Czytaj książkę: «Дитя двух лун»

Глава 1

Кто я? Где я? Первые вопросы прорезались сквозь туман в голове, когда я очнулась. Лучи солнца пробивались сквозь густую листву незнакомого леса. Голова раскалывалась, память возвращалась обрывками.

Я Елена. 53год. Незамужняя. Всегда свято верила, что карьера – главное. И вот... не доработала до пенсии. Мое место понадобилось "молодой и перспективной". Я не смогла постоять за себя. Тихая мышка. Всегда. Эту "шикарную" новость я приняла как приговор. Усталость и ощущение полной конченности навалились такой тяжестью, что еле доехала домой. Рыдая от унизительной обиды, рухнула на диван и провалилась в беспамятный сон.

Утро началось с одного желания: СБЕЖАТЬ. Подальше от этого города, от этих людей, от всего этого ада. В деревню. Хоть куда. Долго листала сайты, искала варианты. И тут... "Устали искать? Знайте: Идеальный Дом Существует..." Реклама "Этерии". "Целые миры уюта... воплощенных желаний... жизнь в гармонии". Заманчиво. Слишком заманчиво. Как будто кто-то прочитал мои самые потаенные мысли о побеге. «Пожалуй, узнаю", - решила я, уже почти цепляясь за эту мысль как за спасательный круг.

Вышла из дома, села в автобус. Мысли снова вертелись вокруг работы: "Кому я нужна в 53?..". Чуть не проехала остановку. Вот он, дом 23. "Этерия". Разговор длился минуту. "Дом мечты в другом мире"? Ерунда! Мошенники! Злость, еще более горькая от только что промелькнувшей надежды, подкатила к горлу. Выскочила из офиса. Куда бежать? Только домой.

Открыла дверь своей однокомнатной "крепости". "Здравствуйте, а мы вас не ждали!" Холодная вода хлюпала под ногами. Потоп. Соседи сверху. Опять. Забыли кран. Это был последний гвоздь. Всё, что оставалось – рухнуть на мокрый диван. Слезы, сопли, слюни, дикая, душащая жалость к себе и бессильная злоба на весь белый свет. Не помню, как собирала воду тряпками, превращаясь в мокрую, жалкую тряпку сама. Не помню, как уснула прямо в луже отчаяния.

И приснился сон. "Этерия". Не офис, а... маленький, крепкий домик. Деревянное крылечко. Заборчик. И... розовый сурикат? Он сидел на ступеньках и улыбался. Такой простой, такой нездешний уют веял от этого сна. Покой. Которого мне так не хватало.

Утро. Я открыла глаза. Взгляд скользнул по отклеивающимся обоям, вздутому ламинату, вещам, сваленным в мокрую кучу. Ком в горле. Еще секунда – и истерика. Тут же – "Вацап". Очередной вежливый, убийственный отказ в работе: "Спасибо, мы вам перезвоним...". "НЕТ!" – закричало что-то внутри. "ХОЧУ УЕХАТЬ! СЕЙЧАС ЖЕ! КУДА УГОДНО! ЛИШЬ БЫ НЕ ВИДЕТЬ ЭТОГО! НЕ ЧУВСТВОВАТЬ ЭТОГО БЕССИЛЕЯ!"

На автомате поставила кофе. И тут – звонок. Пришел Сергей, сосед-потопчик. Извинялся, вилял, говорил про ремонт и мебель. В его глазах – не раскаяние, а расчет. И тогда, на волне абсолютного, ледяного отчаяния, я выпалила: "Купите эту квартиру. Я уезжаю. Срочно." Его глаза оживились: "Надо с женой посоветоваться..." "Не тяните", – бросила я, уже не веря ни во что. "Иначе выставлю на продажу". Он ушел. Я осталась одна. Пустота. Усталость, как после сражения, которое проиграла. И четкое, как удар колокола, понимание: здесь мне больше НЕЧЕГО терять. Здесь я УМРУ. Медленно и мучительно. В этой сырости, в этих отказах, в этом унижении.

"Этерия"... Другой мир... Безумие? Да. Но разве то, что здесь, – не большее безумие? Розовый сурикат... Домик... ХОТЬ КАКАЯ-ТО НАДЕЖДА. Последняя. Я ДОЛЖНА ПОПРОБОВАТЬ.

Глава 2

Сижу в уютном, но странноватом офисе «Этерии», и до сих пор не верю, что это происходит. Велан, мой менеджер (существо с острыми ушами и глазами цвета морской волны), только что вручил мне папку. В ней – документы, подтверждающие, что моя однокомнатная квартира уже продана. Все оформлено с невероятной скоростью и какой-то магической точностью.

Самое невероятное: за услуги «Этерии» я отдаю лишь 5% от вырученной суммы. Остальное – мои кровные, нет, выплаканные деньги – отправятся со мной в Кайрос. Эта мысль кружится в голове, как одурманивающий дым. Я все еще жду подвоха, какого-нибудь страшного «но».

Велан, тем временем, терпеливо объясняет то, что моему земному мозгу с трудом укладывается. Кайрос – не миф. Люди уходят туда постоянно. И живут там бок о бок с орками, эльфами, оборотнями и другими расами. Но вот что заставило мое сердце екнуло:

– Понимаешь, Лея, – он уже использует мое новое имя, отчего становится немного не по себе, – «Сфера Перехода»... она не просто переносит. Она меняет. Внешность. Иногда даже расу.

Я напряглась: – Люди же как-то готовятся? Загадывают, какими хотят стать?

Велан усмехнулся, его глаза блеснули смешинкой:

– О, да! Составляют целые трактаты! «Настоящие зубы! Орлиное зрение! Грудь третьего размера! Ресницы длиной в полсантиметра!» – он доверительно наклонился ко мне, понизив голос. – Представляешь?

– И что? – не удержалась я, приподняв брови. – Становятся красавцами? Помогают эти списки?

– Да куда там! – Велан махнул рукой. – Сфера – штука своенравная. Действует по своим, никому не ведомым, принципам. Видела бы ты одну дамочку на прошлой неделе... Заказала себе губы побольше, ресницы-опахала и расу русалки. Мда. Гномы мои кузнечные! – вырвалось у него ругательство. – Вышла – губа на нос налезла, ресницы так опустились, что глаз не видно! Как в той песне: «А всё, всё, всё а надо было раньше говорить о том о сем!» Поняла? Вышел из Сферы – и все. Никаких переделок. Ни внешности, ни расы. Путь назад отрезан.

– Аааа... – вырвалось у меня с легким разочарованием. Я машинально почесала нос. – То есть, подправить что-то... нельзя? Вообще?

– Можно! – Велан улыбнулся загадочно. – Вот только подправляет она сама. Как пожелает. Ладно, хватит страшилок. – Он снова стал деловым, постучав по папке. – Смотри: твои документы. Теперь ты Лея Эль’Сильвервуд (имя и фамилию дает тоже Сфера). Твою новую внешность увидишь на месте. Деньги – вот здесь. – Он указал на скромную, но прочную котомку у моих ног. – В этом году такие в тренде у новоприбывших. На эти деньги спокойно купишь небольшой домик. Большой не нужен, говорила?

– Нет, зачем? – ответила я почти рефлекторно, мысленно представляя себе нечто простое и уютное. – Мне бы зал, спальню, кухню... Да еще маленький садик, грядочку... – Мои мысли переключились на теплый комочек у меня на коленях. – Вот этого монстрика растить будем. Нам двоим много не надо, правда, Бакс? – Я нежно погладила худенького, облезлого черного котенка, со сломанным хвостиком, которого подобрала у дверей «Этерии». Жалко было до слез. Решила: спасу – и вместе в новую жизнь. Пусть он будет моим первым другом в Кайросе.

….и останется тебе лет на пять-семь, – добавил Велан небрежно, поднимая палец вверх. – Если, конечно, жемчуга да бриллианты скупать не надумаешь. А там... присмотришься, освоишься – начнешь зарабатывать сама. Смотря какие... бонусы подкинет тебе Сфера. – В его глазах мелькнул лукавый огонек.

– Она и такое может? – воскликнула я, и без того переполненная удивлением. – Внешность, раса... и еще навыки? Это же... невероятно!

– Лея, дорогая, Сфера может все, что захочет, и когда захочет – он махнул рукой, словно отмахиваясь от моих сомнений. – Ладно, хватит болтать! Бери своего "задохлика" – Велан кивнул на Баксика, спящего у меня на руках, – и пошли. Что-то мне подсказывает... – он прищурился, оглядев меня и кота, – раз уж ты с таким хвостатым талисманом, быть тебе... ну, скажем, травницей или зельеваркой. А то и вовсе ведьмой. – Он заметил мое непроизвольное напряжение при последнем слове и усмехнулся: – Да не пугайся! Ведьмы у нас – респект. Живут, как ты мечтала: в домиках у леса, среди трав да деревьев, с котами. Людей – минимум. Зелья варят, болезни лечат... В общем, идеал для отшельницы с котом. Пошли! – Он решительно взял меня за рукав и потянул к мерцающей поверхности Сферы Перехода.

Я заупрямилась на мгновение, прижимая к себе Баксика. – Велан, подожди! А... а как с тобой связаться? Можно передать привет? Или... – я запнулась, – ну, в гости заглянуть когда-нибудь?

Он остановился, повернулся ко мне, и его обычно насмешливый взгляд стал серьезным.

– Привет?.. Ага, можно. Найдешь в любом лесу огромный Дуб-Великан. В нем – дупло. Просто крикни в него то, что хочешь сказать. Голос дойдет. – Он сделал паузу, подчеркивая важность следующего. – Но это только голос. И только оттуда сюда. Обратно... – Велан покачал головой, и в его тоне прозвучала недвусмысленная твердость, – если ты вдруг задумаешь о возврате – забудь. Путь закрыт. Навсегда. Это не обсуждается.

– Как именно крикнуть? – поспешно спросила я, ловя каждое его слово, пока он уже подводил меня к самой Сфере. Ее поверхность заволновалась, как ртуть.

– Просто подойди к дуплу и скажи! – бросил он, одной рукой активируя сложные символы на панели управления Сферы. – Все, Лея, хватит! Время поджимает! Фаза стабилизации – на исходе. Пропустим окно – следующее только через месяц! У нас все согласовано, план – железный! Входи!

Глава 3

Свет. Мир растворился, превратившись в кипящую, беззвёздную белизну. Я сжалась в комок, вдавливаясь в холодные стены «Сферы», прижимая к сердцу крошечное дрожащее тельце Баксика. Его мелкая дрожь отдавалась в моих пальцах сквозь глухой, всепоглощающий гул, заполнивший череп. Сквозь этот адский шум пробивалась лишь одна мысль, навязчивая, как заклинание, как последняя мольба утопающего:

— Только не старая... Только не страшная... Пожалуйста, не преврати меня в уродину... Не сделай ведьмой с лицом, от которого бегут дети...

Хотелось жить. Именно здесь, в этом новом, незнакомом мире. Долго. Свободно. Не пряча лицо под навеки затянутым капюшоном. Не слышать испуганный визг малышни при виде себя. Ведь в сказках... в страшных сказках... ведьмы всегда страшны. И стары. И одиноки.

Всплыли, как пузырьки из глубины, крошечные, такие земные мечты: сменить этот мышиный цвет волос на что-то смелое (хотя пламенная медь мне и не шла), сделать взгляд глубоким, загадочным (а не тускло-серо-голубым за толстыми стёклами очков, стиравшими всякий блеск)... Ох, теперь-то я их понимала до дрожи, тех, кто строчил списки желаний перед прыжком! Не только ради пустой красоты – жаждалось здоровья, которое не подводит. Силы, которая не иссякает. Просто... быть желанной. Привлекательной. Не дряхлым подобием себя.

А что сейчас? Что ждет за этой белизной?

Ледяная рука страха сдавила горло, перекрывая воздух.

— Пожалуйста, «Сфера»... – выдавила я сквозь стиснутые зубы, обращаясь к слепящей пустоте, – не искази. Не преврати в гоблинову морду... Не награди тролльей кожей... Лучше уж остаться просто... человеком! Пусть хоть так...

Всплыли, как спасательный круг, слова Велана: навыки «Сфера» человеку не дарит, это удел иных кровей. Ну и черт с ними, со сверхспособностями! Лишь бы не вышла кикиморой болотной, с лицом, от которого родная кошка шарахнется под диван...

Боль. Она не пришла – она РВАНУЛАСЬ изнутри, взорвав виски белым калением. Невыносимо. Белая бездна поглотила последние обрывки мыслей, последнюю искру страха...

И... пустота.

Глава 4

Кто я? Где я?

Вопросы всплывали сквозь густой туман в сознании. Я пришла в себя. Над головой – незнакомый полог из листьев, непривычно ярких, изумрудно-зеленых. Лучи солнца, пробиваясь сквозь эту плотную листву. Голова раскалывалась, память возвращалась обрывками: ослепительный свет, невыносимая боль, леденящий страх...

Лес вокруг шумел. Не просто ветром – он жил, дышал, шептал на сотни голосов. И сквозь этот многоголосый шелест явственно прозвучало: "Вот она... Пришла... Наша..."

– Галлюцинации? – метнулась мысль. – Или отголоски перехода?..

Баксик!

Холодный укол паники. Где мой котенок? Где мой крошечный, облезлый комочек спасения?

– Баксик! Баксик! Малыш, ты где?! – Голос звучал чужим и прерывистым. Вспомнила: он не приучен к имени! Может не откликнуться!

Внезапно зашевелились кусты справа. Из густой зелени показался пушистый черный зад, упрямо пятящийся назад. – Нет, не мой... Мой был грязный, худой...

Существо (котенок?!) отчаянно тащило из чащи что-то большое и бьющееся. Раздалось хриплое, сдавленное ворчание, отчетливо произнесенное сквозь зубы, впившиеся в скользкое тело здоровенной рыбины:

– Лея! Да помоги же, оглохла?! Она вырывается!

Тишина. Сердце грохнуло. Я остолбенела.

– Ты... – Выдохнула я, глаза широко распахнулись. – Ты... разговариваешь?! Баксик?!

Котенок наконец выволок трепещущую добычу на поляну и слегка обиженно фыркнул:

– Ага, разговариваю. В этом мире многое возможно, тебе же Велан говорил. А я теперь твой фамильяр, ну, типа магический помощник. Конечно, говорить буду! Так поможешь, наконец? Рыбина-то вырывается! Ты же, наверное, кушать захочешь, а я вот... – он горделиво поднял мордочку, сверкнув изумрудными глазами– пруд рядом нашел. Притащил тебе завтрак.

– Фамильяр... – произнесла я медленно, словно пробуя незнакомое слово на вкус. Осознание постепенно проясняло мысли: – Значит... я ведьма? Ну... что ж, неплохо.

– Я бы не сказал, что прям классическая ведьма, – задумчиво промурлыкал Баксик, осматривая меня критическим взглядом. – Окрас волос не тот. У ведьм обычно или воронья чернота, или огненно-рыжий. А ты... – Он склонил голову набок. – Блондинка. Хотя... одна прядь у тебя рыжая, яркая. Интересно... Наверное, это о чем-то да говорит. И уши…. Заостренные кверху.

– Я... вампир?! – выпалила я, совершенно ошалев. – Но... как? Сейчас же день! Я инстинктивно подняла руку, ловя солнечный луч, пробившийся сквозь листву. – И я тут стою... не горю? Сомнение смешалось с надеждой. – Может... оборотень? – уже менее уверенно добавила я, на всякий случай прислушиваясь к своим внутренним ощущениям в поисках волчьей сущности.

Лихорадочно перебирала в памяти наспех услышанное от Велана о расах Кайроса.

Вампиры...«Солнце им – как кошке ванна: неприятно, но не смертельно. Несколько кланов. Волосы – черные, смоль либо кипельно белые. Глаза – алые у древних и сильных, черные у молодых да послабее. А вид имеют... ну, чтоб кровь стыла – статные, красивые».

Орки... «Велан говорил: высокие, мощные – и мужчины, и женщины. Кожа – с легкой оливково-зеленой дымкой. Волосы – смоляные, густые. Глаза – темно-карие, как спелая кора. А еще... – пальцы невольно коснулись собственных ушей, – заостренные уши. Да, у орков они тоже острые, но... мощнее, грубее очерчены».

Вздох облегчения? Или легкое разочарование? Орки Кайроса внушали уважение, но их воинственная стать так не соответствовала ее мечте о тихом садике...

Оборотни...«Ростом под два метра, мощные. Глаза – изумрудные, светятся. Волосы – от зверя-тотема зависят: у волчьих – темные, у медвежьих – русые, у кошачьих – пятнистые».

– Красные глаза... – задумчиво протянула я, проводя пальцем по ресницам. – Мне б, может, и пошли... Кстати, Бакс! – резко повернулась к коту. – Цвет глаз моих какой? Видно же?

Баксик, увлеченно расправлявшийся с рыбой когтями (чешуя летела во все стороны), лишь на мгновение оторвался от дела.

– Ярко-голубые! – бросил он через плечо и тут же вернулся к важному занятию, слизывая рыбью слизь с лапки. – Прямо как ледник на восходе. Теперь ты завтракать собираешься или вечность на корточках просидишь? Рыба-то не резиновая!

С неохотой поднялась, отряхнула прилипшие к штанам травинки и бредком вышла на солнечную полянку. Присела на старый, замшелый пенек.

– Жарить-то ее как? – спросила, морща нос. – Сырую не стану.

– Котомку свою обыщи! – донесся сзади сочный хруст– Может, что путное для готовки завалялось!

Засунула руку в неприметную котомку – и аж вздрогнула. Внутри было прохладно и... бездонно! Пальцы беспомощно шарили в пустоте, не находя дна. Пространственный карман? Вот это сюрприз от «Этерии»...

Спичек не нашлось. Зато пальцы наткнулись на холмик крупной соли! Ну что ж... Сырая, да с солью – уже не так страшно. До ближайшего селения, говорил Велан, день пути. Силы нужны.

Скрипя зубами, отрезала тонкие слайсы от еще трепетавшей рыбы ножом, который нашла там в котомке, мысли кружились навязчивым хороводом:

Я не вампир – солнце не жжет.

Не оборотень – глаз не зеленые, да и фамильяр бы чуял зверя во мне.

Но и ведьмой... не похоже. Волосы – не черные и не рыжие сплошь.

Так кто же я?.. И что за сила скрыта за этой... огненной прядью?

– Руки бы помыть... – вздохнула я, с трудом поднимаясь с пенька. – Бакс, где там твой пруд? Озеро? Ручей?

– Вон, – буркнул кот, буквально уткнувшись мордой в остатки рыбы. – За теми деревьями. Видишь, поблескивает? Он маленько приподнял голову, кивнул в сторону чащи, и тут же вернулся к своему пиршеству.

– У меня кот – обжора, – констатировала я, невольно улыбнувшись.

– Я растущий организм! – возмущенно отозвался из-под хвоста рыбы маленький меховой комочек. – Юношеский метаболизм! Ем много – быстро расту!

– Ладно, ладно, юный метаболизм, – махнула я рукой, уже направляясь к деревьям. – А я пойду руки-то помою. И умыться неплохо бы... Заодно, – голос чуть дрогнул, – в воде себя и рассмотрю, как следует.

Глава 5

Озеро сверкало в лучах солнца мириадами бриллиантовых бликов, будто кто-то рассыпал по воде тысячи крошечных призм. Деревья, словно нетерпеливые провожатые, мягко подталкивали меня ветвями в спину, а их листва нашептывала на тысяче голосов: «Иди, Лея... Иди, не бойся...»

Перед самой кромкой воды я замерла. Страх, холодный и липкий, накатил с новой силой, сжав горло. Ноги словно вросли в теплый, ослепительно белый песок. Я шла сюда, жаждала этого момента – и теперь ужасно боялась. Желание увидеть правду боролось с ужасом узнать ее.

Осторожно, словно крадучись, сделала последние шаги. Вода была кристально чистой.

И из этой зеркальной глади на меня смотрели... большие, ярко-голубые глаза. Чужие? Мои? И тут... мелодичный, как перезвон ручья, голос пропел прямо из глубины:

– Пришла сестра Леса...сестра Леса

«Сестра Леса?» Сомнения, будто стая испуганных птиц, взметнулись внутри. «Точно... Кикимора! Я так и знала!» Мысль пронзила остро и болезненно.

Я зажмурилась. Глубоко вдохнула. И шагнула в воду.

Холодок обнял щиколотки. Задержав дыхание, я медленно... открыла глаза. Я – эльф!

Сердце взорвалось восторгом. Я закружилась, подставляя лицо солнцу и ветру, и запела. Звук полился сам собой – чистый, серебристый, как родниковая вода. Голос! Тот самый, о котором мечталось вполголоса в душе...

Подбежав к самой воде, еще раз заглянула в живое зеркало озера – и замерла.

Глаза... Два бездонных озера цвета полуденного неба. Яркие, сияющие изнутри, чуть приподняты к вискам

Лицо... Овальное, с мягкими чертами. Губы – не кукольные, но и не тонкие – естественно-полноватые, будто спелая ягода. Нос – прямой, с едва уловимой, благородной горбинкой у переносицы.

Обрамление... Ресницы! Такие, о которых всегда шептала подушке: бронзовые, густые, изогнутые будто крылья стрекозы. Брови – четкие дуги, подчеркивающие взгляд.

Волосы... Волны лунного света! Серебристо-белые, ниспадающие тяжелым, переливающимся потоком ниже талии. И тот самый знак отличия – язык живого пламени, рыжая прядь у правого виска.

Кончики ушей плавно сужались кверху, чуть заметно выступая из под волос.

Фигура... Стройная ива. Изящные руки с маленькими кистями. Ножки – будто созданы для танца по росе, размер... да разве это важно? Важно, что легкие!

Кожа... Фарфорово-гладкая, сияющая внутренним светом с небольшой россыпью веснушек. Без единой черточки времени. Дышащая юностью.

Ощущения нахлынули волной:

– Мне что... лет семнадцать? – прошептала я, касаясь пальцами щеки. Восторг смешался с легким шоком. Хотела скинуть пять-десять лет, а не тридцать с хвостиком! Но... Сердце пело. Спасибо тебе, Сфера! – мысленно воскликнула я, и благодарность эта была искренней и горячей. Пусть решила за меня – но… подарила чудо.

Глава 6

Теперь надо успокоиться и понять к каким эльфам я принадлежу:

Эльфы Кайроса... Велан упоминал несколько кланов, каждый со своей отличительной чертой. У каждого эльфа при рождении появляется Знак в момент первого вдоха новорожденного, проявляясь как светящийся рисунок на коже. С годами он фиксируется, но может менять оттенок или слегка видоизменяться в ключевые моменты жизни.

Уникальность: Нет двух одинаковых знаков, даже у близнецов. Это личная печать души в рамках канонов клана. Магичность: Знак – фокус врожденной магии. Через него можно чувствовать сородичей, он реагирует на сильные эмоции или магические угрозы. Погасший знак – признак тяжелой болезни или предательства клана.

Социальная роль: Знак – паспорт и визитная карточка. По нему определяют клановую принадлежность, потенциал, а иногда и судьбу (особенно у Светлых и Лунных эльфов).

Светлые (Высшие) Эльфы:

Волосы: Солнечная палитра – от лунного серебра и пшеничных тонов до пылающего золота, и ярко-желтых оттенков. Русые и светлые тона преобладают.

Образ: Часто величавые и аристократичные, хранители древнего знания и тонкой магии.

Вид Знака: Сложные геометрические узоры, напоминающие звездные карты или кружева солнечных лучей. Часто золотистого, белого или серебристого свечения.

Расположение: На тыльной стороне ладоней или вдоль позвоночника – местах, связанных с волей и магическим потоком.

Значение: Символизируют связь с космическим порядком, чистоту магии, дар предвидения или магический талант. Узор усложняется по мере взросления и раскрытия силы. Считается, что чем сложнее и ярче знак при рождении, тем выше потенциал.

Лесные Эльфы:

Волосы: Цвета самой природы – изумрудные, бурые, каштановые, воронова крыла. Часто длинные и заплетенные в практичные косы.

Призвание: Истинные дети леса. Их жизнь – забота о деревьях, травах и всех живых существах своих владений. Мастера скрытности, искусные следопыты и зеленые маги.

Вид: Органичные, "дышащие" узоры: переплетенные ветви, листья, цветы, силуэты зверей или птиц. Цвета живой природы: зеленый, коричневый, изумрудный, янтарный. Кажется, что они шевелятся при ветре или в лесу.

Расположение: На запястьях, плечах, лопатках, бедрах – местах, близких к земле и движению.

Значение: Симбиоз с лесом. Показывает род дерева-покровителя, дар общения с животными/растениями, целительский потенциал. Знак расцветает при гармонии с природой и тускнеет вдали от леса.

Лунные Эльфы:

Волосы: Наиболее разнообразны. Часто человеческих оттенков (каштановые, русые, черные), но отличительная черта клана – призрачно-серебристые, лунно-белые или глубоко-голубые (как ночное небо) пряди или вся шевелюра.

Образ: Загадочные и созерцательные. Часто сильнее всего связаны с магией лунных циклов, снами и тайными путями. Их взгляды кажутся видящими сквозь время.

Вид: Изысканные, полупрозрачные линии, напоминающие лунные дорожки на воде, морозные узоры, крылья мотыльков или созвездия. Цвета: серебро, бледно-голубой, сиреневый, белый. Светятся тусклее или ярче в зависимости от фазы луны.

Расположение: На ключицах, ребрах, за ушами, ступнях – скрытых или связанных с дыханием и тонкими энергиями.

Значение: Символизируют связь с луной, дар сновидений, иллюзий, предчувствий, тайных знаний. Узор может меняться в зависимости от настроения или снов носителя. Считается картой души.

Тёмные Эльфы:

Волосы: Иссиня-черные, как ночь без звезд.

Кожа: Может быть глубоко-коричневой (как кора вековых дубов), холодно-бледной (словно лунный мрамор) или пепельно-серой.

Глаза: Цвета разнообразны и нередко необычны – от огненно-янтарных до ледяно-синих или фиалково-лиловых.

Образ: Окружены ореолом тайны, часто живут обособленно или в подземных городах-крепостях.

Вид Знака: Глубокие, контрастные узоры, похожие на трещины в камне, тени пещер или застывшую вулканическую лаву. Цвета: фиолетовый, кроваво-красный, угольно-черный, иногда с ледяно-синими вкраплениями.

Расположение: На шее, предплечьях – на виду, как знак силы и предупреждения.

Значение: Отражают внутреннюю мощь, связь с земными недрами или стихией хаоса, выносливость, боевой дух. Знак может пульсировать в моменты гнева или использования силы. Иногда скрывает шрамы души.

И если верно помню, Велан говорил: при переходе из нашего мира не перерождаются в эльфов. В любые другие расы – да. Но не в эльфов. Они – первозданные духи этого мира, древние, как само мироздание. Так откуда же я – эльф? Чем больше думаю, тем непонятнее.

Глава 7

«Сестра леса, да, когда ж ты догадлива станешь?» – прозвенел над водой голосок, чистый, как родник. Русалка с бездонными глазами цвета морской сини, наполовину высунувшись из зеркальной глади, наблюдала за моей растерянностью. «Разденься, окунись, охлади пыл! Яснее мыслить станешь. А после – ищи родовые знаки. Узришь их – поймешь, чьей крови дочь, какие дары в тебе спят». Что ж, пожалуй, послушаюсь.

Сбросив одежды, я тщательно осмотрела кожу. Плечи? Чисто. Ладони? Ничего. Бедра, шея? Тоже гладко. Пустота. В висках стучало, мысли путались в клубок. Точно – надо в воду. Зашла по пояс, ощутив прохладу объятий озера, и нырнула с головой в тишину подводного мира. Рядом мелькнули две тени – русалки, хихикая и напевая неведомую мелодию. Зеленые косы струились по гибким спинам, огромные глаза светились любопытством, а переливчатые хвосты отливали всеми оттенками морской волны – от лазурного до изумрудного.

Вынырнула, шумно вдохнув воздух. «И что теперь? – спросила я вслух, чувствуя, как подступает ком к горлу. – Я никто? Чужая? Диковинка?»

«Дурочка ты наша! – прошептала одна из них прямо в ухо, брызнув мне в лицо прохладными капельками. – Спину-то свою видела? Знак же там!»

«Спину? – сердце екнуло. – Нет, что там? Говори же!» – голос дрогнул, предательски сдавая.

«Кружево... – зачарованно протянула русалка. – Словно сплетено из лунного света. Серебристое, дивной красоты, тянется вдоль всего позвоночника... Стоп! Подними волосы. Выше! Что это?..» Ее голос сорвался на шепот. «Там, где спина встречается с шеей... узор меняется! Словно лавандовый цветок расцвел... Цвет – яркий, как осенний лист, рыже-красный. А на самом верху... темно-сиреневый, как вечернее небо перед грозой. Вероятно... Высшие Светлые и Лесные Дети смешались в тебе».

«Значит... – прошел выдох, снимая камень с души. Радость, теплая и тихая, заструилась по жилам. – Значит, все верно. Я... эльф»

«Мечтать передышка окончилась!» — сверкнул на меня изумрудными глазами Бакс, беспокойно кружа у котомки, которую уже умудрился вытащить из чащи. «Глупышка, головой подумай — где ночевать будем? Уже день клонится!»

Он был прав. Путь начался на рассвете, а теперь... пока приходила в себя, завтракала рыбой, купалась, общалась с русалками, любовалась новым отражением — солнце уверенно катилось к закату. «Спасибо, сестры, — крикнула я водным девам, натягивая свою одежду. — За беседу, за теплоту! Обязательно навещу!»

«Приходи, дитя леса! — откликнулась та, чьи глаза были глубже морской сини, мягкая улыбка играла на ее губах. — Ждать будем! Держи путь туда...» Она махнула влажной рукой в сторону разросшейся лещины. «За ней — звериная тропа. Выведет к большой дороге — не заблудишься.»

Глава 8

Подхватив котомку, я шагнула в указанном направлении. За стеной орешника, точно, как и говорили, змеилась едва заметная тропинка, теряясь в сумраке деревьев. Колючая трава цеплялась за чуждые этой земле джинсы. Надо сменить одежду, и скоро, — пронеслось в голове. — Слишком выделяюсь. Интересно, что здесь носят?

Пройдя около полу часа (время текло медленно в лесной тишине), я остановилась передохнуть. Большой валун, замшелый и прохладный, примостился в стороне от тропы. Усевшись, я вертела головой, как сова, впитывая детали: узор коры, игру света в листве... Взгляд наткнулся на едва различимую лазейку в чаще, уводящую вбок.

«Ой, — вырвалось у меня. — Смотри, Бакс! Тропка... Может, тут жилье есть?» Обернувшись, я увидела кота, лениво распластавшегося на траве, будто солнечное пятно.

«Мур-р... не думаю, — промурлыкал он, не открывая глаз. — Русалки б упомянули соседей. Знают всё у воды.»

«Но мне кажется... — настаивала я, пристально всматриваясь в тайную тропу. — Чувствую... тепло. Знаешь, как дома после долгой дороги? Чайник на плите, ужин ждет...» В груди действительно сладко сжалось.

Бакс наконец поднял голову, уши навострил. «Тепла твоего не чую я. Но... — он втянул воздух носом, задумавшись. — А пойти глянуть — дело не хитрое. Чего сидеть-то?»

Избушка возникла внезапно, будто вырастая из самой чащи: почерневшие бревна, густо оплетенные вековым плющом, глухие окна, прикрытые покосившимися ставнями. Воздух вокруг нее пах сыростью и забвением.

«Надо же... — вырвалось у меня шепотом. — Есть же! Но... пусто. Заброшено.» Чувство запустения витало в воздухе плотнее плюща.

«Сейчас проверим, — мявкнул Бакс, подбегая к крыльцу. Его доски жалобно заскрипели под лапками. — Ты дверь открывай, хозяйка.»

Я поднялась на зыбкие ступени, осторожно взялась за грубую железную скобу-ручку. Потянула. Ничего. Дверь стояла намертво. «Уважаемая... — постучала я костяшками пальцев по массивному дереву, чувствуя его шершавость. — Мы бы только переночевали... Если можно?» Вдруг на щиколотке защекотало – крошечный бронзовый жучок деловито карабкался вверх по голени. Наклонившись я аккуратно смахнула его, поднимая голову... и резко вскрикнула от боли! Прядь волос мертвой петлей зацепилась за торчащий гвоздик на ручке. Рывок – и несколько шелковистых нитей осталось на железе.

«Ай! Вот и не хватало... — всхлипнула я, потирая макушку. — Чтобы еще и лысой ходить в этом мире!» С досадой потянулась, чтобы освободить плененные волосы... Пальцы коснулись холодной ручки... И вдруг – скрип! Тяжелая дверь неохотно, словно сквозь сон, подалась внутрь, открывая черную пасть сеней.

Глава 9

Бакс метнулся вперед, оглянувшись с кошачьей усмешкой:

«Ну и как ты пыталась открыть ее в первый раз, бедолага, а? »

Внутри послышалось шуршание, тонкий писк, затем — топоток мелких лапок, мельтешащих по полу.

«Бакс? Что там?» — тревожно позвала я, приподнимаясь на цыпочках пытаясь рассмотреть, что происходит внутри.

Дверь скрипнула еще раз, медленно приотворяясь. На пороге стоял Бакс, важно выпятив грудь. Рот его был занят невероятным существом — пушистым розоватым комочком, беспомощно болтавшим крохотными лапками.

«Смотри, кого я поймал!» — пробормотал он сквозь зубы, явно гордясь добычей.

«Мама?! Кто это?!» — я вздрогнула и подскочила, сердце колотясь где-то в горле.

«Баксик, фу! Выплюнь сейчас же!» — вырвалось у меня почти на автомате.

Кот, недовольно урча, разжал челюсти. Пушистый розовый шарик мягко шлепнулся на траву. Бакс тут же придавил его аккуратно, но недвусмысленно лапой, словно боясь, что добыча сбежит. Его изумрудные глаза, полные глубочайшей обиды и недоумения, устремились на меня.

«Мяяя... — начал он, и его голос звучал укоризненно. — Я что, сильно похож на какого-то пса? Зачем ты мне «фу» говоришь?»

"Баксик, солнышко, отпусти зверушку, пожалуйста," — мягко попросила я, стараясь разглядеть то, что было прижато его лапой. Существо выглядело необычно: узкая, вытянутая мордочка, небольшие ушки, широко расставленные. Четырехпалые лапки с длинными коготками. А шерстка... высокая, нежная, лавандово-розовая, со смутными поперечными полосками пурпурного оттенка на спине. Бакс послушно поднял лапу. Розовый комочек несколько секунд лежал неподвижно, а затем резко подскочил и юркнул в траву, странно… кого-то он мне напоминал.

"Ну все, идем домой, отдыхать," — скомандовала я. Внутри пахло пылью, сыростью и лавандой на удивление. "Бакс, насчет ужина... Ты у нас в семье главный добытчик и охотник, это ты отлично освоил. Сообразишь что-нибудь? А я пока тут хоть немного приберусь." Мой маленький "мужчина" важно вышагнул за дверь. "Только того розового бедолагу, пожалуйста, больше не трогай! Жалко его!" — крикнула я ему вдогонку.

"С чего бы начать?" — пробормотала я, выходя на крыльцо. Почесав нос, я двинулась открывать ставни, пробираясь сквозь заросли крапивы. За пыльными щитами открылись целые стекла — уже хорошо! В доме сразу посветлело. Распахнула настежь дверь и все окна — пусть ветер прогонит затхлость.

Огляделась. Несмотря на запустение, в доме веяло уютом. Массивный деревянный стол, скамья рядом, сундук в углу, кресло-качалка. Стены украшали пучки давно высохших трав. У стены, опутанная паутиной, сиротливо стояла когда-то белая печка. Рядом — дверь в соседнюю комнату, где виднелись кровать и резной шкаф. "Вот здесь и приведу хоть какой-то порядок, чтобы переночевать," — решила я вслух и занялась кроватью: стащила, вытряхнула и аккуратно уложила обратно матрас, одеяло и подушки.

Из большой комнаты донесся стук. Сердце екнуло от неожиданности. Я выскочила посмотреть: моя котомка лежала на полу, а из нее торчали задние лапы и черный хвост.

"Баксик! Ты меня в гроб вгонишь такими сюрпризами!" — вырвалось у меня.

"А что я? Хотел посмотреть, что у нас на ужин припасено," — донесся глухой ответ изнутри котомки, сопровождаемый шуршанием.

"Да что ты там так усердно роешь?" — спросила я, присев на корточки и заглядывая внутрь.

"Вот, гляди что нашел!" — Бакс пятясь вылезал, держа в зубах колбасу и подталкивая лапой буханку хлеба.

"Серьезно? Это было там? Ого..." — изумилась я, принимая у кота неожиданные дары.

"И не только! — промурлыкал он. — Похоже, твоя добрая фея Сфера заботливо накидала туда и одежду, и посуду, и корм... Холодильную камеру даже предусмотрела, чтоб все свежим было."

"Ну что ж, этим и подкрепимся," — сказала я, откладывая колбасу и про себя еще раз благодаря Сферу. — "Котомкой займемся позже, но глянуть, что там внутри, и правда пора." Вышла во двор, пробираясь к колодцу, который заметила раньше. У его сруба, будто ждало меня, лежало пустое ведро с обвившей его потемневшей веревкой. "Спасибо и тут, тому кто оставил" — пробормотала я, поднимая находку. Набрать воды с первого раза, конечно, не вышло – целая наука, а я, городская, к таким премудростям не приучена. Покряхтела, попыхтела, и лишь с третьей попытки ведро послушно наполнилось наполовину. Тяжеловато, я потащила его к дому.

Бакс восседал на столе, терпеливо наблюдая. "И на кой тебе вода-то сейчас?" — поинтересовался он.

"Стол протереть, лавку," — ответила я, отыскав у печки запылившуюся тряпицу. Несколько раз провела влажной тканью, сгоняя слои пыли. "Вот, теперь можно и ужинать. Нож там, в котомке?"

"Нашелся, нашелся, хозяюшка ты моя," — проворчал кот, подталкивая ко мне рукоятью искомый предмет.

У самого порога раздался тихий-тихий чих. "Мама?" — вырвалось у меня испуганным шепотом, и я невольно присела.

"Нет, не мама," — сердито буркнул Бакс, сверкнув изумрудными глазами в сторону двери. — "Твой розовый бедолага пожаловал. Нахлебник один у нас объявился..."

СУРИКАТ... Да это же сурикат! Как во сне. Как я сразу не догадалась? Зверек, смешно вертя узенькой мордочкой из стороны в сторону, робко приближался к столу.

"Голодный, наверное," — сказала я, отламывая кусочек колбасы и протягивая его розовому чуду.

Сурикат проворно схватил кружок колбасы и принялся яростно запихивать его в рот.

«Эй, не спеши так, подавишься!» — буркнул Бакс, сам не прожевывая как следует. — «Раз уж кормят, отнимать не станут, расслабься».

Сурикат замедлился, но продолжал внимательно изучать нас с котом умными глазками-бусинками. Робко протянул лапку за добавкой. Я отрезала ему еще кусочек. Так мы и ужинали втроем, в тишине, нарушаемой лишь чавканьем. Встав из-за стола, я подошла к ведру и напилась прямо из него – возиться с грязной посудой не было ни сил, ни желания, усталость валила с ног.

«Не знаю, как кто, а я – спать!» — громко объявила я и направилась в спальню.

Баксик тяжело спрыгнул со стола и засеменил следом. Вскарабкавшись на кровать, он устроился рядом на подушке. Через минуту раздалось легкое шуршание: сурикат, осторожно и с опаской, взобрался на постель и улегся на другой стороне подушки.

«Ну вот и все в сборе… моя семья», — прошептала я, устало закрывая глаза. Сомнений не оставалось: розовый малыш оставался с нами.

Глава 10

Утром меня разбудил странный громкий звук – то ли треск, то ли пронзительное чириканье. Вороны мне еще не хватало, — мелькнуло в голове. Или сороки… Буду знатной эльфийкой: с котом на поводке и птицей на плече, — мысленно пошутила я, бредя в общую комнату.

Реальность оказалась прозаичнее, но куда забавнее. Мой не по годам умный кот… стирал. Стирал суриката, который отчаянно вырывался и пронзительно верещал.

«Бакс! Что ты делаешь?!» — спросила я, протирая глаза.

«А как же?» — не отрываясь от «процедуры», ответил кот. — «Сама же сказала – мы твоя семья. Нечего одному из нас ходить грязным!»

Я повалилась на пол, едва сдерживая хохот. Увидев меня, сурикат мгновенно умолк и покорно замер, принимая экзекуцию как неизбежное зло.

«Все верно, мой умный член семьи», — сквозь смех проговорила я. — «Но может, стоит действовать помягче?»

«Может – не может, — с чисто кошачьей невозмутимостью ответил Бакс. — Если бы он не орал как резаный и не вырывался, наверное, было бы и помягче. «А ты его предупредил, что будешь купать? Или молча заловил и сунул в холодную воду?» поинтересовалась я.

«Не предупредил, — признался кот, наконец отпуская сияющего чистотой суриката. — Подумал, что орать будет в любом случае. О чем с ним разговаривать?»

Я сняла с себя уже не совсем чистую блузку и бережно завернула в нее дрожащего мокрого зверька. «Все, экзекуция окончена. Теперь – обсыхай».

«Ты говорил, в котомке одежда вроде есть?» — напомнила я, глядя на кота.

«Есть, сейчас! Уже знаю, где рыться», — уверенно ответил он, ныряя в глубины сумки.

Из недр котомки, будто по волшебству, вылетели:

Туника: оливковая, из тонкой ткани, ниже колен, с дерзкими разрезами по бокам и спущенными плечами.

Брюки: свободного кроя горчичного оттенка, с щедрыми боковыми карманами и слегка зауженными книзу штанинами.

Мокасины: мягкие, замшевые.

Комплект белья: бежевый, аккуратно сложенный.

«Там еще много, — пояснил кот, выползая задом наперед. — Вытащил то, что сейчас будет удобно. На первое время хватит, потом сама разберешься. В женских штуках я... не спец». Он отряхнулся с видом знатока, закончившего сложную операцию.

Я удалилась переодеваться. Оливковая туника и горчичные брюки сели идеально, будто сшитые по мерке. «Отлично! Мне нравится!» — воскликнула я, подмигнув сурикату, который сидел на кровати и с научным видом ощупывал лапками отброшенные мною вещи.

Завтрак решила приготовить на скорую руку. Гренки. Что может быть проще? На 3 яйца я взяла 5 столовых ложек сахара, ну что делать люблю сладкое. Быстро разбила яйца в миску, добавила сахар, взболтала вилкой. Сковороду нашла на печке — чугунную, тяжёлую, видавшую виды. Я провела по ней пальцем и задумчиво посмотрела на почерневший нагар.

— Потом отскоблю, — пообещала я сковороде. — Честно. При уборке.

Сковорода промолчала, но Бакс, наблюдавший за мной с лежанки, шумно вздохнул.

— Если бы ты знала, сколько поколений его отскребали до тебя, — раздался его низкий, чуть ворчливый голос. — И ничего, живёт. Но ты, конечно, можешь продолжить традицию. Или начать новую — мыть сразу.

— Бакс, — я покосилась на него, — ты сейчас серьёзно?

— Я всегда серьёзен, когда речь о чистоте посуды, — он прикрыл глаза, всем видом изображая умудрённого старца. — Мне, знаешь ли, из этой сковороды есть.

Я хмыкнула и плеснула масла. Ломти хлеба один за другим отправлялись в миску, купались в сладкой яичной смеси и с шипением ложились на раскалённый чугун.

Розовая суриката вертелась под ногами, то и дело вставала на задние лапки, вытягивая нос.

— И тебе, и тебе сделаю, — пообещала я. — Маленькие кусочки. Остывшие. А то язык припечешь — лечить замучаешься.

Она возмущённо фыркнула, но не отошла.

Я улыбнулась и выложила на тарелку сразу три гренки. Утро начиналось хорошо. Даже с поучающим котом.

Глава 11

«Пора бы имя придумать этому любопытному хвосту», — проворчал Бакс.

«Для начала определим: мальчик или девочка?» — предложила я.

Сурикат вдруг закивал, как заводной болванчик.

«Мальчик?» — уточнила я. Голова суриката качнулась влево-вправо: нет.

«Девочка?» — Энергичный кивок: да!

«Ты... понимаешь нас?» — осторожно спросила я розовое чудо. Еще один уверенный кивок. «Как же здорово! Значит, общаться будет проще», — обрадовалась я.

«Итак, выбираем имя... Илария?» — Сурикат покачал головой. «Юстина?» — снова нет. «Калиста? Сапфира? Оливия? Селеста? Ариэль? Амелея? Сильвана?» — На каждое имя следовало решительное покачивание. «Мда, — философски изрек Бакс, наблюдая за розовой мордочкой. — Так и шея заболит».

«А как тебе... Лилу? Коротко, звонко, и цвет твоей шубки напоминает», — предложила я. Сурикат замер, будто прислушиваясь к звучанию нового имени, пробуя его на вкус. «Лилу?» — переспросила я. Розовая головка радостно кивнула. «Ну вот и отлично, имя есть!» — воскликнула я, радуясь за Лилу. — «А теперь скажи, давно ты тут одна живешь?»

Розовая мордочка кивнула, и в ее огромных глазах мелькнула тень.

«А раньше… с тобой кто-то был?» — осторожно продолжила я расспросы.

Глазки Лилу вдруг заблестели влагой, наполнившись слезами. Еще один тихий кивок.

«Твои… родные?» — едва шевельнулись у меня губы.

Снова кивок, уже более резкий.

«Их… больше нет?»

Сурикат лишь опустила голову, подтверждая без слов. Шерстка на ее щеках стала мокрой от слез.

«А когда они были… хозяин тут жил? Человек? Эльф? Может, кто еще?» — едва слышно спросила я, боясь снова ранить.

Отрицательное мотание головой.

«Да что ты к ней пристала, к малышке?» — фыркнул Баксик, подходя и тычась мордой в лапку Лилу. — «Только расстроила. Видишь, плачет!»

«Я не хотела! — оправдалась я. — Просто думала… раз дом бесхозный, может, нам здесь остаться? Навести порядок, обжиться? Лес рядом — ягоды, грибы, травы. Озеро недалеко — рыба будет. Огородик разобьем…» Я обвела взглядом котенка и суриката. «Как вам идея? Зачем нам пыльный город? Если что-то понадобится — сходим, купим. Но дом… дом у нас будет здесь. Согласны?»

Баксик и Лилу, не сговариваясь, синхронно кивнули. Их глаза светились решимостью и тихой радостью.

«Ну вот и отлично, — умиротворенно прошептала я, ласково проводя ладонью по шершавой стене дома. — Значит, и дом у нас теперь есть.» Дерево под рукой словно согрелось от прикосновения, а в ответ старые половицы снизу тихо, по-доброму скрипнули, будто подтверждая: Принимаем.

«Значит, — обвела я взглядом своих верных зверушек, улыбаясь, — у нас начинается Большая Уборка!»

Я выпрямилась, окинув взором просторы, которые предстояло покорить.

Глава 12

«Так, друзья! Понадобятся еще ведра, тряпки... и что-нибудь моющее помощнее. Будем скрести, чистить и отмывать всё – от пола до потолка!»

Бакс копошился в котомке, фыркая от усердия и царапая дно когтями. Он был уверен, что точно помнит, где лежат щетки, но поиски затягивались.

Лилу, наблюдая за этим танцем нетерпения, наконец не выдержала. С сердитым «Пи-пиии!» она ловко ухватила кота за хвост, вытянула наружу и мигом юркнула в сумку сама.

Не прошло и минуты, как из волшебных недр котомки выпорхнул настоящий дождь уборочных сокровищ: тряпки, щетки и пузырек с моющим средством аккуратно приземлились к ногам изумленного Бакса.

Уборку мы начали со спальни. Я решила: раз уж здесь мы спим, значит, надо первым делом навести порядок и дать воздуху свободу. Вооружившись тряпками и метелкой, принялась за дело.

Стены и потолок: пыль клубами поднималась в лучах солнца, пробивающихся сквозь еще грязные стекла, пока я старательно обмахивала каждую балку и угол.

Шкаф: Освободила от старья, вытащила все ящики. Деревянные поверхности, скрытые под слоем грязи, задышали после тщательной влажной уборки, обнажив красивую текстуру дерева.

Кровать: Снова сняла матрас, одеяло, подушки. Вытряхнула их во дворе так, что пыль столбом встала, а затем развесила на солнце – пусть пропитаются светом и ветерком.

