Никогда их об этом не спрашивала. Нужны ли тебе в таком случае мои проблемы? – Я рассмеялась. – Как дела? Как сам?

– Хорошо.

Я вскрикнула, подскочила на ноги, но в темноте не смогла найти ручку двери. Меня охватил приступ клаустрофобии, которой я прежде никогда не страдала, смело залезая на чердаки и в подвалы заброшек.

– Тише… тише. – Голос был приятным, располагающим, но паника оказалась сильнее. Я не могла успокоиться.

Шарль выскочил из-под лавки и начал лаять на стену.

– Я не бог и не призрак, я человек. Я тоже сюда прихожу, – спокойно произнес голос. – Выйдешь? Поговорим?

Я замерла. Выдохнула. И почувствовала себя немного лучше. Шарль успокоился и начал принюхиваться к окошку, за решеткой которого угадывался силуэт сидящего напротив человека. Пес поставил лапы на раму и сунул нос в одну из щелей.

– О, ты не одна. Привет, а тебя как зовут?

– Это… Шарль. Его зовут Шарль.

– Выйдете ко мне, незнакомка и Шарль?

– Нет… Нет, давай так поговорим.

Я снова села на лавку. Мне было не по себе от осознания, что мы с незнакомцем одни в храме. Хотелось сохранить дистанцию, а еще я надеялась, что в случае чего просто сбегу.

– Как… как тебя зовут? – спросила я, поглаживая голову Шарля, чтобы немного успокоиться. Он положил ее мне на колени и прикрыл глаза.

– Я Филипп. Но ты можешь звать меня Фил. А как тебя зовут?

– Я… не хотела бы называть имя.

Вообще-то это одно из немногих правил, которому меня научили родители. Не кричать свое имя на каждом углу. Иногда мне кажется, что так папа защищает меня от интриг конкурентов, а иногда – что им стыдно за дочь, которая предпочитает жить в деревне и отковыривать старинный лак с сундуков. Увидь мама мои ногти после работы в особняке, ее хватил бы удар. Я уже молчу о том, во что порой превращается моя одежда.

– Тогда расскажи о себе, – предложил Филипп. – Откуда ты?

– Моя мама – королева, – как всегда, со смехом сказала я. Это уже было шуткой. – А папа король…

– Значит, ты принцесса. Ну что ж, принцесса. Исповедуйся, я слушаю.

Я откашлялась, готовясь к долгому повествованию, выдохнула и начала свою историю:

– Мой дед был королем…