Зеркало: Большое, в пол, покрытое мутной пеленой. Сперва в нем отражались лишь расплывчатые силуэты и грязные окна. Но после кропотливой чистки оно ожило! И когда финальным штрихом были вымыты окна, зеркало заиграло, как бриллиант, ловя и умножая потоки солнечного света, заливая комнату искрами и радужными бликами.

На «семейном совете» Лилу торжественно назначили заведующей волшебной котомкой. Бакс, важно вытянув усы, заявил: «Запасы – дело сугубо женское. Да и разбираться в тряпках и юбках – не царское это занятие, от слова совсем».

К вечеру, когда первые тени легли на сияющую чистотой спальню, Лилу, тихонько попискивая от усердия, уже выкладывала на стол припасы для ужина, ревизуя вверенные ей сокровища.

«Ну вот, одну комнату и осилили,» — выдохнула я, устало облокачиваясь локтями на прохладную столешницу. — «Завтра возьмемся за эту».

«А я даром времени не терял,» — важно промурлыкал Бакс. — «Провел ревизию двора. За домом баню отыскал! Правда... там тоже царство паутины да пыли. Придется потрудиться.»

«Бакс, это же чудесно!» — усталость как рукой сняло. Я чуть не подпрыгнула от радости. — «Париться в бане – совсем не то, что с ковшика поливаться! А еще озеро... Только вот, интересно, какие тут зимы? Бывает ли мороз, и насколько лютый?»

«Кто мешает сходить на озеро да у русалок спросить?» — философски заметил кот, запрыгивая на стол. — «Как уберемся, время найдется. Сходишь на светские беседы, раз уж звали.» Его зеленые глаза лукаво блеснули.

Лилу, наша маленькая хозяйка волшебной котомки, уже разложила припасы и внимательно смотрела то на меня, то на Бакса, словно ожидая похвалы.

«А наша Лилу сегодня просто молодец!» — не заставила себя ждать. — «Паутину помогала снимать – вон там, куда мне не дотянуться. Ревизию котомки провела безупречно...» Я поймала ее довольный взгляд. — «Так что запомним: если что-то нужно – говорим Лилу. Есть в котомке – она мигом достанет. Нет – значит, не полезет зря, и сразу ясно: искать надо в другом месте.»

Глава 13

Утром солнце разбудило меня рано. Настойчивый лучик прямо в глаза – спать дальше не получалось. Повернув голову, я уткнулась носом во что-то теплое и пушистое, черно-розовое... От неожиданности резко приподнялась: Кто это?

Рядом, уютно свернувшись калачиком и переплетясь хвостами в один пестрый клубок, сладко сопела знакомая парочка. Лилу лениво приоткрыла один глаз, поймала мою улыбку, тоненько пискнула от удовольствия и принялась теребить лапками Бакса за ухо.

«Да-да, не сплю я, не сплю, — ворчливо проворчал кот, не открывая глаз. — Проснулся уже давно. Просто... лежу. Отдыхаю» Его хвост чуть дернулся, будто отгоняя назойливую муху.

Кофе. Конечно, кофе. Что может быть лучше с утра, когда только и мечтаешь — немного «поколдовать» над чашкой, пока дом ещё дышит снами?

Бакс говорит, что идеальный кофе — тот, от которого пахнет завтраком ещё до того, как открыл глаза. Лилу просто цокает и крутится под ногами. А я варю.

В турку — две ложки молотого кофе. И первое, что важно: турка должна быть идеально сухой. Ни капли воды с прошлого раза. Иначе пенка поднимется слишком быстро и убежит раньше, чем ты успеешь моргнуть. Сухая турка — предсказуемая турка.

Заливаю холодной водой до самого узкого горлышка. Это не прихоть. Холодная вода нагревается медленнее и равномернее, давая кофе раскрыться постепенно, без шока. Если залить горячей — пенка взбесится, убежит, а вкус будет плоским. Холодная вода — это уважение к зерну.

Ставлю на огонь. Дальше главное — не отвлекаться. Смотреть, слушать, ждать. И ложкой не мешать — она убийца пенки и враг аромата.

Как только пенка поднимается плотной шапкой — тут же снимаю. Ни секунды промедления, иначе убежит. А если кофе убежал — значит, думала о чём-то другом. Печь этого не любит. Она вообще не любит суету.

Пенка не поднялась? Значит, или зёрна старые, или огонь слабоват. В следующий раз добавлю щепотку соли. Она не делает кофе солёным, она убирает лишнюю горечь и раскрывает сладость зёрен. Соль — как дипломат: сглаживает острые углы, оставляя только лучшее.

Сахар кладу прямо в турку, перед самым закипанием. Тогда он успевает раствориться в пене, и кофе получается мягким, бархатным, без лишней сладости.

Разливаю по чашечкам — медленно, чтобы гуща осталась на дне.

А самую первую я пью в тишине, пока утро ещё не проснулось до конца.Бакс уже здесь. Сидит рядом, смотрит выразительно. Молчит. Лилу тянет лапки, хочет узнать, что же это такое что так пахнет, и почему я жмурю глаза от удовольствия.

После завтрака каждый занялся своим делом. Бакс, важно подбоченясь, объявил: «Я – на озеро. Рыбалка! И привет твой... русалкам передам, не забуду.» Он гордо вышагнул за дверь.

Я продолжила наступление на грязь. Вооружившись метелкой, вымела пыльные паутины из всех углов, с потолка и стен. Лилу, как верный оруженосец, сновала рядом, подавая тряпки и унося мусор. Деревянный стол и лавку отмыли до блеска, вобравшего солнечные блики. Кресло-качалка заскрипело чисто и по-новому после тщательной чистки.

Затем я открыла массивный сундук – такой глубокий, что в нем запросто поместились бы две меня. Увидев внутри целое сокровище старых вещей, доверила их разбор Лилу: у малышки это получалось удивительно аккуратно и осмысленно.

Самым сложным этапом стала печь. Я отскоблила с нее слои вековой сажи, и, покрытая темной пылью, повалилась отдохнуть в кресло. Оно мягко закачалось подо мной.

«Вот побелить бы ее, — мечтательно вздохнула я, глядя на закопченную печь. — Совсем бы другим стал вид... Лилу, солнышко, не припоминаешь ли в нашей волшебной котомке чего-нибудь для побелки?»

Малышка на мгновение замерла, наклонив голову. Потом решительно нырнула лапками в сумку. Не прошло и пары секунд, как она торжествующе вытащила оттуда увесистый бутыль, доверху наполненный ослепительно белой смесью.

Вскочив, я захлопала в ладоши от восторга, чем изрядно удивила Бакса, как раз входившего в дом с настороженно поднятым хвостом.

«Что случилось-то? Клады нашли? Жемчуга, алмазы?» — поинтересовался он, уши нервно подрагивали.

«Нет, Баксик! В котомке нашлась смесь для побелки! — закружилась я на месте, не в силах сдержать радостных притоптываний. — Теперь наша печка будет белая-белая, как снег!»

Кот наблюдал за моим танцем, явно сбитый с толку. Хорошо еще, лапой у виска не покрутил — ограничился лишь выразительным подергиванием усов. Лилу же сияла всеми своими острыми зубками: эта маленькая женщина прекрасно понимала, как важен уют в родном гнездышке.

«Между прочим, — перевел тему Бакс, лениво растягиваясь на прохладном полу возле будущей белоснежной печи, — привет твой передал... и рыбу приволок. На крыльце. Русалки не поскупились — дали такую махину, что больше меня!» Его хвост горделиво взметнулся. — «ООООчень удивились, скажу я тебе. Видела б ты их глаза, когда ляпнул, что мы тут, в избушке, осели...»

«Ну... — осторожно повела я кисточкой, стараясь не капнуть, — не мудрено удивиться. Мы же собирались идти дальше... А тут — раз! И остались. Я б тоже глаза округлила.» Побелка ложилась ровно и послушно, матовым молочным слоем. Печь прямо на глазах преображалась, сбрасывая вековую черноту и сиротливость, становясь светлым ядром комнаты.

Глава 14

На крыльце, ослепительно поблескивая на солнце влажной чешуей, лежала рыбина. Не просто большая – исполинская, в пять кошачьих размеров самого Бакса! Я присела рядом, осторожно протянув руку, но не касаясь. «Бакс, милый… – выдохнула я, округлив глаза. – Как ты умудрился притащить такую махину?»

Кот, слегка вывалянный в пыли, важно восседал рядом со своим трофеем. Он медленно моргнул своими изумрудными глазами, выдержав паузу для драматизма: «Как?.. С огромным трудом. – Его усы дернулись. – С перерывами. По земле». Ну да, один бок рыбы был заляпан травой и грязью, а чешуя местами слезла до розовой кожи – явные следы героического путешествия волоком.

«Лилу, солнышко! – обратилась я к сурикату, которая уже вертелась рядом, заинтригованная. – Возьмешься рыбку почистить?»

Лилу радостно закивала, заливисто запищав. Ее блестящие глазки с явным восторгом скользнули от меня к Баксу. Тот же, игнорируя всеобщее восхищение, с преувеличенным тщанием вылизывал примятую шерсть на той самой лапе, которой, похоже, и толкал свою добычу.

Лилу, усевшись у крыльца, ловко орудовала крошечными коготками над блестящей чешуей.

Она, не отрываясь от работы, усердно попискивала, явно пытаясь что-то поведать Баксу сквозь шуршание чешуи. Кот же, блаженно развалившись на теплых досках, совершенно игнорировал ее болтовню. Он прищуривал изумрудные глаза, лениво следя, как золотистые лучи солнца крадутся по двору.

Рыбка. Жареная рыбка — я всегда любила её больше мяса.

Деловито фыркнув, Лилу притащила добычу и выложила передо мной: чистая, почищенная, готовая к делу. Оставалось только довести до ума.

Я распотрошила, разделила на аккуратные куски, достала из укромного угла сковороду — ту самую, что мы недавно отвоевали у печной сажи в праведном бою. Разложила рыбку, полила золотистым, пахучим маслом и отправила в печь.

Пара хитростей, без которых у меня рыба не получается: во‑первых, соль — крупная, прямо перед печью, чтобы корочка была хрустящей. Во‑вторых, если масло чуть-чуть прогреть перед тем, как поливать рыбу, оно глубже пропитает каждый кусочек. В-третьих, никогда не открываю печь в первые десять минут — резкий перепад температуры может испортить всю нежность.

Запахи поплыли по дому уже минут через десять. Такие, что устоять невозможно.

Бакс сидел рядом с печкой, прикрыв глаза и медитировал с урчанием. Иногда чуть приоткрывал один глаз — проверить, не сбежала ли рыба. Лилу носилась туда-сюда и взволнованно попискивала: её вклад в ужин был неоценим, и она это помнила.

Я посмотрела на них, на сковороду, на золотистые бока рыбы — и поняла: дожаривать до конца мы, кажется, не успеем. Съедят прямо так, полусырую.

Но всё-таки дождалась. Рыба запеклась ровно настолько, чтобы хрустеть корочкой и таять внутри. Я быстро ободрала картошку в мундире, заботливо припасённую в волшебной котомке, и вывалила всё на большое блюдо.

Мы ели молча. На свежем воздухе, у крыльца, под вечернее стрекотание сверчков.

Еда на свежем воздухе — это всё-таки что-то особенное.Воздух густел от спокойствия. Птичий пересвист в кронах деревьев, ласковый шепот ветерка, едва шевелившего листву – все дышало умиротворением.

«А… что… завтра-то чем занимаемся?» – разомлевший Бакс лениво повернул ко мне морду, не открывая глаз до конца.

Я присела на ступеньку, подперев подбородок, и с улыбкой наблюдала вокруг. «Думаю, траву вокруг дома поубрать, – ответила я. – Глядишь, за ней что-нибудь интересное да нужное притаилось».

«Пррравильно… пррравильно говоришь…» – замурлыкал Бакс, еще сильнее жмурясь от солнца. «Там… вон… за той травой… вроде куча дров лежит… Я туда сильно не лазил… колючки там…» Его голос становился все тише и ленивее, словно таял в теплом воздухе.

— Помогите! –полный ужаса детский голос забился где-то совсем рядом, за деревьями. – Помогите, кто-нибудь!

Сердце екнуло.

— Кто там?! – крикнула я, вздрогнув и вскинув голову в сторону леса.

На нашу полянку перед домом, отчаянно продираясь сквозь густую стену плакучей вербы, вывалился мальчишка. Лет восьми, не больше. Весь в царапинах от колючих веток, штаны в грязи по колено.

— Тетенька! – захлебываясь всхлипами и размазывая по лицу потоки слез и соплей, он вцепился в меня испуганным взглядом. – Там... там мой братик... маленький... в трясину провалился! Помогите!

Глава 15

«Болото?! – вырвалось у меня, ледяная волна страха сковывая грудь. – Рядом с домом?!» Я в упор смотрела на мальчишку, не веря и пытаясь осознать этот кошмар.

«Да! Совсем близко! – захлебнулся он, судорожно хватая меня за рукав. – Пожалуйста, скорее!»

Мгновение на раздумья. Рванувшись к крыльцу, схватила ведро (с привязанной к ручке веревкой!) и топор, сиротливо лежащий на крыльце.

«Веди! – бросила резко, уже врываясь в чащу следом за ним. – Где?!»

Наша маленькая спасательная группа – я, задыхающийся мальчик, Бакс (мелькнувший тенью сбоку) и Лилу (цепко вцепившаяся мне в плечо) – буквально прорвала стену кустов. Через 15 мучительных минут мы вывалились на зловещий край болота.

«Где он?! – выдохнула я, горло перехватывало от бега и ужаса. – Не вижу!»

«Там! – мальчишка, всхлипывая, тыкал дрожащим пальцем. – За березой кривой! По кочкам!»

Рванула в указанную сторону. И увидела: из черной жижи торчала лишь голова малыша, глаза – огромные, бездонные лужицы ужаса. Топь уже затягивала его с мерзким чавканьем.

Перепрыгивая с кочки на кочку, я добралась до березы-указательницы. Сердце упало: веревки с ведра – КАТАСТРОФИЧЕСКО не хватало!

Огляделась в панике... Взгляд упал на топор в руке. БЕРЕЗА!

Перекинув косы с груди за спину, со всей яростью отчаяния, с рваным воплем, обрушила топор на толстую нижнюю ветку! Древесина с треском поддалась с первого удара. Швырнула ветку в трясину. «Хватайся! – орала я, видя, как он бессильно шевелит пальцами практически у самой ветки. – ХВАТАЙСЯ!» Но рука была далека, а голова уходила под черную гладь, оставляя лишь пузыри на месте рта...

Отчаяние перешло в бешенство — липкое, чёрное, ударившее в голову ледяной волной. Я тряхнула обрубок ветки, сжав его так, что кора хрустнула, впиваясь в ладонь:

— Короткая?! Да ты СЕЙЧАС нужна ДЛИННАЯ! Слышишь?! ПОМОГИ!

И ветка вздрогнула.

В одно мгновение — резкое, живое движение —метнулась вперёд, удлиняясь, вытягиваясь, будто змея, почуявшая добычу. Прямо к тонущему. Прямо туда, где вода смыкалась над головой. В тот же миг Лилу – крошечная молния! Перебирая лапками по удлинившейся ветке, она метнулась к ребенку! Вцепилась коготками в его волосы, дернула изо всех сил! А потом зло куснула его в нос!

Ребенок вздрогнул, инстинктивно вздернул голову и вдохнул воздух вместо топи, собрав последние силы, выдернул руку из жижи, вцепившись мертвой хваткой в подаренную магией ветку!

Глава 16

Лилу, моя маленькая проворная помощница, возвращалась по скользкой, полупогруженной ветке – обратно. Она старалась быть осторожной.

И вдруг – короткий, обрывистый писк. Лилу. Её лапка ступила на участок коры, густо измазанный черной, маслянистой слизью. Она пошатнулась, тонкие лапки беспомощно взметнулись в воздух, пытаясь поймать равновесие. Сердце мое сжалось в ледяной ком. "Лилу! " – крикнула я, уже понимая, что поздно.

С глухим ХЛЮПОМ она исчезла. Не просто упала – ее поглотила жижа. Черная, вязкая, пузырящаяся трясина сомкнулась над ней с пугающей, неумолимой силой. Холодный ужас пронзил меня, как нож.

"Лилу! Лилу!" – мой голос сорвался, полный животного страха за моего маленького суриката, за это хрупкое существо, которое уже успело стать частичкой моего сердца, моего дома.

Моя душа рвалась на части, Лилу или не знакомый малец. Выбор. Это не было выбором. Это было отрезание живого куска сердца.

Потянуть ветку — спасти мальчишку, но не успею помочь Лилу. Рвануться в трясину — возможно, успеть схватить суриката. Но тогда ветка не выдержит ... и ребенок исчезнет в черной пасти болота навсегда.

И тут раздался вопль.

Вопль ярости, переходящей в безумие, рвущийся из самой глубины кошачьей глотки – звук, от которого стыла кровь и цепенели мысли. Шерсть Баксика, обычно лишь слегка лохматая, встала дыбом, делая его вдвое больше, диким и невероятным. Глаза вспыхнули двумя безумными фосфоресцирующими пятнами. В них не было ни капли привычного ленивого любопытства – только первобытная ярость защитника, чью стаю тронули.

"МЯЯЯЯУРРРРРРГХХХХ!!!"

Он метнулся по ветке, как черная молния, и вцепился задними лапами в самую ее основу. Все его тело, напряглось до предела. Передние лапы с когтями, внезапно казавшимися длинными, как кинжалы, яростно загребали вонючую жижу. Брызги черной, пахнущей грязи летели во все стороны, пачкая его взъерошенную шкуру. Он тянулся, вытягиваясь в струну, рычание не прекращалось – низкое, вибрирующее, полное смертоносной решимости, на которую я бы никогда не подумала его способным.

"Грррр-ХХХААААРРРРРР!"

Его коготь – чудом! – зацепил Лилу! Он ухватился! Обнажив острые клыки в оскале, Бакс начал тащить. Ветка под ним трещала, прогибалась дугой. Я видела, как Лилу, почти полностью скрытую черной жижей, лишь на мгновение показала мордочку – глаза дикого ужаса, рот, полный грязи. Бакс, не раздумывая, впился зубами ей в загривок. Он тащил ее волоком, как добычу, но добычу, которую нельзя упустить.

"Тяни, Бакс! Тяни!" – кричала я.

Каждый сантиметр был битвой. Бакс хрипел, его глаза не отрывались от Лилу. Наконец, ее передние лапки, и вот – вся она, покрытая липкой, зловонной чернотой, была вытащена на относительно твердый участок ветки у самого берега. Бакс, тяжело дыша, содрогаясь всем телом, все еще держал ее за загривок, его взгляд, полный безумия, медленно возвращался к привычному ленивому огоньку.

Срубленная ветка в наших руках с мальчишкой начала укорачиваться, тяня за собой малыша. Дотянувшись до ребенка схватила его за руку и вытащила на твердую почву. Мои пальцы, сами дрожащие от усилий и холода, торопливо ощупали маленькое тельце. Малыш бился в моих руках мелкой, неудержимой дрожью – ледяной озноб смешивался с глубинным страхом, что все еще цепко держал его. Бедный...

Я подняла взгляд на старшего мальчишку, который стоял, тяжело дыша и пытаясь вытереть грязь с лица. Вопрос зрел внутри, набирая силу вместе с холодком тревоги, пробежавшим по спине.

«Слушай... а где вы, собственно, живете-то?» — спросила я, стараясь сделать голос мягче, но сомнение уже окрашивало слова. Брови сами собой поползли вверх. — «Что вы вообще делали в этой... глуши? На болоте?»

«Так наше село… оно недалеко тут…» – пролепетал мальчишка сквозь всхлипы, снова вытирая размазанные по щекам грязь и слезы грязным подолом рубахи.

«Недалеко?! – едва сдержала я вспышку усталой злости, ощущая, как ноет каждая мышца. – Да это же добрый день ходу!»

«Да нет же! – замотал он головой, шмыгая носом. – Это… это если по большой дороге – тогда да, и то не день, а так часиков 5 пешком, на подводе то за 2 с половиной доехать можно… А если напрямик, через чащобу… – Он сделал глубокий, сдавленный вдох. – Примерно час, не больше! Мы с Ением… – голос его задрожал при имени брата, – …по ягоды пошли. А потом… огоньки увидели… Красивые такие… Холодным светом играли… Думали, поймать… Побежали за ними… И… и вот…» Он безнадежно махнул грязной рукой в сторону топи, где еще пузырились следы недавнего кошмара.

Помолчав, он поднял на меня мокрые, полные безмерной благодарности глаза:

«Тетенька… Спасибо… – прошептал он, еще раз шмыгнув. – Что братишку… вытащили…» Его взгляд невольно скользнул к дрожащему мальчонке у моих ног – к Ению, который все еще тихо всхлипывал, прижимаясь к теплу.

Глава 17

Злость, клокотавшая в жилах, отступала, уступая место всеобъемлющей усталости. Каждая мышца ныла.

«Лилу… солнышко…» – шепнула я, опускаясь на колени рядом с грязно-розовым комочком. – Как ты, девочка моя бесстрашная?» Сурикат медленно приоткрыла глазки. Они все еще блестели от испуга, но в ответ она слабо ощерила крошечные зубки – попытка улыбки, знак: я жива, держусь.

Рука сама потянулась к черной, взъерошенной тени рядом. «Баксик… – голос мой сорвался на ласковое. – Маленький мой… мужчина моей мечты… а ты как?» Пальцы осторожно коснулись влажной, запачканной шерсти. «Норррмально… – хрипло выдавил он, не открывая глаз. – Норррмально…» Но его бока все еще судорожно вздымались.

«Ну… тогда… – я с усилием поднялась, опираясь на колено. – Дружно встаем. И… потихоньку… домой. В гостях хорошо, а дома…» Я бросила усталый взгляд на зловещее болото, на кривую березу. – …и то правда. Мы тут засиделись в этом… «уютном» месте. Хотя…»

Ноги сами привели меня к березе. Рука легла на свежий, белесый срез – рану, нанесенную моим топором. «Прости…» – шепнула я, прижавшись лбом к шершавой коре. «Прости за боль…..»

Теплая волна покатилась от сердца к ладоням. Серебристый свет, нежный, как лунные нити, заструился по пальцам, обволок срез. Под ним древесина заживала на глазах, срез сглаживался, покрываясь тонкой, молодой корой. Магия лилась легко, как дыхание – отдача за искреннее раскаяние.

За моей спиной раздался тихий кошачий выдох. Я обернулась: у Бакса брови ушли под самые уши, а усы торчали, как растопыренные иголки ежа. Мальчишка старший же смотрел на чудо широко открытыми глазами, но… без тени удивления. Любопытно…

«Все! – голос прозвучал тверже, приказ возвращал к реальности. – Теперь – по кочкам. Домой. Быстрее. Тут темнеет, и холодает.»

Я подхватила дрожащего малыша – Ения – и усадила его к себе на спину, его тонкие ручонки вцепились мне в шею. Бакс, все еще недовольно фыркая, но покорно опустив уши, взгромоздился на плечи старшему мальчишке как черный, мокрый воротник. Лилу же старший брат бережно прижал к груди, обернув подолом рубахи – крошечный, но драгоценный груз. И так, странной процессией, мы двинулись в обратный путь – по кочкам.

И снова – крик! Казалось, этот бесконечный кошмар нарочно не отпускает нас. Какой-то день сурка. Я резко обернулась, едва удержав равновесие под тяжестью малыша на плечах. И застыла. Из черной, хлюпающей топи, вылезла длинная страшная рука. Длинные, кривые когти впились в ногу старшего брата, стоявшего на кочке.

Что-то внутри меня –СЛОМАЛОСЬ. Закипела не злоба –, всесокрушающая ЯРОСТЬ. В внутри меня проснулся ВОИН!

«НЕ ТРОНЬ ЕГО!» – ревущий вопль вырвался из моей груди, сотрясая воздух. Я рухнула на колени на шаткую кочку, чуть не опрокинувшись в жижу с ребенком, что держался за шею. Но пальцы судорожно сжали топорище. Время замедлилось. Со свистом, вобравшим в себя всю мою ярость топор обрушился вниз! Лезвие встретило кость с мерзким хрустом – и черная длань, перерубленная в запястье, бессильно шлепнулась в трясину.

По болоту прокатился леденящий душу СКРЕЖЕТ. Топь взбурлила зловонной жижей, выплевывая пузыри гнева.

Я вскочила, топор, обагренный черной слизью, поднялся в яростном жесте. Голос мой гремел, нечеловеческий, наполненный силой древних лесов и холодной яростью чистой силы:

«ЕЩЕ ОДНА ПОПЫТКА ТРОНУТЬ ИХ – ИЛИ МЕНЯ! И КЛЯНУСЬ КОРНЯМИ ЗЕМЛИ, ВАШЕ ПРОКЛЯТОЕ БОЛОТО Я ВЫСУШУ ДО ПОСЛЕДНЕЙ КАПЛИ! ДО КАМНЯ! ДО ТРЕЩИН В ИСКОРЕЖЕННОЙ ЗЕМЛЕ!»

Топор в моих руках ВСПЫХНУЛ ОСЛЕПИТЕЛЬНЫМ СЕРЕБРЯНЫМ ПЛАМЕНЕМ, жгучим и чистым. Он резал мрак болота, оставляя за собой дымящиеся полосы на воде. Свет лился из моих ладоней, окутывая оружие, меня, испуганных детей – создавая кокон неистовой защиты.

Тишина. Глубокая, гнетущая, полная невысказанной злобы... но ТИШИНА. Трясина замерла. Пузыри схлопнулись. Даже туман над ней перестал клубиться.

«Идем, – прошипела я, звук резкий после рева. Пламя на топоре погасло, оставив лишь тусклое свечение на лезвии.

Глава 18

С большим трудом, ломая на пути ветки, цепляясь одеждой и волосами за репяхи мы доплелись до дома. Буквально рухнули на крыльцо. Малыш (Ений), Лилу и Бакс мгновенно растеклись по доскам – живые комочки грязи и усталости. Мы со старшим мальчишкой просто повалились спиной на перила, не в силах пошевелиться. Солнце кренилось к горизонту.

«Так… – голос мой прозвучал хрипло, обращаясь больше к сумеркам, чем к кому-то конкретно. – А что теперь с детьми? Их же дома хватятся… Родители, наверное, с ума сходят от волнения…» Я бессильно покачала головой.

И тут – движение. Моя маленькая розовая (точнее, грязно-бурая), Лилу, с тихим стоном поднялась. Шатаясь, как пьяная, она побрела в дом. Пару минут оттуда доносилось шуршание и легкий звон стекла. Сурикат выкатилась обратно, сжимая в лапках небольшой пузырек, наполненный мутной, грязно-зеленой жидкостью, в которой пузырилось что-то непонятное. Она ткнула им в мою сторону и сделала выразительный жест лапкой ко рту: Пей!

Пальцы плохо слушались, но я с трудом откупорила склянку. Запах ударил в нос – густой, землистый, с оттенком гниющих кореньев и чего-то… электрического. Зажав нос, я глотнула тягучей, противной жижи. Горло тут же сжал спазм, но я лишь откинула голову на перила, закрыв глаза, ожидая… чего?

Через минуту по жилам разлилось странное тепло. Словно теплая волна, она смыла усталость, наполняя мышцы почти неестественной бодростью. «А-а… – вырвалось у меня, глаза широко распахнулись. – Так вот для чего этот «волшебный» эликсир!» Я вскочила на ноги, ощущая прилив сил.

Быстро отмерив по глотку: Баксу (который фыркнул на запах, но слизнул жидкость с характерным кошачьим «бр-р-р»), Лилу (она жадно лизнула капли с края), старшему мальчику (он поморщился, но глотнул, подчиняясь моему взгляду). Младшему пришлось аккуратно разжать челюсти и влить зелье по капле – он проглотил рефлекторно. Эффект не заставил себя ждать: дрожь прошла, глаза прояснились, тела медленно, но верно оживали.

«Значит, так! – моя команда прозвучала уже с новой силой. Я поднялась во весь рост, глядя на закат. – Теперь, дружно и без промедлений, провожаем вас домой. Ваши родители, я уверена, уже на грани.»

Добрались мы не скоро. Мальчишки то и дело спотыкались о корни, останавливаясь, чтобы вглядеться в темноту, – дорогу домой знали лишь смутно. Когда же чаща наконец расступилась, открылась картина, резко контрастирующая с лесным мраком: в селе, горели огни. Не просто в окнах – факелы и фонари пылали на улицах, заливая светом каждую улицу. Большая толпа теснилась у крайнего дома, и в воздухе висело напряженное гудение тревоги.

Первым нас заметил мужчина – настоящий медведь в человечьей одежде. «Евстей! Ений!» – его радостный рёв, полный немыслимого облегчения, разорвал ночную тишину. Он ринулся вперед, сметая все на пути, и в следующий миг уже сжимал в своих могучих объятиях обоих сыновей, подняв их с земли, как перышки. Тут же к ним прильнула моложавая женщина – их мать. «Сыночки! Родные мои! – всхлипывала она, осыпая мальчиков поцелуями, смешанными со слезами. – Где ж вы пропадали? С ног сбились, искавши вас!»

«Ваши?» – резко, перекрывая гомон, спросила я, глядя на родителей. Голос был хриплым от усталости и дорожной пыли.

«Наши! Наши, родные!» – заголосили они в унисон, а толпа вокруг взорвалась смешанными возгласами облегчения и радости.

Я сделала шаг вперед, привлекая внимание. «Ругаться – ругайте, – произнесла я четко и громко, глядя родителям прямо в глаза. – Но ремня – ни-ни. Физически – не трогать. Сегодня они натерпелись страху по горло. – Мой взгляд скользнул по бледным, испуганным лицам мальчишек. – Пусть сами все расскажут. А главное – внушите крепко-накрепко: никакие «красивые огоньки» не стоят их жизней. К болоту – ни шагу! Ясно?»

Не дожидаясь долгих заверений, я махнула рукой в сторону темного леса, откуда мы пришли: «А мне еще обратная дорога. Доброй ночи.» И, не оглядываясь на шумную толпу и счастливые объятия, развернулась и зашагала прочь, растворяясь в ночи так же стремительно, как и появилась.

Глава 19

Утром я открыла глаза... и невольно улыбнулась. Рядом, как водится, в последнее время, спали в обнимку два грязевых чудища – Бакс и Лилу. Мы все рухнули на пол прошлой ночью: сил даже на купель в ведре не осталось.

Поднявшись, побрела в соседнюю комнату. Подошла к зеркалу... и ахнула.

«Мать моя женщина! – вырвалось шепотом. – Да я ж чистая кикимора болотная! Эта прическа… – я ткнула пальцем в хаос из кос, давно превратившихся в гнездо для всего, что болото сочло достойным. – Она достойна королевского бала! Высшее общество просто обомлеет от восторга!» Зеленые лоскуты тины прятались среди спутанных прядей, ветки и сучья торчали, как трофеи безумного путешествия, лицо было разрисовано грязью и царапинами.

Снизу донеслось тихое, но отчетливое хихиканье. Лилу, лежа на спине, зажмурившись, прикрывала глаза лапками, а бока ее мелко тряслись от смеха.

«Ну что ж, – вздохнула я, все еще изучая в зеркале последствия вчерашнего подвига. – Тебе, солнышко, тоже не занимать великолепия.» «Эй! Хозяюшка!» – рык зверя не известной породы, резкий и требовательный, пробился с улицы сквозь стену.

«Боже… – проворчала я, отрываясь от созерцания собственного великолепия. – Это еще что за зверь? Не дом – проходной двор какой-то! И где мой обещанный уютный заброшенный уголок?!» С неохотой, но уже направляясь к крыльцу, я мысленно готовилась к худшему.

На крыльце меня ждал знакомый «медведь» – отец вчерашних смельчаков. Рядом стояла подвода, доверху нагруженная. «Здравствуйте», – кивнула я, стараясь не обращать внимания на свой вид кикиморы.

«И тебе здравия, хозяюшка!» – пробасил мужчина, снимая шапку и комкая ее в могучих руках. Голос его гремел, но в глазах читалась искренняя, почти детская робость.

«С чем пожаловали, уважаемый сосед?» – спросила я, нарочито вежливо, но с едва уловимой усмешкой в уголках губ. Ну вот, началось…

«Да вот же… – он растерянно ткнул толстым пальцем в сторону подводы. – Отблагодарить хотим… я да хозяйка моя… За сынков наших. За спасение.» Он двинулся к повозке, намереваясь начать выгружать короба и ящики, словно разворачивая лавку на моем крыльце.

«О-о-о-о!» – возмущенно вскинула я руки. – Уважаемый. Это еще что за выставка богатств?»

«Так… отблагодарить же…» – пробормотал он, чуть заикаясь, смущенно почесывая затылок и заметно сбавив громкость. «Да, да, я поняла – благодарность, – кивнула я, смягчая тон. – Только почему… столько? Весь воз?»

«Да сынки-то вчера, как пришли… – лицо его озарилось теплом при воспоминании, – всю ночь напролет рассказывали! И про малого из трясины, и про дерево волшебное, что ты исцелила… и про кисть топьника , что схватила за ногу. И про сил даденных, чтоб до дому добрести… Да как ты за нас, родителей, переживала и практически ночью повела сорванцов домой!» Он выдохнул, собираясь с мыслями. «А у нас… ведьмы, целителя рядом давно нету. В город – дня три пути на подводе, коли погода. Всё село… Решили – подношение тебе. Знак… чтоб не гневалась на дураков малых…» Он запнулся, сглотнул, и добавил, глядя мне прямо в глаза с внезапной надеждой: «И… в надежде… что останешься ты тут. Не уедешь. Помощь твоя… она нам как дождь после засухи нужна.»

«А-а… – вырвалось у меня, и я окинула взглядом горы коробов. – То есть это… от всех? От всего села?» Мысль о гниющей пище заставила меня понизить голос до шепота: «Надеюсь, там не скоропортящееся? Я одна тут… всего не осилю…» «Не-не, хозяюшка! – замахал он руками, словно отгоняя саму мысль. – Мы ж не глупые! Припасы есть, да – те, что лежат: мука крупа, сало соленое… Мёду бочонок – тот и вовсе вечность простоит! Остальное – не съедобное, но нужное: холстина, шерсть овечья, носки теплые вязанные бабы положили, да всякой женской теплой одежды… Да всякая всячина, что в хозяйстве сгодится.»

Махнув рукой в знак согласия, я уселась на краешек крыльца, подперев щеку ладонью. Куда складывать это богатство? Мысли путались от усталости и неожиданного изобилия.

Медведь, вопреки своей медвежьей комплекции, задвигался с удивительной проворностью. «Разгружу вот тут, хозяюшка, – пояснял он, аккуратно ставя короба возле крыльца. – Продукты – с этой стороны. А тут – остальное. Так тебе легче будет разбирать. Может, что-то сразу внутрь занести?» Он вопросительно посмотрел на меня.

Я оторвала взгляд от груды добра и пожала плечами. «Понятия не имею, мил человек. Я тут всего четвертый день. Половину углов еще не осмотрела.» В голосе звучала растерянность.

Он замер на мгновение, окинув меня и дом оценивающим взглядом. Покачал головой. «Завтра с утра приеду – не один. Крыльцо подлатаем, крышу глянем, может где прохудилась. Да и вообще… осмотримся, чем еще помочь можно.» Согласно кивнув спросила: «Как звать то тебя, а то как-то не удобно, соседи вроде». «Михась я» ответил широко, улыбаясь мужчина. Я кивнула и протянула ему руку «А я Лея».

«Михась, коль уж ты такой мастер на все руки….вон там банька Посмотришь, если не трудно, грязные мы, искупаться бы, да не знаю с какого бока к баньке то подходят»

«Да что там трудно-то, Леюшка! – махнул он рукой, будто отмахиваясь от пустяка. – Сейчас гляну!».

Лея!» – донесся голос Михася со стороны бани. Мои хвостатые домочадцы, к тому времени уже проснувшиеся и пристроившиеся рядом на крыльце, встрепенулись. Посмотрев друг на друга, они гуськом двинулись на зов к широко улыбавшемуся мужчине.

Пока я размышляла, сидя на крыльце, Михась успел выкосить траву перед баней и вокруг нее. Приоткрыв дверь, он махнул нам рукой: «Заходи, смотри!» Внутри пахло свежей щепой и деревом. «Дров я тут наложил, – пояснил Михась, указывая на аккуратную поленницу у печи. – Из твоей запасной поленницы за домом взял. Воду тоже принес – две кадки полные из родника залил. Там же, за домом течет, поди и не знала?» – лукаво блеснул он глазами. Я только удивленно кивнула.

«Вот, как захочешь купаться, – продолжил он, похлопывая по печке. – Дровишки разожги, подкидывай понемногу. Как жар станет в самый раз – парься на здоровье!»

«Спасибо, Михась! Огромное спасибо! – не удержалась я, подпрыгивая от радости. – А то пришлось бы, наверное, на озеро тащиться!»

Лицо мужчины вдруг стало серьезным. «А вот на озеро не ходи». Увидев мое изумленное выражение, он пояснил твердо: «Там русалки живут. Утащат». «Куда ж они меня утащат-то, Михась? – засмеялась я, не веря. – И зачем я им сдалась? Пару дней назад купалась с ними – и ничего!»

У Михася от изумления округлились глаза, и он замер на месте. «Значит… не трогают тебя… Признали…» – прошептал он, будто осознавая что-то важное. «Значит что-то чуят… Боятся тронуть-то…» – задумчиво протянул медведь, вглядываясь в меня с новым, почти благоговейным интересом.

«Ты это, хватит тут задумываться над ненужными вещами! – проворчала я, махнув рукой, чтобы развеять его мистические мысли. – Тебя поди уж дома ждут не дождутся!»

«А и вправду… задержался чуток, – спохватился мужчина. – Пора домой.» Подойдя к лошади, он привычно похлопал ее по холке. Потом обернулся ко мне:

«Ну, до завтра, Леюшка. Приеду, как обещал. Отдыхайте, купайтесь…» Легкая улыбка тронула его губы. Он ловко вскочил на подводу, тронул вожжами – и тронулся в обратный путь, оставив меня на пороге моего внезапно ожившего дома с целой горой новых вопросов и подарков.

Глава 20

Затопив баньку по науке Михася, мы с Лилу с наслаждением искупались. Для суриката я приспособила деревянный ковшик – он стоял на лавке, как идеальный мини-тазик. Тщательно промыла ей шерстку теплой водичкой, а потом укутались в полотенце. На пороге бани, я позвала:

«Бакс! Твоя очередь!»

Из-за угла показалась черная морда. Глаза кота сверкнули праведным гневом. «Ты предлагаешшшь мне… КУПАТЬСЯ?!» – зашипел он, шерсть на загривке встала дыбом. Настоящий «маленький порося» в предвкушении казни.

«Предлагаю, предлагаю! – закивала я, делая шаг вперед. – Вылизать всю эту благодать тебе будет ой как не просто. А я – потихонечку, аккуратненько… Смотри, как болотная жижа засохла – прямо панцирь!» Не дав опомниться, я ловко подхватила кота под живот.

Бакс превзошел сам себя. Растопырив все четыре лапы, он орал громче фазана в самом разгаре брачных игр. Цеплялся когтями за каждый косяк, за дверной проем, пока я несла его, словно бурный ураган, в парилку.

«Ну чего орешь, как резаный? – ворчала я, усаживая воющую тушку на лавку. – Чуть-чуть водички… Быстренько!» Полила теплой водой – вопль стал на октаву выше. Намылила его целиком, пальцами осторожно прошлась по шерстке, выковыривая застрявшие колючки и комки грязи. Ополоснула. Намылила еще раз, пожамкала пену у корней шерсти (Бакс издал звук, похожий на предсмертный хрип), и тщательно смыла.

Завернула мокрого, обиженного, но уже чистейшего кота в полотенце и вынесла в предбанник. Там нас ждала Лилу – умиротворенная и довольная, выглядывающая из-под своего полотенчика с явным любопытством к страданиям собрата.

Вытерла Бакса и отпустила. «Ну вот! Теперь все чистенькие. Сушитесь».

Одевшись в чистое белье и простую рубаху (пахнувшую сушеными травами – спасибо деревенским женщинам и их узелкам!), я почувствовала себя заново рожденной. Живот предательски заурчал.

«А теперь, мои чистые зверушки, – объявила я, подходя и присаживаясь на корточки перед внушительной горой продуктов, – давайте-ка разберем наши гостинцы! Что нам добрые люди прислали?»

Поужинали мы на славу. Щедрые припасы от селян не знали недостатка – стол ломился от разносолов. Особенно всем пришлись по вкусу копченая курочка с хрустящей золотистой кожицей и нежная дымчатая рыбка. «Спасибо тем мастерицам-хозяйкам, что так умеют готовить», – подумала я с искренней благодарностью. Убрали со стола, вымыли миски – и наступило время чистой благодати.

Вытащили на крыльцо большой матрас, завалили его подушками. Улеглись втроем: я, пристроившаяся поудобнее, Лилу – свернувшаяся теплым комочком у меня под боком, и Бакс – умостившийся в ногах, мурлыча остатки обиды и сытости. Никто не собирался специально засыпать так рано – просто закрыли глаза, вдыхая чистый ночной воздух, пахнущий травами и дымком… А следующий миг помнили уже только звезды, мерцающие над нашим тихим, наконец-то обретенным домом.

Глава 21

Солнечный луч, настырный, как пчела, упорно лез прямо в глаз. Я недовольно буркнула и повернулась на другой бок… И тут же носом уткнулась во что-то теплое, мягкое и невероятно пушистое. Пахло травами и солнцем. И тут же – «Апчхи!» Сон сбежал мгновенно, как перепуганная мышь.

Открыв глаза, я узрела источник своих бед: моя любимая пушистая парочка устроилась прямо перед моим лицом. Они спали, причудливо переплетясь хвостами и лапами, как два живых клубка шерсти – один черный и ворчливый, другой розоватый и безмятежный.

Я невольно улыбнулась этому хаотичному теплу.

«Ну вот, – послышалось сонное, но исполненное глубочайшего негодования ворчание из черного клубка. – Ни себе поспать, ни людям…» Бакс приоткрыл один изумрудный глаз, полный укоризны. «И когда ты уже научишься спать спокойно, не устраивая землетрясений носом?» Он попытался выдернуть лапу из-под Лилу, но та лишь крепче прижалась.

«Лилу! – фыркнул он, окончательно теряя остатки сна. – Твой хвост! Он у меня в носу! Убери свою метелку, оглоедка!» Ворчливый клубок зашевелился, грозя развязаться и обернуться полноценным утренним скандалом. Лилу лишь шире ощерила зубки в безмятежной улыбке, туже обвив хвостом лапы Бакса, будто пушистым якорем.

«Ну что ж… – вздохнула я, поднимаясь и потягиваясь, чувствуя, как скрипят уставшие, но довольные мышцы. – Раз все бодры и веселы – подъем! Не удивлюсь, если соседи из деревни нагрянут с первыми лучами.»

Позавтракали остатками вчерашнего щедрого ужина – их с лихвой хватило бы еще на обед и ужин. Припасы аккуратно убрали в прохладный уголок – благодать!

«Лилу, солнышко, – обратилась я к сурикату, уже копошащемуся рядом. – В котомке поищи что-нибудь… приличное. Рубаха – не лучший наряд для встречи гостей, тем более деревенских мужей.» Я лукаво подмигнула.

Лилу с характерным писком нырнула в котомку. Через мгновение оттуда одно за другим вылетели:

Брюки свободного кроя – объемные в бедрах, плавно сужающиеся к низу, с аккуратными манжетами и накладными карманами цвета нежной лаванды;

Туника оттенка сочных вишневых бутонов – со спущенными плечами-фонариками, легким приталиванием под грудью, длиной чуть выше колен и кокетливыми разрезами по бокам;

Обувь – что-то среднее между мягкими замшевыми туфлями и лоферами, глубокого фиолетового оттенка.

И платок — нежный, тонкий, цвета утреннего неба. Он мягко обвивал голову, надежно скрывая кончики ушек, чуть выглядывавшие из-под волос, и ту самую прядь цвета осеннего пламени, что выбивалась у виска. Вечером, после бани, на тихом семейном совете было решено: пусть лучше окружающие не видят сего. Кто знает, что может означать такая отметина? И уши показывать — не к добру. Пусть принимают за человека. Тем более, ростом в своих эльфийских родичей я не пошла, осталась в разы ниже, почти что дитя по их меркам.

Только-только успела натянуть одежду, набросить платок и втиснуть ноги в удивительно удобную обувь, как со двора донеслись приглушенные мужские голоса. «Точно в яблочко», – мелькнула мысль. «Успели».

Селяне соседи неспешно обходили двор, внимательно оглядывая каждый уголок, осторожно постукивая по бревнам стен, прикидывая объем работ. Их взгляды, доброжелательные, но испытующие, скользили по дому, сараю, бане.

«Доброе утро, соседи!» – поздоровалась я, когда вышла на крыльцо, стараясь выглядеть гостеприимно.

«Доброе, хозяюшка! Добрейшее!» – дружно отозвалось с нескольких сторон, и несколько шапок приподнялось в знак приветствия. Ко мне уверенной походкой направились Михась и крепко сбитый, дородный мужчина лет шестидесяти. Лицо мужчины, обрамленное седой окладистой бородой, дышало спокойной силой и житейской мудростью. «Знакомься, Леюшка, Староста наш Селиван Потапыч.»

«Здравствуйте», – улыбнулась я, протягивая руку.

Моя ладонь буквально утонула в его огромной, мозолистой, но удивительно теплой ручище. Пожатие было крепким, но не сокрушающим – чувствовалась привычка к работе и уважение.

«Здравствуй, здравствуй, хозяюшка! – заговорил Селиван Потапыч, и его голос, низкий и бархатистый, словно теплый мед, разлился по двору. – Вот и собрались мы к тебе. Через пару-тройку месяцев холодища подтянутся – не ровен час. Домик твой поглядим – где подлатать, где утеплиться надо. Не бойся, не оставим!» Он обвел двор уверенным взглядом хозяина, уже видящего, где нужны свежие плахи, а где конопатить щели.

Я окинула взглядом пустые руки мужиков и двор без подвод. «Интересно… – медленно проговорила я, – а материалы-то где брать будете? Пришли ведь пустые да на своих двоих…»

«Михась, – добавила я, запоздало уловив несоответствие, – а вы пешком? Где же ваши подводы?»

Михась усмехнулся, переглянувшись со старостой. «Да нет, Леюшка, что ты! – махнул он рукой в сторону леса за домом. – Все оставили у кромки леса на дороге, что к селу ведет. Так надежнее – новую проездную дорогу сюда проложить, намерения нет. Пусть трава, которую я вчера примял колесами не подумав, зарастает – меньше глаз лишних, и нам спокойнее, и тебе, хозяюшке, не привлечем ненароком кого не надо.»

«Спасибо, уважаемые, – искренне тронутая их предусмотрительностью, кивнула я. – Что подумали об этой мелочи… Вы уж тут сами распоряжайтесь, как знаете. Я в таких делах, – честно развела руками, – как гусь в апельсинах. Совсем не сильна.»

«Не переживай, хозяюшка, – успокоил Селиван Потапыч, его бархатный бас звучал уверенно. – Мы эту науку от дедов знаем. Сами разберемся. Вот только просьба у меня к тебе, Леюшка…» Он сделал паузу, и во взгляде его появилась тревога.

Я вопросительно подняла бровь.

«Хозяйка моя… пятым пошла. Чувствует себя… упала вчера прямо на живот, с утра то ходила смеялась, вроде все хорошо, но…– староста понизил голос – сходила бы ты, посмотрела ее, переживаю я? Младшенького, Виняя, – он кивнул на крепкого парнишку лет пятнадцати, стоявшего чуть поодаль, – с тобой пошлю. Через лес напрямик – рукой подать.»

«Мда…» – вырвалось у меня. Неожиданно. Очень. Что делать-то? Я ж не лекарь! Да, дерево залечила… но как? Сама не понимаю! Это ж человек…

Я растерянно перевела взгляд на своих хвостатых советников. Бакс, лежавший на крыльце, и Лилу, усевшаяся у моих ног, уловили мой немой вопрос. Оба тут же закивали с преувеличенным усердием: Бакс – еле заметным движением головы, Лилу – так, что уши захлопали. Соглашайся! Лилу, словно получив команду, тут же юркнула в дом и выкатила оттуда нашу верную волшебную котомку, подталкивая ее ко мне носом.

«Ну что ж… – вздохнула я, поднимая котомку и чувствуя ее знакомый, обнадеживающий вес. – Ладно, уважаемый Селиван Потапыч. Давайте вашего провожатого. Пойдем. А вы уж тут… – махнула рукой в сторону двора, где уже закипела работа, – сами без меня разбирайтесь.»

Глава 22

Мы с Виняем шли не спеша, болтая о простых вещах – о лесе, птицах, его старших братьях. Но чем ближе подходили к селу, тем явственнее доносился тревожный гул – словно потревоженный улей.

Выйдя из лесной тени на околицу, мы увидели группу женщин. Они теснились вокруг одной – старой, чуть сгорбленной, с лицом, изрезанным глубокими морщинами. Они что-то горячо, почти умоляюще, ей говорили, а она лишь качала головой, закрываясь от них костлявой рукой.

Одна из женщин, заметив нас, метнулась вперед:

«Виняй! Беги! Скорее за отцом! Матери… матери твоей плохо! Очень!»

Парнишка рванул было с места, но мой резкий голос остановил его:

«Стой!» Ваня замер как вкопанный. «Чем отец поможет сейчас? Сперва разберемся сами. Что случилось?» – обратилась я к женщинам, и в голосе звучала тревога, которую я уже не скрывала.

Самая расторопная из них выпалила скороговоркой:

«Анфиса-то… Вчера оступилась, упала… Да прямо животом на порог! Утром вроде отходила, крепилась… а недавно – побледнела вся, застонала да в обморок грохнулась! Дышит еле-еле…»

Она кивнула в сторону старой женщины, которую уговаривали:

«Вот Вереславу уговариваем… Повитуха она наша, мудрая! Только, Вереслава-то говорит… – голос женщины дрогнул», – говорит, дитю не помочь. Не жилец уж. Да и Анфисе… вряд ли она сможет помочь. Только… только резать да мертвого ребеночка доставать, чтоб хоть мать спасти…»

У Виняя глаза стали огромными, полными непередаваемого ужаса. Он стиснул зубы так, что на скулах выступили белые пятна.

И тут старая повитуха – Вереслава – отстранила назойливых женщин и шагнула ко мне. Ее взгляд, острый и проницательный, как шило, впился в меня, будто читая потаенные знаки.

«Ты ли? – выдохнула она, не отрывая пронзительных серых с дымкой глаз. – Лесная девица?.. Силы моей старой мало, да и не было ее много никогда… Но… зрение хорошее, вижу ясно – сила в тебе есть. БОЛЬШАЯ. ЦЕЛИТЕЛЬНАЯ. Ох, сильна ты матушка, первый раз за свою жизнь вижу подобную мощь. – Она вдруг резко схватила мою руку сухой, цепкой лапой. Ее пальцы горели неожиданным жаром. – Сможешь спасти мать-то! Идем!»

Не дав опомниться, не ожидая согласия, она дернула меня с такой силой, что я едва удержала равновесие, и потащила прочь от толпы, к одному из ближних домов, откуда доносились женские крики и плач.

Прекрасная женщина лежала бездыханная, лицо её было бледно. Я опустилась на край кровати, осторожно положив ладонь на её холодный, неподвижный живот. Глубокий вдох – и я погрузилась в себя, в тишину сосредоточения, пытаясь услышать хоть что-то.

Минуты тянулись, медленные и тягучие. И вдруг – едва уловимое движение. Под пальцами, в самой глубине, зародился слабый, розовый огонёк. Он пульсировал, как крошечное сердце, трепеща теплом на грани угасания. «Жива...» – вырвалось у меня с облегчённым выдохом.

«Жива? Да что ж ты живот-то слушаешь? Лечи её скорее!» – запричитала рядом женщина в накрахмаленном чепце, её голос дрожал от тревоги.

«Выведите её!» – сказала я резко, перебивая причитания. – «Мешает. Но в глубине... там теплится жизнь. Ребёнок. Девочка жива».

«Девочка?..» – прошептала Веренея, и в её глазах мелькнуло что-то вроде благоговейного ужаса. – «После четырёх мальчишек-то... Доченьку ждали...»

Глава 23

«Мне нужна тишина,» – прозвучал мой голос низко. Интуиция, острая как лезвие, и кровь что текла в моих жилах подсказывали следующий шаг. – «Дайте сюда тепла! Здесь слишком холодно. И света – темнота мешает».

Женщины замерли на мгновение, а затем засуетились, подчиняясь приказу. Я видела краем глаза, как несут кувшины с горячей водой, зажигают дополнительные свечи по всей комнате.

Я придвинулась поближе к Анфисе, устроившись поудобнее на краю ложа. Взгляд мой скользнул по лицам оставшихся – встревоженной повитухе и двум молодым женщинам, застывшим у стены. Их глаза, широкие от страха и ожидания, были прикованы ко мне. Время на уговоры и объяснения кончилось.

«Тише» – напомнила я шепотом, и последний шепоток оборвался. Глубокая, почти звенящая тишина воцарилась в горнице, нарушаемая лишь треском свечей да моим собственным дыханием.

Я положила обе ладони на холодный, слишком неподвижный живот Анфисы. Закрыла глаза, отринула все лишнее – страх, суету, посторонние взгляды. Внутри меня самой собралась сила, древняя, как дыхание леса. И тогда из самой глубины души, без моего ведома, полился напев. Негромкий, монотонный. Это были слова, которые знала не я, а моя кровь, моя связь с миром за гранью видимого. Я пела жизни, затерянной во мраке, пела теплу, пела возвращению...

Рравайя...Рравайя

Выйди-и-из тени...

Не лейся в реку хладных вод,

Где мёртвый берег тебя ждёт...

Моих подруг не видишь ты…

Их свет тебе страшнее тьмы,

Услышь же глас и отпусти.

Словно вынырнув из темных вод, я очутилась на краю. Передо мной зияла бездна, а через нее – хрупкий, словно сплетенный из теней и лунного света, мост. Под ним клубился туман. Мост Смерти.

Я ступила на зыбкие доски. Вокруг висел ледяной покой, прерываемый лишь шепотом ушедших душ, сливавшимся с моей песней.

Вернитесь к порогу своему!

Не время спать в земле сырой,

Здесь колыбель твоя пуста...

Мост привел меня в поле. Оно дышало странной, призрачной красотой. Под ногами колыхался ковер из синих, как полночное небо, цветов, отливающих серебром. Их тонкий, горьковатый аромат щекотал ноздри.

И я увидела их. …две фигуры, почти сливающиеся с синевой поля: женщина, вела за руку маленькую золотоволосую девочку. Они медленно, но неуклонно двигались к кромке темного, безлиственного леса, что стоял на горизонте. От него веяло окончательным забвением.

Я бросилась бежать по цветам. Они не мялись, а словно расступались, обволакивая лодыжки холодной росой.

Здесь кровь твоя зовёт: ЖИ-И-И-В-А!

Анфиса, Любава

Рравайя, отпусти ты нить свою!

Я догнала их почти у самого леса. Без мысли, лишь с яростным желанием вернуть, я впилась пальцами в хрупкое плечико малышки и вырвала ее из рук уходящей женщины. Ребенок был легок, как пушинка, холоден, как утренний иней. Одновременно я схватила женщину за запястье – она казалась гладким, отполированным льдом. Я заставила женщину обернуться. В ее глазах, глубоких как колодцы забвения, не было страха – лишь бесконечная усталость и покой, манивший, как глубина.

Развейся, хлад! Исчезни, мгла!

Я ПУТЬ ЗАКРЫЛА НАВСЕГДА!

Здесь ДВА сердца стучат и ждут!

Анфиса, Любава

Домой к себе они идут!

Я не повела – я поволокла их, упирающихся, становящихся тяжелее с каждым шагом, обратно через синее поле. Малышка беззвучно плакала ледяными слезами, женщина пыталась вырваться, ее силуэт мерцал, как догорающая свеча. Цветы под ногами теперь обжигали, а воздух густел, словно смола. Каждый шаг давался с боем. Лес позади шелестел, зовя их обратно, а мост впереди казался таким хрупким, таким далеким...

Вернитесь... к теплу очага золотого...

Вернитесь... к дыханию жизни родного...

Вернитесь... где маков цвет на поле ржи...

Вернитесь... где семья в вас ДЕРЖИ-И-ИТ ЖИЗНЬ!

Плетень, земля, луга – зовут...

Кровь от крови – не разлучат!

Войди в плоть, в кость. Живи. Дыши.

Анфиса, Любава…

Вер-ну-лись... домой...

Глава 24

Я открыла глаза. Тяжело. Медленно. Будто веки налили свинцом, и каждый миллиметр подъёма давался через силу. Сначала я не поняла, где нахожусь — комната плыла в мутном, неверном свете, лица надо мной казались размытыми, будто под водой.

Комната замерла. Все, кто был в ней — повитуха, женщины у постели, даже мужчины, сгрудившиеся у стены, — стояли недвижимо, словно изваяния. Лица их побледнели так, что стали почти одного цвета с простынями, глаза распахнулись широко-широко, и в них застыло что-то, от чего мне стало не по себе: смесь ужаса и такого благоговения, будто перед ними было нечто большее, чем просто уставшая женщина на чужой постели. Никто не дышал. Или мне так казалось. Повитуха первой нарушила оцепенение. Она подошла осторожно. Ее руки, привычные к работе, слегка дрожали, когда она мягко, вытерла мой липкий от пота лоб своим фартуком. Голос ее звучал приглушенно, сдавленно от переполнявших чувств:

– Лея... Деточка... – Она качнула головой, не в силах найти слов, и на секунду прикрыла глаза, будто собираясь с духом. – В тебе... в тебе же сокрыта древняя сила. Та самая... – голос её упал до шёпота, почти неслышного. – Ты можешь... ходить в Стожъ? Забирать оттуда душу обратно? – В ее глазах читалось не просто удивление, а глубокий, почти суеверный страх, смешанный с изумлением. – В наше время... такую власть над Границей имеет лишь один Высший …

–Дайте... пить... Пожалуйста... Очень устала... И пить... хочу...

Мой верный, пушистый страж. Он запрыгнул ко мне на руки, бесцеремонно устроился, прильнув теплым боком. Его нежная мордочка тут же принялась тереться о мой подбородок, а в груди завелся мощный, успокаивающий моторчик – громкое, размеренное мурчание, наполнявшее тело живительной вибрацией.

– М-р-р-рррр... – будто говорил он. – М-р-р-рррр...

Я опустила голову, уткнувшись носом в его теплую, пахнущую солнцем и травой шерстку. Маленький, храбрый лекарь. Его мурлыканье было глотком живой, простой, земной радости после ледяного сияния Моста. Оно согревало, успокаивало, возвращая к реальности.

Меня бережно подняли и увели в соседнюю горницу. Там напоили обжигающе-сладким морсом и накормили теплыми лепешками с медом.

– Как Анфиса? – спросила я, прожевывая последний кусок, голос все еще хрипел.

Вереслава, присевшая рядом на лавку, положила свою шершавую, добрую руку мне на колено. Лицо ее светилось глубоким облегчением.

– Спит, родная. Крепко. – Она улыбнулась, морщинки у глаз сложились в лучики. – Теперь-то уж все будет ладно. И с малюткой все в порядке. Вывела ты их, Лея. Вывела оттуда. Чудо свершила.

Я неуверенно усмехнулась, чувствуя, как усталость наваливается новой волной.

Солнце клонилось к лесу, отбрасывая длинные, лиловые тени. Вечерело. Отдохнув за столом и с трудом осознав, что за гранью миров я провела целых четыре часа, я медленно поднялась. Пора было брести обратно к своей избушке.

– Провожатого не надо! – внезапно, прозвучал голос, заставив некоторых женщин вздрогнуть. Это был Баксик. Он грациозно спрыгнул с моих колен и встряхнулся, блестя шерсткой в косых лучах заката. – Я дорогу запомнил! – горделиво объявил он, подняв хвост трубой. – Сами дойдем. Иди за мной, Лея. И с этими словами мой пушистый провожатый уверенно зашагал прочь от домов, в сторону темнеющего леса.

Провожать меня вышли все, кто был в деревне – и стар, и млад. Они столпились у крайних хат, улыбались искренне и радушно. Низкие, почтительные поклоны провожали меня.

– Леюшка... Хозяюшка наша... – доносились голоса из толпы.

Слова эти тронули что-то глубоко внутри. Я остановилась, оглянулась на эти простые, загорелые лица, на избы под соломенными крышами, на дымок, стелющийся над селом. И странное, теплое чувство родства, совершенно неожиданное, охватило меня. Почему-то за этот долгий, страшный и чудесный день они все стали мне... родными.

Кивнув на прощание, я повернулась и пошла следом за Баксиком, его пушистый хвост маячил впереди, надежный компас в сгущающихся сумерках, Лилу тихо посапывала в котомке за спиной, Дорога домой казалась теперь не такой уж долгой.

Дойдя до дома, мы не обнаружили там ни души. Поблагодарив всех (хотя благодарить было особенно некого) ...устало, не раздеваясь, повалились на постель, и темнота сомкнулась надо мной, как тёплая, долгожданная вода.

Глава 25

Утром меня разбудил нарастающий шум — голоса, стук топора, чей-то раскатистый смех. Я села на постели, ещё не понимая, где нахожусь, и первое, что кольнуло сквозь сонную одурь: рядом нет моего тёплого, мурчащего бока. Ни Бакса. Ни Лилу. Наскоро одевшись, я вышла на крыльцо.

Мужики уже вовсю работали. Кот, важный и невозмутимый, чинно восседал на ступеньке и неторопливо ел сметану из изящного блюдца. Рядом Лилу с таким же достоинством уплетала... малиновое варенье с другого, не менее красивого.

— Вот это да! — не удержалась я от восклицания, с интересом разглядывая своих неожиданно вычесанных и явно довольных питомцев. — Где вы это взяли?

— Я им принесла. Не ругайся, Хозяйка, — раздался тонкий голосок. Из-за угла вышла девочка лет пяти, с волосами цвета спелой пшеницы.

— Так-так, здравствуй, — протянула я, любопытство разгоралось во мне все сильнее. — Откуда такая гостья?

Девочка, слегка теребя краешек желтого фартука с нежной вышивкой по всему полотну, ответила:

— Бабушка прислала. Она сказала, ты одна... может, помощь по хозяйству нужна? А я все умею: и стирать, и посуду мыть, и кушать готовить и траву полоть и воду носить! — перечислила она свои умения с деловой серьезностью.

«Мда... Детский труд», — мелькнуло у меня в голове. Эксплуатировать малышей я точно не собиралась.

В этот момент быстрым шагом подошли Михась с Селиваном Потапычем.

— Леюшка, доброго утречка! — почтительно поклонились они в унисон.

— Уважаемые, кланяться не надо, — смущенно отступила я на шаг назад. — А то мне как-то... не по себе. Селиван Потапыч, не в силах сдержать порыв, кинулся ко мне:

— Леюшка! Доченька! — Его могучие руки крепко обхватили меня, подняв в объятиях, будто перышко. Голос дрожал от нахлынувших чувств. — Всю жизнь благодарить буду... За жену, за дитятко... Вереслава вчера все поведала. Что в Стожъ на Мост ты за ними ходила... Без тебя... без тебя б они не выжили!.. Как мне тебя отблагодарить-то, Леюшка? — Он продолжал держать, словно боялся, что я исчезну, и его вопрошающий взгляд искал ответа в моих глазах.

Я мягко высвободилась из его объятий, коснувшись ладонью его щеки. В глазах его светилась такая искренняя, щемящая благодарность, что ответ родился сам собой:

— Ну коль уж «доченькой» назвал... — Улыбнулась я теплом, которого не ждала в этом мире. — То не откажусь от советов. От добрых и дельных. Таких, какие бы родному чаду дали. — Взгляд мой скользнул к питомцам, чинно наблюдающим за нами с крыльца. — Одна я здесь... Ветер странствий занес. Вот и вся моя семья нынче. — Легкий жест в их сторону. — И уж точно не откажусь, коли ругать станете за что... С благодарностью приму науку вашу. — И, встав на цыпочки, я нежно поцеловала Селивана Потапыча в щеку, где блеснула скуповатая мужская слеза.

Селиван Потапыч внезапно притянул меня к своей могучей груди, сжав в объятиях, из которых, казалось, не вырваться. Его громовой голос прокатился по двору, заставив смолкнуть даже шум работы:

— Слушайте все! — прогремел он, и каждый мужик замер, повернув голову. — Отныне Леюшка — мне дочь названая! Кто косо взглянет, слово обидное молвит — со мной дело иметь будет! Понятно?!

Мужики, словно по единому велению, согласно закивали, их лица выражали не просто согласие, а твердое понимание серьезности слов хозяина. Лишь после этого они, переглянувшись, вернулись к своим делам, но атмосфера во дворе теперь вибрировала от только что произнесенных слов.

Селиван чуть ослабил объятия, но не отпустил, его взгляд стал мягче, вопрошающим:

— Леюшка... Вереслава сказывала... Вчера, на том Мосту... Ты два имени призывала? Жены моей... и еще кого? — в его голосе слышалось нетерпеливое ожидание.

Я встретила его взгляд, чувствуя, как его широкие ладони все еще лежат на моих плечах:

— Да, Селиван Потапыч. Когда ступила на Мост, поняла: жену твою звать буду по имени, оно мне ведомо было... а вот малышку... Как призвать дитя ненареченное? Сердце подсказало имя — первое, что пришло на ум, едва увидела ее светлый образ.

Стариковатые глаза Селивана Потапыча заблестели влагой. Он снова крепко, но уже бережно прижал меня, и его голос зазвучал глубже, теплее:

— Хорошо, доченька... Ох, как хорошо... — прошептал он, и в этом шепоте слышалось облегчение вековой тяжести. — Это правильно. Самое что ни на есть правильное дело сделала. Ты ей имя дала. Ты... Как же нарекла-то сестренку свою младшую? Как звучит имя, подаренное тобой?

Я отступила на шаг, выпрямилась и произнесла четко, чтобы имя прозвучало ясно во дворе, словно колокольчик:

— Любава.

Селиван Потапыч заметно засуетился, забегая вокруг меня, словно медведь-хозяин у гостя долгожданного.

— Вот, Леюшка! — выпалил он, с трудом сдерживая наплыв чувств. — Наши-то женщины... Не стерпели! Гостинцы тебе передали, с поклоном да с благодарностью. Все от чистого сердца, доченька. Не отказывайся! — Его голос дрожал от искренности, а глаза умоляюще смотрели на меня.

Я улыбнулась его суетливости:

— Хорошо. Чуть позже разгляжу. — Мой взгляд стал серьезнее. — А Анфиса... как она?

Лицо Селивана озарилось теплом при упоминании жены, но тут же нахмурилось:

— Да вот... Утром очнулась — ясная. Кашку скушала, чайку душистого попила... И тут же — за метлу взяться норовит! По дому работать! — Он возмущенно развел руками, будто отмахиваясь от самой мысли. — Ну уж нет! Я да сыновья — враз ее образумили. «Сиди, говорю, отдыхай! Видомо ли дело? На самый Мост к самой Раваййе чуть в гости не сходила — а теперь ужо по избе скребсти? Не бывать!» — Он фыркнул, явно довольный своей твердостью, но тут же смягчился: — А она, неугомонная... Уж встать пытается, рукоделье какое-то ищет... Все б ей делать да делать!

— Не переживай, — мягко проговорила я, успокаивающе поглаживая его жилистую руку. — Я сейчас перекушу — и сама пойду к Анфисе, погляжу как она себя чувствует. Своими глазами. Уверенным тоном добавила: — И уж точно скажу, что ей можно, а чего пока нельзя.

Лицо Селивана Потапыча расплылось в облегченной улыбке. Он тяжело вздохнул, будто с плеч гора свалилась:

— Вот и правильно, доченька! Ох, как правильно! — закивал он с таким усердием, что борода затряслась. — Самой своими глазами глянуть — самое оно. Уж тогда... тогда мне спокойнее на душе-то будет. Истинно говорю!

Пока я разговаривала во дворе, наша маленькая помощница вовсю колдовала у печи. Едва я переступила порог дома, как она тут же предстала передо мной, решительно уперев руки в бока:

— И где это ты шляешься? — прозвучало строго, совсем не по-детски. — Умываться надо да завтракать! Нечего дела вершить натощак, с утра пораньше! Смотри у меня! — И для убедительности она погрозила мне пухлым указательным пальчиком.

Я не удержалась и прыснула со смеху от этой внезапной командирской речи. Покорно отправилась умываться и чистить зубы, заметив, что вся хвостатая банда уже собралась внутри, наблюдая за новым «начальством» через приоткрытую дверь.

— Лея — тихо, но отчетливо спросил Бакс, его умные глаза с недоумением смотрели на девочку, — в нашем полку, значит, прибыло?

— Ох, Бакс, не знаю я, не знаю, — вздохнула я, направляясь к столу. — Как-родители-то отпустили ее одну к нам? Ясно, что сейчас она с мужиками на подводе приехала… Но потом? Неужто через лес, да еще зимой, будет шастать? Никуда не годится! Обязательно поговорю в селе – с ума сойти, ребенка в такую даль отправлять!

Завтрак, который наша маленькая «хозяйка» успела соорудить из вчерашних припасов, оказался на удивление сытным и вкусным — то ли от голода, то ли от того, что кто-то позаботился обо мне впервые за долгое время. Поблагодарив маленькую кудесницу, я собралась в путь – в село предстояло выяснить не только дела, но и историю нашей нежданной гостьи.

Глава 26

Возле самой кромки леса меня встретила ватага ребятишек, игравших в салки. «Ой, хозяюшка пришла!» – радостно защебетали они, облепив меня тесным кольцом и провожая к дому старосты. На крыльце, в плетеном кресле, сидела Анфиса и наблюдала за сыновьями, коловшими дрова. Увидев меня, Виняй бросил работу подошел и крепко обнял, уткнувшись лицом в волосы. «Спасибо за мать...и за сестру»

Тёплый аромат чая и свежей выпечки витал в комнате – пироги, щедро принесённые женщинами со всей деревни, теснились на столе, как гости на посиделках. Поблагодарив всех, я ещё немного посидела с Анфисой, а потом поднялась.

«А где Вереслава? Увидеться с ней хочу».

Виняй, не отрываясь от починки упряжи, мотнул головой в сторону.

«Да вон, на завалинке у своего дома сидит. У двух берёз».

Я вышла на крыльцо. У крайнего домика, утопающего в зарослях мальвы, действительно виднелась знакомая фигура в тёмном платке. Вереслава сидела, окружённая стайкой ребятишек, которые облепили её, как пчёлы улей.

«Бабушка Вереслава, а расскажи нам про топищу, что в лесу!» – просил один, дергая её за рукав.

«Про ту, что за старым дубом! Говорят, там огни блудные водятся!» – вторила девочка с двумя косичками.

Вереслава качала головой, но в уголках её глаз таилась усмешка.

«Хорошо, хорошо… Только сказитель-то из меня не ахти какой, детушки. История та тёмная, старая. Не всякое слово детскому уху подходит, да и не всё я помнить могу — годы-то, годы… Но, коли уж пристали, попробую.»

На месте нынешней гиблой топи в стародавние времена шумел Вечнозелёный Лес. Он хранил свою зелень при любой погоде, а его деревья, мудрые и говорливые, любили шелестеть историями не только между собой, но и с теми, кто проезжал по лесным тропинкам или колесил по большой дороге рядом. И зверь здесь ходил без опаски, чувствуя себя под защитой. Ибо Лес этот был владением и заботой лесных эльфов — невидимых стражей, чья магия и внимание хранили в нём вечный покой и жизнь.

И вот, в те благословенные времена, когда лес ещё дышал гармонией, мудрейшие из Высших и Лесных эльфов задумали скрепить союз своих родов. Сердца и умы их обратились к самой прочной из уз — кровной. Был задуман брак меж единственным наследником Высшего Дома, юным лордом Альтаирелем, чья мудрость, как говорили, уже тогда затмевала древние фолианты, и наследной принцессой Лесного Народа, Лучиэль, чья красота соперничала с солнечными бликами на утренней росе.

Несмотря на юные по меркам своего народа годы — ему едва минуло полтора века — лорд Альтаирель уже стяжал славу мудрого и справедливого. В нём не было той надменной спеси и непоколебимого самомнения, что так часто отравляли души прочих Высших эльфов. И потому, когда дело потребовало его присутствия, он отправился в путь без лишней свиты и пышности.

Первой целью его был пограничный город Рубежник, мост между царством людей и древними лесами его будущих сородичей. Город встретил его шумным, дымным и поразительно живым великолепием. Воздух дрожал от смеха, звонкой меди монет и соблазнительных запахов, стелящихся из каждой пекарни и харчевни. Всюду пестрели яркие ткани, весь воздух был напоён сладостным предвкушением праздника. Наступали «Зелёные Смотрины» — тот самый практичный и весёлый праздник первой съедобной зелени, когда зимние припасы на исходе, а земля дарит своё первое щедрое дитя: сочную черемшу, символ выживания, здоровья и надежды.

Лорд, привыкший к тихим, полным достоинства церемониям эльфийских дворов, с любопытством остановился на пороге этого людского ликования. Перед ним кипела большая ярмарка-угощение, где каждая хозяйка оспаривала право её пирога или супа с черемшой называться самым вкусным. Он наблюдал, как юноши и девушки, смущённо улыбаясь, обмениваются пучками зелени, сплетёнными в хитрые узлы — намёк на интерес, обещание, не скованное ещё суровыми обязательствами. С другого конца площади доносились взрывы хохота и азартные крики: там шла «Битва травников», шуточное, но оттого не менее жаркое соревнование в знании даров леса.

Именно в эту кипящую, пахнущую землёй и чесноком чашу веселья ступил эльфийский лорд. И тут же увидел её.

Она танцевала средь толпы на площади, будто сам весенний ветерок принял девичью форму. Улыбка её была столь же ясной и щедрой, как солнце после долгой зимы. Карие глаза смеялись, а на загорелом, курносом носике золотились веснушки — словно следы рассыпавшихся по лику солнечных бликов. Медные косы, тяжёлые и живые, бились ниже тонкой талии в такт простодушной мелодии.

И эта улыбка — внезапная, искренняя, лишённая всякой эльфийской утончённости и скрытности — пронзила лорда, как удар стрелы. Она обожгла что-то внутри, в самом глубоком и дремлющем уголке его бессмертной души, там, где эльфы, мудрые и холодные к мимолётным страстям смертных, хранят вечный лёд. Лёд дал трещину.

Всё понимал лорд. Ум его, отточенный годами, и мудрость, что глубже корней древних дубов, безжалостно рисовали перед ним неумолимую правду. Между ним, носителем судьбы двух великих эльфийских домов, и этой девушкой из мира людей лежала пропасть, через которую не было мостов. Его долг, его союз, будущее целых государств — всё это было тяжелой, изукрашенной мантией.

Но улыбка Лиры — та самая, солнечная и безоглядная — уже проросла в его душе, как первая трава сквозь каменную плиту. Рассудок был бессилен против этого весеннего цветка.

А Лира оказалась местной душой и совестью тех мест. Она была ведьмой. Её владения простирались не дальше Вечнозелёного леса, что качал кронами неподалёку от славного города Рубежник. Её магия была просторной и доброй: она вправляла сломанные крылья птицам, знала песню, от которой заживал глубокий порез, и умела уговорить самые строптивые коренья поделиться своей силой. Молодая, задорная, с хохотком, что звенел, как ручеёк, и ростом невысокая, она казалась самой душой этого края — озорной, тёплой и живой. Её любили и стар, и млад: старики за целебные отвары, что гнали хворь из костей, дети — за весёлые истории и волшебные фокусы с лесными орехами. И эта всеобщая любовь была ей лучшей защитой и самым прочным домом.

Лорд Альтаирель противился своему чувству. Словно вырезал его из души холодным, отточенным клинком долга. Он покинул шумный Рубежник, приехал в сияющие чертоги Эльдарина — «Звёздного Корня», места, где, по преданию, упала первая звезда и проросла древом мудрости.

Город спал не так, как люди. Он пел. Тысячами голосов — переливом хрустальных ветров, что гуляли в шпилях, уходящих за облака; журчанием серебряных ручьёв, бегущих прямо по замшелым тропам между корней; звоном светлячков в резных фонарях, что вспыхивали с закатом ярче алмазов. Воздух здесь был густ и прозрачен одновременно, настоян на хвое, цветочной пыльце и древней магии, что сочилась из самой земли. Дома, будто выращенные, а не построенные, вились вокруг ствола исполинских деревьев: одни — причудливые грибы-террасы с окнами-лепестками, другие — ажурные беседки, увитые живым серебром, третьи — изящные башни, что проросли сквозь крону и купались в звёздном свете. Казалось, каждый лист здесь помнит шёпот первых светил, а корни деревьев переплетаются с жилами самого мироздания, это было сердце Вечнозелёного леса, где деревья не знают увядания, где зима обходит стороной эти пределы, а время течёт иначе, покорное древней, доброй магии.

И в этом хрустальном великолепии, на балах, утопающих в мягком свете парящих сфер, он встретил Лучиэль.

Он смотрел на неё и видел живое воплощение этого города — такую же безупречную, холодную и прекрасную. Точёные черты лица, словно вырезанные из лунного камня, волосы цвета молодого изумруда, тяжёлой волной струящиеся по обнажённым плечам, каждое движение — полное изнурительной, отточенной грации. Её смех звенел, рассыпаясь хрустальным боем, — чистый, высокий и совершенно пустой, как удар дорогого, но полого бокала. Он видел, как она, морща свой совершенный нос, брезгливо отстраняется от слуги, уронившего поднос; как ледяным, смертоносным шёпотом, способным заморозить ручей на лету, унижает кузину за неподобающий фасон платья; как её глаза, ясные и бездонные, подобные горным озёрам в безветренный день, скользят по лицам, не задерживаясь, не отражая в себе ничьей души. В них, как и во всём Эльдарине, была лишь вечная, сияющая, безучастная красота. И его собственное сердце, всё это время, тихо нывшее от одной лишь памяти о солнечной улыбке, не выдержало. Оно не разбилось — оно просто перестало биться в этой мёртвой красоте.

В ночь, когда от него ждали окончательного согласия и тостов за грядущее единство кровей, лорд Альтаирель не поехал домой готовиться к свадьбе. Вместо этого он открыл портал, туда, где темнел Вечнозелёный лес. Туда, где пахло невыдуманной радостью. Туда, где жила ведьма.

Его выбор был уже не бегством. Это был тихий, неотвратимый приговор, который он вынес всей своей прежней жизни.

Прошло не более двух суток. Вести в мире эльфов летали быстрее стрел. Лесные эльфы, униженные и взбешённые бегством жениха, воззвали к Высшему Совету с криком о поруганной чести.

Их ультиматум был доставлен Альтаирелю не свитком, а ледяными устами специального посланца в траурных одеждах, и звучал он как погребальный звон:

«Да будет известно, что кровный долг ныне требует кровавой платы. Лорд Альтаирель имеет один выбор и два пути.

Первый путь: он немедленно возвращается в чертоги Эльдарина. Смиренно приносит свои извинения перед принцессой Лучиэль, чья честь запятнана его малодушием. И сочетается с ней браком до следующего полнолуния, дабы скрепить союз, как и было предопределено мудрейшими. В этом случае тварь в чаще — ведьма — будет пощажена. Ей будет дарована жизнь, ибо гнев наш утолится восстановлением порядка.

Второй путь: если лорд отвергнет свой долг, отвернётся от крови ради прихоти, — то отныне не будет никаких уз между нашими народами. Древний договор будет предан огню. А ведьма… Ведьма умрёт. Не в бою, ибо она недостойна чести пасть от клинка, а будет стёрта с лица земли, как стирают пятно позора. Наши лучники уже знают тропу к её порогу. Их стрелы не знают промаха.

Выбирай, лорд. Твоя возлюбленная или её могила. Союз — или война. И пусть твоё решение будет окончательным.»

Гонец склонил голову, но в его глазах не было и тени уважения — лишь холодное ожидание приговора. Ультиматум был произнесён. И часы, отмеряющие жизнь Лиры, начали свой неумолимый ход.

После того как стихли последние слова гонца, и тягостная тишина заполнила лес, Альтаирель не стал медлить. Чистым, режущим реальность жестом он раскрыл в воздухе портал. Он был не похож на эльфийские врата из света и листвы — это была вспененная воронка из теней и сгущённого ветра, свистевшая тоской разлуки. В последнее мгновение он успел обнять Лиру, почувствовать биение её испуганного сердца, словно пойманную птицу.

Он не провожал её взглядом. Не мог. Его воля, сжатая в кулак, вытолкнула её в мерцающую бездну. Портал захлопнулся с глухим хлопком, оставив в воздухе запах озона и горькой полыни.

А сам лорд, опустошённый, но не сломленный, отправился в самое сердце своих родовых чертогов — в древний архив, где столетиями спала мудрость предков, укрытая пылью и паутиной. Он искал не военное решение. Он рылся в фолиантах, переплетённых кожей забытых чудовищ, в свитках, испещрённых мёртвыми языками, в поисках исключения из железного закона, лазейки в договоре, алхимии слова, способной обратить яд вражды в мёд компромисса. Он не спал. Свечи оплывали у его локтя, чернила сливались со слезами усталости на пергаменте, а родительские уговоры, полные прагматичной ярости, разбивались о глухую стену его молчания. Брак стал для него немыслим — не потому что не хотел, а потому что сердце его теперь билось в такт с другим, далёким сердцем.

И вот, в предрассветный час, когда даже звёзды начинали мигать устало, его иссохшие от бессонницы пальцы наткнулись не на страницу, а на скрытый карман внутри переплёта фолианта, сшитого из шкуры каменного тролля. Внутри лежал хрустящий лист эльфийской серебряной бересты, испещрённый письменами, которые светились лишь при лунном свете.

Это была не отмена. Это была — отсрочка казни.

Глава 27

Дополнительный протокол, забытый за шесть веков, гласил: если между Высшими и Лесными эльфами в течение полного цикла всех четырёх сезонов не будет зафиксировано ни единого акта прямой вражды — будь, то стычка на границе, магический удар или открытое оскорбление посла, — то договор считается подтверждённым и подлежит немедленному исполнению. Если же хоть одна капля яда упадет в чашу мира — договор растворяется сам собой, как утренний туман.

Шесть веков назад, когда вражда между домами достигла пика, а союз был нужен любой ценой, старейшины придумали жестокую игру. Чтобы никто не мог передумать в последний момент, они вписали в брачный контракт условие: жених и невеста вступают в брак не сразу, а ровно через год после подписания. Но год этот — не пустота. Это испытание.

Если за весь круг сезонов — от первой весенней капели до последнего зимнего снега — между их родами не случится ни одной ссоры, ни одного оскорбления, ни одного выпада, значит, небеса благословляют союз, и свадьба состоится. Но если хоть раз кто-то из родственников сорвётся, хоть одна колкость прозвучит на приёме, хоть один старый спор вспыхнет вновь — договор теряет силу. Сам собой. Без права пересмотра.

И теперь этот пожелтевший свиток, о котором все забыли, стал для него единственной лазейкой. Это была не победа, а отсрочка приговора. Год на поиск невозможного. Год, за который Лесные эльфы должны были проявлять нечеловеческое терпение, а он — найти в древних законах щель, куда можно проскользнуть вместе с любимой.

Он вышел из архива с этим листком в руке, словно с единственной свечой в кромешной тьме. Его родители, увидев не отчаяние, а ледяную, сфокусированную решимость в его глазах, отступили. В их молчании читалось понимание: они проиграли этот раунд.

Отсрочка была объявлена. И теперь лорд Альтаирель должен был сделать невозможное: обернуть тишину — против тех, кто жаждал крика; обернуть время — против веками сложившегося порядка. И всё это — пока его любовь, ведьма, жила, сама того не зная, живым залогом в этой опасной игре.

Это был не выход, а ловушка иного рода. Год. Всего год. Год на то, чтобы найти способ разорвать нерушимое. Год на то, чтобы отыскать ту, которую он в порыве слепого отчаяния выбросил куда-то и, не запомнил координат. Его разум, отточенный веками, предал его в самый важный миг — куда он отправил портал? В какой из десятков вольных городов? Он помнил лишь вспышку её испуганных глаз и свист искажённого пространства.

И начались две параллельные, изнурительные пытки. Днём он рылся в архивах, пытаясь найти в древних законах щель, куда можно было бы протащить их счастье. Ночью его ум, измученный бессилием, прочесывал воображаемые карты мира, пытаясь нащупать потерянную нить её присутствия. Месяцы текли, как тяжёлая смола. Родители давили. Совет шептался. Лучиэль слала издевательски-вежливые письма, полные ледяных намёков.

Одиннадцать месяцев. Без малого год. Законный срок истекал, а он был так же пуст и безнадёжен, как и в первый день. Ни лазейки. Ни весточки. Только всесокрушающая тишина, гудевшая в его голове.

И тогда — он услышал. Про ведьму, что вернулась из небытия в свой Вечнозелёный лес. Живёт в старой хижине. Снова лечит зверей и смеётся так, что листья на деревьях шевелятся.

Но…..он не успел.

Тишина была первой и самой жестокой ложью. В Вечнозелёном лесу повисла та самая, звенящая натянутой тетивой тишина. Альтаирель выскочил с портала, и кожа его заныла ледяными мурашками предчувствия. Он видел избушку, видел Лиру на крыльце — солнце пробивалось сквозь листву, играя в её медных волосах. И видел её — Лучиэль, замершую в двадцати шагах меж стволов, с луком в руках и стрелой, уже слившейся с тетивой в одно убийственное целое.

Он сделал шаг вперёд, рот уже открывался для крика. И увидел, как тело Лиры вздрогнуло, не от его появления, а изнутри. Словно по нему ударили огромным, невидимым колоколом.

Только тогда он осознал звук — вернее, полное его отсутствие. И увидел — тонкий, изящный древок с перьями цвета осенней падали, уже торчавший у неё ниже ключицы. Не было свиста. Не было вспышки. Стрела Лучиэль уже выполнила свою работу, пронзив пространство, листву и все его надежды.

Лира не вскрикнула. Она лишь захрипела, и её голос, слабеющий, но чёткий, поплыл над поляной, чуть нараспев, словно читала страшную колыбельную:

«Лесным лучником пущена стрела —

Не в честном бою, а исподтишка.

И откликнулась мать-земля:

«Нет в моём сердце для вас уголка.

Не будет вам больше подножной травы,

Ни дуба-защитника, ни озорных ручейков.

Будете жить вы отныне

Среди тины, да плачей, да вязких оков.

Топь вам заменит и дом, и семью,

И будет она вашим зеркалом вечным.

Сгниёте, как ваша былая слава,

В болоте, что станет судьбой вашей встречной…»

С последним словом её шёпот оборвался, уступив место хрипу. Лес вокруг, будто внемля заклятью, вздохнул сырым, гнилостным дыханием. Воздух сгустился, запах хвои и цветов сменился запахом спрессованной тления и сырой глины. Сама земля под ногами Лучиэль, всего мгновение назад плотная и упругая, подалась, став зыбкой.

Альтаирель рухнул перед Лирой на колени. Его руки, ничего не понимая, обхватили её, пытаясь удержать ускользающее тепло. Она смотрела на него, и в её карих глазах, помутневших от боли, вспыхнула последняя, отчаянная ясность.

«Найди… нашу дочь. Ты… должен. Её зовут…»

Имя растворилось в кровавом пузырьке на её посиневших губах. Свет в её глазах сделал последний круг, как солнечный зайчик на дне колодца, и погас. Голова безвольно упала ему на плечо.

Тишина сомкнулась вновь, но теперь она была иной — густой, тяжёлой, живой. Её нарушали лишь два звука: ужасающий, всепоглощающий вой, рвавшийся из его собственной груди, и жуткое, мерное посвистывание, почавкивание и скрежет, уже доносившиеся с того места, где стояла Лучиэль — звук засасывающей топи, принимающей свою первую жертву.

Земля под ногами Лучиэль обмякла с тихим чавкающим вздохом. Она отступила — и трясина прильнула к её лодыжкам, как живая, как мать, узнавшая дитя после долгой разлуки. Ещё шаг — и уже по грудь. Её крик захлебнулся, превратившись в булькающий хрип. Слёзы, стекая по лицу, густели в мутные потоки, смешиваясь с тиной, стекая вниз, в темноту.

Он смотрел и не мог отвести взгляда. Эта женщина, чья красота когда-то казалась ему ледяным совершенством, чей смех звенел пустым хрусталём, чьи глаза не отражали ничьей души — сейчас она таяла. Не умирала — именно таяла, растворялась.

Волосы цвета изумруда, которыми она гордилась больше жизни, слиплись в чёрные, скользкие водоросли, тяжело поползли по плечам, впитывая гниль. Точёные черты лица, безупречные, как у статуи, оплывали, теряли форму — сквозь благородную бледность проступила синева, а затем и трещины, тонкие, как паутина, словно узоры на высохшем иле, что веками хранит память о тех, кто канул на дно. Руки, ещё миг назад порхавшие в изнурительной грации, теперь беспомощно шарили по краю трясины, вязли, уходили вглубь, и кости проступали сквозь посиневшую кожу.

Она смотрела на него. И в этом взгляде не было ни мольбы, ни ненависти, ни прежней ледяной пустоты. Там клубилось что-то первобытное, тёмное, влажное — то, чем она становилась. Её рот открылся в последнем беззвучном крике, и оттуда хлынула не кровь — чёрная жижа, смешанная с ряской.

Последний пузырь воздуха вырвался на поверхность. Лопнул. И тишина стала полной.

В глубине, под толщей воды и гнили, открылись глаза. Два тусклых омута, мерцающих зелёным болотным светом — тем самым, что заводятся в самых гиблых местах, куда не ступает нога живого. Они смотрели на него оттуда, из-под воды, и в них больше не было Лучиэль. Там была только тьма, тина и древняя, дремлющая сила, принявшая её облик.

Она шевельнула рукой — той, что ещё миг назад беспомощно тонула, — и тина послушно обняла её, стала плотью, стала продолжением воли, стала новой кожей. Она больше не тонула. Она становилась этим местом.

Глава 28

Альтаирель опоздал на одно дыхание. И это дыхание, ставшее проклятием, забрало у него всё. Но подарило ему новый, чудовищный мир — мир, где его горе и её месть навеки сплелись в единую, бездонную трясину.

Так великий лесной народ и лишился сердца своих владений. Проклятие умирающей ведьмы, вырвавшееся из её уст вместе с последним хрипом и клятвой крови, не просто прозвучало — оно впилось в самую суть земли.

То, что началось как зыбкая трясина под ногами Лучиэль, поползло. Не как вода разливается, а как живая, чёрная зараза. Оно пожирало корни вековых дубов, и те, вместо соков жизни, начинали качать в свои стволы стоячую, ядовитую сырость. Звёздный Корень — великий город Эльдарин, чьи башни были сплетены из света и живой древесины, — потемнел. Его стены, некогда тёплые на ощупь, покрылись скользким лишайником и багровыми прожилками, будто вены трупа. Воздух, всегда напоённый ароматом хвои и ночных цветов, стал тяжёлым, спёртым, пахнущим гниющими водорослями и металлической гарью.

Лес перестал шептать. Это было страшнее любой ярости. Вечный, ласковый гул понимания, что сопровождал лесных эльфов с колыбели, умолк. Деревья больше не отзывались на их прикосновения. Тропы, что сами вели путников, запутывались и обрывались у края зловещих, покрытых ряской луж. Пение птиц сменилось кваканьем жаб и утробным бульканьем болотных газов.

Они пытались бороться. Вызывали древних духов леса, пели песни очищения, лили на землю лунный эль. Но магия ведьмы была иного рода — она была проклятием, выкованным из несправедливой смерти и материнской боли. Это была не порча, которую можно снять. Это был приговор, вынесенный самой землёй. И земля принимала его.

Великий Эльдарин, город-легенда, город-звезда, погрузился. Не сразу, а как тонет уставший великан — медленно, неотвратимо, с тихим стоном ломающихся балок. Башни склонились, будто в поклоне перед новой, болотной владычицей. На их месте теперь зияли лишь чёрные, заполненные жижей провалы, увенчанные корягами, похожими на скрюченные руки.

Лесные эльфы ушли. Не с гордым видом покорителей новых земель, а как изгнанники. Они брели на север, в ещё не тронутые чащи, и спины их были согнуты не под тяжестью пожиток, а под невыносимой тяжестью потери и стыда. Они оставили позади не просто территорию. Они оставили часть своей души, свою историю.

Вечнозелёный Лес навсегда смолк по эту сторону болот. А на его месте теперь раскинулось «Топь Отвергнутых» — вечный, зыбучий памятник одной вспышки ярости, одной стрелы, одного сломанного сердца, которое утянуло на дно целый мир.

И город Рубежник, когда-то шумные врата между мирами, постепенно скукожился, как высохшая ягода. Без оживлённой торговли с эльфами, без праздников, что собирали людей со всей округи, он потерял свой стержень. Великие караваны сменились редкими телегами местных фермеров; каменные дома знати, чьи окна смотрели на лес, теперь стояли с заколоченными ставнями. Постепенно, словно отступая под натиском всё той же незримой печали, что исходила от болот, он стал просто поселком Рубежье — местом на краю, где заканчиваются дороги и начинаются тёмные легенды.

А что же лорд? Прошли века. Альтаирель, юный наследник, стал Альтаирелем Правителем, главой Высших эльфов. Его мудрость стала легендарной, а власть — абсолютной. Но трон его был вырезан из одного гигантского алмаза скорби. Он так и не женился. Никакие династические союзы, никакие уговоры Совета не могли заставить его предать тот единственный обет, данный умирающими губами.

«Найди нашу дочь».

Это стало навязчивой идеей, крестом и компасом всей его бессмертной жизни. Но как найти то, чего никогда не видел? Чей образ не знаешь? Чьё имя унесено ветром?

Его поиски были слепы и отчаянны. Он посылал соглядатаев в самые глухие уголки мира, внимая любым слухам о девушках с медными волосами или с магией болот. Он изучал древние ритуалы поиска крови, которые оставляли его ослабевшим на недели, но указывали лишь в сторону уже известного, проклятого болота — туда, где её мать отдала земле свою жизнь и свою месть. Он под видом странника обходил человеческие деревни, всматриваясь в лица, надеясь увидеть в чьих-то карих глазах отблеск того последнего, прощального солнечного зайчика.

Но находил лишь тени и миражи. Каждый намёк оборачивался тупиком, каждая надежда — горьким пеплом. Его дочь стала для него фантомом, призраком, сотканным из чувства вины, долга и неутолимой тоски. Она могла быть кем угодно и где угодно. Могла уже давно постареть и умереть по меркам короткоживущих людей. Могла жить, не зная правды о себе. А могла... могла быть ближе, чем он думал.» Вереслава замолкла.

Сумерки тихо опустились на Рубежье, как мягкий, пепельный саван. Вереслава замолкла. Долго молчала, глядя куда-то сквозь нас, сквозь сумерки, сквозь этот вечер — туда, где всё ещё стонал проклятый лес. В посёлке всё стихло, затаилось. К ребятне, околдованной словами Вереславы, давно присоединились взрослые. Присели на брёвнышки, прислонились к заборам, замерев с недопитой кружкой в руке. Слушали всем посёлком, всем родным миром, историю, что копошилась под самым их порогом.

«А в той топи, детушки, — продолжала она так тихо, что все невольно наклонились ближе, — жизнь… она ведь не ушла. Она сгустилась. И стала иной..., поэтому вам и запрет туда ходить, темное там.»

Костры, растопленные против вечерней сырости, трещали и шипели, отбрасывая на бревенчатые стены и соседские лица длинные, пляшущие тени. Они тянулись к лесу, будто пытаясь достучаться до его тайны или слиться с ней. Свет пламени играл в морщинах на лице Вереславы, делая их то глубже, то бездоннее, и зажигал искорки в её потухшем, ушедшем в прошлое взгляде.

«Ну, все, мне пора, – вздохнула я. – Дома-то уж заждались. Лилу сегодня с малышкой оставила. Кстати, Вереслава, – обернулась я, – что за кроху мне в услужение прислали? Вы все тут с ума посходили? Родители вместе с вами тоже!»

«Не ругайся, доченька, – мягко, но твердо ответила Вереслава. – Сиротка она. Звали многие – не пошла. Говорит: «Сама проживу». А тут ты... Видно, сердце ее к тебе потянулось. Не гони Ярину. И тебе помощь: хозяйство знает. Да и не одна она у тебя будет. Скоро холода – спокойнее нам будет, что ребенок не один в доме остается.»

«Мда… Озадачили, – пробормотала я, ощущая тяжесть новой ответственности. – И так двое – Бакс да Лилу… Теперь Ярина.»

Глава 29

Придя домой, я позвала Лилу. Розовая суриката, шустро перебирая лапками, примчалась на зов, и её чёрные глаза-бусинки с готовностью уставились на меня. Она уже привыкла, что после долгих отлучек хозяйка обычно ныряет в котомку за чем-нибудь нужным или чудесным.

— Лилу, нам нужно приодеть Ярину. Смотри, — я показала на девочку, которая скромно сидела на лавке. — В одном платьице пришла, да и то, видать, не новое. А туфельки скоро слёзно проситься будут на покой.

Лилу деловито кивнула, подбежала к моей неизменной спутнице — походной котомке, что висела на крюке у двери, — и без лишних церемоний юркнула внутрь, лишь розовый хвост мелькнул и скрылся в глубине.

Котомка согласно вздохнула, приоткрывая горловину пошире — она уже привыкла к внезапным визитам этой полосатой разбойницы.

Я присела рядом на корточки, ожидая.

Из котомки донеслось сосредоточенное сопение, шорох ткани, лёгкое звяканье — и вот показались передние лапки, сжимающие что-то мягкое.

Платьице.

Лилу вытянула его наружу, отряхнулась от невидимых пылинок и с гордым видом разложила обновку у моих ног. Ткань — тончайший лён, но плотный, почти невесомый, цвета топлёного молока, а по подолу и рукавам рассыпаны вышитые алым шёлком ягодки земляники с зелёными хвостиками. Пуговки — маленькие деревянные бусинки, пахнущие лесом.

— Хорошо, но на улице бывает уже свежо, — заметила я. — Нужно что-то потеплее.

Суриката снова мотнула головой — и сиганула в котомку. Хвост радостно хлестнул воздух и исчез. На этот раз возни было больше: котомка ворчливо булькнула, оттуда посыпались какие-то лоскутки, но спустя мгновение суриката вынырнула, волоча за собой пушистое серое облако.

Короткая, чуть приталенная курточка из выделанной шкурки молодого горного козлика. Мех — густой, короткий, нежно-серый с голубоватым отливом. Подклад — крапивное полотно, гладкое и тёплое. Застёжка необычная: вместо пуговиц — три костяных коготка, которые сами смыкаются, стоит только соединить полы.

Лилу, довольная собой, потёрлась щекой о мех и чихнула.

— А на ноги? — спросила я.

Суриката деловито отряхнула лапки, поправила несуществующий воротник и нырнула в третий раз. Из котомки донеслось приглушённое ворчание — кажется, Лилу с кем-то там препиралась, — и на свет появились…

Туфельки из мягкой замши нежно-серого цвета, с узорной насечкой на носке и боках. Пяточный ремешок на маленькой перламутровой пуговке.

На носах — крошечные бантики из тонкой шёлковой ленты в цвет туфелек. Бантики съёмные, пристёгиваются на маленькую булавку. Можно носить с бантиками — нарядно, можно без — повседневно.

Сапожки. Маленькие, почти кукольные, из мягкой, но прочной кожи цвета топлёного масла. Подошва — в несколько слоёв прошитой замши. Внутри — заячий пух, тёплый и невесомый. А на носах — крошечные капельки-росинки из полупрозрачного зелёного камня. Лилу ткнула лапкой в один камешек, и тот слабо замерцал в сумерках.

— По росе бегать — ноги не замочит, — усмехнулась я. — Что там ещё?

Лилу перевела дух, отряхнула усы и исчезла снова. Котомка забавно раздувалась, по бокам ходили волны, и спустя минуту розовая разбойница вынырнула с охапкой добра, которое принялась раскладывать рядком.

Сорочка. Почти невесомый батист цвета утреннего неба, с длинными рукавами и кружевом, что плелось изо льна и лунного света.

Чулочки. — мягкие, выше колена, связанные из пуха тех самых горных козликов.

Шапочка-чепец — белая, с прошитыми внутрь сухими лепестками сон-травы, чтобы дитя спало крепко и не боялось ночных шорохов. И нижние белье маечки и трусики.

И напоследок — когда Лилу уже тяжело дышала и сидела, свесив язык набок, — из котомки вывалилось последнее сокровище. Суриката вытолкала его носом и передними лапами.

Передник. Маленький, по колено, из льна, выбеленного солнцем. По краю — вышивка красными и чёрными нитками: мелкие рябиновые гроздья и листья. Карман — в виде совиного силуэта. Лилу сунула туда нос и вытащила… настоящую маленькую рябиновую бусину, просверленную и нанизанную на кожаную нить. Видимо, в подарок.

Я окинула взглядом разложенное добро. У Ярины заблестели глаза — девочка даже привстала с лавки, не смея подойти без спросу.

Лилу сидела посреди этого великолепия, взъерошенная, с выбившейся прядкой шерсти на загривке, но невероятно гордая. Она обвела взглядом свою добычу, пересчитала вещи — кажется, сошлось, — и вопросительно посмотрела на меня.

— Ну что, Ярина, вначале купаться, потом… — я поманила девочку рукой. — Примерять будем. Лилу у нас сегодня — главный кладовщик.

Суриката довольно фыркнула, подгребла лапкой забытую рябиновую бусину поближе к себе и приосанилась.

Котомка устало, но довольно затянула клапан и затихла — на сегодня её разорили, кажется, до самого донышка.

Глава 30

Утром я проснулась от запаха кофе. Настоящего, свежесваренного, с той самой горьковатой ноткой, что способна поднять мёртвого если не из могилы, то хотя бы с постели.

Ярина стояла у плиты на маленькой скамеечке. В одной руке не большая турка, другой она придерживала край своего нового передника с рябиновыми гроздьями. Язычок серьёзно высунут, на переносице — сосредоточенная морщинка. Она следила за поднимающейся пенкой с таким выражением лица, будто вершила судьбу королевства.

Я прыснула в кулак, но тут же сделала вид, что закашлялась. Лилу, дремавшая на подоконнике, приоткрыла один глаз и осуждающе зыркнула на меня — мол, не мешай человеку работать.

— Всё, — выдохнула Ярина и, прихватив турку тряпицей, торжественно водрузила её на стол. — Я чуть-чуть корицы добавила. Можно? Бабушка всегда корицу в кофе клала, говорит, от печали помогает.

— Можно, — серьёзно кивнула я, пряча улыбку в кружку.

Кофе и правда вышел отменный.

После завтрака я принялась собирать корзину для трав. Едва зашуршала мешковина, как из-под лавки высунулась чёрная голова.

— Я с вами, — заявил Бакс и зевнул, продемонстрировав коллекцию уже внушительных клыков. — Травы — это, конечно, скука смертная, но в лесу хотя бы пахнет тем что поймать хочется.

— Мы все идём, — подытожила Ярина и принялась завязывать шнурки на сапожках. Завязала бантик. Поправила. Перевязала, потому что первый бантик вышел кривоват.

Лес встретил нас запахом прелой листвы, хвои и чего-то сладковато-грибного. Бакс сразу умотал в кусты с важным видом — «проверить, кто тут шастал без спросу», — а Лилу пристроилась у меня на плече, время от времени тыкая лапкой в особенно пышные кустики мяты или душицы.

Ярина оказалась прирождённым сборщиком. У неё был тот редкий дар, который не купишь и не выучишь по книжкам: она чувствовала, где прячется самая сочная медуница, под каким листом таится молодой подорожник и почему вот эту травинку рвать нельзя — она ещё не нашептала свою силу земле.

— Это зверобой? — спрашивала она, склоняясь над жёлтыми цветами.

— А это? Ой, а колючее какое! А оно лечебное или просто злое?

Лилу хихикала в усы, наблюдая, как девочка осторожно, обходит чертополох.

К полудню мы устали, разлеглись прямо на траве у старого поваленного дуба. Бакс вернулся, сыто облизываясь, и рухнул в тень, занимая собой столько места, сколько полагалось бы медведю, а не коту. Ярина лежала на спине, раскинув руки, и смотрела в небо.

— Лея, — вдруг спросила она. — А облака — они откуда? Они же не просто вода, да? Они… живые?

— Живые, — ответила я, не задумываясь. — Просто живут по-своему. Медленно.

— А муравьи? — она перевернулась на живот и уткнулась носом в муравьиную тропу. Маленькие труженики сновали туда-сюда, тащили хвоинки, крошки, какую-то ерунду. — Они же знают, что они маленькие? Или им всё равно?

— Думаю, им всё равно. У них своя война и свой мир. Мы для них — великаны, которые иногда приходят.

Ярина засмеялась и осторожно, кончиком пальца, переставила сухую травинку с пути муравья.

— Пусть не мучается, — пояснила она.

Лилу, дремавшая у меня на животе, приоткрыла глаз, посмотрела на эту сцену и снова зажмурилась.

Вечер опустился на нас тихо, как занавес после долгого представления. Мы сидели за большим столом, и весь наш лесной улов был разложен на холстине — аккуратными горками, пучками, россыпями. Зверобой тянуло медовой горечью, мята холодила воздух, а от ромашки, казалось, исходило ровное, тёплое свечение, словно она впитала в себя весь ушедший день.

Ярина разложила свои сокровища отдельно. У неё была своя система: зелёные травинки к зелёным, цветки к цветкам, а корешки вообще лежали по росту — от самых маленьких до великанов. Лилу сидела рядом и строго следила, чтобы ни одна сухая былинка не сбежала со своего места. Бакс дышал под столом, изредка вздыхая во сне, и его чёрный нос подёргивался — видимо, ему снилось, как он снова гоняет наглых белок.

— Ну что ж, — я обвела взглядом наше богатство. — Завтра с утра закатаем рукава. Кремы, мази, настойки — зимой всё пригодится.

Ярина подняла на меня серьёзные глаза и кивнула. Она уже знала цену этим запасам. Знала, что зима в Рубежье длинная, что болезни не спрашивают, когда приходить, и что банка хорошего бальзама может стоить дороже золотой монеты.

— А можно мне свою баночку сделать? — спросила она тихо. — Для себя. Чтобы… ну, просто.

— Можно, — ответила я. — Даже нужно.

Лилу довольно фыркнула и принялась вылизывать лапку — дескать, разумно, хозяйка, правильно воспитываешь молодёжь.

Бакс во сне мявкнул и засучил лапами. Наверное, догнал-таки ту наглую белку.

Я перебирала пучок тысячелистника и думала о том, как странно устроена жизнь.

— Лея, — Ярина зевнула, прикрывая рот ладошкой. — А зимой мы тоже в лес пойдём?

— Если будет нужно — пойдём. Но лучше запастись сейчас, чтобы зимой сидеть у печки и пить чай с малиной.

— С мёдом, — поправила она.

— С мёдом, — согласилась я. — И вареньем.

Она улыбнулась, потянулась и, пошла умываться. Лилу соскочила со стула и побежала следом.

Я осталась одна среди трав, в тёплом свете масляной лампы, под размеренное посапывание Бакса. Стол, заваленный нашим лесным богатством, казался алтарём. Жертвенником тихой, домашней магии, которую никто не видит, но которая, может быть, и есть самая настоящая. На столе ждали завтрашнего утра стопки чистой тары, ступка и воск. За окном шептался Вечнозелёный лес — вернее, то, что от него осталось, маленький островок моей радости. Шептал, напоминая: он рядом, он дышит и ждёт.

Я потянулась и подумала: зимой и правда всё пригодится.

Глава 31

Весь день мы с Яриной и маленькой розовой помощницей Лилу толкли, резали, парили, варили, смешивали, настаивали, отцеживали и снова смешивали. Травы, воск, соки, смолы, корни и даже кое-что посерьёзнее — всё это кочевало из ступки в котелок, из котелка в сито, а оттуда — в терпеливо выстроившиеся на подоконнике баночки, пузырьки и плоские флакончики.

Лилу к вечеру стала ярко красно-розовой от ягодного сока и глубоко философски относилась к тому факту, что отмываться всё равно придётся. Бакс, нанюхавшись паров настойки «Крепкие спицы», спал под столом с выражением полного блаженства на морде — видимо, видел сны, где кости у него железные, а враги — хлипкие.

Я же чувствовала себя настоящей ведьмой из сказки. Особенно когда на огне неспешно булькали сразу три котелка разного калибра, источая пар цвета слоновой кости, болотного тумана и закатной меди.

Вот что у нас в итоге вышло:

**Зов Тетивы (Vocatus Nervi)

Золотисто-янтарная настойка на зерновом спирте. Окопник, арника и смола эластичных деревьев долго нашептывали друг другу свои секреты в тёмном шкафу, пока не слились в единую, тягучую силу.

Втирается в уставшие руки, плечи, спину.

**Крепкие Спицы (Radii Firmi)

Густая, рубиновая настойка на ягодном вине, в которой плавают крошечные искорки — коры дуба, усмирённые дягилем и боярышником. На вид — как жидкий гранат, на вкус — горьковатая ягода с металлическим послевкусием.

Принимать по нескольку капель в воде или чае. Кости крепнут, суставы перестают ныть на сырость.

**Медвяные Ладони (Palmae Mellitae)

Самая скромная, но самая ходовая мазь. Жёлтая, как майский воск, пахнет мёдом, ромашкой и чем-то уютным, почти съедобным. Основа — гусиный жир, мед, воск и отвар подорожника.

Заживляет царапины, трещины, укусы и прочие мелкие пакости, которые подбрасывает жизнь. Смягчает огрубевшую кожу и дезинфицирует.

**Око Точности (Oculus Precisionis)

Совершенно прозрачная настойка в крошечном флаконе с пипеткой. Слёзы, собранные на рассвете с листьев серебряного папоротника, туман, что спускается с гор только в ночь полнолуния, и три капли тишины, добытой в самом сердце Вечнозелёного леса. Жидкость настолько чистая, что её почти не видно — только холодок на кончике пипетки. Закапал по капле в каждый глаз — и мир проявляет резкость, словно настраиваемый механизм.

**Пыль Глубин (Pulvis Profundorum)

Сухой порошок цвета мокрого шифера. Смесь угля, хвоща и серы в безопасной, но действенной пропорции. Пачкает всё, к чему прикасается, но делает это с чувством собственного достоинства.

Присыпается на мокнущие раны, опрелости или просто в обувь, если ноги устали потеть. Впитывает влагу, глушит грибок.

**Костоправный Бальзам (Os Rectificans Unguentum)

Плотная, серовато-белая мазь с блёстками — измельчёнными костями целебных рыб. Пахнет минералами, океаном и чем-то древним, как земная кора.

Втирается в место перелома или трещины. Ускоряет срастание, улучшает кровоток.

**Угасающий Вздох Тумана (Susurrus Evanescens Nebulae)

Полупрозрачная, белесая мазь, похожая на утренний туман, который случайно загустел и забыл рассеяться. Сделана из конденсата, собранного над целебным болотцем, и экстракта цветов, что закрывают лепестки на день.

Наносится на горло и грудь. Облегчает дыхание при астме, спазмах, тяжёлом кашле. Расширяет бронхи.

Самое удивительное: почти всё, кроме трав, мы нашли на чердаке. Стояли себе тихо в углу, припорошённые пылью, будто ждали именно этого дня. Кто и когда их здесь оставил — боги ведают. Может, прежняя хозяйка?

Пузырьки, мешочки, коробочки с выцветшими этикетками. Я брала их в руки, читала названия — и пальцы сами понимали меру, глаза — нужный цвет настоя, нос — тот самый миг...Я не училась этому здесь. Я просто... знала. К закату мы закончили. Я сидела на табурете, обводя взглядом армию пузырьков, выстроившихся на подоконнике, все аккуратно подписаны, для чего и от чего.

Ярина, перепачканная воском и чем-то зелёным, стояла у стола и держала в руках свою собственную, личную баночку. Маленькую, с крышечкой, завязанной холстинкой. На этикетке её корявым, но старательным почерком было выведено: «Мазь Ярины. Для царапок».

— Лея, — спросила она, не оборачиваясь. — А у настоящих ведьм всегда так много посуды?

— У настоящих ведьм, — ответила я, посмеиваясь, — посуды никогда не бывает достаточно. Это первый признак профессионализма.

Она кивнула и очень аккуратно поставила свою баночку на самую почётную полку. Между моими.

Я смотрела на неё, на спящих зверей, на остывающие котелки и думала: вот оно, колдовство. Не в том, чтобы превращать свинец в золото. А в том, чтобы превращать пустой дом — в полный. Чужих детей — в своих. А горькие травы — в лекарство, которое пахнет мёдом и почему-то домом.

Глава 32

Утром, перебрав и упаковав все наши вчерашние сокровища — баночки к баночкам, пузырьки к пузырькам, — я собралась в селение. Хотелось снова повидать Вереславу, посидеть с ней на завалинке, послушать её неторопливые рассказы. Да и Анфису проведать надо было: всё ли у неё ладно, не прихворнула ли, не нужна ли какая помощь.

Лилу, едва заслышав сборы, деловито отставила недогрызенный сухарик и направилась к котомке. Она вообще в последнее время взяла на себя обязанности главного гардеробмейстера и относилась к этой роли с такой серьёзностью, будто от выбора платка зависела судьба.

Котомка приветственно вздохнула, впуская розовую разбойницу. Возни на этот раз было меньше обычного — Лилу явно знала, что ищет. Первым появился платок.

Она вытянула его аккуратно, за краешек, и разложила на лавке с таким видом, с каким художник демонстрирует законченный этюд. Мятный. Невесомый, мягкий, будто сплетённый из утренней дымки над лесным ручьём. Края оторочены тончайшим кружевом — не режущим глаз, не крикливым, а таким, что хочется провести пальцем и удивиться, как вообще можно сплести такое из простых ниток.

— Хорошо, — кивнула я. — В самый раз.

Лилу довольно дёрнула ухом и нырнула снова.

Дальше полетели широкие штаны. С завязками внизу штанин, на щиколотках. Я едва успела их поймать. Тёмно-сливовые, почти переходящие в черноту на складках, с крупными, вместительными карманами на коленях и бёдрах. Карманы — это вам не шутка. Настоящий карман должен вмещать и горсть сушёного зверобоя, и случайно найденную шишку, которую потом непременно куда-нибудь пристроишь. Здесь поместится.

Туника вынырнула следом и легла поверх стопки аккуратным прямоугольником. Иссиня-чёрная, глубокого, насыщенного цвета воронова крыла. Длинный рукав, закрытое горло спереди на маленьких круглых пуговках, разрезы по бокам — чтобы не стесняла движений, когда тянешься за верхней веткой или наклоняешься над ручьём. Декольте никакого. Лилу в вопросах скромности стала строга.

И наконец — ботинки.

Высокие, с частой шнуровкой на пять пальцев выше щиколотки, из мягкой, но прочной тёмно-синей кожи. Цвета глубоких сумерек. Подошва — с хитрым протектором, чтобы не скользить на мокрых корнях.

Я оделась молча, с чувством глубокого уважения к маленькому розовому стилисту.

Штаны сели по ноге — мягко, будто их шили на меня, хоть я и знать не знала об их существовании полчаса назад. Туника застегнулась на все пуговки без единого усилия, воротник лёг ровно, рукава обняли запястья. Ботинки приняли ступни, как старые знакомые, которым не нужно лишних слов.

Я подошла к зеркалу

Волосы — тяжёлая, густая волна цвета серебра, с той особенной, текучей тяжестью, которая бывает только у эльфийской пряди, — я собирала в узел молча, привычно, пальцы сами находили нужный захват. Скрутила в тугой жгут, уложила кольцом на затылке. Заколка — простая, костяная, с вытертым до гладкости гребнем — вошла в узел коротко и точно, как стрела в мишень. Поверх — лента, узкая, тёмно-синяя, в тон ботинкам. Я обернула её вокруг узла дважды, завязала глухой узелок, концы спрятала в складки. Чтобы не мешали.

Лилу с подоконника наблюдала за процессом с выражением строгого искусствоведа. Кажется, одобрила.

Платок лёг поверх — мятный, невесомый, с кружевом по краю. Я оправила его, пригладила у висков, убедилась, что ни одна прядь не выбивается. Ни одного серебряного намёка. Ни одного заострённого кончика.

Из стекла на меня смотрела молодая красивая ведьма. Мда, ведьма вам это не эльф.

Первый мой пациент сегодня — кошка.

Я только вошла в село, только вдохнула знакомый запах печного дыма и свежего хлеба, а меня уже ждали. У самой кромки леса, на выходе из тропинки.

Девочка лет семи, в голубеньком сарафане, выцветшем на плечах до белизны. Лицо бледное, а веснушки — яркие, густые, будто их кистью рассыпали по щекам и переносице. Рядом мальчишка, такой похожий, что сомнений нет — брат. Лет пяти, не больше.

Они поклонились. Оба. В пояс.

— Хозяюшка, помоги.

У мальчика голос дрожит, и слёзы уже бегут по щекам, он их не вытирает — размазывает кулаком по лицу, и веснушки становятся ещё ярче. Девочка молчит, только губу закусила так, что побелела. В руках у неё корзина, старая, ивовая, прикрытая холстиной. Из-под холстины — тонкое, жалобное:

Мя-а-ав…

Я опускаюсь на колени прямо в траву, прямо в утреннюю росу. Ботинкам «тёмно-синяя ночь» это не повредит, а кошке медлить нельзя.

— Что с ней?

Девочка выдыхает — будто только сейчас позволила себе поверить, что помощь придёт.

— Мама говорит, родить не может. Она молоденькая, первый раз… — голос срывается. — Помоги, Хозяюшка. Она же плачет. Мы тоже плачем.

Я откидываю холстину.

Кошка — совсем юная, ещё почти котёнок, серо-полосатая, с белым передником и лапками. Глаза огромные, зелёные, расширенные от боли и страха. Она смотрит на меня, и в этом взгляде нет дикости — только мольба. Я кладу ладонь ей на вздрагивающий бок. И закрываю глаза.

Под пальцами — мелкая, частая дрожь. Живот тугой, напряжённый, и внутри него — маленькая, застрявшая между мирами жизнь. Я слышу её не ушами, не магией даже — кожей. Кровь говорит с кровью.

Кошка — не эльф, не человек. Она просто живое, которое мучается. И я могу ей помочь.

— Тихо, — шепчу я. — Тихо, красавица.

Я осторожно достаю кошку из корзины, опускаю на траву — мягко, чтобы не испугать, не причинить лишней боли. Одной рукой глажу её по голове, провожу по напряжённой спинке, шепчу что-то бессмысленное и ласковое. Другую кладу на вздрагивающий, тугой живот.

Заговор рождается сам. Он просто всплывает откуда-то изнутри, тёплой волной поднимается от пальцев к губам:

Летуриэль самаэль оскариен…

Та’кеима туэр ан’дар…

Пусть найдёт дорогу тот, кто уже стучится…

Пусть увидит свет тот, кто сейчас родится…

Я не знаю этих слов. Но они знают меня. Кошка замирает на миг, смотрит куда-то сквозь меня огромными зелёными глазами — и послушно, доверчиво тужится.

Мокрый, скользкий комочек выскальзывает в мою ладонь.

Он крошечный. Глаза зажмурены, розовый язычок высунут, тонкий, как ниточка, хвостик дрожит. Он ещё не знает, что родился, — только открывает рот в беззвучном ещё крике.

А потом выдыхает.

— Мя…

Тихо, удивлённо, будто спрашивает: это я?

Я кладу его рядом с матерью. Она тут же поворачивает голову, тянется носом к этому пахнущему жизнью чуду, и начинается главное колдовство — долгое, шершавое, измученно-счастливое вылизывание.

— Живой, — шепчет девочка в голубом сарафане.

— Живая, — поправляю я тихо.

Но смотрю на котёнка.

Глава 33

Мы с Вереславой сидим на завалинке у её дома, под тенью двух берёз. Я старательно вывожу в блокноте рецепт — решила, что с Яриной мы справимся и сможем печь хлеб сами. Без магии. Без котомки. Без чудес. Просто хлеб.

— Так… мука белая и ржаная. Стакан ржаной, белой — полтора, почти два

Я поднимаю голову, щурясь сквозь солнечное кружево листвы.

— Ага, записала. Дальше что?

Вереслава глядит на меня поверх очков — с той особенной, тёплой хитринкой, которая появляется у старых женщин, когда молодые задают слишком много вопросов.

— А если нет ржаной? — не унимаюсь я. — Просто с белой получится?

— Конечно получится, Лея. — Она прикрывает глаза, будто говорит о чём-то само собой разумеющемся. — Только белый хлеб будет. А ты спросила рецепт тёмного.

Я делаю круглые глаза и послушно дописываю на полях крупными буквами:

«БЕЛЫЙ — ОТДЕЛЬНО, СПРОСИТЬ ПОТОМ»

— Хорошо, запомню. — Я кусаю губу, разглядывая свои записи. — Надо Ярину к кому-нибудь прислать, поучиться этому мастерству. Девочка вырастет — пригодится. Не век же ей у меня сидеть…

Я осекаюсь. Вереслава молчит, но молчит как-то по-особенному — понимающе, без лишних слов.

— Вода, — говорит она ровно. — Два стакана. Но не полных — смотреть на густоту.

— Не полных, смотреть на густоту, — бормочу я, скрипя ручкой. В блокноте расползается буквы, так как писать на коленке не очень-то удобно, но я решаю, что это придаёт рецепту достоверности.

— Соль — одна чайная ложка. Сахар. Дрожжи.

Я отрываю взгляд от блокнота и смотрю на Вереславу с тихим ужасом человека, который только что осознал масштаб катастрофы.

— Нет. Вереслава. — Я закрываю свой большой блокнот — тяжёлый, в кожаном переплёте, с затертыми до мягкости углами. Страницы в нём пёстрые. Я назвала его гримуаром. Сначала в шутку. Потом привыкла, и припечатываю её ладонью. — Это надо не записывать. Это надо смотреть. И нюхать. И щупать. А то мы с Яриной такого накашеварим — всю печь разнесёт, а соседи решат, что у меня новый вид боевого зелья.

Вереслава смеётся. Тем своим тихим, дребезжащим смешком, от которого морщинки у глаз собираются такими густыми лучиками, что кажется — сейчас посыплются на колени, как сухие листья.

— Вместе с ней и приходите — говорит она, отсмеявшись. — Уже завтра. К Дарье. Она у нас на хлеб мастерица, любая корочка под её руками песней поёт.

Я выдыхаю с облегчением.

— А то как говорится…

Вереслава поднимает палец, готовясь изречь мудрость.

Я перебиваю, торжественно выводя рукой в воздухе:

— Не тяни кота за хвост, а то ходить будет мимо горшка.

Она замирает. Смотрит на меня. Потом медленно качает головой, и по лицу её разливается такое светлое, такое беззащитное веселье, что мне становится тепло даже без солнца.

— Ох, Лея… — Она утирает платком уголок глаза. — Грамотейка ты. Кто ж тебя такую учил-то?

— Сама училась, — пожимаю плечом. — У меня учитель строгий. Лилу. Если шутка плоская — она в меня сухарём кидается.

Вереслава снова смеётся, и берёзы над нами согласно шелестят.

Под берёзами тихо. Солнечно. Пахнет свежеиспечённым хлебом — правда, не нашим, чужим, но это ничего. Завтра будет наш. И жизнь кажется почти обыкновенной. Почти.

Тишину внезапно разорвал пронзительный свист и крик с улицы: «Орки идут! Орки!» Меня будто током ударило. Орки… Воинственный народ. Ещё мгновение назад здесь пахло хлебом и покоем — а теперь сердце колотится где-то в горле: неужели нападение?

Глава 34

«Пошли, Леюшка, встречать бойцов!» – позвала Вереслава, уже хватая меня за рукав и торопливо направляя к выходу. – «Воины с похода возвращаются. Помощь наша может понадобиться, особенно если раненые есть.»

«У нас… орки живут?» – спросила я, едва поспевая за ее быстрым шагом, все еще не веря услышанному.

«Да нет, дорога через нас идет, – пояснила она на ходу. – Вот и останавливаются на окраине, отдохнуть. От нас до ихнего селения по дороге еще несколько часов пути. Переночуют, приведут себя в порядок – и домой. Бежим скорее!»

Мы вышли на окраину села вслед за остальными сельчанами – туда, где у самой реки раскинулся лагерем оркское войско. Зрелище захватило дух: могучие воины, подобные живым скалам, расположились на берегу. Каждый возвышался без малого на два метра, их плечи были широкие, а мускулы играли под темной кожей оттенков землистой серости до болотной зелени. Но в этой мощи чувствовалась удивительная, хищная стройность — длинные ноги, узкие бедра, перехваченные поясами, и лица, которые, если бы не клыки, можно было бы назвать красивыми даже по эльфийским меркам. Многие тела были испещрены шрамами.

Их лица казались высеченными из камня: тяжелые надбровные дуги нависали над миндалевидными глазами, полными угрюмой сосредоточенности или усталой настороженности. Массивные челюсти с выдающимися вперед острыми клыками придавали облику первобытную мощь. Темные волосы, заплетенные в тугие боевые косы или собранные в высокие хвосты, подчеркивали суровую практичность.

Лагерь кипел размеренной деятельностью: одни воины распрягали усталых коней и подводили их к водопою, другие перебирали содержимое походных котомок, третьи, с лязгом и стуком, сбрасывали тяжелые доспехи, давая телу передышку. Воздух гудел от их низких гортанных перекличек и ржания коней.

Вдруг рядом с нами раздался хриплый, похожий на рык голос, обращенный к Вереславе:

«Вереслава!» – прогрохотал орк, его глаза, полные тревоги, сверкнули в нашу сторону. Молодой, с зеленой кожей, с клыками изо рта, скулы высокие, резко очерченные, подбородок массивный, лоб высокий и широкий, нос прямой, с легкой горбинкой посередине, брови густые, смоляные, как и волосы, тяжелой дугой нависавшие над глазами. Уши заостренные кверху грубые, умеренно миндалевидный разрез глаз, большой шрам через всю щеку с правой стороны – «Помощь твоя нужна. Хороший друг мой... при смерти. Знаю, не помочь ему, но...» Голос воина дрогнул, обнажая горечь. «Хотя бы чтобы до дому продержался. Мать пусть ему глаза сама закроет. Должна».

Мы с Вереславой рванулись следом за грозным орком. Его смоляные волосы, собранные в высокий хвост, развевались на ветру, как боевое знамя, а длинные ноги покрывали расстояние такими быстрыми, размашистыми шагами, что нам приходилось почти бежать, чтобы не отстать.

Он привел нас к запряженной в повозку лошади. Не тратя слов, воин резким движением сорвал наброшенную поверх груза грубую шкуру, обнажая то, что пряталось под ней.

Дыхание перехватило. На носилках лежал орк. Его мускулистое тело было измучено, но ужаснее всего была зияющая рана, рассекавшая живот от ребер до таза. Края рваные, внутренности пульсировали влажным, зловещим блеском под скупым светом дня. Запах крови и гниения ударил в нос.

«Вереслава!» – голос орка, обращавшегося к ней, был уже не рыком, а сдавленной мольбой. Он буквально согнулся пополам, стараясь уровнять свои горящие отчаянием глаза с ее мудрым, спокойным взглядом. Наши головы едва достигали его мощной грудной клетки. «Сделай что-нибудь… Хоть что-нибудь…» – прошептал он, и в этом шепоте дрожала вся его ярость, обращенная теперь против собственного бессилия.

«Не помощник я тут, Горх, уже поздно», – произнесла она устало, прикрыв глаза рукой «Он уже в Стожъ за мостом».

Понимая, что у парня остались считанные мгновения, я резко повернулась к Вереславе: «Промыть рану, уложить все обратно – сможешь?»

«Могу, Хозяюшка, – кивнула она, но в ее глазах читался ужас. – Неужто собралась за ним идти?»

«Хочу попробовать. А вдруг получится?» – мои глаза встретились со взглядом орка, приведшего нас. «Так, уважаемый! Чистые тряпки есть? Нет – у жителей просите! Воды горячей! Чай с травами. Держите горячий наготове! Огни вокруг разводите – и побольше! Вереслава, командуй тут, пока я туда пойду!»

«Ох, Леюшка, он далеко уже ушел! Не ходи, пропадешь! Туда, где тени гуще, — назад дороги не будет– запричитала старушка.

Орк не до конца понимающе смотрел на нас, но его рык: «Зажечь костры! Воду!» – заставил всех метнуться. Вода закипела, костры вспыхнули жарким кольцом, от жары мгновенно выступил пот. Вереслава, стиснув зубы, уже осторожно промывала внутренности парня, готовясь укладывать их на место.

«Пора», – сказала я, чувствуя ледяное дуновение от неподвижного тела.

Глава 35

«Как воина зовут?»

«Даррг», – прозвучало в ответ.

Я опустилась рядом с парнем, которого уложили на шкуры в тени повозки. Положила ладони на его мощную, холодную грудь. Закрыла глаза... Запела.

Я шла по знакомому холодному мосту, впереди воина не было даже видно, значит ушел уже далеко.

Рравайя... Рравайя...

Отступи-и-и ты от него!..

Не увлекай в Чёрный Поток,

Где Тлен холодный сторожит!

Дыхание рвалось из груди, ноги горели от усталости и ледяных уколов синих цветов. Тень леса уже поглотила его широкую спину. "Стой!" – хотелось крикнуть, но воздуха не хватало. Только бежать. Бежать, как загнанная лань, сквозь хрустально-холодное поле, каждое прикосновение синих лепестков – словно игла льда в кожу.

Не время спать в земле сырой!

Его семья зовёт: ЖИВО-О-ОЙ!

Он уже исчез в чаще, колючие ветви, цепкие и злые, рвали ткань моей туники, царапали кожу под ней, цеплялись за штаны. Я не чувствовала боли – только ужас опоздать. Продиралась вперед, отталкивая колючки. И вот он. Всего в двух шагах. Шел медленно, пошатываясь, будто в трансе, пробираясь сквозь заросли. Я рванулась, протянула руку сквозь колючие ветви и схватила его за мощное плечо сквозь грубую ткань рубахи.

Его КРОВЬ ещё горяча!

Рравайя! ОТПУСТИ КЛЮКУ СВОЮ!

Отступи, хлад! Растворись, тень!

Его плечо, не просто холодок. Леденящая, пронизывающая до костей стужа, как прикосновение к вечному льду. Я дернула его к себе со всей силы. Он обернулся.

Слушай, Даррг!

Лицо... глаза... губы. Все было мертвенно-белым, как мрамор. Взгляд – пустой, стеклянный, устремленный в какую-то нездешнюю даль. И этот холод.... Пальцы тут же свело ледяной судорогой, будто я схватила голой рукой железо… леденящее.

Ты слышишь бой сердца своего?

Оно бьётся... как БАРАБАН БОЕВОЙ!

Не думая, действуя на инстинкте, я выдернула из волос прочную ленту — одной рукой, потому что другая всё ещё вцеплялась в его плечо, немея от холода. Волосы рассыпались по плечам, заколка упала в траву. Быстро, дрожащими от холода и спешки пальцами, обмотала ленту вокруг его запястья и своего, туго затянула узел. Связь. Физическая, зримая.

ВЕРНИСЬ!.. к ДЫМУ костра шаманского!

ВЕРНИСЬ!.. к РЫКУ братьев РОДА!

ВЕРНИСЬ!.. где ТОТЕМЫ стерегут!

ВЕРНИСЬ!.. где КРОВЬ ТВОЯ ДЕРЖИ-И-ИТ ДУХ!

Земля-Мать... Кости гор... зовут!

КРОВЬ ОТ КРОВИ – НЕ РАЗЛУЧАТ!

Даррг

Открой ОЧИ! ВДОХНИ ГЛУБОКО!

Травы горьки... Дым в глаза щиплет...

МОЯ РУКА ТЕБЯ ДЕРЖИ-И-ИТ!

ВОЗВРАЩАЙСЯ!.. В СТАН !.. ДОМОЙ!..

Первое, что я почувствовала — запах дыма, пота, трав. Потом увидела грубую кожу повозки над головой. Потом — лицо Вереславы...покрытое потом и кровью, ее глаза, широкие от страха и надежды. И огромного орка-воина, Горха того, что привел нас, стоявшего на коленях рядом, его взгляд был прикован не ко мне, а к...

Я повернула голову. Мои руки все еще лежали на мощной, обнаженной груди молодого орка. Под ладонью... под ладонью... под ладонью что-то дрогнуло. Слабый, едва уловимый толчок. Потом – пауза. Бесконечная. И еще один. Сильнее. Тук. Тук. Тук. Как барабан боевой, зовущий домой.

"Дыши..." – прошептала я, не отрывая рук, чувствуя, как под пальцами начинает разгораться слабый, но несомненный огонек жизни. "Дыши, Даррг. Вернулся..."

Я прижала щеку к его все еще прохладной, но уже не ледяной коже, слушая, как под ней, преодолевая немыслимую преграду, начинает биться огромное, уставшее сердце. Тук. Тук. Тук. Как барабан боевой, зовущий домой.

Глава 36

«Ах, бесстыдница!» – прозвучал чуть насмешливый, ворчливый голос Вереславы. «Парню ж жениться придётся, ты при всех так к нему прильнула!»

Я вздрогнула всем телом, как от удара током. Рванулась вверх – и голова со всего размаху гулко стукнулась о грубый деревянный край повозки. Ноги подкосились, и я рухнула обратно, всем весом, на мощную, но все еще прохладную грудь Даррга. Воздух с хрипом вырвался из его легких.

«Да что ж ты, Леюшка! Ох!» – завопила Вереслава, ее голос сразу же полный раскаяния и тревоги. «Вот я старая дура! Пошутила я, девочка, пошутила! Глупости болтаю! Тебе до брачного-то возраста еще года три! Раньше 20 лет никто замуж не возьмет, не переживай ты так!» Она торопливо засуетилась рядом.

Еле слышно, еще дрожа от холода и удара, я медленно сползла с груди Даррга и опустилась на шкуры рядом с ним, прислонившись спиной к колесу повозки. Голова гудела, тело ломило. «Пить...» – выдохнула я, с трудом разжимая закоченевшие от холода губы. – «Хочу... И... холодно... очень...» Мелкая дрожь пробежала по плечам и спине.

Орки вокруг мгновенно зашевелились. Кто-то накинул на мои дрожащие плечи тяжелую, теплую шкуру, отгоняя ледяную дрожь. Другой осторожно вложил в мои закоченевшие пальцы деревянную кружку, полную обжигающе-горячего травяного чая. Аромат щипал ноздри знакомой горчинкой. Я пила маленькими глотками, чувствуя, как живительное тепло растекается изнутри. Сознание прояснялось, мир становился устойчивее.

Рядом, на шкурах, Даррг дышал уже глубже и ровнее, погруженный в целительный сон. Мои собственные растрепанные волосы, выбившиеся из-под шкуры, разметались по спине и шее, платок сполз. Кончики их назойливо щекотали кожу у ворота, пытаясь заползти под одежду. Было неприятно — и тревожно: платок сполз, а уши... уши могли выдать то, что я так тщательно прятала.

Мой взгляд упал на его мощное запястье. Там все еще была лента – та самая, шелковая нить, что связывала нас в мире теней. Я медленно потянулась к ней, пальцы все еще плохо слушались, движения неточными. С трудом распутала узел, освободила полоску ткани. Попыталась собрать ей беспорядочные пряди, но дрожащие руки отказывались сотрудничать, заколка так и осталась там…

И вдруг – из-за моей спины протянулись две огромные, покрытые шрамами руки. Мощные ладони с грубыми пальцами аккуратно, почти невесомо, вытащили из моих пальцев шелковую ленту. Кто-то большой и сильный тихо опустился на корточки позади меня. Я замерла, чувствуя легкое прикосновение пальцев к волосам. Сначала неуверенно, потом все увереннее, огромные пальцы ловко разделяли пряди, собирали растрепанную массу и начали заплетать мою длинную косу – медленно, тщательно, с неожиданной для таких рук нежностью. Тишина вокруг повисла густая, нарушаемая только потрескиванием костров и ровным дыханием спящего Даррга. Вновь повязала на голове сползший платок.

«Лея, доченька,» – тихим, усталым голосом произнесла Вереслава, бережно приобнимая меня за плечи. – «Домой пора. Твои там извелись уже, поди. Воины отдохнут – и дальше к своим жилищам путь держать станут. Теперь Даррг...» Она кивнула в сторону спящего великана, чье дыхание было ровным и глубоким. – «...не только до матери добредет, но, глядишь, и семьей крепкой обзаведется. Пошли, родная.»

Я вздохнула полной грудью, чувствуя, как горячий чай действительно вернул часть сил, прогнал последние иглы холода. Опираясь рукой о шершавое дерево повозки, медленно поднялась.

Повернулась к кругу воинов. Их напряженные, усталые лица в свете костров смотрели на меня с немым вопросом и глубоким, почти непривычным для орков уважением.

«Спасибо,» – сказала я громко и четко, стараясь встретиться взглядом с каждым. – «Всем. Кто верил. Кто костры жёг. Кто воду кипятил. Кто просто... стоял рядом. Без вашей силы, без вашего огня... без вашей веры...» Я перевела взгляд на спокойное лицо Даррга. – «...у нас бы ничего не получилось. Спасибо.»

Орки – суровые воины – молча кивали, сжимали кулаки у груди в знак уважения, их обычно колючие взгляды смягчились.

Я замерла на мгновение.

Вереслава легко подтолкнула меня в спину. «Иди, солнышко, иди» – прошептала она, и ее голос дрогнул.

Глава 37

Прошло несколько дней.

Мужики из села, взялись за дело: старую крышу над моей головой сняли и аккуратно перекрыли новой, крепкой дранкой. Крыльцо, что скрипело и шаталось, перебрали. Стены дома, прежде пропускавшие осенние сквозняки, тщательно утеплили мхом и паклей. Новые, плотные ставни заменили ветхие, надежно закрывая окна на ночь. Тяжелая, дубовая дверь с крепким засовом встала на входе, давая чувство настоящей защищенности. Банька на задворках, ожила: подлатали сруб, переложили прогнившие венцы, настелили новые полки.

Двор преобразился: выкошена буйная трава. Столб колодца, покосившийся от времени, аккуратно переложили и укрепили. Теперь ведро ходит плавно, без скрежета. Для Ярины привезли и собрали еще одну крепкую деревянную кровать – теперь не придется ей спать на лавке.

Женщины не отставали: в каждую комнату и в узкий коридорчик появились красивые, толстые, ручной работы половики. Яркие, с узорами. А на все окна – светлые, нарядные занавески, мягко рассеивающие солнечный свет. Запах свежего теса и смолы витал в воздухе.

Вечерело. Я сидела на крыльце, держа в ладонях кружку с еще горячим морсом. Удовольствие от тишины нарушил шорох в кустах и отрывистое ржание лошади. Я вскочила. «Баакс», – шепнула я, насторожившись, – «Там кто-то есть. Сельчане приходят с другой стороны». Ветки тревожно затрещали, и на полянку перед домом, вышли орки. Я инстинктивно присела на корточки. Бакс, впервые увидевший таких гостей, выгнул спину дугой и зашипел, шерсть дыбом.

«Не с войной мы, Лея», – прозвучал знакомый гортанный голос. Из тени деревьев показались Горх и Даррг. «Мой защитник», – успокаивающе провела я рукой по спине кота, – «Это те самые орки, о которых я тебе говорила. Помнишь?» Бакс не сводил с них настороженного взгляда.

«Какими судьбами?» – спросила я, все еще чувствуя легкую дрожь в коленях.

«Вот, отблагодарить пришли да помощь», – произнес Даррг, его темные глаза внимательно изучали меня. – Холода не за горами».

«А-а, – махнула я рукой, очерчивая уже готовое хозяйство вокруг, – так сельчане почти все сделали. Опоздали вы с помощью, друзья».

Их могучие тени легли на траву, перекрывая солнечный свет, и привычный мир — мой маленький, уютный мир — вдруг стал тесен, будто в избу набилось слишком много народа.

«Ничего, найдем работу, – проговорил Даррг, его низкий голос звучал обнадеживающе. – Где что переделать, подправить...» Он ловко снял с седла лошади небольшой, туго свернутый узел и протянул мне. – От мамы тебе.

В его огромных, покрытых шрамами ладонях сверток казался совсем крошечным, почти игрушечным. Мда, – мелькнуло у меня в голове, когда я взяла его. В моих руках тот же узел внезапно обрел вес и объем, став вполне ощутимым грузом. Позже, развернув сверток дома, я ахнула: внутри лежали две пары облегающих кожаных штанов, две откровенные маечки, открывавшие живот, и кожаная жилетка, сплошь покрытая невероятно красивой, завораживающей вышивкой. Я развернула маечку, прикинула на себя и прыснула: в таком виде я даже перед Баксом не покажусь, не то что на люди.

– Спасибо! – улыбнулась я, поворачиваясь к Ярине, которая робко жалась ко мне, крепко ухватившись за подол моей туники. – Не бойся солнышко.

– Тут еще и малая есть! – пробасил один из орков постарше, его глаза сверкнули любопытством. Он неуклюже присел на корточки, стараясь казаться меньше. – Иди сюда, малая! Что-то дам тебе... – Он начал рыться в потертой кожаной котомке у пояса, его широкая морда расплылась в улыбке, обнажив крепкие клыки.

Ярина, к моему удивлению, не испугалась. Сделав шаг вперед, она доверчиво подошла к великану. Тот протянул свою могучую, грубую ладонь и нежно, словно боясь сломать, потрепал ее по светлым волосам. Затем из котомки он извлек несколько крупных леденцов на деревянных палочках, ярких, как рубиновые кристаллы.

– Своим покупал, – пояснил он, аккуратно вкладывая сладости в маленькую ручку. – Угощайся.

К вечеру орки успели провести разведку местности в лесу, наметили подходящие деревья и заявили, что ночуют прямо тут. Признаться, перспектива не обрадовала – я уже порядком устала от многолюдья во дворе. Зато утром они пообещали сходу взяться за дело: срубят сарай под дрова, заготовят топлива на всю зиму, да еще и беседку поставят – «чтобы по теплу чай пить да гостей принимать».

Я невольно фыркнула. Гостей... Вот уж чего мне сейчас хотелось меньше всего. Кажется, мое хозяйство обрастало постройками куда быстрее, чем я успевала осознать.

Молодой орк, последним вернувшийся из леса, приблизился, бережно неся что-то в сложенных ладонях. Приглядевшись, я различила крошечный меховой комочек.

– Волчонок? – удивилась я. – Откуда?

– Там, возле болота. Волчица мертвая... И он – просто пояснил орк, осторожно передавая щенка.

М-да... – мысленно вздохнула я, глядя на дрожащий комочек черной шерсти. Семья растет как на дрожжах. Скоро отдельный пристрой понадобится.

Орки, не теряя времени, уже обсуждали планы:

– Вначале с собой в дом бери, – посоветовал Горх, кивая на волчонка. – Маленький еще. Как подрастет – тогда отдельно жить станет.

Два дня двор оглашался непривычным гулом: орки рубили, пилили, строгали. Этот непрошеный шум ужасно раздражал меня, врезаясь в привычную тишину, которой я так жаждала. Хоть бы уже закончили...

Поэтому мы и решили поехать на ярмарку.

Глава 38

С сельскими — на общей телеге, с мешками, корзинами и бабой Степанидой, которая уже полчаса инструктировала меня, как отличить хорошую корову от проблемной («ты, Хозяюшка, по глазам смотри, по глазам, у скотины глаза — зеркало души, не то что у иных людей»). Я молча кивала.

Ярине из котомки досталось платье — такое солнечное, что на него даже жмуриться хотелось. Тонкий лён, цвета топлёного молока с примесью меда, а по подолу — рассыпанные одуванчики. Не вышитые даже, а будто рассыпанные небрежной рукой: жёлтые головки, пушистые шарики, тонкие стебельки. Ярина погладила один пальцем, и мне показалось — или пушинки на вышивке действительно дрогнули?

— Лея, — шепнула она, — я в нём теперь как полянка.

— Как солнечная полянка, — поправила я.

Лилу довольно фыркнула с подоконника. Мне же досталось по старой дружбе.

Лилу долго копалась в котомке, вытаскивала то одно, то другое, примерялась взглядом и снова прятала. Я терпеливо ждала, сидя на табурете. Бакс у печи делал вид, что его это всё совершенно не касается, но одним глазом поглядывал.

Наконец Лилу извлекла на свет божий тунику стального цвета — мягкая, тяжёлая, с едва заметным серебристым отливом. Ни вышивки, ни лишних деталей — только строгие, сильные линии. На груди — мелкая сборка, переходящая в ровные складки, и длинный ряд крошечных перламутровых пуговок. Разрезы по бокам до самого пояса, а длина — чуть выше колена.

— Серьёзно? — спросила я у Лилу.

Лилу посмотрела на меня с выражением «а ты думала, я пущу тебя на ярмарку в чём попало?».

Я вздохнула и полезла в шкаф за штанами.

Те самыми. Кожаными, мягкими, с тёплой замшевой подкладкой. Мама Даррга подарила их мне.

Штаны сели как влитые. Туника застегнулась на все пуговки — ровно, без единой натяжки.

— Платок.

Я потянулась к котомке. Из неё, уже без всякой команды, выскользнул платок — серо-голубой, цвета утреннего неба в туман. По всему краю — вышитые листья кедра, тёмно-зелёные, с золотистыми прожилками. Я повязала его поверх волос, собранных в тугой узел, и заправила выбившуюся прядь.

Из тёмного зеркала на меня смотрела девушка в стали и коже, с кедровыми листьями у висков и одуванчиками за спиной.

— Красиво, — сказала Ярина.

— Сойдёт, — сказала я.

Лилу довольно зажмурилась.

Бакс наконец позволил себе зевнуть и отвернуться.

За окном уже ждала телега, баба Степанида и обещание большого, шумного, пыльного праздника под названием «ярмарка».

Я поправила платок, проверила, не выбивается ли хоть одна серебряная прядь, и взяла Ярину за руку.

— Идём, солнечная полянка.

— Идём.

И мы пошли.

Ярмарка разворачивалась каждые выходные на широком поле у восточной околицы у города Эхо-град. День пути до него от нас.

Народу — как сельдей в бочке. Люди толкались локтями у прилавков, орки с важным видом торговали шкурами и диковинными травами, эльфы проплывали сквозь толпу, и только острые уши выдавали, что они тут вообще-то не за покупками, а так — посмотреть на суету. Гномы, насупленные и деловитые, перебирали металл, тыкали пальцами в наковальни и сбивали цену с таким азартом, будто это и было главное развлечение.

Мы с Яриной замерли у входа и смотрели во все глаза.

Ярина, дёргнула меня за рукав, — а у той тётки утки жареные! Можно?

— Можно.

— А вон там — свистульки! А там — платки! А там — ножи! А там… а это что?

— Понятия не имею, — честно призналась я. — Давай потом выясним.

Она кивнула и продолжила вращать головой, как сова, у которой шея на шарнирах.

Мы ещё дома, перед выходом, устроили совет. Уселись в кружок — я, Ярина, Лилу на подоконнике и Бакс, который всем своим видом показывал, что ему плевать, но хвост подёргивался.

— Котомка, — сказала я, — штука удобная. Но мы не знаем, сколько из неё можно брать.

— И когда силы закончатся, — добавила Ярина очень серьёзно.

— И когда силы закончатся. Поэтому…Поэтому мы будем покупать как все, — закончила я. — А в котомку заглядывать только временами.

Лилу одобрительно фыркнула. Бакс согласно замурчал.

И вот теперь мы стояли посреди этого шумного, пёстрого, пахнущего жареным тестом и дымом великолепия и пытались не растерять все деньги в первые же десять минут.

— Смотри, — я показала на прилавок, — там ленточки. Синие, под твои глаза.

— И красные — сказала Ярина. — Под твою прядь.

— …и красные, — согласилась я.

Мы купили ленточек. Потом утку. Потом свистульку — она свистела не по-человечески, и продавец клялся, что это свисток для подзывания лесных духов, но я подозревала, что он просто шутит.

Потом мы наткнулись на гнома, который продавал крошечные фигурки зверей, вырезанные из камня.

Ярина замерла у прилавка и дышать перестала.

—Смотри, выдохнула она, — это… это же Тень! И Лилу! И… — она подняла на меня огромные глаза, — и это ты!

Гном хитро прищурился: «Само вырезалось, хозяюшка. Камень такие вещи помнит, которых мы и не видели.

Я посмотрела на фигурку. Крошечная женщина в платке, с волком у ног и маленьким свернувшимся клубочком зверьком на плече.

— Берём, — сказала я.

Гном довольно крякнул и завернул покупку в холстину.

А впереди ещё были ряды с тканями, мёдом и диковинными сладостями, которые Ярина непременно должна была попробовать.

И мы пошли дальше.

Набрали съестных запасов с лихвой — телега наша потихоньку тяжелела, оседала, и лошадь косилась на нас с философским укором. Мы то и дело возвращались к ней, как две хлопотливые белки, приносили узелки, свёртки, холстины и берестяные короба.

Купили сластей — тягучих, в медовой глазури, от которых у Ярина глаза становились круглыми, как плошки. Купили рыбу свежую, серебристую, ещё пахнущую рекой, завёрнутую в широкие лопухи — продавец клялся, что до вечера доживёт, если в тень положить. Купили рыбу сушёную, прозрачную на просвет, янтарную — такую хорошо грызть долгими зимними вечерами. Купили мясо, присыпанное солью, и сыр, тугой, с палец толщиной, источающий запах молока и погреба.

Телега вздыхала. Лошадь молчала, но осуждающе. А я всё оглядывалась.

Он не отпускал. Этот взгляд — тяжёлый, настойчивый, липнущий к спине, как репей к подолу. Я оборачивалась раз, другой, третий — всматривалась в толпу, в лица, в тени между рядами. Люди, орки, эльфы, гномы — все были заняты своими делами, никто не смотрел в нашу сторону.

Но ощущение не проходило.

Ярина дёрнула меня за рукав. — Ты чего?

— Ничего, — ответила я. — Кажется, показалось.

Она с сомнением посмотрела на меня, но спорить не стала — отвлеклась на прилавок с расписными пряниками.

Никого. Только тень метнулась за углом — или показалось? Но мурашки по спине бегали.

Глава 39

Решили всё-таки с Яриной попробовать испечь хлеб. Сами. С нуля. Открыли гримуар, долистали до той самой страницы, где записывали всё, чему учила нас Дарья в Рубежье. Подготовили ингредиенты — и приступили, тихо, по-домашнему, без спешки.

Бакс, устроившийся на лавке, приоткрыл один глаз и лениво поинтересовался:

— Это вы чего затеяли? Опять кулинарный эксперимент с непредсказуемыми последствиями?

— Хлеб, — гордо ответила Ярина, отмеривая муку. — Настоящий, домашний.

— А-а, ну-ну, — Бакс зевнул и снова прикрыл глаза. — Вы только потише там. От грохота у меня усы вянут.

В глиняной чашке смешали просеянную муку — восемьсот граммов. Соль — чайная ложка. Сахар — столовая. И дрожжи, ложку с горкой, чтоб тесто дышало.

Помешивая, вливали воду тонкой струйкой — пол-литра, не больше. Ярина следила за каждым моим движением, чуть приоткрыв рот, будто присутствовала при рождении чуда. А может, так оно и было.

— Смотри, у тебя уже нос в муке, — захихикала она.

— У тебя тоже, — ответила я и мазнула её по щеке мучным пальцем.

Из угла донеслось тяжёлое:

— Если вы сейчас начнёте кидаться мукой, я уйду в свою печаль и не вернусь.

Вымешивали долго. Аккуратно, не торопясь, пока тесто не перестало липнуть к стенкам и не собралось в тугой, тёплый ком. Он лежал на ладонях живой, чуть подрагивающий — и от этого было как-то особенно уютно.

— Ему надо подышать — сказала Ярина серьёзно, как заправская пекарка. — Баба Дарья говорила: тесто любит тишину.

Накрыли чашку холстиной и убрали в тепло. Два часа оно набиралось сил, поднималось, потрескивало — а мы то и дело заглядывали, не могли удержаться, Лилу так вообще уселась рядом я сторожила.

— Если вы будете каждые пять минут поднимать холстину, — раздался голос с лавки, — тесто решит, что вы в него не верите, и обидится. У него, между прочим, тоже есть чувства.

— Откуда ты знаешь? — удивилась Ярина.

— Я кот, — многозначительно ответил Бакс. — Я всё знаю про еду. И про чувства тоже.

Потом смазали глубокую сковороду маслом, выложили тесто, поставили в печь. И сели ждать.

Запах поплыл по дому такой, что Бакс не выдержал — спрыгнул с лавки и приземлился у печи с максимально независимым видом.

— Я просто греюсь, — предупредил он. — А то, что пахнет так, будто сюда зашла сама съедобная нежность, — это случайное совпадение.

Ярина прижалась ко мне плечом и вздохнула:

— Кажется, у нас получается…

— Кажется, да, — ответила я.

А Бакс, не открывая глаз, добавил:

— За корочку с вас отдельное спасибо. В разумных пределах, конечно.

Запах хлеба, казалось, дотянулся даже до орков, потому что удары топора вдруг стихли — будто они тоже прислушивались. Я вышла – и ахнула. Во дворе, как по волшебству, стояла крепкая, ладная беседка. За домом высился аккуратный сарай для дров и всякой утвари. Под окнами красовались две добротные лавочки со спинками. И даже уютный домик для Мрака – так я назвала волчонка, который теперь неотрывно следовал за Баксом, видимо, признав в коте вожака.

Несмотря на всю эту красоту, я вздохнула с облегчением: тишина наконец вернулась.

Мало говорливые орки, закончив работу, стали собираться. Они подошли прощаться. Я искренне поблагодарила каждого, стараясь смотреть прямо в глаза Их ответные кивки были скупы.

Они неторопливо собрали свой нехитрый скарб. Могучие фигуры двинулись к опушке, ведя за узды нетерпеливо переступающих лошадей. Я стояла на крыльце, наблюдая, как они, один за другим, растворяются в сумраке леса – так же неожиданно, как и появились. Бакс мурлыкал у ног, а Мрак, прижавшись к нему, провожал новых знакомых настороженным взглядом. Воцарилась долгожданная, глубокая тишина. Я вдохнула полной грудью, чувствуя, как плечи опускаются, как уходит напряжение, которого я даже не замечала последние два дня.

Глава 40

Мрак неотвязно тянул нас всех – меня и домочадцев – в сторону болот. Продираясь сквозь колючие заросли кустарника, мы с Баксом и Лилу выбрались на самую окраину леса. У самой топкой кромки топи, едва слышно попискивая, из последних сил ползал один волчий щенок, истощенный.

«О, еще один!» – невольно вырвалось у меня от удивления.

Мрак мгновенно метнулся к крохе и принялся нежно облизывать. Слабый волчонок с серой шерсткой, будто найдя спасение, уткнулся мордочкой в бок и затих, дрожа. Я осторожно подняла малышку (это была девочка!). Она была жива, но страшно истощена. «Срочно домой, кормить...» – мелькнула мысль. Я мягко погладила теплый комочек шерсти: «Ну что, малышка? Будешь новым членом нашей семьи».

Солнце уже касалось горизонта, заливая мир багрянцем. Над зыбкой гладью болота стлался холодный, цепкий туман. И вдруг... донесся леденящий душу скрежет, а следом – протяжный, тоскливый вой.

Где-то я это уже слышала... — прошептала я. В тот раз, когда тащила мальчишек из трясины и рубила руку топника. Этот вой… как скрежет ножа по кости в забытом кошмаре. «Надо уходить! Сейчас же!» – мысль пронзила сознание.

Но было уже поздно.

Болото задышало. Зловонный туман сгустился, заклубился, и из самой сердцевины топи, с мерзким, чавкающим всхлипом, начали всплывать фигуры. Не просто тела – пародии на жизнь, слепленные из ила, гниющего тростника и обглоданных костей. Их руки, облепленные черной, живой тиной, тянулись к нам с немой, неутолимой жаждой. На месте лиц – лишь искаженные маски, где застыли вечные гримасы агонии, а в пустых глазницах мерцал болотный огонек – холодный и бездушный. Воздух наполнился леденящим душу воем – не просто звуком, а физическим давлением, сковавшим кости.

«Тааак...» – мой собственный голос прозвучал глухо. «Друзья мои...» – я прижала к груди дрожащие, теплые комочки – волчат.

Обжигающей молнией пронзила мысль: Хорошо, Ярины здесь нет... Бакс и Лилу прижались к моим ногам, их шерсть стояла дыбом от древнего, звериного ужаса. Они не шипели – из их пересохших глоток вырывался хриплый, прерывистый стон, похожий на последний выдох. В их глазах, широких от паники, отражались мерцающие огоньки в трясине – и нечто большее, незримое, что двигалось в глубине.

Инстинктивно рванувшись к дому, я замерла. Из чащи леса, где уже крался сизый туман, вырисовывалось нечто темное, бесформенно-мерзкое. Солнце скрылось, погрузив мир в сумеречный мрак. Нас окружали. И тогда – из самой глубины души – опять поднялась дикая, всепоглощающая ярость. Она сожгла страх дотла.

«А НУ, ПОШЛИ ВСЕ ВОН!» – прошипела я сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как раскаленная ярость пульсирует в висках. – «В ПРОШЛЫЙ РАЗ ВАМ ПЛОХО СКАЗАЛА, ЧТО ЛИ?!»

И тут – взрыв меха и ярости. Бакс, будто тень, сорвавшаяся с цепи, метнулся вперед. Его изумрудные глаза, обычно лукавые, вспыхнули ледяным адским пламенем в полумраке. Маленькое тело припало к иссохшей грязи, спина выгнулась смертоносной дугой, шерсть встала дыбом, превратив его в колючий шар гнева. И тогда раздалось оно: низкое, вибрирующее, исходящее из самой глубины маленькой груди – рычание. Не котячье мурлыканье, а грозный рев миниатюрного дракона, от которого кровь стынет в жилах.

Когти – острые, как отравленные стилеты ассасина, – выстрелили наружу. Он не размахивал лапами – он рубил воздух с бешеной, смертоносной скоростью. Каждый взмах был молниеносным ударом, рассекающим пространство. Это был не котенок. Это был сгусток чистой боевой ярости, готовый разорвать все на пути. Он не ждал. Он врезался в первую же фигуру, и та лопнула под его когтями, как гнилой стручок, разбрызгивая чёрную слизь. Вой нечисти усилился. Он обрушился на нас физической волной, ледяным ножом. Мерзкие создания с мерзким чавканьем и скрипом костей, поползли к нам быстрее. Воздух насытился не просто вонью тления, а сладковатым, дурманящим наркотиком распада, который обещал вечный покой в гниющем объятии болота.

«КАК ХОТИТЕ! САМИ НАПРОСИЛИСЬ!»

Прижимая к груди теплые, перепуганные комочки щенков, я зашептала, слова сами рвались из моего горла:

Шш-шуршало, скри-скрежетало,

Из трясины зло вставало!

Слизь туманов, гниль болот,

Ваш назначен ныне чред!

Песнь низкая, вырвалась наружу. Нога отбивала ритм по вязкой земле – твердый, неумолимый, как удар сердца перед битвой.

Не топить, не пугать, не вести кривой тропой!

Не скрываться под ряской мутно-гнильной водой!

Не шептаться с тварями ночи в корнях у коряг!

Не тянуть живых в трясину, лживый расточая маг!

Болото же... Оно заговорило. Бульканье превратилось в хриплый, пузырящийся шепот, словно десятки утопленников нашептывали нам проклятия прямо из гниющей утробы топи. И этот смрад... он был уже не просто запахом смерти, а ее физическим воплощением. Черные, вязкие волны тлена сгущались в воздухе, обвиваясь вокруг горла ледяными удавками, пытаясь не просто задушить, а высосать последние искры жизни, тепла и памяти, превращая душу в пустую скорлупу, готовую для заполнения болотной скверной.

Слово крепко, воля — сталь!

Слышишь, зло? Моя печать!

Ветром с Севера гоним,

И Ветер проснулся. Не просто завыл – взревел яростью древнего стража, чей сон потревожили. Он ввинчивался в пространство, вырывая с корнями кусты и кружа иссохшую листву в бешеном, неистовом танце смерти. Воздух не рвался – он трескался, как тонкое стекло,

Вернись, тварь, в мир иной,

Где не светит луч дневной!

Где Страж Вечный стережет границу,

Чтоб назад не воротиться!

В черный ил, в бездонный ров.

Сгинь! Исчезни! Запечатан твой предел!

Солнцу — путь, Земле — покой!

Твари лопались, словно гнилые мыльные пузыри, – противное, мокрое «чавк» разрывало воздух. С каждой лопнувшей тварью извергались фонтаны липкой слизи и крошащейся плоти. И с каждым таким отвратительным взрывом топь... не просто сжималась. Она корчилась, втягиваясь в саму себя с глухим стоном, будто гигантская, пробудившаяся на миг губка вдруг вспомнила, что должна быть лишь прахом. Густая, шепчущая проклятиями жижа стремительно отступала, словно отдергиваемая незримой рукой, обнажая дно. Поверхность была усеяна белесыми костями, останками, хранившими неестественные формы – свидетельства древнего пиршества или жертвоприношения. Среди них лежали омерзительные клочья того, что еще мгновение назад жаждало нашей плоти, теперь превращенные в безмолвные, тлеющие угли скверны.

Воздух, еще секунду назад густой, прорезал резкий запах пыли. Воцарилась глухая, звонкая тишина, настолько полная, что в ушах начинал звучать натянутый нерв – тишина после свершившегося ритуала, после ухода чего-то нездешнего.

«Ё-моё и двенадцать поганок… — выдохнула я, глядя на свои руки, которые всё ещё помнили ту дикую, всепоглощающую силу. — Лея, кто ты Воин?..»

Мысли кружились в голове бешеным хороводом, цеплялись одна за другую, не давали продохнуть.

На что я ещё способна? Сфера, твою ж…. медуницу… Ты чего мне подкинула? Я не просила! Я вообще не знала, что так умею… В ушах всё ещё гудело, пальцы покалывало, будто по ним пропустили ток. И этот вкус — железа и грозы — не уходил с губ.

Я перевела взгляд на Бакса — он всё ещё стоял в боевой стойке, шерсть дыбом, глаза горят. На Лилу — та замерла у моей ноги, готовая рвать и метать. На волчат — они тыкались мокрыми носами мне в ладони, дрожали, но уже не скулили.

— Так, — сказала я твёрже, чем чувствовала. — Быстренько все домой. Нас тут не было, это не мы, ничего не видели, ничего не слышали, понятно?

Бакс моргнул.

— Я серьёзно. — Я подхватила волчат на руки, прижала к груди. — Бегом за мной.

И мы рванули прочь от этого места — туда, где пахнет домом, где нет болотной гнили и где можно наконец выдохнуть.

Глава 41

Утром, позавтракав осмотрев нового члена семьи и назвав ее Тень, я с головой окунулась в дело, которое мне стало по душе: были настойки – янтарные, изумрудные; густые мази с запахом хвои; нежные крема для рук, мази от ожогов, порезов, синяков. Когда ко мне заглянула Вереслава, я с гордостью показала обновленное хозяйство – беседку, сарай, лавочки. А потом передала ей целую корзину с сокровищами для деревенских женщин: «Раздай, пожалуйста, в селе. И скажи, пусть принесут воску».

Вереслава внимательно, как знахарка, оглядела каждую склянку, каждую баночку. Потом ее взгляд упал на Мрака и Тень, неотступно следовавших за Баксом к крыльцу.

Э-э, Лея, – протянула Вереслава, прищурив глаза, в которых заплясали искорки древнего знания. – Да это ж у тебя не просто волчата... Погляди-ка.

Она опустилась на корточки, стараясь не нарушить зыбкое равновесие доверия. Осторожно, ладонью вверх, она протянула руку. Мрак, черный как смоль новолунной ночи, лишь глубже прижался к теплому боку Бакса, издав низкое, вибрирующее ворчание, больше похожее на отдаленный гром, чем на щенячий рык. Его сестра, Тень, серая и невесомая, как дым над углями, вдруг мелко дрогнула – и на мгновение ее очертания поплыли, будто пытаясь слиться с длинной тенью от стропил.

– Морда шире, кость тяжелее... – Вереслава водила взглядом, словно взвешивая невидимую мощь. Ее палец осторожно проследил линию мощного, еще детского, но уже несущего отпечаток будущей силы лба Мрака. – Шерсть-то... гуще, плотнее. Чувствуешь? Как будто панцирь из ночи. И растут они не по дням, а по часам. Вымахают, Лея, побольше самого крупного лесного волка, раза в полтора-два как минимум. Гляди, тень-то от них уж сейчас не по размеру ложится... да и не только от солнца, чай, – добавила она многозначительно, кивнув в сторону Тени, чьи контуры снова стали четкими, но в глазах Вереславы читалось понимание увиденного.

Она покачала посеребренной сединой головой, и в жесте этом была тяжесть веков и горьковатая мудрость.

– Редко кому, – выдохнула она, и голос ее стал тише, почти шепотом тайны, – редко кому удается удержать рядом такую животину. Дикая кровь в них сильна, Лея. Горит, пылает – не укротить, не усмирить. Это не псы, что на цепи спят. Они – сама первозданная воля, закованная пока в неуклюжие лапы... и те, кто с молоком матери впитывает Тропу Теней. – Вереслава пристально посмотрела на меня. – Видела? Мелькнула, поплыла... Это не игра света. Они учатся. Учатся ступать туда, где другие лишь видят темноту, растворяться в ней и выходить из нее, где пожелают. Пока – неуправляемые вспышки. – Ее взгляд вновь скользнул к волчатам и задержался на их глазах. – ...Но если выбрали... если сердцем признали хозяина... – Вереслава встретилась со мной взглядом, – то преданней, яростней и мудрей защитника ты не сыщешь во всех землях. Они станут твоей незримой стражей. Тенью, что обернется клыками у горла врага. Той, что придет по тропам, недоступным взгляду, и уйдет в шепот ночи. Сама плоть от плоти дикой силы – и вся она, без остатка, на твоей стороне.

Я отвела взгляд от знахарки и утонула в глазах Мрака и Тени. В этих глазах, стальных, не было ничего щенячьего – лишь глубокая, не по возрасту серьезная осознанность. Они смотрели сквозь, видя больше, чем просто мою фигуру. Видели ли они уже те самые тропы? Их неуклюжие пока лапы, огромные на фоне пока еще компактных тел, топтали траву, но в каждом движении угадывалась будущая мощь, способная сбить с ног оленя. А еще – та легкость, с которой Тень только что чуть не слилась с темнотой. Я чувствовала, как под их тяжелым, доверчивым взглядом что-то сжимается внутри – страх? Ответственность? Предвкушение этих недетских способностей?

– Ну что ж, – пожала я плечи, пытаясь сбросить внезапную тяжесть пророчества Вереславы и странную игру теней. Голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. – Пусть растут. Вырастут – захотят уйти, не держать же. – Моя рука сама потянулась, коснулась теплой, как бархатная ночь, шерсти Мрака. Он не отстранился. – Силу не удержишь, Вереслава. Особенно ту, что ходит меж мирами света и тьмы. Да и не должно. Река течет, ветер дует... а они... они пойдут своей дорогой. Своей тропой… если захотят.

Сумерки сгущались, окрашивая верхушки деревьев в лиловый. Мрак вдруг замер, глухо зарычав, и спрятался за Бакса, не сводя настороженного взгляда с опушки леса. Шерсть на его загривке встала дыбом. Бакс, обычно невозмутимый, тоже насторожился, повернув уши в ту же сторону, но стоял твердо, как щит перед волчонком. Он не обернулся, не шикнул на волчонка — только чуть шире расставил лапы, принимая его вес.

– Кто там? – крикнула я, ощущая холодок и чей-то невидимый, тяжелый взгляд со стороны чащи.

В ответ – лишь глубокая, звенящая тишина. Даже вечерние птицы смолкли.

«Пойдемте в дом!» – скомандовала я, стараясь, чтобы голос звучал тверже, чем я себя чувствовала. – «Нет там никого... Показалось, наверное». Но тревога колючим комком засела под ребрами.

Мои питомцы, словно почувствовав мое решение, тут же прижались к ногам. Бакс шел впереди, оглядываясь, а Мрак жался к нему, путаясь в собственных лапах. Тень бежала за ними. Мы почти бегом миновали двор.

В доме нас встретил теплый свет лампы и ароматный пар от ужина. Ярина уже накрыла на стол. На каждой аккуратно расставленной тарелке, возле каждой чашки дымилась еда. Эта посуда – простая, глиняная, но с любовью выбранная Яриной на базаре в тот день, когда сельские взяли нас с собой на рынок, – казалась сейчас особенно дорогой, островком знакомого уюта в наступающей ночи.

Глава 42

Ночью я провалилась в сон — не сама, а будто меня туда столкнули. Глубокий, липкий, как смола. И в этой черной гуще возникла она. Старая женщина. Не просто старая – древняя, будто само дерево, источенное временем. Кожа ее отливала болотной зеленью, с глубокими морщинами, словно трещинами в высохшей глине. Из-под тяжелых век светились мутные, как лесные туманы, глаза. Нижние клыки были стерты почти до десен, словно ими долгие века грызли кости или коренья. Голову венчала не просто куча, а целая шапка тонких, туго заплетенных седых косичек, спускавшихся, как лианы, на плечи. В уголке рта, искривленного в вечной усмешке, дымила короткая глиняная трубка, и едкий, сладковатый дымок стелился вокруг нее сизым ореолом.

Она медленно выдохнула клуб дыма, и он заклубился в воздухе сонного видения. Голос ее прозвучал не из уст, а словно из самой глубины сна – скрипучий, как старая ветвь на ветру, но с неожиданной силой:

– Ну что, Лесная Дева... – проскрипела она, и в ее глазах вспыхнул зеленоватый огонек. – Пора с соседями знакомиться. Жду. Меня зовут Морга. Приходи в стан орков.

Жду тебя... – прозвучало эхом в моей голове, когда видение начало таять, оставляя лишь запах дыма и чувство холодного камня под ногами.

Время пролетело незаметно в густой чащобе древнего леса. Я шла, прислушиваясь к шелесту листвы и крикам невидимых птиц, попутно собирая нужные корешки и стебли, что мудрая Вереслава велела искать вдоль тропы. Каждый изгиб ручья, каждый приметный валун я зарубкой памяти отмечала – карта к оркскому стойбищу должна была отпечататься в сознании четко.

И вот, сквозь последнюю завесу вековых стволов, открылось оно: селение орков. Не ожидала я такой… прочности. Грубые, но крепкие дома из темного камня, будто выросшие из самой земли, встретили меня не враждебно, но настороженно. Поразило другое: на утоптанных улицах, меж зеленокожих великанов с тяжелыми челюстями, спокойно сновали и люди! Они что-то строили, торговали у лотков, кричали детям – явно не пленники, а свои.

«Смешанное племя…» – мелькнуло в голове, пока я ловила любопытные взгляды. Кивнув бородатому дровосеку с топором за спиной (уж больно он смахивал на старосту Селивана Потапыча), я спросила дорогу к Морге, местной шаманке. Мужик хрипло крякнул, махнул рукой в сторону края селения, туда, где дома редели, а лес снова начинал смыкаться:

– Вон там, в глуши. Крайняя хата. Там, где травы сухие под крышей висят да камни странные лежат…

Я двинулась указанной тропой. Последний дом стоял особняком, на самом отшибе, будто страж на границе двух миров: людско-оркского села и дикой, вечно шепчущей чащи. Вот где обитала Морга.

Вдруг кожу затылка обожгло. Чей-то взгляд впился мне меж лопаток. Я резко обернулась, сердце колотясь о ребра. Пусто. Лишь колышущаяся на ветру трава да кривая тень от колодца. Но ощущение — липкое, знакомое — не проходило.

«Паранойя, – усмехнулась я про себя, пытаясь отряхнуть липкий холодок со спины. – Или лесные духи шутят...»

Возле дома на грубо сколоченной скамье, где сухие травы шептались под карнизом, сидела фигура. Неподвижная, как коряга, выброшенная временем на берег. Старая. Та самая. Кожа, что и во сне, отливала болотной тиной, заплетенные в сотни косичек волосы свисали тяжелыми жгутами. И все та же прокуренная трубка, зажатая в беззубом рту, тлела тусклым угольком.

Встретились взгляды. В ее мутных, как лесные омуты, глазах не было удивления – лишь знание, древнее и неподвижное.

– Морга? – сорвалось у меня с губ.

Старуха медленно вынула трубку. Уголки губ, изрезанные трещинами, поползли вверх, обнажая стертые клыки в подобии улыбки. Голос ее, когда она заговорила, был скрипом несмазанных ворот, пропитанным дымом и временем:

– Аааа, Лесная Дева... Пожаловала. – Она кивком пригласила под навес на скамейку, возле которой струился дымок иного, травяного, запаха. – Проходи. Пора и познаться.

«Красивая ты», — протянула шаманка, и ее взгляд, тяжелый и знающий, остановился на мне. — «Понятно теперь, отчего шепот о тебе меж воинов не стихает».

«Шепот? Воины?» — Я растерянно покачала головой. — «О чем они? Я ничего не знаю».

Мудрая женщина улыбнулась беззвучно, уголки глаз собрались в паутину морщин. «Разве предугадаешь? Может, кто-то уже метит тебя хозяйкой в свой очаг».

«Хозяйкой? Женой? Нет!» — выпалила я, и голос задрожал. — «Не хочу замуж!»

«Спокойно, дитя мое», — шаманка закрыла глаза на мгновение, и тень утомления легла на ее лицо. — «Не для этих разговоров звала я тебя. Время свое возьмет. А я... я устала. Силы тают. Но слух у меня чуткий. Слышала о даре твоем. Подумай... когда мой путь закончится, не возьмешь ли ты мой посох?»

«Я не могу ничего обещать, — выдохнула я, чувствуя, как подступает знакомое смятение. — Я сама лишь ученица, многого не ведаю...»

«Ты сильна, дитя, — голос Морги прозвучал глухо, как шорох сухих листьев под ветром. Дым от трубки вился сизым венком над ее седой головой. — Очень сильна. В тебе течет кровь древних, Высших. Чую ее зов сквозь годы. Сила твоя — дикий ручей подо льдом, ты лишь не пробила его еще. Время есть — учись.» Она пустила в прохладный воздух идеальное дымное колечко. — «Я еще жива. Помогу. Подскажу.»

В этот миг мимо, словно зеленая молния, промчался малец с кожей цвета мшистого камня. Из-под нижней губы торчали острые, как шипы, клыки. Его улыбка в нашу сторону оборвалась, когда он налетел на торчащий камень и рухнул наземь с глухим стуком. Отскочив как мячик, он вскочил на одну ногу, смахивая слезу. Но вторая... Вторая нога была ужасна. Острый выступ камня не просто оцарапал – он разворотил плоть. Глубокая, рваная борозда зияла, как пасть, обнажая влажные, темные слои мышц, алая кровь не стекала – она хлынула густым, горячим потоком, моментально залив кожу цвета мха и заструившись по камням к его ногам. Лицо мальца побелело даже сквозь зеленоватый оттенок, а в глазах застыл немой ужас от внезапности и масштаба разрушения.

«Ургок!» — вскрикнула Морга. — «Ну что, дитя? — Она повернула ко мне мудрый, пронизывающий взгляд. — Покажи на что ты способна.»

Сердце екнуло где-то под горлом. Я опустилась на колени перед зеленокожим малышом, его большие карие глаза смотрели на меня с болью. Легонько, почти не касаясь, провела кончиками пальцев вокруг раны. Шепот сам сорвался с губ, наполняясь тихой силой:

Ан'даро миф, аэ'нур эн'телессе…

(Земля глубокая, древняя мать…)

Корнями — свяжи.

Алая река крови не просто свернулась – она втянулась в землю, как вода в иссушенную губку, оставив после себя лишь темный влажный след

Камнем — скрепи.

Водой — напои иссохшее ложе.

Кровь — замри на пороге.

Края рваной ссадины не просто сжались – они затанцевали, стягиваясь тончайшими, невидимыми шелковыми нитями, сплетаясь в причудливый живой узор.

Рана — забудь свою глубину.

Э'ларан миф, э'ларан тор!

(Целостность земле, целостность плоти!)

Как дерево сращивает расщеплённую ветвь —

Срастись.

Как камень помнит своё изначальное русло —

Вспомни себя.

Таэ'нурин!

(Да будет так!)

И вот уже на месте кровавого каньона лежал ровный островок новой кожи – не просто бледный, а мерцающий внутренним светом, как лунный камень, лишь толстой розовой нитью отмеченный границами былого разрыва.

Глава 43

Лица Морги и Ургока вытянулись в немом изумлении, Морга лишь издала крякающий звук «Мда…» Воздух на мгновение застыл, нарушаемый лишь тихим шипением тлеющего табака в трубке.

«Сильна...» — прошептала наконец Морга, и ее голос, обычно такой уверенный, дрогнул. — «Ты гораздо сильнее, чем я полагала, дитя. Словами…не просто кровь остановила – всю рану затянула в миг...» Она медленно покачала седой головой, и в ее древних глазах мелькнуло что-то неуловимое – то ли благоговение, то ли щемящая память. «Мда... У Высших... целителем мощный был лишь Верховный Эльтаирен... Давно это было. Шесть веков... может, больше. Не видела я с тех пор живой силы этих кровей.»

Она оторвала взгляд от моих рук и устремила его куда-то вдаль, за дымчатый горизонт. Пальцы ее бессознательно постукивали потухшей трубкой по коленке, выбивая мелкие крупинки пепла. Казалось, она видела не пейзаж, а саму ткань времени, сотканную из забытых легенд.

Ургок же не произнес ни звука. Он сидел, словно окаменевший, и с благоговейным ужасом разглядывал свою ногу. Его маленький палец осторожно водил по тому месту, где минуту назад сочилась кровь, а теперь была лишь гладкая, розоватая кожица – с нитью красного шрама. Его зеленоватое личико выражало чистый детский восторг, смешанный с суеверным страхом перед только что увиденным чудом.

«Беги, малыш, беги, — мягко, но властно произнесла Морга, словно очнувшись от своих дум. Она махнула рукой в сторону игр. — И помни...» Она на мгновение приостановилась, и ее взгляд, полный нового уважения, скользнул по мне. «...помни, кто тебе помог.»

Ургок вскочил как ошпаренный. Он бросил на меня еще один быстрый, полный восторга взгляд, а затем сорвался с места и помчался прочь, вихрем зелени уже громко крича что-то непонятное на своем языке.

«Пойдем, дитя, посмотришь селение, народ поглядишь», — позвала меня старая шаманка Морга. Мы двинулись медленно, с частыми остановками: то у одного дома, то у другого Морга расспрашивала орков, людей, как кто себя чувствует. Постепенно мы добрались до центра, где возвышался огромный каменный дом — грубый, мощный, с резными столбами у входа, на которых были вырезаны волчьи и медвежьи морды. «Тут наш вождь живет, — пояснила Морга, кивнув на массивные двери. — Коль что случится, за помощью стучись к нему».

«Спасибо, — ответила я, машинально поправляя платок на голове. В последнее время я взяла за правило носить его постоянно при посторонних— чтобы не привлекать внимания ни острыми кончиками ушей, ни яркой рыжей прядью, выбивавшейся из-под ткани. В остальном же я сходила за свою среди людей: ростом не вышла, как эльфы. — Да у меня в селении помощников хватает, с той стороны леса».

«Ну да, ну да, — усмехнулась старая Морга, и в ее глазах мелькнуло понимание. — Селиван-то уж точно в беде не оставит, со своими поможет».

Из просторного дома вождя вышла женщина. Увидев нас, она оживилась: «Морга! Как ты вовремя! Зарна руку обожгла – поможешь бедняжке, облегчишь боль?» Голос ее звучал тревожно.

«Здравствуй, Ругна,» – едва тронув губы улыбкой, ответила Морга. Ее спокойствие резко контрастировало с суетой Ругны. «Идем,» – коротко бросила она и потянула меня за рукав, направляясь в дом.

В большой комнате, пропахшей дымом очага и травами, на грубой лавке сидела молодая орчанка. Ее глаза были полны боли и слез. Она бережно прижимала к груди обожженную руку – от запястья до локтя вздулся огромный, багровый волдырь, влажный и страшный на вид.

«Морга, помоги, облегчи боль... Болит нестерпимо...» – выдохнула Зарна, и слезы покатились по ее щекам.

Морга медленно вынула изо рта короткую трубку, выпустив колечко дыма. Ее взгляд скользнул с руки орчанки на меня. «Ну что ж, дитя, – проговорила она с едва уловимой искоркой в голосе, – покажи, как твои силы справляются с ожогами. Уж любопытно мне на них поглядеть.» И легонько подтолкнула меня вперед, к страдающей Зарне.

Я закрыла глаза, пальцы едва коснулись пылающей кожи. Голос мой зазвучал низким, мерным напевом, заполняя комнату:

Наур'эссен, ламма э'халем…

(Пляшущий жар, чужое пламя…)

Жар пляшущий, искра злая —

Аэ'нур ан'даэ!

(Не твоё здесь время!)

Лёд дыханья, роса ночная,

Хэлк'ирим, аэ'тель!

(Холод звенящий, приди!)

Угль тлеющий — в пепел сгинь!

Та'ур ван'ва!

(Огонь — уйди!)

Боль пылающую — стынь!

Хэлк'анур то'ма!

(Холодом стань!)

Я сжала кулак — и незримая нить натянулась, дрогнула:

Итиль'ран маур анар'хэн,

(Как Луна гасит гнев Солнца,)

Хэн'таур ма раэ, хэн'таур ма эль!

(Так и жар твой — утихни, так и плоть твоя — исцелись!)

Таэ'нурин.

(Да будет так.)

С тихим хлюпающим звуком волдырь лопнул. Вязкая сукровица потекла по руке, но на глазах кожа подтягивалась, розовела, затягивая страшный ожог, будто годы прошли за мгновения. Зарна в изумлении вертела руку, тыкала пальцем в бывшее ранение – лишь гладкий, чуть розовый след остался.

«Чудо! Морга, это чудо! Спасибо, спасибо тебе огромное!» – Зарна запрыгала вокруг меня, сияя. – «Морга, она… твоя ученица?»

Ругна смотрела на нас широко раскрытыми глазами, в которых смешались благоговение и легкий страх. Ее могучие руки беспомощно повисли вдоль тела.

Морга, не спеша выпуская струйку дыма из своей вечной трубки, лишь усмехнулась – усмешка эта была старой, мудрой и чуть насмешливой. «В нашем мире, дитя, возможно всё – произнесла она в сторону Зарны, и в ее хрипловатом голосе звучала вся тяжесть прожитых лет. – Лишь бы воля была сильна, да сердце – чисто.»

«Морга… – Ругна осторожно подобралась ближе, понизив голос до шепота, будто боялась спугнуть саму возможность. – Я правильно понимаю? У девочки… силы? Такие силы?»

Морга кивнула, ее взгляд, острый как кремень, скользнул по мне. «Да, Ругна. В разы сильнее моих что были в ее годы. Самородок редкий закатился в наше селение. Такого дарования – беречь надо. Как зеницу ока.»

Ругна тут же повернулась ко мне, ее массивная фигура вдруг показалась менее грозной, а в глазах засветилась простая, искренняя благодарность. «Дитя, – заговорила она мягко, – чем мы тебя отблагодарим? Скажи – и будет сделано.»

Я почувствовала, как горло сжала сухая спазма. «Попить… – выдохнула я, голос едва не сорвался. – Пожалуйста… в горле… пересохло…»

«Правильно, – кивнула Морга, поднося трубку ко рту. – Силы ушли – жажда пришла. Как водится. А теперь, — она усмехнулась, — готовься. Скоро про тебя узнает всё селение.

В этот миг дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену. На пороге, заполняя проем своей богатырской статью, стоял Горх. Его глаза метали искры тревоги. «Зарна?! Что случилось?!» – прогремел он, и гул его голоса заставил задрожать чашки на полке.

«Ничего, солнышко, ничего!» – как ласточка, взмыла к нему Зарна и повисла на его могучей шее. – «Уже все зажило! Смотри!» – И она торжествующе протянула ему руку – гладкую, целую, с едва заметным розовым следом на месте страшного ожога.

Ругна налила мне большую глиняную чашку до краев. Напиток был холодным, терпковато-сладким, с густым ароматом лесных трав. Я осушила чашу крупными, жадными глотками, чувствуя, как живительная прохлада разливается внутри, смывая остатки магической сухости. «Спасибо, невероятно вкусно! – поблагодарила я, возвращая пустую чашу. – Могу я попросить рецепт? Думаю, Ярине тоже понравится».

«Конечно, дитятко, конечно! – Ругна тепло улыбнулась.

Усталость внезапно накатила тяжелой волной, согнув плечи. «Я…, пожалуй, пойду. Домой. Там меня уж заждались». Я едва сдерживала зевок, направляясь к двери.

«Горх! – окликнула Ругна. – Отвези девушку. Не дело ей одной по лесу в таком состоянии плестись».

Орк молча кивнул. Его взгляд, скользнул по моей уставшей фигуре. Мы ехали неспешно по проселочной дороге, окаймленной темной стеной леса. Тишину нарушал лишь мерный стук копыт да громкое, чуть хрипловатое дыхание Горха у меня за спиной. Я сидела, скованная неловкостью и этой близостью, чувствуя, как усталость буквально впивается в кости, делая каждое движение вязким.

У самого крыльца моего дома Горх резко осадил коня. Он слез, помог мне спуститься – его рука была твердой и неожиданно аккуратной. Затем он выпрямился во весь свой богатырский рост, крепко стукнул кулаком в орнамент на груди – древний знак глубочайшей признательности орков – и, не проронив ни слова, развернулся. В следующее мгновение он уже был в седле и исчез в сумеречной дымке, лишь стук копыт еще долго отдавался в тишине.

Глава 44

Чей-то тяжелый, неотступный взгляд преследовал меня теперь постоянно – утром, днем или глухим вечером. Сперва наводил жуть, но, поняв, что Мрак и Тень уже не реагируют, я тоже успокоилась. Списала все на паранойю – последствия пережитого.

А меж тем вступала в права осень. Деревья оголяли ветви, сбрасывая багрянец и золото, воздух с каждым днем студило все резче. Базарный день в городке выдался на славу – шумный, пестрый, пропитанный ароматами специй, свежего хлеба и людского веселья. Я съездила с мужиками из села, продала свои настойки да мази с кремами, а на вырученные деньги – обзавелась добром.

Для нас с Яриной прикупила теплую одежду да обуви крепкой. Не забыла и про дом: докупила посуды, да набрала всяких баночек-скляночек – зимой для закруток да снадобий пригодятся. Приправ душистых взяла щедро, чтоб в холода супы да каши согревали не только тело, но и душу. Теплые одеяла, подушки пуховые – без этого в краях, где зимы, говорят, лютые, никак. А еще – добротной шерстяной ткани, ниток несколько мотков, иголок целую коробочку. Мало ли что? Может, питомцам нашим к зиме теплые попонки шить придется.

Старый гном стоял у прилавка с травами, перебирал коренья сухими, узловатыми пальцами — и не покупал.

Он жаловался. Продавцу, соседям по ярмарке, проходящей мимо козе, самому себе. Голос у него был густой, с хрипотцой, как у старого вулкана, который вот-вот заснёт окончательно.

— …у лекаря был, у травницы был, даже к шаманам ходил, тьфу! — Он сплюнул под ноги. — Все одно: мазь да мазь. Серебро дерут, а нога… — он с досадой хлопнул ладонью по колену, — нога всё равно ноет. И хрустит. И не гнётся, чтоб её…

— Разрешите посмотреть? — я осторожно положила руку ему на плечо. — Уважаемый.

Гном дёрнулся, будто его оса ужалила. Обернулся, уставился на меня снизу-вверх — из-под густых седых бровей сверкнули колючие, но не злые глаза.

— Ты кто такая, девка? — проворчал он. — Бабы в мужских болячках не понимают. Тут кость, тут жила, тут вековая мозоль, а не то что вы там…

Я молчала. Ждала.

— …но посмотреть, — буркнул он неожиданно, — посмотреть-то можно. И, покряхтывая, закатал штанину.

Я опустилась перед ним на корточки прямо в пыль, не думая о приличиях, о том, что вокруг люди. Положила ладони на колено — распухшее, горячее, напряжённое, как тетива перед выстрелом.

Пальцы сами нащупали, где что не так. Где кость когда-то срослась криво. Где старая трещина. Где камень суставной заскрипел, как несмазанная телега.

Я закрыла глаза.

— Ан'даро миф, аэ'нур эн'телессе…

— Земля глубокая, древняя мать…

Гном затих. Даже дышать перестал.

— Корнями — свяжи. Камнем — скрепи.

— Водой — напои иссохшее ложе.

— Кровь — замри на пороге боли.

— Рана — забудь свою глубину.

Под пальцами что-то дрогнуло. Тёплая волна прошла от запястий в ладони, из ладоней — в его измученную, застуженную годами плоть.

— Э'ларан миф, э'ларан тор.

— Целостность земле, целостность плоти.

— Таэ'нурин.

Я убрала руки… Гном стоял, не шевелясь. Смотрел на своё колено. Потом медленно, очень медленно согнул ногу. Разогнул. Снова согнул.

— Ты чё… — голос у него сел. — Ты чё мне там сломала, дева?

Он поднял на меня глаза — растерянные, почти испуганные.

— Или… починила?

Я улыбнулась и встала, отряхиваясь.

— Походите денёк полегче. Не прыгайте с разбегу, не рубите уголь три дня. И масло… — я помедлила, вот вам, масло» я вытащила не большой пузырек с кармана, втирайте по вечерам несколько дней.

Он кивнул и вдруг убрал клюку на которую опирался, сделал шаг сам. Твёрдо.

Потом развернулся и пошёл. Быстро, почти не хромая.

На прилавке остался лежать кошель. Тяжёлый, кожаный, с тиснёным гномьим знаком.

— Уважаемый! — крикнула я в вдогонку. — Вы деньги забыли! Гном даже не обернулся. Только рукой махнул — мол, отстань.

— Это не забыл! — донеслось из толпы. — Это оплата!

Я взяла кошель. Взвесила на ладони. Там было не серебро — золото.

— Уважаемый, — крикнула я снова, — это слишком много!

Из толпы донеслось уже совсем сердито:

— Не много! А в самый раз! И пропал.

Среди пестрой толчеи, мелькнули знакомые силуэты – Горх и Даррг. Помахала им, улыбнувшись во весь рот. Горх, чуть склонил голову в немом приветствии и растворился в людском море, будто тень. А Даррг – тот откликнулся сразу: широко улыбнулся и махал в ответ так энергично, что рукавом чуть шапку с соседа не сбил!

— Давай зайдём в кофейню, — кивнул он на маленькую дверь под потёртой вывеской. — Кофейку попьём, глоток воздуха переведём после этой ярмарочной круговерти.

Я замялась лишь на миг.

— Давай, — улыбнулась я.

Внутри оказалось тесно, тепло и пахло так, что рот наполнялся слюной ещё до того, как принесли заказ. Сели у окна. Душистый парок вился над чашками, оседал на стылом стекле.

Даррг сгрёб кружку ладонями — в его ручищах она казалась напёрстком, — дул на пенку и щурился от удовольствия.

— Хороший кофе — сказал он. — У нас в степи такого нет. У нас чай. С жиром. С солью.

— С жиром? — уточнила я.

— С жиром, — подтвердил он. — Вкусно. Но это тоже вкусно.

Я засмеялась.

Мы говорили о пустяках. О ценах, о зимних припасах, о гноме, который оставил мне кошель и теперь, наверное, жалеет. О том, что утки улетели рано — к холодной зиме. Даррг слушал и покрякивал, а глаза его— поблёскивали с каким-то странным, изучающим интересом.

— Ты чего на меня так смотришь? — не выдержала я.

Он дёрнул плечом, отвёл взгляд.

— Да так. Думаю.

— О чём?

Даррг помолчал. Покрутил в пальцах сахарную булочку, прихваченную с прилавка.

- О друге, — сказал он наконец, и голос его стал тише, будто он говорил не мне, а себе. — Есть у меня один…Я подняла бровь.

— Уважаемый орк. Старше меня, опытнее. Всю степь знает, все кланы. Умный, хитрый, в бою равных нет. — Он помял булку. — Глупый только.

— Чем же?

Даррга вздохнул так тяжело, будто этот генерал лично ему жизнь портил.

— Ходит, смотрит, молчит. А сказать — не говорит. У него знаешь, там… — он покрутил пальцем у виска, — порядок. Всё по плану, всё по уставу. А сердце — не устав.

Я не поняла, к чему он клонит, но уточнять не стала. С орками никогда не знаешь — то ли притча, то ли просто так. Мы допили кофе. Я собралась уходить, но он вдруг окликнул:

— Лея.

Я обернулась.

Он вертел в пальцах ту самую булочку, уже наполовину съеденную.

— Ты… — Он запнулся. — Ничего. В другой раз.

Я ждала.

— Он правда хороший — сказал Даррг тихо, и его взгляд упал куда-то в сторону, туда, где в толпе мелькнула тень. — Не глупый. Просто… боится. Должность у него. Ответственность. Думает, если покажет — всё рухнет. Армия, кланы, честь. — Он помолчал. — А рухнет только он сам.

Я молчала.

— Ладно, — Даррг откусил булку. — Я пойду. Ты это… не сердись на него. Он не со зла.

— Я даже не знаю, о чем и о ком речь, — честно сказала я.

Он усмехнулся, но как-то грустно.

— Это он тоже умеет. Незаметным быть.

Мы попрощались легко, по-доброму. Без лишних слов. Он остался допивать остывший кофе, а я вышла на воздух и долго ещё чувствовала на губах горьковатый привкус.

И почему-то думала о том, сколько в этой жизни всего.

Глава 45

Едва утренний туман начал таять, позолотой пробиваясь сквозь рыжие кроны, я вспомнила о давнем намерении. Надо непременно сходить к русалкам, пока осень не сковала озера ледяными цепями. Кто ведает их зимние пути? Быть может, они уйдут в глубинные чертоги, в сонные подводные царства, чтобы явиться вновь лишь с весенним солнцеворотом.

Собрались вмиг. Дружной гурьбой потянулись к озеру. Бакс, наш верный следопыт, шествовал впереди, его угольно-черный хвост величаво колыхался, словно боевой стяг, отмечая путь сквозь притихший лес. Лилу ярким пятном сидела на Мраке, этот уже грозный защитник проявлял большую нежность в отношении маленькой по сравнению с ними сурикатой.

Вышли на берег. Лесная прохлада сменилась ласковым дыханием воды. Я сбросила обувь, вдавливая босые ступни в шелковистый, переливчато-белый песок, который был на удивлении теплым. Ярина, не раздумывая, последовала за мной.

Озеро лежало перед нами. Оно искрилось и переливалось в косых лучах солнца, точно миллионы крошечных алмазов рассыпали по его глади небесные ювелиры.

«Сестра Леса пожаловала!» – пронеслось над водой тихим, как шелест камыша, многоголосым шепотом. И тут же, разрезая зеркальную поверхность, показалась русалка. Ее бездонные глаза, цвета самой темной морской сини, улавливали свет, а губы растянулись в радостной улыбке. Она игриво манила нас рукой, и каждый взмах рождал мелкую, сверкающую рябь.

«Лея! Лея! Иди скорее к нам!» – донесся ее голос, чистый и переливчатый, точно журчание хрустального ручья, бегущего по гладким камням. – «Вечность прошла! Ты не радуешь нас своим ликом, а ведь твое селение – рукой подать!» – прозвучало в ее тоне игривое, но ощутимое укорение.

«Да нет же, не в селении я, а в лесной глуши, в избушке меж корней древних сосен!» – ответила я, улыбаясь и освобождаясь от одежд и ступая в воду. Вода обняла меня нежно и тепло, словно парное молоко.

«В лесу? В избушке?» – русалка отплыла чуть назад, ее глаза округлились от изумления. За ней, показавшись из воды, словно нимфеи, возникли еще несколько лицц с влажными, блестящими волосами. – «Значит, правду молвил твой пушистый сказитель! А мы-то думали, кот байки сказывает!» – зазвенел хор удивленных голосов.

«А что вас так поразило?» – пробормотала я, погружаясь глубже, пока вода не коснулась подбородка. – «Дом – полная чаша! Крепкий, теплый. Люди да орки – добрые соседи – помогли и бревно подправить, и стены укутать от стужи.»

«Яриночка, солнышко!» – окликнула я, поворачиваясь к берегу. – «Не робей! Водичка – загляденье, теплая-претеплая! Иди к нам!»

Большие глаза Ярины, полные детской настороженности, не отрывались от мелькающих в воде силуэтов. Она замерла, словно лесной зверек, почуявший неведомое.

Одна из русалок, с волосами цвета водорослей и смешинками в зеленоватых глазах, плавно подплыла ближе к берегу. «Ну что ты, маленькая рыбка?» – прожурчал ее голос, словно струйки воды, бегущие меж камней. – «Детей мы не обижаем, не страшись.» Зазвенел ее смех – легкий, прозрачный, точно хрустальные колокольчики в утреннем воздухе.

Русалка же, все так же смотря на меня своими бездонными синими очами, приняла серьезный вид. «Сестра Леса, эта избушка... она не для всякого взора открыта, – заговорила она тише, и в ее словах зазвучала древняя тайна. – Видимость ее – редкость. Лишь в двух ипостасях являет она себя миру: когда в ее стенах бьется чье-то сердце – или когда она пуста и ждет хозяина. И даже тогда...» – Лея сделала паузу, ее взгляд стал пронзительным, – «...узреть ее может лишь тот, в чьих жилах течет кровь Ведующей.»

Словно ледяная игла пронзила грудь. Я резко вдохнула, и теплая озерная вода хлынула в горло, заставив меня захлебнуться и закашляться. «К-как?!» – вырвалось наконец, сквозь спазмы. – «Открылась... потому что во мне... кровь Ведующей?! » – прошептала я, и мой шепот был полон растерянности и неверия, дрожал, как лист на осеннем ветру. Вода вокруг внезапно похолодела, отражая ледяное смятение души. Вот уж Сфера удружила, намешала в моей крови, и неизвестно что еще вылезет в дальнейшем. Так вот откуда рыжая прядь взялась у меня и знание что бы лечить. Кошмар.

Пока я осмысливала услышанное, Ярина, сбросив одежду, скользнула в воду и устроилась у меня на коленях. Сначала она вцепилась в меня так, что пальцы побелели. Но когда русалки запели — тихо, тягуче, как вода над камнями, — её ручки разжались, а глаза распахнулись широко-широко. Я сидела по грудь в теплой воде, опираясь на мягкий песок. Русалки, окружавшие нас, нежно гладили малышку, их голоса, похожие на журчание ручья, рассказывали сказки и напевали странные, завораживающие мелодии. Страх Ярины растаял как морская пена, и она, доверчиво улыбнувшись, перебралась на сверкающий хвост старшей русалки.

«Видишь? А ты боялась, – прозвучал серебристый голос Киары (старшей из русалок). – Я научу тебя заплетать косы, от которых дух захватывает. Не бойся приходить к нам. Мы знаем тайны глубин, умеем разговаривать с течениями и луной… мы всему тебя научим».

Маленькие пальчики Ярины робко коснулись прохладной чешуи русалочьих хвостов. В ответ раздался хрустальный смех, и нежные, почти невесомые прикосновения легли на ее ножки.

Опять этот взгляд в спину. Я вздрогнула и резко обернулась к опушке. Русалки, последовавшие за моим движением, тихо захихикали. «Стережет…» – прошелестели они, будто листва.

«Кто? Кто стережет? И кого?» – голос мой дрожал. «Я чувствую его постоянно... Мне страшно».

«Не страшись, сестра леса, – успокоила Киара, ее голос звучал как журчание подводного ключа. – Он не причинит тебе зла. Он лишь охраняет свое, — прошептала Киара, и её сёстры, до этого игравшие с Яриной, вдруг замерли, опустив взгляды в воду.».

«Вы только больше тумана напустили, – пробормотала я, вглядываясь в чащобу, пытаясь разглядеть хоть тень среди переплетенных ветвей. Мои питомцы, как всегда, не выказывали ни малейшего беспокойства, лежали на песке и грелись на теплом солнышке. – Ничего не понимаю…»

«Придет время – все поймешь», – тихо сказала Киара, склоняя голову к кудряшкам Ярины. Ее пальцы, искусные и быстрые, вплетали в детские косы нити бледного жемчуга – дары глубин. «Ах, рыбка, ну разве не чудо?» – улыбнулась она, закончив работу. Малышка, зачарованная, вертела головой, трогала прохладные жемчужинки и сияла.

Но взгляд Киары, обращенный ко мне, был полон вековой тоски. «Дети... Их нет у нас, Лея. Уже два столетия как нет. Играть не с кем, нянчить некого... Приводи ее к нам. Пусть хоть ее детский смех напомнит нам о том, что мы потеряли». Я кивнула, не зная, что сказать. В горле стоял ком. А вода вокруг казалась вдруг глубокой, как само время.

Глава 46

-А что случилось, Киара? – не удержалась я. – Почему-детей-то нет? Мужчин не осталось?» Я кивнула в сторону берега. «Вон два селения рядом: люди да орки. Орки те так вообще… красавцы. Высокие, сильные, грозные, но я видела, как они нянчатся с детьми, как берегут женщин своих!» Киара горько рассмеялась, покачав головой. «Нет, Леюшка. Мужчины у нас свои – русалы. Но случилось это почти два века назад… Захотелось нам воли. Отделиться от Владыки Соленой Бездны, уйти в озеро это – чистое, как слеза, которое не замерзает даже в лютые морозы, и вода остается теплой, с песком бело-жёлтым, что светится в лунную ночь. Озеро, что подземной жилой с морем связано. Но Владыка Соленой Бездны не пожелал отпускать стольких подданных. И в гневе наложил заклятье: «Уходите! Но пусть ваш род с вами и умрет. Останетесь в своем озере – красивыми призраками былого, без будущего, без потомства». Русалки вокруг согласно закивали, и тихий вздох прошел по воде.

Ярость кипучая, захлестнула меня при мысли об этом Владыке. «Вот же гад!» – вырвалось сквозь стиснутые зубы. И вдруг – озарение. Мысль, острая как клинок, пронзила сознание. «А почему бы и нет?» – громко произнесла я, и в голосе прозвучала сталь. «Ярина, солнышко, слезь с тетеньки, иди ко мне». Я взяла маленькую ладошку малышки. Русалки замерли, их глаза округлились от недоумения. Развернув Ярину лицом к темной глубине озера и поставив ее по грудь в воду, я наклонилась к воде и запела.. Я не знала, что делаю. Я просто чувствовала, что должна. Что иначе — нельзя.

Духи озера, предки русальи, услышьте!

Аэ'нур хэлкэ, эльдари ва'эссен!

Не пеплом да будет ваш путь — а семенем живым!

Я накрыла ладонями маленькие пальчики Ярины, и мы вместе коснулись воды.

Пальцы вошли в прохладу, и по гладкой поверхности побежала мелкая рябь — первая дрожь пробуждения.

Итиль'ран аэ'тель, на'эль хэн'таур…

Возьми дитяти этого чистый смех — как дар.

Возьми мою любовь — как щит против гнева древнего.

Мы зачерпнули воду горстями, пролили на свои головы — и нырнули с головой, смывая границу между мирами.

Вынырнули — и я продолжила, чувствуя, как голос набирает силу:

Наур'горт аэ'ран, лумина'аль эн'теллассе!

Пусть слово Царя, брошенное в гневе,

Любовью материнской будет растворено,

Как соль — в ключевой воде,

Как тьма — в первом луче рассвета!

Волны вздыбились, закачали нас — то накрывая с головой, то отпуская.

Ветер рвал волосы, путал их с водорослями, с тенями, с мокрым воздухом.

Русалки сбились в круг, вцепились друг в друга, не смея дышать. Ярина же не испугалась. Она смотрела на воду широко раскрытыми глазами и улыбалась — будто видела что-то, чего я не могла разглядеть.

Ан'даро миф, хэн'таур эн'эль!

Пусть тоска по детям станет силой, их в мир зовущей!

Та'кеима туэр ан'дар!

Открой врата жизни!

Сними печать с чрева водного!

Э'ларан тор!

Дай крылья надежде — родиться в радости!

Пусть каждый всплеск отныне —

Шаг новой судьбы!

Таэ'нурин!

Озеро вспыхнуло. Не пламенем — светом. Мириады крошечных огоньков зажглись в его глубинах, от самой поверхности до самого дна, где покоился древний, забытый песок. Вода стала прозрачной, как слеза, и тёплой, как ладонь матери.

Волны улеглись. Ветер замер. Тишина опустилась на берег — звонкая, полная, живая.

Киара смотрела на меня. В её глазах, тёмных и глубоких, плескалось то, чего я не видела у русалок никогда. Надежда.

— Что… что это было? — выдохнула она. — Лея… что ты сделала? «Не знаю. Посмотрим», – ответила я, задумчиво отводя со лба мокрые, непослушные пряди. Питомцы мои сидели на мокром песке – взъерошенные, недовольные и такие забавные. Мрак лапой прижимал к себе Лилу. «Вот вы, кстати, тоже не внятно ответили: чей взгляд и кто кого охраняет?» – лукаво сверкнула я улыбкой.

«Лея, это несравнимо. Не наша тайна», – донесся мягкий отзвук.

«Ладно, ладно. Хоть я и не уверена... но посмотрим, сработало ли? А вдруг у вас, мои хвостатые подружки, детки появятся?» – промолвила я, глядя на воду.

«Лея! Леюшка! Ты даришь нам надежду!» – словно эхо, подхватили русалки, всплывая ближе к берегу. Их голоса слились в радостный, переливчатый хор.

«Не торопитесь… Время покажет. Процесс этот не быстрый», – устало выдохнула я, ощущая, как силы покидают меня. «Яриночка, солнышко, пора домой. Глянь, какие недовольные мордочки нас сторожат. Да и желудок уже намекает, что пора подкрепиться».

Ярина легко выскользнула из воды, подошла к котомке и достала полотенца. Ее ловкие маленькие ручки принялись вытирать наших питомцев, превращая их из мокрых комочков в пушистые облачка. Бакс, которого Ярина вытирала с особым усердием, фыркнул, но не укусил. Только пробурчал: «Я, между прочим, суровый воин, а не мокрая курица. Но раз стараешься... ладно.

«О-хо-хо! Настоящая хозяюшка подрастает!» – зазвенели над водой смешливые голоса русалок.

«И помощница незаменимая», – кивнула я, и улыбка, хоть и усталая, тронула мои губы. «Без нее я бы точно пропала. Ну что ж, милые подружки, пора в путь. Навестим вас через пару дней, если звезды сойдутся». Домой нам выловили и дали с собой несколько больших рыбин на ужин.

Глава 47

Вечером дома опять почувствовала на себе взгляд, но как-то привыкнув к нему не особо уже и внимания обратила, тем более помнила слова русалок, не причинит зла.

Морга, седая шаманка, чьи глаза хранили память многих зим, явилась мне во сне, позвала в гости к своему селению. В селе воздух гудел не просто суетой – вибрировал трепетным напряжением предстоящей разлуки и древним ритмом долга.

Практически в каждом доме кипели неспешные, полные сурового смысла сборы. Складывали прочные вещи, точили клинки, шептали заговоры над оберегами. Сама Старая Морга, опираясь на резной посох, чьи узлы хранили силу, пояснила мне тихим голосом: воины вновь готовятся к пути. На самую дальнюю заставу, к тому трепещущему разлому меж мирами, что зияет, как незаживающая рана. Их очередь – дважды мерить луну бдением на краю бездны, стеречь наш мир от тварей, жаждущих прорваться.

Сейчас все матери и жены, сестры и невесты, с гордостью и страхом в глазах, собирали своих в опасный путь. "Дитя " – сказала Морга, и в ее хрипловатом голосе звучала тяжесть грядущих потерь и ответственности веков. "Нужны твои умелые руки и знание трав. Наготовь, сколько хватит сил из кореньев, целебной мази! Той, что глушит боль в рваных ранах, унимает жар чужеземных ожогов, вытягивает яд, впившийся в плоть, словно клык твари. Каждая баночка – шанс на возвращение, нить жизни, сотканная твоими руками для наших стражей."

Не сколько долгих дней и ночей я провела, склонившись над котлами и ступками, не разгибая спины. Из дома практически не выходила, превратив угол в настоящую алхимическую мастерскую, где густели ароматы кореньев, смол и редких трав.

Моя Ярина, настоящий светик, вместе с верными питомцами взяли весь дом под свое крыло. Они ловко управлялись: топили печь, готовили простую, но сытную еду, бережно подметали каждый уголок, чтобы пыль не смела осесть на священное варево. А самое главное – уходили на зорьке в глухие чащи, возвращаясь с охапками живительных трав, еще хранящих росу и шепот леса.

Заботились они обо мне, как о младенце: кормили практически с ложечки, подносили чаи из душистых трав для бодрости духа, потому что руки мои были вечно в мазях и соку растений. Я горела одним желанием – успеть ко дню отхода воинов, вложить в каждую баночку частицу своей силы, каждым пузырьком подарить им шанс вернуться.

Склянки и баночки – чистые, крепкие – доставили орки, их грубые руки удивительно бережно передали хрупкий груз.

Что же родилось за эти дни в моих руках?

Мази: Густые, как лесная смола, для ран – чтоб плоть срасталась быстрее; прохладные, как горный снег, от ожогов – чтоб жар чужих миров унять; тягучие, темные – чтоб вытянуть яд, словно грязь из раны.

Настойки: Горькие эликсиры – очищающие кровь от скверны; терпкие отвары – сбивающие нездешний жар; золотистые, пьянящие дух – чтоб силы поднять, когда тело падает.

Каждый пузырек, каждая баночка – не просто снадобье, а молитва, заговоренная в веществе, частичка нашего дома, посланная на далекую, страшную границу. И на каждой – четкая моя руна или надпись: "От рваной раны", "От чужеземного огня", "Затягивающая", "Против змеиного жала в плоти". Никакой путаницы – жизнь воина зависеть от этого могла. Завтра они уходят в поход, много успела и передала я в селение к оркам .

— Всё, — сказала я, закрывая последнюю банку. — Идём в гости. Лилу тут же соскочила с подоконника и вцепилась в подол. Бакс, дремавший у печи, приоткрыл один глаз и вопросительно дёрнул ухом.

— К русалкам, — пояснила я. — Звали же? Звали.

Бакс вздохнул с выражением «вечно тебя куда-то несёт», но поднялся и потянулся, выгибая спину. Мрак и Тень уже крутились у двери, нетерпеливо поскуливая. Ярина посмотрела на меня сияющими глазами.

— К тётям в озеро? Можно?

— Можно и нужно, они там, помнится, обещали научить тебя косы плести. По-русалочьи.

— А это красиво?

— Увидишь.

Мы двинулись к озеру всей своей шумной, разношёрстной стайкой. Ярина скакала впереди, Мрак Тень бежали рядом, Бакс шествовал с чувством собственного достоинства, а Лилу устроилась у меня на плече и что-то назидательно стрекотала — кажется, делилась секретами русалочьих причёсок.

— Ярина, — сказала я, когда в просветах деревьев блеснула знакомая гладь, — сейчас у тебя будет мастер-класс.

Она подняла на меня круглые глаза.

— Что такое мастер-класс?

— Это когда… — я запнулась. — Ну, когда мастер своего дела тебя учит. Вот так.

— А-а, — кивнула она и принялась стаскивать башмаки.

Я разулась следом, подоткнула подол и ступила в воду. Тёплая, ласковая, с мелким белым песком под ногами — озеро встречало нас, как старый друг. Я остановилась там, где вода дошла до колена.

— Пришли! Пришли! — зажурчало со стороны глубины.

Головы русалок одна за другой показались на поверхности, тёмные и светлые волосы разметались по воде, глаза блестели от радости. Киара вынырнула первой, и направилась прямо к нам — к отмели, где вода едва доходила ей до груди. За ней потянулись остальные, окружая Ярину полукругом.

— Маленькую рыбку привели! — всплеснула руками Киара. — Здравствуй, Яринушка!

— Здравствуйте, — смущённо ответила та.

Я сложила руки на груди и приподняла бровь.

— М-да. Я правильно понимаю, что меня вообще-то и не ждали?

Русалки переглянулись. А потом озеро взорвалось смехом — звонким, журчащим, искрящимся, как солнечные зайчики на воде.

— Ждали, ждали, Леюшка! — Киара ухватила меня за руку, но не потянула, а просто сжала ладонь. — Не гневись и не капризничай, сестра Леса.

— Вот ещё, — фыркнула я. подплыла ближе молодая русалка с тёмными, как ночь, волосами. —Ярина, иди к нам, не бойся!

Ярина шагнула вперёд, вода колыхнулась у её живота.

— Ну что, — сказала я строго, — мастер-класс отменяется? Или кто-то тут собирался учиться косы заплетать?

Русалки зашумели, засмеялись и обступили Ярину плотным кольцом. Чьи-то ловкие пальцы уже расплетали её косичку, кто-то протягивал ленту, выуженную из тайников озера.

Я осталась сидеть на отмели, опершись на большую тёплую корягу. Бакс улёгся на песке, положив морду на лапы. Лилу сидела у меня на плече и, кажется, запоминала каждый русалочий узелок.

— Нравится? — спросила Киара, выныривая рядом.

— Ещё бы, — ответила я. — У неё талант.

— У неё — да, — улыбнулась Киара. — И у тебя тоже.

Я промолчала.

Но вода вокруг моих ног светилась всё теплее. Я опустила взгляд в воду. Она действительно светилась — мягко, едва заметно, как будто из глубины поднималось что-то тёплое и живое. Или — как будто озеро отвечало мне теплом на тепло.

Глава 48

— Так-так, как интересно у вас становиться, — протянула я, разглядывая русалок.

Они и правда изменились. Не внешне — всё те же длинные волосы, перламутровая кожа, глаза цвета озёрной глубины. Но что-то было иначе. Движения стали мягче, улыбки — чаще, а в самой воде, в её освещении, появилась та самая золотистая, живая искра, которой раньше не хватало.

— Сколько я у вас не была-то?

— Да неделю, Леюшка, — Киара всплеснула руками. — Неделю! А обещала-то через пару дней прийти. Мы ждали.

— Ну ничего страшного, — я улыбнулась и чуть склонила голову. — Зато теперь я вижу результат.

— Какой результат? — тут же встрепенулась молодая русалка, та, что с тёмными волосами.

Она сидела по пояс в воде, высунув кончик языка, и с трогательной сосредоточенностью вплетала в Яринину косичку крошечные жемчужинки. Ярина замерла, боялась дышать — чтоб не сбить.

— А ты не видишь? — прищурилась я. — Вокруг посмотри.

Русалка отвлеклась от косы, обвела взглядом озеро. Остальные тоже завертели головами, не понимая.

Я смеялась и хлопала в ладоши, чем смущала и интриговала моих подруг-русалок до невозможности.

— Ладно, ладно, — отмахнулась я, давя улыбку. — Не буду больше мучить.

Пауза. Самый лукавый взгляд, на который я способна.

— Просто… скоро в вашем озере рыбки появятся.

— Лея, рыбы у нас хватает, ты что? — Киара нахмурилась и потянулась прохладной ладонью к моему лбу. — Не прихворнула ли?

Я отстранилась и всплеснула руками.

— Тьфу ж, какие недогадливые! — Я подалась вперёд и легонько ткнула пальцем в плечо молодой русалки, что всё еще колдовала над Ярининой косой. — Вон у тебя, в животе, огонёк разгорается. Синенький, чуть заметный, как искорка.

Она замерла, прижала ладонь к животу, округлила глаза.

— А у тебя, Киара, — я обернулась к ней, — розовый. Тёплый такой, будто светлячок в кувшинке уснул.

Русалки переглянулись. Вода вокруг них взволнованно дрогнула.

Я обвела рукой, указывая на каждый живот — там, где под гладкой, перламутровой кожей уже пульсировал крошечный огонёк. Синий, розовый у каждой свой, и все они разгорались ярче с каждым моим словом.

Озеро дрогнуло.

Сначала тихо, будто не веря. Вода замерла, даже рябь улеглась, и в этой звенящей тишине было слышно, как бьются сердца русалок — часто, взволнованно, надеждой.

А потом поверхность взорвалась.

Не от удара — от счастья. Тысячи брызг взметнулись к небу, и каждая капля горела изнутри мягким, живым светом. Вода вскипела радостью, забурлила, заходила ходуном, будто само озеро наконец-то позволило себе выдохнуть после двухсотлетнего заточения. Волны захлестнули берег, лизнули песок и отступили, чтобы тут же накатить снова — ласковые, тёплые, искрящиеся…все мои питомцы сидели мокрые и не довольные, Бакс демонстративно поднял лапу и стал вылизывать , что-то там ворча на кошачьем.

И тогда, на этот шум, на этот плеск и смех, на поверхность начали выныривать русалы.

Один за другим. Тёмные спины разрезали серебристую гладь, могучие плечи вздымали водопады брызг. Они озирались, хватали ртами воздух, и в их глазах — янтарных, зелёных, синих, как глубины моря, — плескалось одно и то же: «Что случилось? Почему вы плачете? Почему смеётесь? Что?»

А когда поняли…

Я едва успела прижать Ярину к себе.

Волны взметнулись едва ли не до неба. Озеро встало дыбом, закипело, забурлило — и в этом буйстве не было ни капли гнева. Только чистая, древняя, оглушительная радость, которую сдерживали два столетия. Она рванулась наружу, как вода сквозь прорванную плотину, и затопила всё вокруг.

Русалы смеялись. Громко, раскатисто, запрокидывая головы, и их смех разносился над озером, пугая чаек, отражаясь от прибрежных скал. Они хлопали друг друга по спинам, обнимали своих женщин, подбрасывали в воздух сияющие капли, и те застывали в солнечном свете крошечными радугами.

Кто-то запел. Низко, гортанно, на древнем языке, которого я не знала, но понимала всем сердцем. К нему присоединился второй, третий, и скоро над озером плыла песня — не колыбельная, не заклинание. Песня возвращения.

Ярина вцепилась в мою руку, но не от страха. Она смотрела во все глаза, и на её лице сияла такая широкая, счастливая улыбка, что у меня защипало в носу.

Киара вынырнула прямо перед нами, мокрая, счастливая, с распущенными волосами, в которых запутались крошечные светлячки.

— Лея, — выдохнула она, — Лея, ты слышишь? Они поют! Впервые за двести лет они поют!

Я смахнула с лица брызги и улыбнулась.

— Слышу

Глава 49

Мы успели собрать щедрые запасы трав, воска и прочих мелочей, для себя. А сегодня вечером в селе у людей праздник – Ночь Шепчущих Ветров: Считается, что в эту ночь ветра разносят пророчества и предсказания. Люди прислушиваются к шелесту листьев и вою ветра, пытаясь разгадать послания будущего. Меня звали все, от мала до велика, казалось, каждый житель подходил с теплым приглашением.

Я надела розовую шифоновую рубаху и струящийся лавандовый сарафан. Волосы, отросшие с тех пор, как я попала сюда, почти до колен я собрала в косу и просто оставила под платком. Платок серебристо-серый, с холодным, мерцающим отливом, будто сотканный из тумана, что ложится на озеро в безветренную полночь. По самому краю, вдоль кромки, идёт вышивка — не частая, не крикливая, а редкая, приглушённая, будто проступившая сквозь ткань сама собой. Тонкие, чуть изогнутые веточки полыни. Серебряной нитью, матовой, без блеска, выстелены стебли; крошечные листья — гладью, серо-зелёным шёлком, почти сливающимся с основным фоном. Лишь при повороте, когда свет падает косо, листва вспыхивает едва уловимым изумрудным отливом. Ярину одела в фисташковую рубашку и ванильный сарафан с нежной вышивкой по подолу. Заплела две аккуратные косички с жемчугом, подаренным русалками, прикрепила к сарафану брошь-бабочку, купленную на рынке специально для нее. Крылышки из полупрозрачной лавандовой органзы были расшиты тончайшим узором бледно-золотых завитков и точек, тельце сверкало золотистой бусинкой, а усики с перламутровыми шариками трепетали при каждом движении.

«Это мне? Правда, мне?» – захлопала в ладошки Ярина, кружась перед зеркалом и ловя свое отражение со всех сторон.

«Конечно, котенок», – ответила я, и сердце сжалось от нежности. За это время я так привязалась к девочке, что уже не представляла, как жила раньше без этой солнечной непоседы.

Баксу, Лилу, Мраку и Тени я вручила ошейники из мягкой выделанной кожи, украшенные небольшими искрящимися камешками. Бакс щеголял в солнечно-желтом, Лилу – в глубоком изумрудном, а Мрак – в таинственном индиго, Тени достался пепельно-розовый. Все выглядели невероятно довольными и важными.

За эти месяцы питомцы здорово подросли. Бакс, мой котенок, вымахал почти в полтора раза и теперь был размером со взрослого кота. Если бы не его аккуратные маленькие ушки, прижатые к голове, я бы поклялась, что в его жилах течет кровь величественных мейн-кунов! Лилу вытянулась, и теперь, встав на задние лапки, она легко достигала мне до колена. Мрак заметно возмужал и был уже размером со взрослую дворовую собаку, Тень чуть-чуть от него отставала. Мрак больше не прятался за широкой спиной Бакса – теперь он сам, при необходимости, готов был прикрыть кота своим подросшим телом.

Праздник кипел весельем. Детвора запускала в небо пестрых воздушных змеев, мужчины степенно сидели за столами, обсуждая дела с глиняными кружками вина в руках, женщины – свои насущные заботы. Молодежь кружилась в заливистых хороводах под звонкие напевы.

«Орки идут! На праздник идут!» – закричали мальчишки, выпуская веревки змеев из рук. Девушки на выданье тут же приосанились: поправили платки, зарумянились. Парни же чуть насупились – уж больно высоки, могучи и ладны были эти орки, не ровня местным добрым молодцам; опасались, что невест позаглядят да поволоокут.

Я сидела за столом рядом с Вереславой, как раз собираясь попробовать дымящуюся, невероятно аппетитно пахнущую рыбу. Услышав шум, повернулась, широко улыбнулась приближающимся оркам и помахала рукой в знак приветствия Дарргу, который шел первым. Но гастрономический интерес перевесил: я решительно вернулась к беседе с золотистой корочкой на рыбе.

Напротив, нас, попросив женщин подвинуться, уселся Даррг и оставил возле себя место кому-то еще. Лавка под его весом дружно скрипнула. Женщины оживились, засмеялись, и тут же полились шутки-прибаутки в сторону орков добрых молодцов – крепких, да ладно скроенных. А я, довольная, слушая смех и шутки, с улыбкой поглощала нежнейшее мясо той самой дивной рыбы.

Солнце скрылось за горизонтом, окрасив небо в последние всполохи заката. На поляне вспыхнули костры, отбрасывая длинные, пляшущие тени. Старшее поколение неспешно сидело за столами – разговоры, смех и шутки текли неторопливой рекой под мерцание огня. Детвора резвилась в полумраке, их смех звенел в прохладном воздухе.

А мои питомцы... Они возлегли с достоинством древних стражей в высокой траве под белеющей березой на краю поляны, неподалеку от круга света и тепла. Мрак и Тень, словно юные духи сумерек, начинали мерцать. Тени под ними шевелились, как живые, то сгущаясь в бархатную черноту, то истончаясь до дымки. Они будто растворялись в воздухе на мгновение, чтобы материализоваться чуть поодаль, пробуя свои силы в этой новой, тающей грани между светом и тьмой. Первые уроки владения собственной сутью. Бакс как всегда где-то ел. Лилу лежала под деревом и наблюдала за волчатами.

Основная часть молодежи теснилась у самого большого костра – там гремели песни, пляски, игры. Но кое-где среди островков света от малых костров виднелись парочки. Они медленно бродили меж огней, сливаясь с тенями, их тихие разговоры терялись в общем гуле праздника.

Легкое опьянение от вина туманило мысли приятной дымкой. Встав, я двинулась к питомцам, дремлющим под белоствольной березкой. И тут же – цепкая ветка соседнего дерева поймала мою прядь, которая выбилась из-под платка. Я дернула – ветка лишь упрямо качнулась, играя с моими волосами. «Ах ты, липучка...» – пробормотала я сквозь зубы, вступая в тихую войну с упругим деревом и непокорной прядью.

«Позволь помогу», – прозвучал за спиной низкий, гортанный голос.

«Позволяю», – кивнула я, не оборачиваясь.

Мощные руки, испещренные шрамами битв, словно карта иных миров, осторожно высвободили мой выбившийся локон. Пальцы – удивительно ловкие, вопреки грубой мощи этих ладоней, – мягко провели по коже, заправляя прядь за ухо, под платок. Прикосновение было неожиданно теплым на фоне прохладного вечера.

«А это – чтобы больше не путалась», – прозвучал низкий голос Горха, и в тот же миг что-то коснулось виска.

Тяжеловатое и прохладное. Заколка. Мои пальцы инстинктивно нащупали ее, под подушечками пальцев металл, казалось, едва вибрировал, будто живой, хранящий тихую песню своей ковки или шепот заклинания, вплавленного в его суть. «Что это?» – выдохнула я.

«Знак».

«Какой знак?»

«Мой… — он помолчал, и я почувствовала, как его пальцы на мгновение замерли у моего виска. — …Благодарности.

Я кивнула, машинально почесала за ухом Бакса, лежавшего рядом с Лилу. Взгляд скользнул к спящему сурикату, к волкам, все так же игравшим в свет и тень у опушки. Потом я вернулась к столу.

«Еще рыбу хочу», – заявила я, опускаясь на скамью.

Женщины, только что оживленно болтавшие, повернулись ко мне. Ответом стало гробовое молчание. Их взгляды, полные изумления– были устремлены на мою голову. Точнее, туда где из-под платка чуть выглядывала заколка.

«Вереслава, что не так?» – спросила я ее, голос дрогнул от внезапной тревоги.

«Леюшка... голубушка...» – старуха медленно покачала головой, глаза ее были округлены. – «А заколку-то... откуда?»

«Волосами за ветку зацепилась, думала, выдеру клок. Подошел Горх, помог... И чтоб не мешались, вот, заколку дал. Да что в ней такого-то?!»

Глава 50

И в этот миг я снова почувствовала его. Тот самый тяжелый, незримый взгляд в спину, давящий. Инстинкт сработал быстрее мысли – я резко обернулась.

И поймала его…. Взгляд Горха. Глубокий, темный, как ночное озеро, и такой же непостижимый. Он сидел на лавке с мужиками, и вел не спешную беседу с Селиваном, посматривавшего в мою сторону, глаза Горха были прикованы ко мне. К заколке. В них не читалось ни злобы, ни насмешки. Только непробиваемая, каменная серьезность и... ожидание? Тот самый гнетущий груз внимания, что преследовал меня неделями, теперь обрел источник. И он сидел в десяти шагах, сжимая в руке глиняную кружку.

«По нашим вековым заветам, – заговорила Вереслава, и ее тихий голос прозвучал как набат, – в сей единственный вечер на праздник "Ночи Шепчущих Ветров"... коли парень... коли сердце его пылает к девице, если он серьезно настроен и хочет видеть ее хозяйкой в своем доме, то цепляет он к ее волосам цветочную заколку. Знак его избранности. Дабы видел весь мир: под взором его и защитой девица сия отныне. Занята».

«Я поняла это уже тогда, – голос Вереславы дрогнул. – Поняла, что он выбрал тебя. Думала: "Может, старая ошибаюсь?"... когда он вплетал тебе ленту в косу после твоего похода в Стожъ, когда ты за Дарргом ходила. – Она сделала паузу. – Волосы женщины для орка – святыня. Чужих кос касаться не смеет. Лишь волос своей избранницы».

Земля ушла из-под ног, и я на мгновение почувствовала себя так, будто снова лечу в той белой бездне, где Сфера решала, кем мне стать. В памяти вспыхнуло то самое мгновение: мертвая, звенящая тишина, окутавшая всех, пока его руки работали над моей косой. А я, оглушенная усталостью, прошла сквозь нее, как сквозь туман, ничего не почуяв.

Будто мельничный жернов обрушился мне на темя. Воздух вырвался из легких с хриплым стоном, горло сжалось невидимой дланью. «Но... орки?» – выдавила я, едва слышно, сквозь спазм, перехватывающий дыхание. Глаза, против воли, приковались к Горху, ища в его каменном лице хоть тень сомнения. «Он... он сказал... что это лишь знак… благодарности…» Голос прервался, замер на хриплом шепоте, словно последний лист, сорванный ураганом.

Вереслава взглянула на меня. «Дитя моё, орки-то корнями в самую глубь времен врастают. Их обычаи – нержавеющая сталь веков. Такой дар… – она сделала паузу, и воздух наполнился гулким эхом ее слов,- Не благодарность. Это – клятва кровью и костью. Навеки.»

«А... как это, а вернуть можно?» – выдохнула я, и горло сжалось так, что каждое слово было пыткой.

«ЕЕ вернуть можно?» – голос сорвался.

«Вернуть-то... сложно очень, дитятко, – Вереслава вздохнула, и в ее глазах мелькнула тень жалости. – Но... думаю, не выйдет у тебя сего. Горх – воин. Сильный. Смелый. Уж который год девушки в селении и за пределами его, на него заглядываются, молясь про себя: "Пусть подарит мне заколку цветочную, пусть вплетет в волосы!" Брачный век его давно настал... но... ни одна дева не тронула его сердца. Уж думали все – век свой холостяком доживет. Что сердце в битвах закалилось, очерствело...Ан нет».

Она помолчала, глядя в прошлое сквозь дымку времени.

«Раньше... о, раньше все было и проще, и осязаемо-магичнее. По старым заветам, парень, чье сердце избрало, совершал Первое Плетение: вплетал в косы избранницы Родовую Заколку, в которой была заключена толика магии. Не просто украшение – сосуд, выкованный предками, хранящий каплю крови рода и шепот древних клятв. Она приникала к волосам девицы, словно корень к камню, и не отпускала их в течении месяца. Лишь воля давшего и его слово об отмене, могла ослабить хватку – признать ошибку Судьбы.

И вот, в течении месяца, когда первые лучи касались земли, совершалось Чудо Признания: на внутреннем предплечье обоих – и юноши, и девицы – расцветал Цветок Судеб. Не просто узор – живой знак, пульсирующий в такт двум сердцам. Цветок Рода. У каждого рода – свой (алые розы с шипами из лунного света для правящих, пышные пионы из волнистых лепестков для воинов, нежные клематисы, сотканные из утреннего тумана для целителей, диковинные орхидеи с прожилками чистой маны для чародеев). Лепестки его дышали, мерцая внутренним светом, словно пойманные звезды, а узор листьев повторял священные руны рода. И видел весь мир: вот они, сердца, сплетенные незримыми нитями самой Великой Пряхи Судьбы. Знамение явное, нерушимое, благословенное предками. Пары, что отмечены Цветком... О, они живут в ладу до последнего вздоха, и любовь их – нерушимый щит, дарованный свыше. Если же Цветок не расцвел... – Вереслава вздохнула, и в воздухе повис аромат увядающих цветов. – Значит, лишь страсть влечет их, не судьба. Бывало и так, часто... Тут уж на волю сердца: ждать ли истинного знамения, или довольствоваться тем, что есть. Но риск велик: избравший путь без знака может навек пройти мимо своей истинной половинки... или один из пары встретит ее позже, и тогда дом рухнет.

Заколка же... Она держалась до самого Дня Вечного Плетения – обряда Брака. Лишь когда Ведающая, Знающая, омытая дымом священных трав, произносила финальную клятву над соединенными руками, заколка сама раскрывалась и падала на ладонь уже мужа, чтобы быть переданной дальше по роду. А на запястьях новобрачных, проявлялись Наручи Единства – татуировка невероятной сложности и глубины. Узор повторял очертания их Цветка Судеб, но теперь он был неподвижен и вечен, как клятва, только что данная – звездный свет лепестков превратился в мерцающие линии, а священные руны листьев застыли в изысканном орнаменте. Символ перехода живой магии судьбы в нерушимый обет, выжженный на телах и душах самой Силой Рода.»

«Теперь же... – голос Вереславы стал тише, усталее, словно говорил сквозь толщу веков. – Теперь сие чудо случается все реже. Истинность прячется в тумане времен, стала призрачной, как отражение луны в бурной воде. Почти не являет миру своего лика. Лишь ведающая, как я, сквозь дым ритуальных трав да при свете трех лунных свечей может с великим трудом узреть нити, связующие пару, да и то – лишь мерцающий намек, а не ясный свет. Проведать: истинны ли они пред Вечными Силами, или... – она горько усмехнулась, и тени заиграли в морщинах. – Но даже для меня это тяжкий труд, отнимающий капли заката собственных лет.

А заколка-то... – ее пальцы сжались в кулак, белея от напряжения. – Она – живой корень Истинности, врастающий в волосы и плоть. Магия Рода в ней дышит! Снять ее насильно – святотатство! Дерзкий вызов самой Судьбе! Ты не просто прервешь начатое – ты навсегда отрежешь возможность узнать, БЫЛ ли он твоим суженым! Даже если нить истинности была – она истончилась до невидимости, и лишь заколка, как якорь, держала ее у берега! Ты прервешь эту нить навеки, не зная, была ли она настоящей! Снимешь – и не узнаешь, от чего отказалась... пока не станет слишком поздно, и пустота не отзовется эхом в душе. Непростое это дело, дитя... Ох, слепое и гибельно непростое...»

«Подожди!» – леденящий ужас сжал горло. Я вцепилась в её рукав, пальцы впились в грубую ткань, как когти. – «Ты же сама говорила – я ещё не достигла брачного возраста! Разве древние обряды цепляются за детей?! Как я могу выбирать навеки, не зная Истины?!» Старуха тяжело вздохнула, положив свою морщинистую руку поверх моей дрожащей. «Верно, не достигла. Ты и не будешь его женой, пока не придет твой час. Но... – её голос стал тише, но весомее. – Но с этого мгновения для всех, для всего села, для него..., для его народа, ты – его невеста. Он будет ждать. А ты будешь жить под этим знаком, под этим взглядом. Все будут знать».

Ярость и обида клокотали во мне. Сильнее всего хотелось схватить первый попавшийся тяжелый предмет – дубовую колоду, топор, камень! – и врезать им по этой наглой, самоуверенной зеленой морде орка, который одним жестом решил перевернуть всю мою жизнь.

Я шагнула к нему, вплотную. Он сидел на лавке, и теперь наши глаза были на одном уровне. Его темные, непроницаемые глаза встретили мой взгляд – в них не было ни тени сомнения или сожаления.

«Зачем?» – выдохнула я, и голос мой дрожал от сдержанной ярости. Словно раскаленное жало, этот вопрос вонзился в тишину между нами.

Горх не отвел взгляда. Его мощная грудь вздымалась под кожей. Когда он заговорил, голос его был низким, глухим рокотом, который я почувствовала скорее грудью, чем ушами:

«Зачем?.. Я уезжаю. Завтра в поход.... Время здесь течет иначе. Но знаю одно: не хочу вернуться и увидеть тебя... с заколкой в волосах от другого.»

Глава 51

Я проснулась среди ночи. Сердце колотилось, как пойманная птица о прутья. Я доплелась до кухни, с жадностью проглотила несколько глотков воды. Но странная, тяжесть у левого виска тянула вниз, напоминая о себе. Подошла к зеркалу – и замерла.

В моих волосах, точно капля застывшего розового рассвета, сияла та самая заколка. Тонкая дуга теплого сплава – розовато-золотистого, как первые лучи солнца – была лишь оправой. Главное чудо (или проклятие?) был цветок. Он будто вызрел из самого сердца полупрозрачного розового кварца: пион, замерший в миг перед полным раскрытием. Его лепестки, нежные, с мягко волнистыми краями, казалось, еще хранили прохладу ночной росы. А в самой глубине… пульсировал живой свет. Пучок тончайших золотых нитей, тоньше паутинки, каждый кончик которых венчала капелька темно-красного граната, как запекшаяся кровь. Я едва качнула головой – и нити встрепенулись, а гранатовые бусинки тихо-тихо запели – хрустальный, ледяной перезвон.

Инстинктивно я подняла руку. Пальцы нащупали гладкую прохладу камня, тепло металла… Потянула. Но заколка – не поддалась. Она впилась в мои волосы с мертвой хваткой. Она срослась с прядью, как корень с камнем. Ни щелчка застежки, ни малейшего люфта.

Сегодня орки уходили в поход. Я решила не ходить. Совсем. Видеть Горха... нет, этого я сейчас не вынесу. Лишь одно утешение теплилось внутри: до моего брачного возраста – целых три года. Три года! Мир за это время может перевернуться. Я почти побежала к озеру, к своим русалочьим подругам. Спрятаться там. Забыться. Пусть утро и полдень пройдут в их тихих водах и смехе.

«Ого, Лея! – Киара всплеснула руками, завидев заколку в моих волосах. – Так он все же проявился! Не утерпел. Хотя, – лукаво подмигнула она, – из кустов-то за тобой присматривать не мешало бы. Обозначился, так сказать!» «Горх – мужчина сильный, надежный. С ним беды не узнаешь, держись его!» – добавила она, явно наслаждаясь моей реакцией.

«Ты смеешься?! – вспыхнула я, не в силах сдержать гнев. – Мне замуж не нужно! У меня есть семья: Ярина, Бакс, Лилу, Мрак, Тьма! Не хватало еще орка в придачу!»

Киара лишь звонче рассмеялась в ответ на мою тираду, брызгая на меня хвостом целым веером прохладных капель.

«Ну скажи правду, Киара!» – Голос мой сорвался, дрожа не только от отчаяния, но и от ледяного предчувствия, сковывающего грудь. – «Как мне освободиться? Как снять эту... штуку с волос?»

Русалка встрепенулась, словно тронутая внезапным холодным ветром. Весь ее румянец и смех угасли, будто их поглотила глубина озера. Глаза Киары, обычно искрящиеся, потемнели, став бездонными колодцами древнего знания. «Никак, Лея, – прошелестел ее голос, тихий, но звучный, как падающая в тишину капля. –Она отпустит твои косы лишь тогда, когда в сердце твоем вспыхнет темное пламя. Не просто гнев – ярость всепоглощающая, жгучая, что испепелит все доброе в душе и обратится в чистую ненависть. Лишь такой разрушительный вихрь способен разорвать нити судьбы, что он сплел. Без него... – Киара покачала головой, и в ее влажных волнах вспыхнули фосфоресцирующие искорки. – Она будет держаться мертвой хваткой. Ты – пленница не только его воли, но и собственных чувств. Заколка вросла в твою ауру, стала частью твоего естества.»

Она замолчала, и тишина наполнилась шепотом невидимых течений. «И помни, Лея, – голос русалки стал еще тише, почти вещим, – даже если ты сорвешь ее силой.. Возможно, тропа истинной пары для тебя закроется навек. И для него тоже. Лишь всепоглощающая любовь, страсть, способная затмить само солнце, его необъятное желание быть только с тобой, сможет... возможно... отменить проклятие твоего выбора. Не делай того, о чем можешь потом пожалеть»

Киара вдруг коснулась прохладными пальцами моей руки, и по коже пробежали мурашки. «Не терзайся сейчас. Ты едва знакома с ним. Горх... – его имя на ее устах прозвучало как древнее заклинание. – Он не просто воин. Он – гром среди ясного неба, скала, о которую разбиваются волны целых армий. Сильнейший клинок среди орков, нагов, драконов воинов и людей, ныне дышащих. Связь Истинности – она не сталь, она – живая лоза. Она пускает корни вглубь с каждым днем, с каждым взглядом, с каждой услышанной историей. Узнаешь его – и сама увидишь... не нужен ли он тебе, как земле – дождь после зноя?» «А если он не истинный?» подумала я.

Вернувшись домой после полудня, я застала всю свою семью – и питомцев, и Ярину – сидящими на крыльце вместе с Вереславой и Моргой. Последняя держала в руках свою вечную трубку, неспешно набивая ее темным табаком.

«А вот и наша пропажа», – произнесла Морга, не глядя на меня. Искра высеклась, затлел табак. «Не смог он с тобой попрощаться. Переживал. Расстроенный – на дозор укатил. – Она наконец подняла на меня острый взгляд. – Ну как так-то, Леюшка? Девка взрослая, не маленькая! Время до брака у тебя впереди – море. Неужто трудно парня в дорогу проводить? Хоть глазком?»

Расстроенная, я кивнула. Ведь и правда – ничего страшного не случилось бы, проводи я его...

«Что? Жалеешь хоть чуть-чуть?» – тихо спросила Вереслава, ее взгляд был проницателен.

Я опустила голову, не в силах ответить.

«Так, счас, – вдруг бодро оборвала тягостное молчание Морга. – Дай-ка ленту с косы, Леюшка!» Ее тон сменился на шутливый, но глаза оставались мудрыми. «Понимаю, дитятко, тяжело тебе принять сие. Но время в запасе – море! Не терзай же парня сейчас. Ему в дозоре и без того ох как нелегко придется...»

Механически я протянула ей вынутую из косы ленту. Моргай ловко свернула ее бантом, что-то быстро и невнятно прошептала над сверкающей тканью – и отпустила. Ветер тут же подхватил пестрый шелк, закружил в веселом танце и стремительно понес прочь, в сторону темнеющего леса, будто унося с собой часть моей неразберихи. «Ветер донесет до него, вот обрадуется то Горх».

Глава 52

Пять дней пролетели в трудах: заготовка мазей и настоек на зиму шла полным ходом. Ярина помогала, как могла, остальные питомцы резвились в лесу под ласковым осенним солнцем. Собрав в корзину настойки от температуры и простуды для Морги (она просила побольше), я велела Ярине быть дома и отправилась в оркское селение.

На опушке леса меня встретила неприятная картина: несколько орчанок, возбуждённо крича, теснили молодую женщину. Их голоса звучали злобно и обвиняюще.

— Что здесь происходит? — окликнула я.

— О, смотрите! Ещё одна пожаловала! — с презрением бросила высокая красивая орчанка. — Очередная, что мужа среди наших мужчин ищет! Охотница за счастьем.

— Уходите прочь, человечка! — зашипела другая, подступая ко мне. — Чего вам от наших мужчин надо? Своих не хватает? Убирайтесь к себе!

— Мне ваши мужчины не нужны, — твёрдо сказала я, чувствуя, как закипает гнев. — Я пришла помочь.

— Врёшь! — орчанка внезапно взорвалась. — Кого присмотрела? Не видать тебе его! — и она с силой толкнула меня в грудь.

Не удержавшись, я упала на бок, больно подвернув ногу. Корзина перевернулась, и десятки пузырьков с грохотом разбились о камни. Воздух наполнился резким, лечебным ароматом разлитых настоек.

— Что это?! — закричала орчанка, тыча пальцем в мокрое пятно с осколками. — Приворот принесла?! Да травить-то некого! Все мужи наши в дозоре!

— Я знаю, кого она присмотрела! — вдруг взвизгнула третья. — Он не будет твоим, чужачка! Он — Дарны! — она резко кивнула на первую, самую яростную. — Она любит его! Их родители всё уж обсудили! А я видела, как он тебе улыбался — хитрая!

Не понятная злость — густая, чёрная, от нелепости обвинений, от всеобщей ненависти — накрыла меня с головой. Без мысли, на чистой ярости, я рванула платок с головы, схватила заколку и, с диким хрустом сломав её пополам, швырнула обломки на землю, прямо к луже разлитых настоек.

— НЕ НУЖНЫ МНЕ ВАШИ МУЖЧИНЫ! — закричала я так, что горло разорвало. — НИКОГДА БОЛЬШЕ МОЯ НОГА НЕ СТУПИТ В ЭТО СЕЛЕНИЕ!

Ор стих. Абсолютная, звенящая тишина накрыла место конфликта. Орчанки замерли в оцепенении, их взгляды прилипли не ко мне, а к сломанной заколке, лежащей на земле, как к ядовитой гадюке. По толпе пронесся испуганный шепот, слившийся в два леденящих слова:

— Пион… Генерала…

В эту мёртвую тишину ворвался запыхавшийся подросток с лицом, искажённым ужасом:

— Дарна! ДАРНА! — он схватил первую орчанку за руку. — Беги! Там... Вулга... твоя сестра... Начала рожать! Слишком рано!

Я молча развернулась и пошла прочь, прихрамывая. Не хочу быть там, где обвиняют в том, чего не делала. Где живут несправедливые.

Не видела я, как к месту склоки бежала, задыхаясь, Морга. Как расталкивала орчанок, её старые, но цепкие руки раздвигали толпу. Ноздри её, опытные знахаркины ноздри, резко расширились, втягивая терпкий, целебный дух разлитых настоек. Взгляд скользнул по осколкам стекла, по лужам драгоценных снадобий… и замер на сломанной заколке, лежащей посреди хаоса, как брошенный вызов.

— Что… что случилось?! — её хриплый голос перекрыл шепот толпы. — Где Лея?!

Орчанки наперебой загалдели, тыкая пальцами в сторону, куда ушла я:

— Да она сама! Ваша эта Лея! Носила заколку одного, а глазки строила моему Дарргу! — выпалила Дарна, высокомерно подбоченясь. — С ней-то ничего не случится! Жизнь кому сломали? Генералу Горху? Да ему без неё только лучше! Девушек других — полное селение!

Стойте, — Морга подняла руку, и голос её вдруг стал тихим, вкрадчивым — опасным. — Вы хоть понимаете, кого обидели?

Она медленно обвела взглядом орчанок, задержалась на их бледных, но ещё дерзких лицах.

— Это Лея. — Она произнесла имя, как заклинание. — Лесная Дева. Та, о ком шепчутся наши воины. Та, кто ходит в Стожъ за душами. Та, кто вытащила Даррга из-за черты, когда даже старая Вереслава, из Рубежья, опустила руки и сказала: «Поздно». — Морга сделала паузу, и в этой паузе повисла тяжесть веков. — И вы… вы её оскорбили. Обвинили в том, чего она не делала. Разбили её лекарства, которые она для всего селения готовила.

Орчанки замерли. Кто-то побледнел сильнее, кто-то приоткрыл рот, не в силах вымолвить ни слова. Та самая Лесная Дева, о которой уже ходили легенды… А они её прогнали.— Кому жизнь сломали? — теперь в её голосе зазвенела горькая сталь. — Я вам расскажу.

Она шагнула к луже разбитых склянок, указала на них костлявым пальцем:

—Вы смогли обидеть Лесную Деву? А она принесла ЭТО. — Её голос дрогнул от гнева и боли. — Настойки, которые Леюшка, не жалея сил, наготовила для ВСЕГО нашего селения! От жара, от простуды, от кашля, для поднятия сил — по моей просьбе! Ибо я уже не так чую запах и силу трав…

Она замолкла, давая тяжелым словам осесть, как камням.

— То есть… — прошипела Морга, — вы лишили ВСЕХ — стариков, детей, воинов — лекарственной поддержки на всю лютую зиму.

— Вы задели её так глубоко, что в приступе праведной злости она смогла СНЯТЬ и СЛОМАТЬ заколку! Вы же ЗНАЕТЕ, что это значит?! — её крик заставил девушек вздрогнуть. — Это значит — она публично ОТКАЗАЛАСЬ от мужчины, который избрал её. Разорвала его дар.

— Не… не страшно, — пискнула одна, пытаясь отмахнуться. — Раз заколка так легко снялась, значит, не судьба. Он себе ещё найдёт…

— НАЙДЁТ?! — Морга обернулась к ней так быстро, что та отпрянула. — А то, что она — ИСТИННАЯ его половина, и она ОТКАЗАЛАСЬ… это тебе НИЧЕГО не говорит?

— Как истинная? Она его Истинная? — орчанки стояли белее снега, осознание сокрушительной тяжести содеянного наконец пробилось сквозь их спесь.

— Вы… — Морга произнесла каждое слово с мертвящей чёткостью, — сломали будущее ИСТИННОЙ пары. Силы Природы вам этого НЕ ПРОСТЯТ. Все, кто поднял голос в обвинении… — она медленно провела рукой по ряду бледных, перекошенных ужасом лиц, — НИКТО из вас не обретёт своей истинной пары в ЭТОЙ жизни. НИКОГДА. Если только ОНА искренне не простит.

Тишина стала могильной. Девушки застыли, словно превратились в соляные столбы.

— Ты! — Морга внезапно ткнула высохшим, как ветка, пальцем прямо в Дарну. — Ты обвинила её в том, что она улыбалась Дарргу? ОНА ИМЕЕТ НА ЭТО ПРАВО! — голос шаманки взлетел, как удар хлыста. — Она вытащила его из царства Раваййи! Она шла за ним ТУДА! Ты должна была благодарить её на коленях за то, что она вернула тебе ИСТИННОГО!

Дарна побелела, её губы задрожали.

— Молись теперь… — Морга приблизила своё морщинистое лицо к её лицу, и её шепот стал зловещим, — молись денно и нощно, чтобы он вернулся живым. Ибо Силы не простят тебе этого. Никогда.

— Я не знала! НЕ ЗНАЛА, что это она! — завопила Дарна.

— Поздно. — Морга махнула рукой. — Вам ещё рассказать, кому жизнь сломали? — она подняла иссохшую руку. Её палец, словно стрелка рока, медленно обошёл круг бледных лиц — и вновь вонзился в Дарну. — Только Лея могла спасти твою сестру и её нерождённое дитя. Только она дерзает ступать в царство Раваййи за душами. Или… — она ткнула Дарну в грудь с такой силой, что та захрипела, — или это сделаешь ТЫ?

Пауза повисла, как петля.

— И ещё… — Морга обвела взглядом толпу, и её голос стал тише, но от этого только страшнее. — Мне смертельно интересно: кто из вас поднимется к Генералу Горху и скажет ему, ПОЧЕМУ его Истинная никогда не станет его женой? Кто посмотрит в глаза тому, чью судьбу вы растоптали?

Она замолчала, давая словам осесть, и вдруг спросила — тихо, почти ласково, отчего голос её стал ещё страшнее:

— А вы знаете, почему наги не нападают на наши сёла? Почему их отряды обходят наши земли за три дня пути?

Орчанки молчали, боясь дышать.

— Потому что боятся. — Морга усмехнулась, и в этой усмешке было что-то древнее, звериное. — Боятся Горха. Его имени. Его клинка. Пока он здесь — они держатся в своих норах, как псы, что учуяли волка. А теперь… — она обвела взглядом побледневшие лица, — мы, может, и Генерала лишимся. Не тела — духа. Он вернётся и узнает, что его Истинная разорвала дар и ушла.

Никто не ответил. Тишина стала плотной, как камень.

Она махнула рукой, словно отмахиваясь от роя трупных мух, и, сгорбившись под невыносимой тяжестью их глупости, побрела прочь.

Солнце клонилось к закату, и длинные тени от домов потянулись к опушке, будто хотели укрыть следы того, что здесь случилось. Воздух, ещё недавно густой от запаха разлитых настоек, теперь выстудило тишиной.

— Морга! МООРГАА! — женские голоса взметнулись в паническом визге. — Там же Вулге ещё хуже стало! Помоги же!

Старая шаманка остановилась, не оборачиваясь. Ветер шевельнул её седые косички, и на миг показалось — она сейчас упадёт. Но она устояла. Её голос донесся тихим, окончательным шелестом:

— Всё, что было в моих силах… я сделала. — Она покачнулась, опираясь на посох. — Я бессильна теперь. Пусть спасают её те… кто выгнал из нашего селения ИСТИННУЮ Генерала… и ТУ, что ходит меж мирами за душами.

И побрела дальше, каждый шаг даваясь с нечеловеческим усилием. Её тень, длинная и сгорбленная, ползла по земле следом, будто прощаясь с каждым камнем, с каждым порогом, у которого она когда-то стояла с надеждой.

Все на улице застыли. Безмолвно. Как перед открытой могилой. Кто-то опустил голову, кто-то смотрел в землю, не смея поднять глаз. Где-то вдалеке заунывно скрипнул колодец — и смолк, будто тоже понял, что случилось непоправимое. Тишина была гулкой и беспросветной, звенела в ушах приговором. Только ветер, поднявшись откуда-то, пронёсся над селением, растрепал солому на крышах, пошевелил вывески, завыл в щелях — и стих. Будто и он не нашёл слов.

И только Дарна вдруг сорвалась с места и побежала в сторону моего дома, разбрызгивая грязь, спотыкаясь, не чувствуя ног.

Глава 53

Дойдя до дома, я остановилась на пороге. Молча окинула взглядом свою семью: Ярину, Бакса, Лилу, Мрака, Тьму. Груз пережитого в селении давил на сердце свинцом, но внутри всё горело решимостью. Я глубоко вздохнула, сжала кулаки — и хлопнула в ладоши, заставив всех встрепенуться. И растянула губы в самой широкой, самой беззаботной улыбке, какую только смогла изобразить.

«Так, слушайте все! Срочные новости! – объявила я звонко, будто сообщая о празднике. – Собираемся в путь-дорожку! Путешествие! Минимум на месяц, а может, и дольше. А там, глядишь, и местечко новое присмотрим – получше, покрасивее здешнего!»

Моя замечательная семья замерла на миг, глаза округлились от непонимания. Но лишь на миг! Потом – будто невидимая пружина распрямилась. Веселая суета охватила всех! Ярина захлопала в ладоши, питомцы завиляли хвостами и заурчали. Вмиг все бросились хватать самое нужное: теплые пледы, котелки, мешочки с сушеными ягодами, любимые игрушки Мрака. И все это летело в нашу верную, ненасытную котомку с ее бездонным пространственным карманом, который лишь причмокивал, принимая новые дары.

Собрав вещи и наглухо закрыв ставни и дом, мы тронулись в путь – живой, неразрывной цепью. Ярина, устроившись на широкой спине Мрака, бережно прижимала к себе сонную Лилу. Бакс восседал на Тени, крепко сжимая ручки нашей ненасытной котомки с пространственным чревом. А я шагала впереди, легко и быстро, чувствуя, как груз обиды и несправедливости остался там, за закрытыми дверями. Ездовых волков в нашем караване больше не значилось – поэтому я шла пешком.

Ночлег на голой земле превращался в пытку. Каждое утро я поднималась, будто по моей спине прошёлся не табун, а целое племя каменных троллей, мышцы ныли нечеловечески. Но хуже всего пылало левое предплечье – холод земли въелся в кости.

Пока мы брели к спасительным стенам города, я, превозмогая скованность, поведала спутникам о случившемся в оркском селении. О том, как по глупости и гордыне угодила в капкан древнего обычая, и почему бежала сломя голову. К моему удивлению, меня поняли. Ни упреков, ни паники – лишь сосредоточенное молчание да тяжелые взгляды.

И тогда Бакс, мой черный мыслитель, подал голос. Он вытянулся на котомке, блестящие изумрудные глаза сверкнули умом: «Мы – как маяк в кромешной тьме, слишком заметны, – заявил он, кончик пушистого хвоста постукивал в такт словам. – Нужна маскировка. Лея, – его взгляд уперся в меня, – тебе и Ярине быть матерью с дочерью. Под покровом семейных уз на тебя станут коситься реже. А Мрак и Тень...» Волки, будто сливаясь с предрассветными сумерками, лишь шевельнули ушами. «Они уже легко ходят Тропами Сумерек. Пусть следуют за нами незримо и явятся, когда обоснуемся – по запаху нашему нас найдут.

Я смотрела на него, и гордость теплой волной разлилась по усталому телу. Все-таки у меня умных кот вырос. Настоящий стратег.

«И еще кое-что... – Бакс протянул лапу, будто очерчивая в воздухе невидимый наряд. – Тебе нужен плащ. Не абы какой. Зимой – плотный, с меховой оторочкой, чтоб кости не промерзли. Летом же – из тех самых эльфийских тканей, что дышат прохладой, будто сотканы под шепот лунных паутин. И капюшон – глубокий, ниспадающий складками. Чтобы прикрывал не только волосы, но и лицо. – Его изумрудные глаза сузились в хитрющих щелочки. – А на нижнюю часть лица... повязка. Легкая, но надежная. И пусть по городу ползет слушок, что там... шрамы. Или ожоги. Старые, ужасные. – Он многозначительно потер щеку усом. – Много говорить об этом не надо. Шепни пару слов на базаре, да и все. Люди сами дорисуют картину – их фантазия куда страшнее правды. И тогда, – Бакс самодовольно выгнул спину, – назойливые ухажеры будут обходить тебя десятой дорогой. Гарантирую.» Кот заглянул мне в глаза, и в его взгляде читалось мурлыкающее удовлетворение от столь изящного плана. Плащ нашли в котомке. На нижние часть лица повязала тонкий платок.

Городские стены выросли перед нами через несколько дней пути. Это был не Эхо-град, где мы торговали на ярмарке. Над воротами было вырезано название: Камнеград.

Ворота охраняли гномы в тяжёлых доспехах. Они окинули нас цепким взглядом, но пропустили без вопросов.

Город поражал своим размахом. Здесь соседствовали крепкие каменные дома, низкие лавки гномов, светлые здания людей и острые шпили, где останавливались эльфы. Улицы кишели народом: гномы спорили о руде, орки в кожаных куртках тащили мешки с мукой, люди торговали, ремесленники стучали молотками. Эльфы держались теней — их было немного, но они были.

Воздух гудел от смеси запахов: дыма, хлеба, металла, пряностей. Где-то звенели колокола, над всем этим возвышались башни старой крепости. Здесь, в этой толпе, можно было спрятаться от всего мира. Я, взяв за руку Ярину и держа на руках Бакса, спокойно прошла через городские ворота под видом матери с дочкой.

Зайдя в город, мы первым делом заглянули в ближайший трактир – пропахший дымом, жареным луком и добротным элем. Перекусили горячей картошкой с румяным мясом, отогреваясь после дороги. Когда хозяйка – маленькая, кругленькая и вся излучающая тепло, как печная заслонка – подошла спросить, не нужно ли еще чего, я не удержалась:

«Хозяйка, а не подскажете, где тут можно домик небольшой приобрести?»

Она прищурилась, оценивающе глянув на меня и Ярину:

«А чем зарабатывать-то собираешься, милая?»

«Знахарка я, – ответила просто. – Лечить умею».

«А-а, ну тогда вам прямиком в Пригород! – лицо ее расплылось в понимающей улыбке. – Там наш рабочий люд селится: кузнецы, столяры, кожевники, Помощь им нужна частенько, а вот своей целительки у них, слыхала, нету. – Она вытерла руки о фартук и ткнула пухлым пальцем куда-то в сторону. – Пройди воооон туда, к дому с зелеными ставнями. Там живет староста нашего рабочего района, Григорий. Он тебе и подскажет, и дом подыскать поможет, коли что свободное есть».

Дойдя до дома с зелеными ставнями, я постучала. Дверь открыл гном – крепко сбитый, с аккуратно подстриженной бородой и умными, проницательными глазами. Он был выше Ярины на две головы, но обладал внушительной осанкой и одет был в добротный зеленый сюртук с медными пуговицами.

«Слушаю вас, уважаемая,» – произнес он, окинув меня и Ярину оценивающим взглядом. Голос у него был неожиданно глубоким для такого роста.

«Здравствуйте, – начала я, слегка опешив от его вида. – Нам в трактире «У Кабана» посоветовали к вам обратиться. Мы только что приехали в город с дочкой... ищем небольшое жилье, чтобы приобрести».

Гном неторопливо погладил бороду:

«Чем же вы зарабатывать на хлеб собираетесь, если не секрет?» – спросил он, повторив знакомый вопрос трактирщицы.

Прежде чем я успела ответить, Ярина шагнула вперед, сияя самой обаятельной улыбкой:

«Я открыла было рот, но Ярина, сияя самой обаятельной улыбкой, шагнула вперёд:

"Моя мама — знахарка! Очень хорошая! Людей лечит. А я ей помогаю по хозяйству, травы знаю, где искать!"»

Я невольно улыбнулась. Девочка росла, и её вера в меня была сильнее любой усталости.

«О-о, знахарка!» – гном широко заулыбался в ответ на сияющую Ярину, и его борода задрожала от искреннего удовольствия. «Это весть отличная! Как раз недавно наша старая травница уехала к дочери в столицу. Мастеровые так и маются без толковой помощи. – Он кивнул в сторону окраины. – И домик ее, пустующий, на отшибе стоит. Неказистый, скажу прямо... но крепкий! Пойдемте, покажу. Думаю, вам самое то подойдет!»

Глава 54

Домик стоял стражем на самом краю селения, его задний забор буквально врастал в темную стену Леса. Он был крошечным – одна-единственная комната с печью, плавно перетекающая в кухонный уголок. "Прямо студия какая-то," – мелькнуло у меня в голове с легкой иронией. Но высокие потолки, уходящие в полумрак под самой крышей, сулили возможность: здесь точно можно было устроить просторную кровать-чердак, словно гнездо на втором ярусе.

Внутри из мебели – лишь самое необходимое: грубый стол у окна на кухне, шкаф под посуду, большой сундук в углу, пару табуреток, кровать в углу, да массивный платяной шкаф, похожий на затаившегося великана. Ничего лишнего, только голые стены и дощатый пол, скрипящий под шагами.

«Ну что ж… – я вздохнула, и звук голоса странно гулко отозвался в пустоте. – С чистого листа, значит. Опять.» Потянуло свежестью и сыростью. Я толкнула покосившуюся заднюю дверь и вышла.

Сад открылся передо мной – просторный, но давно забытый. Буйство дикой крапивы, лопухов, смешалось с полевыми цветами у забора. А там, в самом конце, меж покосившихся досок, зияла калитка. Она была словно портал – темный проем, уводящий прямо под сень древнего Леса.

Я замерла на пороге, впитывая вид. Дикий сад, опоясанный забором, дышал свободой. За ним, величественный и древний, стеной стоял лес, его сумрак манил и тревожил одновременно. А сквозь зелень доносилось нежное журчание – серебряный перезвон ручья, бегущего где-то в чаще сразу за калиткой. Воздух был напоен влагой, хвоей и тишиной.

«Какая же красота…» – прошептала я, и слова растворились в шелесте листьев, будто и правда были частью этого места.

Рядом раздался знакомый голос, и тяжёлая рука ткнула меня в локоть. Григорий, его борода была заплетена в аккуратную косицу с металлическими зажимами, чуть колыхалась на ветру, а глаза-буравчики смотрели туда же, куда и мои.

«Ага. Место сильное. Воздух – чистый, вода – живая, лес – кормилец да защитник. Возможностей – хоть отбавляй!» Он крякнул, оценивающе окинул взглядом домишко. «А с домом… – Григорий кивнул – …и вовсе возни мало. Предыдущая ваша сестрица-лекарка, та ещё хозяюшка была – капитально всё тут подлатала, крепко. Добротно! Так что не развалится. Под себя обустроишь – и будет тебе хоромы!» Он хитро подмигнул и похлопал по ближайшей балке, словно проверяя её на прочность.

Несколько дней промчались в вихре домашних хлопот. Вместе с Яриной мы взялись за наше новое убежище всерьез. Пыль, клубившаяся в забытых углах, покорно сдалась под натиском метел и тряпок. Мы отдраивали деревянные полы и полки до теплого, медового блеска, вымыли каждое окошко, впуская в дом максимум скупого осеннего солнца. Из котомки, бережно принесенных с собой в день нашего бегства, появились знакомые вещицы, дышавшие домом: простенькие, но чистые занавески на окна, пестрые половички по всему дому, вышитые полотенчики для рук, глиняная посуда. Связки заботливо заготовленных трав –заняли свои места под потолком, наполняя воздух целебным ароматом. Ряды баночек и пузырьков с мазями и настойками выстроились на полках в шкафу, как солдатики готового к работе знахарского арсенала.

В саду за домом нас ждала не менее важная битва. Мы выдернули буйные заросли сорной травы, скрывавшей землю. И словно по волшебству, из-под этого хаоса открылся остов прекрасного, хоть и запущенного, сада. Старые деревья, ветвистые и мудрые, стояли, будто ждали своего часа. Их кора была седой от времени, а кроны – беспорядочными. «Ничего, – сказала я, вытирая пот со лба и оглядывая владения, – весной возьмемся за них всерьез. Приведем в порядок». Мысль о будущих цветущих деревьях и сочных плодах согревала.

Под конец трудового дня, когда тени начали удлиняться, мы с Яриной, прихватив на руки Лилу, выскользнули через покосившуюся заднюю калитку прямо в объятия леса. Не спеша, почти молча, мы пошли вдоль негромкого, но весёлого ручья. Его вода, чистая и студёная, звенела по камешкам, играя в перегонки с последними солнечными зайчиками. Мы шли, вдыхая сыроватый запах мха и прелых листьев, слушая только шелест собственных шагов и вечную песню воды.

Я присела на корточки, опустила руку в воду. Она была холодной, но не ледяной — живой. Левое предплечье, которое ныло и тянуло последние дни, на мгновение затихло, будто вода уняла боль. «Всё-таки простудила, — подумала я с досадой. — Надо будет на ночь компресс сделать».

— Может, и здесь есть свои хранительницы, — прошептала я, глядя на гладь ручья. — Но пока — тишина.

Мир вокруг казался огромным, тихим и безопасным. Тень и Бакс, сидя на Мраке, невидимыми тенями скользили за нашими шагами, лишь изредка мелькая в глубине деревьев, давая знать, что покой этот — под надежной охраной. Утром рванули на шумный базар – царство запахов сухих трав, свежего хлеба и дымка жаровен. Докупили недостающее: глиняные кружки, баночки, пузырьки, добротные деревянные миски да котелок, что звенел, как колокольчик, когда Ярина стукнула по нему пальцем. Не забыли и про мешок муки, вяленое мясо да коренья – запасы на первое время.

Главным же делом стал визит в столярную мастерскую. Воздух там был густой от запаха свежей стружки и сосновой смолы. Я старательно объясняла сварливым, но умелым мастерам свой замысел: «Мне нужно ложе под самой крышей – просторное! Четыре места.»

Мастера, почесывая затылки, кивали, меряя взглядом воображаемые балки. «Четыреспальная, говоришь? Практично на полдома займёт, – хмыкнул старший, – Ладно, барышня, сварганим тебе чердачное царство. Знаем мы эти расчёты». Ярина, услышав это, захлопала в ладоши и закружилась по мастерской, едва не сбив с ног бородатого мастера. Тот только хмыкнул, но уголки его губ дрогнули в улыбке. Вот будет у нас свободное спальное место, а внизу как раз просторный зал и для приема посетителей подойдет.

Я приметила у задней двери, со стороны двора, небольшой пристрой. Одна его стена была теплой – та самая, за которой гудела наша печь. «Вот вам уголок – сказала я, распахивая добротную дверь перед Мраком и Тенью. – Тепло печное, тишина, и свой ход на улицу, думаю вам так удобнее будет».

Пара тёмных силуэтов метнулась внутрь. Мрак, вечно сдержанный, лишь благосклонно рыкнул, уткнувшись носом в тёплое бревно. А Тень тут же принялась обходить владения, тычась мордой в каждый уголок, будто припечатывая: «Наше!» Их довольное урчание было лучшей благодарностью. Место пришлось им по душе.

Глава 55

Вечернюю тишину разорвал робкий стук в дверь.

Я торопливо набросила на плечи тунику с глубоким капюшоном, который теперь висел на спинке стула на случай нежданных гостей. Натянула капюшон пониже, не забыв завязать платок, скрывая лицо. Бакс, наблюдавший за мной с кухонного стола, одобрительно прищурился.

Ярина, моя смышленая приёмная дочурка, оторвалась от связки кореньев, которые чистила вместе с Лилу, и вопросительно взглянула на меня. Волки, незримые тени нашего дома, затаились в тёмных углах.

— Можно, — кивнула я.

Дверь скрипнула...и на пороге возникла женщина средних лет, крепко держа за руку мальчонку лет семи. Ее глаза, усталые и озабоченные, скользнули по уютному беспорядку горшков, сушащихся трав и пучков корений, по шкафу с баночками и пузырьками, ненадолго задержавшись на нас с Яриной, удивленно посмотрели на Бакса, что величественно восседал на кухонном столе своей уже огромной тушкой и примостившуюся розовую Лилу рядом с ним. Я мысленно вздохнула: Бакс, конечно, украшение дома, но не для первого знакомства с пациенткой. Впрочем, женщина, кажется, была слишком озабочена здоровьем мужа, чтобы обращать внимание на кота на столе.

«Здравствуйте», – произнесла она негромко, слегка смущаясь. «Слышала, тут поселилась новая знахарка...»

Мальчик чуть насупился и прошептал: «Папа болеет...»

«Что случилось?» – по-хозяйски спросила Ярина, ловко отряхивая руки о свой поношенный фартук и подходя ближе. В ее детском личике читалась серьезность, усвоенная за время помощи мне.

Женщина вздохнула, словно сбрасывая груз: «Да у мужа... Голова раскалывается, будто в тисках. Спать не может, а на работе – столяр он у нас – силы будто ветром сдувает. Мается по ночам...»

Я сделала шаг вперед, мягко, но твердо: «По-хорошему, мне бы самому вашему мужу взглянуть нужно. Он с вами не пришел?»

Женщина лишь отрицательно качнула головой, в глазах – безысходность и надежда одновременно.

«Тогда...» – я обвела взглядом полки с сосудами, мысленно перебирая арсенал, – «...тогда могу предложить вам бальзам «Стальное Терпение». Он может облегчить страдания. Я на миг задумалась. Без осмотра давать сильное средство опасно. Но облегчить страдания — можно.».

Ярина, не дожидаясь команды, ловко подставила к полке невысокий табурет. Встав на цыпочки, она с усилием дотянулась до знакомого пузырька и осторожно передала его мне. Сквозь толстое стекло просвечивал густой бальзам глубокого, как сумеречное небо, синего цвета. Аккуратно отлив чуть в маленький пузырек «Вот», – я протянула пузырек женщине. – «Втирайте в виски, затылок и шею, когда боль накатит или перед сном. Снимает напряжение, успокаивает нервы после шумного дня, помогает найти сон. Пахнет свежестью и мятой». Я задержала взгляд на ее усталом лице, в голосе прозвучала мягкая, но не терпящая возражений настойчивость: «Но, повторюсь: лучшее – это привести его ко мне. Если бальзам лишь чуть облегчит, но не снимет хворь – приходите обязательно, хорошо? Или он сам пусть приходит. Корень зла надо искать, а не только ветки лечить».

«Да-да, конечно! Спасибо вам огромное!» – закивала женщина, благодарность смешивалась с облегчением в ее голосе.

Пока я объясняла женщине про бальзам, Ярина незаметно присела на корточки рядом с мальчонкой – Вирихом, как выяснилось. Они перешептывались, его шепот смешивался с тихими, но уверенными репликами моей приемной дочки. Когда женщина взяла пузырек и начала благодарить, Ярина подошла ко мне и тихонько дернула за рукав, ее глаза горели серьезностью.

«Мама, – шепнула она, кивнув в сторону Вириха, который смотрел на нас с надеждой. – Вирих говорит, что его мама – прачка. Руки у нее… трескаются от воды. И ломит сильно, особенно к ночи. Мы же можем помочь?»

Я буквально всплеснула руками, повернувшись от женщины к Вириху, а затем к его матери. Голос мой прозвучал громче, чем планировалось, от искреннего возмущения и боли за чужую немоту:

«А что же вы молчите, милая? Господи! Конечно можем! И нужно! Покажите руки, давайте скорее смотреть!»

Женщина смущенно опустила глаза, но послушно протянула вперед свои руки. Вид их заставил меня тихо ахнуть даже при всем моем опыте. Это были руки, измученные трудом: кожа на ладонях и пальцах, была грубой, неестественно красной, воспаленной, будто обожженной. Глубокие, болезненные трещины бороздили ладони, словно высохшая земля в засуху. Некоторые трещины были особенно страшны – глубокие, до самого живого мяса, и на их дне виднелась влага, а кое-где проступала робкая капелька сукровицы. Пальцы казались слегка опухшими, а суставы – узловатыми от постоянной боли.

«Ох,… – прошептала я, осторожно беря одну из рук в свои, стараясь не причинить еще боль. – Да как же вы терпите-то?» Я поймала взгляд Ярины: «Яринка, солнце, принеси баночку с «Медвяными Ладонями» – ту, что с желтой крышкой, и чистую повязку из мягкого льна. И отвар ромашки нам понадобится, для промывания».

Ярина тут же метнулась к полкам, ее маленькая фигурка ловко лавировала среди склянок и пучков трав. Я осторожно промыла израненные руки теплым отваром ромашки. Затем усадила женщину на табурет и погрузила ее ладони в плошку с тем же целебным настоем. «Подержите так, минутку-другую, пусть смягчится кожа и уйдет жар, – мягко сказала я, наблюдая, как напряжение на ее лице постепенно сменяется облегчением. – Ромашка успокоит и очистит».

Когда время вышло, я бережно промокнула ее руки мягкой тканью и приступила к главному. Густая, медово-желтая мазь «Медвяные Ладони» ложилась на воспаленную кожу плотным, успокаивающим слоем. Я тщательно втирала ее в каждую трещинку, в каждый огрубевший участок, чувствуя под пальцами, как женщина чуть вздрагивала от боли в самых глубоких местах, но затем расслаблялась от приятного охлаждения и смягчения. Завершив, я аккуратно обернула ладони полосками мягкой льняной ткани, закрепив повязки надежными, но не тугими узлами.

«Вы же уже ничего сегодня по хозяйству делать не будете?» – спросила я, завязывая последний узелок и поймав ее взгляд. – «Рукам нужен покой, хоть до утра».

«Нет, нет, – поспешно ответила она, и на ее усталом лице впервые мелькнула легкая, благодарная улыбка. – Только завтра утром, белье полоскать. Знаете, – добавила она с искренним удивлением, разглядывая забинтованные руки, – уже легче стало! Боль как рукой сняло. И мазь эта... она не только обезболивает, но и кожу холодит приятно. Словно родниковая вода».

Я кивнула, удовлетворенная действием снадобья. «Так и должно быть. Теперь слушайте внимательно: утром снимите повязки, промойте руки. Затем вот этим кремом намажете, – я достала небольшую глиняную плошечку с беловатым содержимым. – Он тоже чуть боль снимет, но главное – создаст на коже тончайшую, неощутимую пленку защиты. Она как вторая кожа, невидимая. С ней вы спокойно сможете заниматься своими делами – вода и щелочь не доберутся до ранок так сильно».

Я видела, как в ее глазах загорается надежда на возможность работать без этой мучительной боли. «А вечером, после работы, – продолжала я, – снова промойте руки ромашкой и нанесите густую мазь, вот эту «Медвяную». И так – каждый день, пока руки не заживут крепко. Я дам вам баночку с мазью на дорогу. Ярина, солнышко!» – позвала я девочку. – «Вон там, на средней полке, стоят чистые маленькие баночки из-под ягодного варенья. Возьми одну пузатенькую, хорошенько вытри и переложи туда мази из большой банки, сколько поместится».

Ярина тут же засуетилась, радостно выполняя поручение. Женщина смотрела на нас, и в ее взгляде светилась глубокая благодарность – не только за мазь, но и за внимание, за надежду, что ее труд больше не будет каторгой для рук.

Когда дверь закрылась, я прислонилась к косяку и выдохнула. Бакс спрыгнул со стола, подошёл, потёрся о ногу.

— Первые пациенты — сказал он. — И ты справилась.

Я погладила его по голове, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, успокаивающее. То, что называлось «я на своём месте». Я откинула капюшон, сняла платок, провела рукой по волосам. Усталость приятно тянула плечи вниз, и я уже собиралась идти на кухню — заварить чай, посидеть в тишине, перебрать в голове сегодняшних пациентов. Сделала шаг — и замерла.

Левое предплечье горело. Не так, как последние дни — тупой, ноющей болью, которую я списывала на простуду. Теперь оно пульсировало живым, ровным теплом, будто под кожей кто-то зажёг маленькую, но упрямую свечу. Я машинально закатала рукав, поднесла руку к свету лампы — и слова застряли в горле.

Кожа на внутренней стороне предплечья светилась.

Тонкие линии, бледно-золотистые, как первый луч солнца, проступали на ней, складываясь в причудливый рисунок. Ещё нечёткий, ещё расплывчатый, но уже узнаваемый. Лепестки вились, переплетались, тянулись друг к другу, будто кто-то невидимый терпеливо выводил их тончайшей кистью, смоченной в лунном свете.

Пион. Тот самый, что был на заколке. Тот, который, как сказала Вереслава, расцветает на руках Истинной пары.

— Нет, — прошептала я. — Нет.» Но цветок не исчез.

Я провела по нему пальцем — и вздрогнула. Линии цветка чуть выступали над ней, тёплые, живые, будто кто-то невидимый вывел их тончайшей кистью, и краска ещё не успела высохнуть. Лепестки — мягкие, чуть бархатистые на ощупь — слегка пружинили под пальцами, отзываясь на прикосновение лёгкой, едва уловимой вибрацией. А в самой глубине, там, где сердцевина, чувствовалось биение — ровное, спокойное, неумолимое. Будто под слоем плоти у меня билось второе сердце. Его сердце.

Я отдёрнула руку, словно обожглась. Но тепло осталось.

Бакс, до этого молча сидевший на полу, поднял голову, посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Потом подошёл, ткнулся носом в моё запястье, понюхал и — фыркнул.

Я хотела огрызнуться, но не смогла. За окном шумел лес. Где-то там, далеко, был Горх. И если у него сейчас поднимался рукав, он видел то же, что и я.

Цветок. Я закрыла глаза, и первое, что пришло на ум, была его фраза: «Не хочу вернуться и увидеть тебя… с заколкой в волосах от другого».

Заколки больше не было. Но цветок — был. И он говорил громче любых слов.

Я смотрела на свою руку, на этот живой, пульсирующий знак, и чувствовала, как внутри всё сжимается.

Три года, — сказала я себе. — Три года. Он там, я здесь. Мы не увидимся. И всё пройдёт.

Я медленно опустила рукав, спрятала цветок под тканью. Если не смотреть — может, он и правда перестанет напоминать о себе? Может, если делать вид, что ничего не случилось, всё само рассосётся, как утренний туман?

Я легла, укрылась одеялом, закрыла глаза. Под рукавом, там, где спала ткань, чувствовалось ровное, спокойное тепло. Оно не исчезало, не пряталось. Оно просто было. Как сердцебиение. Как что-то, что не зависит от моей воли.

Три года, — повторила я про себя. — Три года. И всё пройдёт.

В темноте за окном ветер шевельнул ветви, и они тихо заскрипели. Я слушала этот скрип, смотрела в потолок и чувствовала, как под рукавом пульсирует чужое сердце. Или своё. Я уже не разбирала. И, может быть, это уже не имело значения.

Глава 56

На следующее утро, когда первые лучи солнца только начали пробиваться сквозь листву, Ярина отправилась на базар – он был недалеко, минут десять неспешной ходьбы. Вернувшись с теплым хлебом и кувшинчиком парного молока, она сразу же поделилась новостями, ее глаза блестели от важности услышанного.

«Мама, – начала она (это обращение теперь звучало естественно и тепло), – вчера Вирих спросил, почему у тебя повязка на лице? Я, как советовал Бакс, ответила, что у тебя на то серьезные причины и ты лицо не показываешь. Больше ничего не сказала.»

Она поставила покупки на стол и повернулась ко мне, понизив голос, будто сообщая секрет: «А сегодня на базаре… уже вовсю судачат! Говорят, что поселилась новая лекарка, и что у нее… большие, страшные шрамы на лице, которые она прячет под повязкой!»

Вместо тревоги на моем лице (скрытом, как всегда, под тканью) появилась легкая улыбка, которую, впрочем, никто не видел. Голос же прозвучал довольным и теплым: «Ну вот и отлично! Именно то, на что мы и рассчитывали. Бакс, – я повернулась к нашему пушистому стратегу, – спасибо тебе за мудрый совет. Все получилось просто идеально.»

Бакс, восседавший на краю стола и тщательно вылизывавший заднюю лапу, на мгновение остановился. Его изумрудный глаз, полный кошачьего знания и едва уловимой усмешки, поймал мой взгляд и… подмигнул. Мол, "Пожалуйста, хозяйка. Работает же, моя тактика сплетен!"

«Теперь, – добавила я, удовлетворенно поправляя свою маскирующую повязку, – у людей не возникнет лишних вопросов. Пусть думают о шрамах.»

Мрак и Тень за это время преобразились. Они больше не были неуклюжими волчатами – они выросли, налились силой, став размером с небольших, но крепких телят. Вереслава оказалась права, глядя на них когда-то: «Растут не по дням, а по часам».

Но их истинное чудо было не в размере. Они научились владеть тьмой. Там, где обычный глаз видел лишь непроглядный мрак, они ступали уверенно, будто по солнечной поляне. Сумрак стал их стихией, их дорогой и дверью. Они растворялись в ней – не просто прячась, а словно становясь ее частью, живой тканью ночи. И появлялись вновь не там, где скрылись, а там, где пожелают – бесшумные, неосязаемые, пока не выберутся из черного шелка теней на видимый свет. Эту таинственную Тропу Теней они освоили в полной мере, видимо, обучая друг друга в тишине ночных бдений.

Основную часть дня они проводили с нами – в тепле дома, среди запахов трав и мазей, или на заднем дворе, в залитом солнцем саду, где их темные шкуры казались инородным, но мирным пятном. Они дремали у порога, терлись о ноги, принимали ласку. Но с наступлением сумерек уходили – недалеко, в свою сферу влияния на границе света и тьмы вокруг нашего жилища. Их физически не было видно, но их присутствие ощущалось.

И стоило лишь стуку стать громче обычного, или незнакомому звуку нарушить покой – они являлись мгновенно. Не через дверь, не из леса. Из самой тени. Из угла комнаты, из-под стола, из складок занавески – в любом месте, где могла укрыться хоть капля мрака, вспыхивали две пары умных, внимательных глаз. Их морды, серьезные и настороженные, возникали из ниоткуда, озирая пространство, готовые в любой миг шагнуть из сумрака в явь, чтобы встать на защиту.

День пролетел в хлопотах: травы, мази, нескончаемые баночки. К вечеру я уже думала, что на сегодня пациентов не будет — но в дверь постучали – не громко, но настойчиво. Ярина бросилась открывать, и в проеме, слегка сгорбившись, чтобы не стукнуться о притолоку, возник сосед-кузнец. Его могучая фигура, пропахшая дымом и потом, казалась вдруг неуклюжей в тесноватом пространстве сеней. Он не решался шагнуть дальше.

«Добрый вечер… Хозяйка, – начал он глуховато. – Я… насчет снадобья…» Он запнулся, потупил взгляд. «Столярова жена … Сказывала, ты давала ему настойку… От головы. Говорит, помогло знатно. Спит теперь хорошо и голова не болит». Он умолк, явно подбирая слова. «А у меня… спина… И руки, знаешь ли…» Он неуверенно показал свои огромные, покрытые шрамами ладони. «Ожоги пекут после смены. Думал… может, и мне что…» Голос его звучал почти извиняюще. Он украдкой, быстрым взглядом окинул меня – маленькую по сравнению с ним и хрупкую, в повязке на лице – и снова уставился в пол. Сомнение читалось в каждой морщине его лба: Справится ли?

Я отложила травы и подошла. Его живые голубые глаза метались, избегая прямого взгляда.

«Садись, – сказала я мягко, указывая на табурет. – Расскажи поподробнее. Спина болит часто? А руки только от ожогов ноют, или ломит?»

Он тяжело опустился на скрипнувший под его весом табурет, сглотнув. «И спина… да, особенно к вечеру. А руки… – он снова посмотрел на свои ладони, – и ожоги, да… и просто ломит, кости ноют. Прежняя бабка Агафья… та давала какую-то растирку. Помогало… чуть».

«Давай посмотрим руки-то», – предложила я. Он нехотя протянул одну ладонь. Кожа была грубой, как кора, в сетке старых белесых шрамов и свежих розовых пятнышек. Я осторожно взяла его руку – пальцы у кузнеца дрогнули от неожиданного прикосновения – и поднесла ее к свету лампы. Потом взглядом прошлась по его могучим предплечьям, напряженным плечам. Такой знакомый силуэт мощи… На миг в памяти мелькнул Горх — те же горы мышц под кожей, та же широкая спина. Сердце кольнуло, и я резко отвела взгляд, отгоняя тень прошлого. — Понятно, — проговорила я, отпуская его руку. Он тут же убрал ее, словно обжегшись. – Настойку для спины дам. Она помогает. А для рук…» Я подошла к полкам, чувствуя его настороженный взгляд в спину. «…подберу мазь. Согреет, разгонит застой в мышцах. Попробуешь?»

Он молча кивнул.

Я подошла к темному шкафчику, где рядами стояли наши сокровища. Я медленно провела кончиками пальцев по ребрам полок, будто читая невидимые письмена. Стекло, керамика, дерево – подушечки пальцев скользили по поверхностям, выискивая нужное. Кузнец сидел неподвижно, его взгляд, прилип к моим маленьким рукам.

«Вот...» – мой голос прозвучал тихо, но отчетливо в тишине. Я извлекла пузатый флакон из темного стекла. Внутри, играя бликами в свете лампы, плескалась густая жидкость глубокого рубинового цвета. «Это – «Крепкие Спицы». – Я осторожно встряхнула флакон, и настойка заиграла темно-вишневыми отсветами. – На крепком ягодном вине, с силой кореньев и железом земли. Принимать будешь внутрь: по пять капель в воде или чае, утром и вечером. Укрепляет кости и суставы изнутри, снимает ту самую ломоту». Я поставила флакон на стол рядом с его огромной, сжатой в кулак рукой. Он покосился на него, словно оценивая крошечный объем против своей мощи.

Не давая ему усомниться, моя рука снова скользнула по полке и извлекла небольшую глиняную баночку с коричневой глазурью. «А это – для твоей спины и ноющих мышц рук.» Я открыла крышку, и в воздух тут же ударил резковатый, но чистый аромат – камня, раскаленного на солнце, горьковатой полыни и жгучего имбиря. «Согревающая мазь. Глубоко прогреет мышцы, разгонит застоявшуюся боль. Втирай хорошенько после бани или перед сном.» Он невольно потянул носом.

Затем я взяла небольшой пузырек из матового стекла, внутри которого виднелся светящийся синевой, почти жидкий свет. Поставила его рядом с коричневой баночкой. «И это – «Прохлада Горна». – Я слегка встряхнула пузырек, и гель внутри замерцал, словно содержал осколки льда. – Гель, а не мазь. Он от ожогов. Нанеси – и мгновенно снимет жар, как если бы окунул руку в ледяной ручей. Успокоит, снимет красноту. Держи его всегда под рукой в кузнице.»

Я обвела взглядом три снадобья на столе, а потом перевела его на кузнеца. Он смотрел то на рубиновую настойку, то на коричневую баночку, то на синий пузырек. В его глазах– любопытство. Снадобья пахли... основательно.

«Бери, – сказала я мягко, но твердо. – Попробуй. Для спины и костей – терпение и регулярность. Для ожогов – скорость. Если через неделю спине не полегчает – приходи. А «Прохладу» ты оценишь сразу». Он медленно, почти нерешительно, протянул свою испещренную шрамами руку к сияющему синему пузырьку. Его палец осторожно коснулся холодного стекла. Улыбнулся, и в этой улыбке, робкой и удивлённой, вдруг проступило что-то мальчишеское, совсем не вяжущееся с его могучей фигурой

Глава 57

Радостная суета царила в доме несколько дней. Столяры приходили с рассветом, и до самого вечера в доме пахло свежей стружкой, воском и честным трудом. Мастера, которых я наняла, оказались настоящими мастерами и людьми слова. Они привезли и бережно установили главное сокровище – просторную кровать-чердак, крепкую, как дубовый корень, и вместительную на четыре спальных места, как я и просила. Балки скреплены на совесть, лесенка – удобная и надежная. Под самым потолком теперь была наша крепость, островок сна и покоя.

Но на этом чудеса не закончились. Вслед за кроватью появились практичные тумбочки с ящичками для мелочей, аккуратные шкафчики, где сразу же разложились наши нехитрые пожитки и баночки с травами. У стены встала добротная лавка, способная выдержать и гостей, и гору кореньев для обработки. А напротив очага, где лучше всего грелось, появилось настоящее чудо – два кресла. Не роскошные, но удивительно удобные, чуть шире обычных, с подлокотниками и чуть наклоненной спинкой, обтянутые плотной тканью. Место, где можно отдохнуть уставшей спине и просто смотреть на огонь.

С каждой новой вещью, занявшей свое предназначенное место, наш дом преображался. Грубые стены и потолок, прежде казавшиеся лишь укрытием, наполнились теплом и жизнью. Пахло свежей стружкой, воском и чем-то неуловимо домашним. Беспорядок первых дней сменился упорядоченным уютом. На полках в нужном порядке стояли баночки, в шкафчиках лежали сложенные вещи, на лавке ждал плед, в одном кресле уже пристроился, мурлыча, Бакс. Лилу предпочла большую и просторную кровать чердак. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь чистые занавески, ложились на отполированные деревянные поверхности теплыми квадратами.

Я обвела взглядом наше маленькое царство – от прочной кровати под потолком до уютных кресел у очага. По спине пробежало приятное тепло, смешанное с глубокой благодарностью к мастерам. Дом перестал быть просто убежищем. Он стал Нашим Домом. Мрак и Тень, обходившие новую мебель и нюхавшие углы, казалось, тоже одобрительно кивнули своими темными мордами. Теперь здесь можно жить. По-настоящему.

Слова столяровой жены, подхваченные и горячо подтвержденные кузнецом (чье спину мазь взяла, а ожоги гель успокоил уже на следующий день!), сработали лучше любой городской кричалки. Слух о новой знахарке, живущей на окраине, пополз по округе быстрее лесного ручья после дождя.

И потекли к нам люди. Сначала робко, по одному – соседи с натруженными спинами, старушки с суставной ломотой. Потом – увереннее, чаще. Кряжистые гномы, пропахшие каменной пылью и металлом, заковыляли к дому, жалуясь на застарелые травмы шахт. Их лица хмурились от недоверия, но боль заставляла просить помощи. Могучие орки что жили в городе, с шрамами-медалями на зеленой коже, чьи взгляды обычно наводили страх, теперь смотрели с надеждой (и изрядной долей скепсиса) – их мучили старые раны, воспалившиеся нарывы или последствия неудачных поединков. Они говорили грубо, но вежливо, уважая место и возможную силу.

А еще... появились молодые девицы. Смущенные, озирающиеся, они приходили не с болью в теле, а с болью в душе – от несовершенства кожи. Одни шептали о веснушках, которые хотели сделать "невидимыми, как лунный свет на воде". Другие, пряча лицо платком, просили избавить от угревой сыпи, "уродующей, как проклятье лесной ведьмы".

День за днем у дверей звучали разные голоса, пахло по-разному – лесом, землей, металлом, порохом, духами из города. Ярина с утра до вечера помогала принимать, сортировать травы и готовить простые снадобья. Мрак и Тень научились появляться из теней, когда нет посторонних, чтобы не пугать робких посетительниц, но их незримое присутствие всегда ощущалось, надежный щит в потоке новой, шумной жизни.

В потоке самых разных посетителей у нас появились два незаменимых, пушистых дипломата и стража – Бакс и Лилу. Они быстро смекнули, что любопытный взгляд гостя, блуждающий по углам, задерживающийся на запертой дверце в подпол или слишком пристально изучающий тени под кроватью-чердаком, это тревожный звоночек.

И тогда в дело вступала диверсия. Бакс, наш изумрудноглазый стратег, предпочитал тактику величавого отвлечения. Он мог внезапно вспрыгнуть на стол прямо перед заинтересовавшимся гномом или орком, громко мурлыча, и устроиться так, чтобы перекрыть обзор всем телом. Или начинал тщательно вылизывать лапу с таким царственным видом, словно совершал священный ритуал, который просто невозможно игнорировать. А его пристальный, не моргающий взгляд из-под полуприкрытых век обладал гипнотической силой – человек или орк невольно отвлекался от своих мыслей, встречаясь с этим зеленым, всепонимающим оком.

Лилу же была мастером игривого хаоса. Она внезапно ныряла под скамью, где сидел клиент, заставляя его вскрикнуть от неожиданности. Или затевала бешеную погоню за невидимой мухой по периметру комнаты, виртуозно петляя между ног и вызывая смех или умиление. Особенно хорошо это работало с молодыми девицами, Лилу могла нежно тереться о ноги или играючи ловить край платка, которым девушка прикрывала лицо, мгновенно переключая ее внимание с собственных переживаний на розовый комок шерсти.

Их слаженная работа была поразительна. Стоило чьему-то взгляду задержаться дольше положенного на подозрительной тени (где мог притаиться Мрак) или на неприметной щели (откуда могла выглянуть Тень), как один из них тут же бросался в "атаку" на внимание гостя. Ревнивый вопль Лилу, внезапное падение со стола якобы спящего Бакса (с грохотом!), нежное мурлыканье прямо под носом, методы были разными, но цель одна: разорвать нить нежелательного любопытства.

Благодаря их бдительности и артистизму, слишком личные вопросы о доме задавались реже, взгляды скользили по поверхностям, не застревая на запретном, а наши волчьи стражи могли оставаться невидимыми тенью в тени, не вызывая лишних подозрений. Никто из гостей даже не догадывался, что их так мастерски «развели» хвостатые. А мы с Яриной переглядывались и молча улыбались: у нас была лучшая охрана, какую только можно пожелать.

Глава 58

Ярина, как уже водилось, с утра умчалась на базар. Девчушка могла торговаться с упоением — сбивать цену было для неё особым, почти азартным искусством, и она отдавалась ему со всей страстью недавно обретённого ремесла.

Вернулась она с рыбой. Большой.

— Мне тётенька, торговка, дала, — выпалила Ярина, едва переступив порог, и в голосе её звенело торжество. — Сказала, это аванс. Вечером придёт. Что-то у неё болит.

Рыба лежала на столе — свежая, чешуя ещё влажно блестела, пахло рекой и чем-то далёким, студёным. Ярина стояла рядом, раскрасневшаяся, с капельками талого снега в волосах, и смотрела на свою добычу с такой гордостью, будто вытянула её из полыньи голыми руками.

Закатав рукава на домашнем платье — сером, тёплом, мягком от множества стирок, — и повязав розовый фартук в белый горох, я принялась за дело.

Ярина тут же оказалась рядом, пододвинула табурет к столу, чтобы было удобнее помогать. Лилу, учуявшая кухонную суету раньше всех, уже вертелась под ногами. Она взобралась на табурет, оттуда, на край стола, и теперь сидела, свесив хвост. Я попыталась её отодвинуть, она обиженно фыркнула, но с места не сдвинулась.

Рыба лежала на столе, и я принялась её потрошить, разделывать на порционные куски. Запах свежести смешивался с теплом дома, оседая на ладонях липкой, прозрачной чешуёй. Ярина стояла рядом, подавала то нож, то миску, то чистое полотенце, не мешая, но и не отходя. Маленькое ведёрко с внутренностями я отдала ей: «Мраку и Тени». Она кивнула и выскользнула на заднее крыльцо, волки уже кружили там, незримые, но нетерпеливые, их тени метались в сумерках, как языки чёрного пламени.

Муку просеяла, чтобы насытить кислородом, избавить от случайных примесей. Облако белой пыли взметнулось над миской и медленно осело, припорошив стол, мои пальцы и… Лилу. Розовая шёрстка на её боку стала белой, на усах повисли мучные нити, но она даже не чихнула, только моргнула и продолжила наблюдать с видом строгого эксперта. Ярина, вернувшаяся с крыльца, фыркнула, увидев Лилу, но промолчала, только уголки губ дрогнули.

Рыбу промыла, обсушила чистым льняным полотенцем, которое Ярина уже держала наготове. Солить не стала, не надо, иначе станет сухой, как осенний лист; соль воду тянет, а нам нужна сочность.

В отдельной миске смешала муку с крупной солью, добавила свои любимые приправы, щепотку паприки для румянца, сушёный укроп, что пахнет летом, и чуть-чуть белого перца, для лёгкой, согревающей остроты. Лилу, решив, что её экспертиза требуется и здесь, сунула нос в миску, и чихнула так, что белое облако взметнулось вверх и осело уже на нас троих. Ярина охнула, зажмурилась, я проморгалась, а Лилу сидела, припудренная с головы до хвоста, с совершенно невинным выражением на мордочке.

— Помощница — сказала я, смахивая муку с лица.

Ярина, отряхивая волосы, тихо засмеялась. Лилу довольно дёрнула хвостом.

В другую миску разбила яйцо, взболтала вилкой, добавила щепотку соли. Желток разошёлся золотистыми прожилками. Я окунала кусок за куском в жидкую глазурь, чувствуя, как яйцо обволакивает рыбу тонкой, невесомой плёнкой. Ярина подавала рыбу, убирала готовые куски, следила, чтобы тарелки не сдвигались. Лилу, припудренная, как маленький розовый пряник, следила за каждым моим движением, иногда пододвигая лапкой то миску, то тарелку, не всегда вовремя, но с огромным старанием. Ярина терпеливо переставляла всё обратно, не проронив ни слова упрёка.

Потом, в мучную смесь, прихлопывая ладонью, чтобы корочка легла плотнее. Лилу попыталась повторить мой жест и прихлопнула лапкой прямо по муке — облако взметнулось снова, на этот раз осев на моих волосах, на Ярининых ресницах и на только что вымытом подоконнике.

— Лилу — сказала я.

Она посмотрела на меня, и в её чёрных бусинках глаз читалось такое искреннее «я же помогаю», что я сдалась. Ярина молча взяла тряпку и принялась стирать муку с подоконника, пока я продолжала.

Для кляра покрепче, снова в яйцо, снова в муку. Лилу, наученная опытом, на этот раз держалась чуть поодаль, но нос её всё равно то и дело оказывался там, где ему быть не полагалось. Ярина успевала перехватывать лапку до того, как она ныряла в очередную миску.

Масло на сковороде уже шипело, ждало. Первый кусок лёг, и тотчас по дому ударил запах, густой, румяный, обещающий хрустящую корочку и нежное, тающее мясо внутри.

Я переворачивала рыбу, слушая, как шкварчит корочка, как масло пузырится вокруг. И тут же поняла, что в кухне стало тесно.

Первым, конечно, явился Бакс. Он не просил, не мяукал, просто сидел у самых ног, поджав хвост, и смотрел на сковороду с таким выражением, будто перед ним разворачивалась священная мистерия. Лилу, забыв про свою муку, забралась на табурет, вытянула шею и мелко подёргивала носом, втягивая аромат. Мрак и Тень, забыв про свою незримость, материализовались у порога, два тёмных, терпеливых силуэта, их глаза горели в полумраке янтарным светом.

Ярина стояла у стола, сжимая в руках тряпку, и тоже смотрела на сковороду, но с улыбкой.

Рыбы хватило всем. У нас давно уже заведено: делим на всех, а если кто-то не хочет, может отдать свою порцию другому. К рыбе решили сварить сбитень.

Сбитень я варила редко, только понастоящему холодными вечерами, когда хотелось не просто согреться, а, чтобы тепло разливалось изнутри медленно, как воспоминание о лете. Воды налила в котелок, ключевой, из родника, что бил из-под старого дуба. Поставила на печь. В кипяток бросила палочку корицы, несколько кружков сушёного имбиря, щепотку кардамона и пять гвоздичных звёздочек, не больше, чтобы пряности не перебили друг друга.

Пока вода набирала силу, в глиняной миске я растёрла мёд с горсточкой сушёной мяты. Мёд был тёмный, прошлогодний, с лёгкой горчинкой, такой лучше всего раскрывается в горячем, но кипятка не терпит. Когда пряный отвар настоялся, я сняла котелок с огня, дала ему чуть остыть, а потом тонкой струёй влила мёд, всё время помешивая. Жидкость потемнела, стала густой, почти непрозрачной, и по дому поплыл новый запах, густой, пряный, обволакивающий.

— А можно я? — Ярина уже стояла рядом, заглядывая в котелок.

Я протянула ей ложку. Она осторожно размешала сбитень, потом поднесла ложку к губам, подула и попробовала.

—М-м-м — протянула она, жмурясь. — Как… как зима, только добрая. И чуть-чуть — дымок. Откуда?

— Мёд — ответила я. — Тёмный мёд всегда так пахнет. Как будто рядом кто-то печку топил.

Ярина кивнула и снова заглянула в котелок, вдыхая аромат. Бакс, до этого лежавший на лавке, приоткрыл один глаз и принюхался.

— С мятой — сказал он с таким видом, будто делал одолжение, соглашаясь попробовать. — Я одобряю.

Лилу, пристроившаяся у печки, дёрнула носом и чихнула, видимо, для неё запах был слишком пряным, но обижаться она не собиралась.

Котелок отправился на самый край печи, не в жар, а в ровное, уютное тепло, чтобы сбитень томился, набирал силу. Как зелье. Как вечер. Как ожидание, которое не тяготит, а согревает.

Мы сидели за столом, когда сбитень наконец поспел. Я разлила его в кружки, в те самые, новые, что купили в Камнеграде. В кружку Ярине добавила дольку лимонной цедры, ей нравилась кислинка. В свою, просто так, чистый. Баксу, маленькое блюдце, остывшее. Лилу, ложку в отдельной плошке. Волки пили с больших блюдец.

— Осторожно — сказала я. — Горячий.

Ярина пригубила, обожглась, замахала руками, потом сделала маленький глоток и замерла.

— Мам — сказала она. — Это… вкусно. Пряно. Тёпло.

Я улыбнулась.

Бакс, который уже вылакал своё блюдце и теперь сидел с видом, что ему, в общем-то, всё равно, изрёк:

— Напиток достойный. Мёд чувствуется, пряности не перебивают. Можно повторять.

— Ты просто хочешь добавки — заметила Ярина.

— Я просто высказываю экспертное мнение, — парировал Бакс. — Добавки, если предлагаете, не откажусь.

Мы сидели у печи, пили сбитень, смотрели, как за окном кружит снег. Лилу уснула прямо на столе, уткнувшись носом в пустую плошку. Бакс, получивший второе блюдце, теперь делал вид, что его это совершенно не касается.

Глава 59

Торговка пришла уже к вечеру. Взрослая, уставшая женщина. Войдя в дом, она сняла верхнюю одежду и платок, и потихоньку прошла к креслу, на которое я ей показала. Тяжело, как человек, который боится расплескать себя, не уронить то хрупкое равновесие, что позволяет держаться на ногах, когда всё внутри давно просит сесть и не вставать.

Она опустилась на стул медленно, осторожно, будто под ней был не прочный деревянный каркас, а тонкий лёд, готовый треснуть от любого резкого движения. Пальцы её, покрасневшие от утреннего холода, всё ещё сжимали край платка, который она положила на колени, нервно, мелкими складками. В лице — ни кровинки, только усталость, глубокая, засевшая под глазами синими тенями, да складка у губ, которую не разгладить и тёплым чаем. Она не смотрела по сторонам, не разглядывала уют дома, не улыбалась привычной, вежливой улыбкой гостьи. Просто сидела, выпрямив спину, и ждала.

В доме было тепло, пахло рыбой, сбитнем и печным уютом, но она, казалось, не чувствовала ничего или чувствовала слишком много, чтобы позволить себе расслабиться.

— Я вот тут вроде спину застудила — промолвила она, и голос её был ровным, почти безжизненным, только в конце чуть дрогнул. — Так и тянет. Так и тянет болью.

Я подошла ближе, опустилась на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне, и начала свою диагностику. Сначала, просто смотрю. Лицо её было бледным, но не той прозрачной, благородной бледностью, что бывает от природы, а тяжёлой, землистой, будто силы уходили не только из мышц, но и из самой кожи. Глаза, потухшие, с красными прожилками, с той особенной, застарелой усталостью, которую не скроешь ни румянами, ни улыбкой. Под нижними веками залегла синева, не та, свежая, от бессонной ночи, а глубокая, какая бывает у людей, которые привыкли не спать, не потому что не могут, а потому что некогда. Губы плотно сжаты, уголки опущены, и между бровей тонкая, глубокая морщина, застывшая в постоянном, привычном напряжении.

Я смотрю на неё и вижу: женщина, которая давно перестала замечать, как болит. Которая научилась не обращать внимания на усталость, на тяжесть, на тупую, ноющую боль, что поселилась в пояснице ещё летом, а к зиме превратилась в хлыст, который бьёт при каждом неловком движении. Она не жаловалась, она констатировала факт. Сказала, что тянет, и замолчала, будто этого было достаточно, будто она уже извинилась за то, что отвлекает меня от дел.

Глаза её, тёмные, с жёлтым ободком вокруг зрачка, смотрели куда-то мимо меня в печь, в огонь, в себя. Я видела в них не боль, а привычку к боли. Не страх, а усталость от того, что страх стал постоянным спутником. Не надежду она давно перестала надеяться на чудо, пришла, потому что сил больше не было терпеть, а делать, надо. Всегда надо.

Я перевела взгляд ниже, на её плечи. Правое было чуть выше левого, так бывает, когда человек долго носит тяжести на одной стороне, когда привыкает сгибаться, когда тело само выбирает, как ему легче выдерживать вес, который не сбросить. Позвоночник под тканью рубахи чуть искривлён, и я почти физически чувствовала, где зажало мышцы, в правом боку, глубоко, у самого края рёбер, там, где боль отдаёт в бедро, заставляя при каждом шаге морщиться и делать вид, что просто устала.

Её руки лежали на коленях, красные, обветренные, с коротко стрижеными ногтями, с трещинками на подушечках пальцев. Руки, которые работают. Которые таскают корзины, отсчитывают сдачу, завязывают платок, утирают слёзы, свои и чужие. Руки, которые не помнят, когда в последний раз отдыхали.

Я положила свои ладони ей на плечи, и она вздрогнула, не от боли, от неожиданности. От того, что кто-то дотронулся до неё не с требованием, не с вопросом, не с просьбой. Просто так. Тихо. Аккуратно. Как будто она, не торговка, принесшая рыбу в аванс, а человек, который заслуживает, чтобы его лечили бережно.

— Сейчас— сказала я тихо. — Сейчас посмотрим. Вы только дышите.

Я начала медленно вести пальцами вдоль позвоночника, чувствуя под кожей, где напряжение перешло в боль, где боль въелась в мышцы, а мышцы закаменели, чтобы не пустить эту боль дальше в спину, в поясницу, в ноги, в каждое движение, которое она ещё могла себе позволить.

Она дышала. Редко, поверхностно, боясь сделать лишний вдох, чтобы не потревожить то, что держалось на честном слове и привычке не жаловаться.

— Не задерживайте — попросила я. — Дышите.

Она выдохнула, глубоко, шумно, с тем особенным, сдавленным звуком, который бывает, когда человек наконец разрешает себе не держаться.

— Дам я вам настойку «Зов Тетивы», — сказала я, доставая с полки пузырёк, в котором плескалось жидкое золото, густое и тёплое, будто кто-то собрал в него последние лучи заката. Свет лампы проходил сквозь стекло, и на ладони женщины легли янтарные блики. — Тут окопник, арника и смола эластичных деревьев, та самая, что течёт по стволам, когда ветер дует с юга. Будете втирать в спину, в плечи, туда, где боль затаилась и не пускает. Она усталость снимет, мышцы расправит, сухожилиям гибкость вернёт.

Женщина взяла пузырёк, поднесла к свету. Янтарная жидкость плеснулась в стекле, и в её глазах на миг отразилось что-то тёплое, почти забытое.

— А это, я поставила на стол баночку, тяжёлую, с шершавой глазурью, как кора старого дуба, «Покой Каменщика». Мазь согревающая. Здесь баранье сало, что копит тепло, толчёный гранит, тот самый, что в горах лежит и помнит, как солнце грело его тысячу лет, и имбирь, чтобы кровь быстрее бежала, застоя не знала. Пахнет камнем и полынью, чуть-чуть дымком.

Я приоткрыла крышку, и комната наполнилась густым, земляным ароматом, не резким, а таким, от которого хочется закрыть глаза и вспомнить что-то очень давнее, почти забытое. Женщина невольно потянула носом, и на её лице мелькнуло что-то похожее на удивление.

— Вечером будете «Зов Тетивы» втирать, — я подвинула пузырёк ближе. — Он усталость снимет, разгонит тяжесть, что за день накопилась. А утром «Покой Каменщика». Он спину согреет, разбудит мышцы, чтобы день не в тягость был. Через три дня приходите, погляжу, как вы, подправлю, если что.

Женщина взяла баночки. Сначала, пузырёк с золотой настойкой, потом, тяжёлую, шершавую баночку. Прижала их к груди, и в этом жесте было что-то от матери, убаюкивающей больного ребёнка. В её глазах, усталых, с синими тенями под ними, затеплилось что-то тёплое, робкое, как первый лучик после долгой ночи. Она не сказала спасибо, только кивнула, быстро, будто боялась, что слова могут спугнуть ту надежду, что поселилась где-то глубоко, под рёбрами, где так долго было пусто и холодно.

Глава 60

Я давно замечаю: ко мне стали приходить молодые девушки. Не с болью в спине или ломотой в суставах, с болью в душе. Они подолгу мнутся на пороге, прячут лица под платками, отводят взгляды в сторону, когда Ярина приветливо открывает дверь. А потом, осмелев, шепчут, глядя в пол: «У меня веснушки… Можно ли их убрать?»

Я не убираю веснушки. Я их люблю. Они, как первый снег на ещё зелёной траве, как искры, что рассыпал кто-то невидимый, когда смеялся. Как россыпь золотого песка на загорелых плечах. Но девушки просят. И я придумываю для них рисовую воду. Называю «Лунный жемчуг» за то, что она делает кожу светлой и нежной, как лунный свет, пробившийся сквозь утренний туман.

Беру горсть риса, белого, круглого, того, что растёт на южных полях, где солнце печёт так, что зёрна наливаются молоком и тяжелеют к осени. Рис шуршит в пальцах, сыплется сухим, лёгким дождём. Насыпаю в глиняную миску, ту самую, что подарила мне Вереслава, светлую, с выцветшими узорами по краю, с трещинкой на донышке. Заливаю водой ключевой, из родника, что бьёт из-под корней старого дуба в новолуние. Вода эта чистая, студёная, пахнет железом, мхом и чем-то очень древним, спящим в земле, тем, что просыпается только в новолуние.

Миску ставлю на подоконник. Луна уже заглядывает в окно, бледная, холодная, любопытная. Я знаю: она любит такие дела. Терпеливые, неторопливые, не терпящие суеты.

— А сколько ждать? — Ярина уже тут как тут, заглядывает мне через плечо, крутится, мешает, то и дело тянет пальцы к миске.

— До утра, — отвечаю я, отодвигая её. — Рисовая вода не любит спешки. И любопытных носов тоже.

— Я не любопытная, я помогающая! — возмущается она, но отходит, правда ненадолго, через минуту уже снова вертится, смотрит, как рис оседает на дно, как вода мутнеет.

Бакс, наблюдающий за всей этой суетой с лавки, приоткрывает один глаз и фыркает. Шерсть у него на боку примята, лапы поджаты, весь он, воплощение оскорблённого достоинства.

— Помогающая. Которая знает, где у риса голова, а где хвост.

— У риса нет головы! — Ярина показывает ему язык.

— Вот именно, — Бакс многозначительно зажмуривается. — Поэтому твоя помощь и не требуется.

Ярина хочет что-то ответить, но Лилу, сидевшая до этого тихо на подоконнике, вдруг свешивается вниз и запускает лапу в миску. Рис всплескивает, вода летит во все стороны. Я едва успеваю схватить миску, Ярина Лилу за шкирку. Сурикат повисает в воздухе, мокрая лапа отряхивается, и капли летят прямо на Бакса.

Кот подскакивает, как ужаленный.

— Это война! — объявляет он, отряхиваясь, и шерсть у него встаёт дыбом.

— Это случайность, — Ярина уже смеётся, прижимая к себе Лилу. — Она просто хотела помочь.

— Помочь рису утонуть — рычит Бакс, но голос у него подозрительно добрый, и он уже не сердится, а только облизывает мокрую лапу и косится на Лилу с деланым негодованием.

Я ставлю миску повыше, туда, где Лилу не достанет. Она сидит внизу, задрав голову, и смотрит на неё с таким видом, будто это самая загадочная вещь в мире.

— Оставь — говорю я. — К утру настоится.

Утром я встаю раньше всех. На кухне ещё темно, только из-под печи тянется слабый, красноватый свет. Миска на подоконнике отпотела, рис осел на дно, а вода стала густой, молочной, пахнет сладко, чуть полем, сухими стеблями и чем-то неуловимым, от чего хочется закрыть глаза и вспомнить лето.

Я сливаю воду в тёмный флакон, тот самый, с узким горлышком, что купила у гнома за три медяка и всё не могла придумать, для чего он мне. Добавляю несколько капель лимонного сока, и они расходятся по белой мути тонкими, золотистыми прожилками. Каплю масла миндаля, оно ложится на поверхность маслянистым, тяжёлым кругом, а потом я взбалтываю, и всё смешивается, становится гладким, однородным, светлым.

— А можно я? — Ярина тянет руки.

— Можно — я даю ей флакон. — Только не всю сразу.

Она осторожно капает себе на ладонь, нюхает, жмурится.

— Пахнет… как утро. Когда ещё спишь, а уже знаешь, что будет солнечно.

— Очередная поэтесса— слышится с лавки. Бакс не спит, только делает вид. Он лежит, свернувшись калачиком, но уши у него навострены, и нос подрагивает — он тоже нюхает. — Скоро стихи начнёт сочинять. О рисе и душевных терзаниях веснушек.

Ярина прыскает, едва не выронив флакон.

— А что, было бы смешно!

Бакс отвечает, его усы подрагивают.

- Белый рис, как наша масть,

Но девчонкам не понять.

Лилу носом в миску хрясь!

Я, поэтом буду спать. - заканчивает он, свернувшись калачиком и уткнув нос в свой хвост.

Первой пробует воду на себе Ярина. Просто так, из любопытства. У неё нет веснушек, но кожа после умывания становится свежей, гладкой.

— Смотри, Лилу! — она подносит флакон к сурикату. — Понюхай!

Лилу, сидевшая на подоконнике и с важным видом наблюдавшая за процессом, вытягивает нос, чихает прямо во флакон и от неожиданности кубарем катится на пол.

Ярина хохочет. Лилу, обиженная, отряхивается, но через секунду уже лезет обратно на подоконник, любопытство пересиливает.

— Ну и помощницы у тебя — вздыхает Бакс. — Одна стихи будет писать, вторая носом в лекарствах копается. Скоро весь дом перечихает.

— Зато весело — замечаю я.

— Весело — соглашается Бакс. — Особенно когда кто-нибудь из вас подожжёт кухню от избытка энтузиазма.

Ярина берёт Лилу на руки и подносит к флакону уже осторожнее. Лилу осторожно нюхает, чихает, но уже в сторону. Ярина гладит её по спинке.

— Умница.

Лилу довольно жмурится.

Потом приходят девушки. Сначала робко, по одной. Я наливаю им «Лунный жемчуг» в маленькие пузырьки, объясняю, как пользоваться. Ярина крутится рядом, подаёт флаконы, подписывает наклейки корявым, но старательным почерком. Лилу сидит на столе и следит, чтобы никто ничего не перепутал. Бакс издалека наблюдает и делает вид, что ему всё равно, но я замечаю: он прислушивается, когда девушки начинают улыбаться.

— Ты бы помог — говорю я.

— Я помогаю, — отвечает он. — Я морально поддерживаю. Это самое сложное.

Одна девушка, самая молодая, с рыжими кудряшками и щедрой россыпью веснушек на щеках, приходит через неделю. Она не прячет лицо. Она улыбается.

— Знаете, я теперь их считаю — говорит она. — Раньше прятала, а теперь считаю. Каждое утро. Их сорок три штуки.

— И как? — спрашиваю я.

— А они все разные, — отвечает она, и в голосе у неё — удивление, будто она сделала открытие. — Маленькие и побольше. На левой щеке больше, чем на правой. Я раньше не замечала. А теперь, замечаю.

Она улыбается, и веснушки на её щеках, кажется, тоже улыбаются. Я смотрю на неё и думаю: вот оно, настоящее лекарство. Не то, что в пузырьке, а то, что заставляет девушку смотреть в зеркало и видеть не недостатки, а себя.

Ярина вечером подходит к зеркалу, плещет на лицо рисовую воду, жмурится.

— Мам, а у меня когда-нибудь будут веснушки?

— Если захочешь, — отвечаю я, глядя, как она размазывает воду по щекам, как капли стекают по подбородку, падают на рубаху. — Могу сделать настой. С овсом и лимоном. Чтобы солнце целовало.

— А можно? — она поворачивается ко мне, и в глазах — искреннее, детское любопытство, и нос у неё ещё влажный после умывания, и пахнет от неё рисом и чем-то очень чистым.

— Можно. Только потом не жалуйся, что их слишком много.

— Не буду — уверенно заявляет Ярина и снова смотрится в зеркало, примеряя к себе веснушки, которых у неё пока нет.

— И будешь их считать, — слышится с лавки. Бакс приоткрыл один глаз, но делает вид, что дремлет. — Сорок три, пятьдесят, сто…

— А ты будешь слушать — парирует Ярина.

— Я буду спать, — Бакс поворачивается на другой бок, но хвост у него подрагивает, и уши навострены — он вовсе не спит. — И делать вид, что меня здесь нет.

— Не выйдет — Ярина подбегает и щекочет его за ухом. — Ты слишком пушистый, чтобы тебя не замечать.

Бакс хочет фыркнуть, но не успевает, начинает мурлыкать. Громко, против воли, и сам от этого сердится, но ничего не может с собой сделать. Ярина смеётся, прижимается щекой к его боку.

— Я всё слышала!

— Ты ничего не слышала, — бормочет Бакс. — Это у тебя веснушки в ушах зазвенели.

— У меня ещё нет веснушек!

— Значит, скоро будут. И тогда ты точно оглохнешь от собственного счастья.

Они смотрят друг на друга. Ярина улыбается. Бакс, кажется, тоже, хотя и делает вид, что просто щурится от света.

Лилу, устроившаяся на подоконнике, переводит взгляд с Ярины на Бакса, потом на меня. Вздыхает. Чихает. И закрывает глаза, довольная.

За окном тихо кружит снег, и в доме пахнет рисом, мёдом и чем-то ещё, тем самым, от чего веснушки на чьих-то щеках начинают светиться. Не гореть, светиться. Как маленькие, тёплые лампочки, которые зажгла для кого-то луна.

Глава 61

Снег крупными хлопьями ложился на мою раскрытую ладонь, таял холодными каплями. «Зима пришла», — прошептала я, и в голосе не было страха, только тихая радость. Мрак и Тень, к холодам обросли густым подшерстком и стали мягкими, словно плюшевые медвежата. Бакс, похолодание переносил спокойно, большую часть времени он проводил в тепле дома. А вот Лилу, наша розовая любительница прогулок, мерзла изрядно. Поэтому однажды вечером, устроившись с Яриной в креслах, мы сшили для нее теплую попонку и шапочку. Вид розового суриката в вязаной шапочке и тёплой попонке был поистине уморительным, она напоминала крошечного, очень важного путешественника, готового покорить северный полюс.

Ярина знала лишь, что родилась в начале зимы, когда мир затаивает дыхание под первым снежным покровом. Точной даты ее появления на свет не сохранила память. Потому в кругу нашей большой, шумной семьи родилось решение: отмечать день ее рождения в священную ночь праздника Живого Огня – на десятый день Встречи Зимы.

Этот праздник был душой стужи. В каждом селении, на главной площади или запорошенной снегом лесной лужайке, совершалось Чудо Возжигания. Старейшины добывали «Живой Огонь» трением священных пород дерева. Рождалось пламя, исконное, девственно-чистое, наделенное особой защитной силой, способное отогнать саму суть холода.

От этого Великого Костра, прозванного в народе «Отцом Зимы», каждая семья зажигала свой носитель благословения, будь то смолистая лучина, факел, сплетенный из сухих трав, или восковая свеча в резном обереге. Трепещущий огонек несли, как частицу священного тепла, чтобы вдохнуть его в домашний очаг. Верили, что огонь, зажженный в эту волшебную ночь, будет гореть, отважно храня порог от злых духов лютой стужи и долгой темноты.

Сам же «Отец Зимы» пылал всю долгую ночь напролет. Вокруг него, в мерцании бесчисленных искр, взмывавших к звездам, водили неторопливые хороводы. Звучали песни-славления, медленные, полные глубочайшего почтения. Они пели о неодолимой мощи Зимы, о ее снежной, искрящейся красоте, о тихом могуществе, что усыпляет землю лишь для того, чтобы весной она проснулась обновленной.

К священной ночи Живого Огня готовились всей шумной, пестрой ватагой, превращая будничные хлопоты в маленькое предпраздничное чудо.

Ярина, вместе с неугомонной розовой искоркой Лилу затеяли Великое Изгнание Зимней Спячки, генеральную уборку. Метла в руках Ярины танцевала, выметая пыль из углов, а Лилу, озабоченно сопя, протирала до блеска оконные стекла, будто расчищая дорогу самому Солнцу.

Величественный черный тень Бакс, размером со сказочного духа, облюбовал кровать-чердак. Оттуда, с загадочным мурлыканьем, он методично сбрасывал вниз облака постельного белья, которые бесшумно опускались на пол, словно первые снежные хлопья, даря прохладу и намекая на зимнюю свежесть.

А в саду, два живых воплощения самой зимы – мои верные стражи, Мрак и Тень. Они деловито шествовали по заиндевевшим тропинкам, разметая своими хвостами дорожки.

К празднику я наготовила впрок: и свежие салаты, и сочное мясо, и нежную рыбу, и пышущие жаром пироги. Хватило бы на всю долгую неделю, так уж заведено встречать дни зимнего размаха.

Настал праздник. Ярина проснулась раньше всех, тихо спустилась и уселась в кресло у очага, терпеливо дожидаясь. Я, потянувшись, прошла мимо, делая вид, будто забыла и про её день рождение, и про Живой Огонь. Спокойно ушла умываться.

Вернувшись, увидела: на кухонном столе уже стояли глиняные кружки, а на огне шипел кофе. Моя девочка сама приготовила завтрак. Я подошла, обняла её сзади: «Спасибо, солнышко. За заботу... Я так рада, что ты у меня есть», – прошептала, целуя в щёку.

Пока она стояла ко мне спиной, наши хвостатые домочадцы бесшумно подобрались с подарками.

Один за другим они преподнесли свои дары. Бакс степенно подал две шелковые ленты: ярко-желтую, с нежными снежинками и крошечными звенящими колокольчиками на концах, и розовую, отороченную кружевом. Лилу с гордостью вручила варежки из пушистой кроличьей шерсти. Они были невероятно мягкими, а на тыльной стороне красовалась вышивка – красногрудые птицы на заснеженной ветке.

Мрак и Тень молча наблюдали, как Ярина разворачивает теплую шерстяную жилетку, искусно расшитую зимними узорами. Еще по осени они неотступно сопровождали меня к торговцу, всем видом показывая: «Купи!» Мой подарок ждал ее последним: кукла из вожделенной лавочной витрины, с целым гардеробом, платьями, жилетками, юбками, рубахами и парой изящных башмачков. Рядом лежала толстая тетрадь и набор перьевых ручек, ведь она так мечтала записывать рецепты целебных мазей, настоев и отваров.

А еще для всех нас я припасла для долгих вечеров целую россыпь глиняного тепла: Нам с Яриной – новые кружки: крошечные, цвета темного кофе, с изящными ложечками, будто отлитыми из лунного серебра, и побольше, пузатые, медово-янтарные, созданные для ароматного травяного глинтвейна, что будет согревать нас до самых пальцев.

Каждому из хвостатых, свою именную миску: Баксу – глубокую, черную, как ночь, с единственным таинственным глазом – изумрудом, сияющим на боку. Лилу – нежную, пепельно-розовую, с букетом крошечных цветов, запечатленных на самом донышке, будто весенний сон. Мраку – солидную, землисто-коричневую, украшенную вкраплениями настоящих рубиновых капель (ведь этот суровый охранник питал необъяснимую слабость к их алому блеску). Тени – изящную, сиреневую, с веточкой лаванды, будто выросшей прямо из глины. Окна тоже заиграли по-новому со свежими занавесками, пропускавшими первый зимний свет. Мрак и Тень тут же облюбовали новые плотные подстилки.

Бакс, величаво мурлыча, принял крепкую расческу, инструмент для ухода за своей поистине королевской шубой (Лилу любила его вычесывать).

А Лилу... Лилу просто сияла! Новенький фартушек, сшитый из той самой волшебной ткани, что покорила ее сердце у портнихи, сидел на ней идеально. В лапках она бережно сжимала теплую шапочку, готовую к самым отчаянным зимним вылазкам.

А потом настал черёд удивить меня. Они преподнесли тот самый хрупкий светильник, изящную настольную лампу из лавки диковинок, что пленила моё сердце месяц назад. Как вы…? — начала я, но голос оборвался. В горле стоял ком. Они заметили. Они помнили. Они сделали так, чтобы в моём доме стало ещё чуть больше света. Видно, мои хвостатые шпионы подмечали, как я заглядывалась на неё, будто на лесного светлячка в стеклянной банке. Теперь, сидя за моим столом вечерами, я могла под её янтарным светом: перебирать сушёные коренья, сортировать душистые травы, записывать внезапные рецепты мазей, что рождались в голове.

Собравшись после обеда и утеплившись, наша маленькая процессия двинулась к площади.

Ярина сияла, как само зимнее солнышко: в косе звенели «звёздные» колокольчики желтой ленты от Бакса, на плечах красовалась искусно расшитая жилетка – дар Мрака и Тени, а руки согревали пушистые варежки от Лилу. Мы шли к «Отцу Зимы», Великому Костру, чье пламя уже алело в сердце гудящей толпы. Мои тени, Мрак и Тень, шли незримо: растворяясь в сумраке за нами. Им уж очень хотелось прикоснуться к чуду и помочь донести до дома драгоценную искорку Живого Огня.

Лилу, как розовая драгоценность в меху, в новой шапке, восседала на руках у Ярины. Бакс же шествовал рядом с царственной неспешностью, величественно неся свой хвост, словно шлейф. Местные, привыкшие к необычной свите, лишь добродушно подтрунивали:

«Ох, и важничает наш Султан Бакс! Прямо повелитель гарема и хранитель принцесс вышагивает!» Кот лишь благосклонно прищуривал свои изумрудные глаза, принимая шутки за должное.

Глава 62

Когда древний обряд, проведенный Старейшиной, отзвучал последним напевом, каждая семья торжественно приняла свой дар – живую искру от «Отца Зимы». Мы, не спеша, позволили себе вдохнуть праздник полной грудью: постояли, любуясь кружением медленного снега, словно танцем ледяных фей, послушали уходящие в морозную высь песни. Купили сладостей. Наш путь домой превратился в неторопливое шествие света сквозь зимнюю сказку. Мы шли размеренным шагом, неся перед собой маленькое, трепетное солнышко, а снег лениво цеплялся за плечи.

Дом встретил нас объятиями тепла и тишины. Сбросив уличные шубы, переодевшись в нарядные, мягкие одежды, заранее приготовленные, Ярина расцвела, как весенний луг, в своем новом платье – пышные облака лавандового шелка вздымались от лифа и мягко ниспадали чуть выше колен, окутывая ее легкостью. Я же облачилась в платье, сотканное из самого спокойствия: нежно-лаймовый шелк, чуть приталенный, струился мягкими складками вниз. По подолу вилась ажурная вышивка, словно морозные узоры на утренней траве. Оно подчеркивало хрупкие линии моего стана, напоминая изящный лесной побег. Пальцы сами собой освободили серебристо-лунные волосы из пут – они рассыпались за спиной роскошным, почти живым водопадом, мерцая холодным светом.

Даже наши хранители очага обрели частичку праздника: Лилу, важно выпятив грудь, демонстрировала ослепительно белый фартучек с кружевной каймой. А Тень, склонив голову, позволила повязать на шею бант изумрудного бархата, чей глубокий оттенок казался каплей ночного леса на ее дымчатой шкурке. Совершили главное: перенесли драгоценную искру Живого Огня в наш родной очаг. Пламя встрепенулось, знакомое и родное, заполнив комнату медовой аурой.

Зажгли свечи в подсвечниках. К очагу придвинули низкий столик, застелили пол пушистыми пледами-облаками. Мрак и Тень, не теряя достоинства, притащили свои новенькие, плотные подстилки и устроились на них у самого тепла, как два огромных, довольных холма меха.

Все было готово для нашего маленького, светлого пира в сердце зимы. На низком столике у очага выросла целая горка угощений для нас с Яриной. А потом настал черед хвостатых гурманов. В новенькие, нарядные миски я разложила еду строго по предпочтениям:

Мраку и Тени – солидные, сочащиеся соком куски мяса на кости и щедрую горку овощей: хрустящие завитки капусты и ломтики яблок для Мрака (его странная страсть к капусте и яблокам вечно вызывала улыбку), сладкую морковь и рубиновые кубики свеклы для Тени. Баксу – достойный кусок отборного свежего мяса в его черную, изумрудноглазую миску и, конечно же, отдельную плошку с густым молоком, непременный атрибут королевской трапезы. Лилу – аккуратный кусочек вареного мяска и половинку крутого яйца в ее нежно-розовую, цветочную чашу.

Сидели в уютном полумраке, неспешно беседуя, как вдруг Мрак и Тень встревоженно заворчали. Их очертания замерцали, словно тающий дым, и растворились в сгущающихся тенях, они уже знали, что кто-то идёт. В тот же миг в дверь раздался настойчивый стук. Лилу, уже ловко освоившая это дело, первой метнулась к порогу и повисла на ручке, открывая дверь с моего разрешения, после того как я успела одеть маску на лицо и платок на голову, прикрыв волосы. На пороге стоял паренек лет двенадцати-тринадцати. Темные влажные волосы падали на лоб, обрамляя изумрудные глаза, в которых мерцала боль. Он судорожно прижимал к груди руку, туго завернутую в какую-то поношенную ткань.

«Я… в лесу… вот…» – голос его дрожал и срывался, слова путались и терялись.

Подведя его ближе к свету, я осторожно развернула импровизированную повязку. Из сумрака донеслось глухое, настороженное порыкивание моих волков. Мальчик вздрогнул, забыв на миг о боли. Его взгляд, дикий забегал по углам комнаты, пытаясь найти источник угрозы. И тогда я почувствовала его – едва уловимый, но отчетливый запах псины, пробивавшийся сквозь запах крови и леса. Передо мной был оборотень.

Рука была сломана, и кость уродливо выпирала под кожей, срастаясь прямо на моих глазах – неестественно, болезненно быстро, не правильно. «Оборачивался? В лесу? Один?» – вопросы вырывались у меня стремительно, один за другим. – «Первый оборот?»

Он лишь кивал в ответ, стиснув зубы от боли и страха. «Родители знают?»

«Н-нет… – голос его сорвался. – Всё… всё началось внезапно, когда я в лесу был. За еловыми ветками ходил…» Сердце сжалось. «Ярина! – резко скомандовала я. – Бегом к нему домой! Зови старших, срочно нужна помощь!» Девочка встрепенулась, как подстреленная птица. Мгновенно набросив верхнюю одежду, уточнив адрес у бледного паренька и выпорхнула за дверь, оставив за собой лишь хлопнувшую створку и вихрь холодного ночного воздуха. Отец и старший брат ворвались в дом буквально через пять минут, запыхавшиеся, с развевающимися на бегу полами одежды. Ярина сидела на руках у старшего, крепко вцепившись ему в плечи. «Здравствуйте», – выдохнул отец, едва переступив порог, его темно-изумрудные глаза метались по комнате, ища сына. В ответ из углов глухо заурчали Мрак и Тень, их силуэты напряглись в тенях, готовые к прыжку.

«Тихо! – властно произнесла я, и рычание оборвалось, сменившись настороженным молчанием. – Не обидят они. Отдыхайте. Пока не мешайте». Старшие оборотни замерли на пороге, их взгляды прилипли к теням, где скрывались Мрак и Тень. Немое изумление читалось в широко открытых глазах, в застывших позах. «Уважаемые, помощь нужна сейчас, – голос мой прозвучал резко, отсекая все лишнее. – Перелом после первого оборота. Кость срастается уродливо, криво. Придется ломать заново и вправлять как следует. Ваша задача – держать его. Крепко. Очень крепко». Ответом были лишь два быстрых кивка. Не тратя ни секунды на раздумья, они сбросили верхнюю одежду прямо на пол в тесном коридоре, готовясь к тяжелой работе. Ярина, аккуратно собрав и сложив брошенные вещи, подошла ко мне. В ее взгляде читалась сосредоточенная готовность: «Мама, что подготовить?»

«Слушай внимательно, малышка, – начала я, мысленно сверяя список. Пока я буду работать, налей в кружку воды и капни ровно тридцать капель настоя «Древнего Леса». Он придаст ему сил, укрепит дух для исцеления. И немедленно приготовь мазь «Кровь Древнего Камнелоза», ею остановим кровь и очистим рану, когда кость встанет на место». ...

Старшие оборотни, по-моему, едва заметному кивку, молча и мощно зафиксировали тело паренька, их мышцы напряглись под кожей, готовые принять его дикую силу. Я положила ладони на искривленную кость, ощущая под пальцами жар и пульсацию неестественного заживления. Вздохнула. Голос мой опустился до древнего, мерцающего шепота, в котором звенели отголоски вековых лесов и лунного света:

«Лумина'эль феарон...

Слушай зов корней и камня,

Кость-ветка, согнись-сломись,

Под моими пальцами раздался глухой, чистый хруст. Парень выгнулся от боли и завыл

Память формы – вновь явись!

Кровь-ручей, замедли ход,

Боль – в туман, туман – в восход...

Нити света, нити силы,

Соединись, сплетись, срастись!

Кость не просто поддалась – она будто сама распрямилась, как согнутый лук, отпустивший тетиву, и легла на место с ощутимой правильностью.

Пусть лунный свет втечет в излом,

Как в русле рек – глубоко, ровно...

Анара'ту эссен'тар!»

Паренек обмяк, как подкошенный колос. Крупные капли пота, выступили у него на висках и лбу. Ярина молча поднесла к его лицу прохладную, влажную ткань, бережно обтерла его кожу, смывая следы боли. Я опустилась на пол рядом с парнем, спиной прислонившись к стене положив свою ладонь на открытую рану паренька и тихо запела:

«Эйла'мен дар'энис...

Боль-река, замедли ход,

Стань росою, стань слезою,

Унесись в ночной простор...

Ледяной звезды прикосновенье,

Жар погасит, даст забвенье.

Иглы холода тихий укол,

Онемеет плоть от корней до вен...

Ткань живая, нить светла,

Заплетайся, и укрепляй!

Мезра'эль феа'лин!

Как лоза весной вольна,

Соедини разрыв, сомкнись,

Ярина передала мне небольшую темную склянку, мазь «Кровь Древнего Камнелоза». Ее густая, почти черная субстанция холодила пальцы, когда я наносила ее прямо на место перелома и открытую рану. Мазь впитывалась мгновенно, оставляя на коже тонкий мерцающий слой, а кровоточащие сосуды под ней будто сжимались по мановению незримой руки.

Мясо к мясу, жила к жиле!

Кость к кости лунный мост!

Жар регенный, чистый ток,

Лейся в жилы, в каждый сок...

Отец, сидя на корточках, осторожно приподнял голову младшего сына. Ярина поднесла к его губам кружку с настоем «Древнего Леса». Паренек сделал несколько глотков, густая, пахнущая хвоей и влажной землей жидкость медленно потекла в него. Почти сразу по его телу пробежала легкая дрожь, и бледность кожи начала отступать, сменяясь едва заметным румянцем жизни.

Ярче звезд, быстрей ручья!

Сила предков, внемли мне!

Волчий дух, восстань в огне!

Анари'эль таур'мин!»

«Готово, уважаемые – мой голос прозвучал тихо и устало. – Теперь ждем регенерации. Силы... у него уже должны появиться». Отец, всё ещё державший сына, поднял на меня глаза. В них было что-то, чего я не ожидала увидеть в глазах взрослого оборотня: благоговение. — Спасибо — выдохнул он. — Спасибо.

Глава 63

Отец и брат, словно эхо моего изнеможения, молча опустились рядом, образовав защитный полукруг вокруг мальчика. В ту же секунду Бакс, мой верный черный котофей, мягко подкрался и запрыгнул ко мне на колени. Его мощное урчание, низкое и утробное, как шум подземной реки, заполнило тишину. Я ощутила, как теплая волна энергии, чистой и животворной, начала струиться от него в мою изможденную плоть, подпитывая угасающие силы. Они не проронили ни слова, но я видела, как их взгляды скользнули по Баксу, устроившемуся у меня на коленях, и задержались. В них было что-то вроде уважения и, возможно, лёгкого недоумения. Они понимали, что это не просто кот, но не могли понять, кто же он на самом деле.

В тишине, нарушаемой лишь мощным мурлыканьем Бакса и ровным дыханием заснувшего паренька, раздалось смешное шарканье. Лилу, моя маленькая помощница, семенила по полу, изо всех сил удерживая в лапках огромную для неё кружку, та качалась в её лапках, и казалось, что вот-вот упадёт, но она упрямо несла её, пыхтя от усердия. Из кружки струился густой пар и пряный аромат целебного глитвейна, травяного сбора, который всегда помогал мне восстановить силы после изматывающих ритуалов. «Умница, солнышко» – улыбнулась я, освобождая драгоценную ношу из ее цепких лапок. Тепло кружки тут же согрело ладони. Ярина, понимая без слов, уже разливала такой же дымящийся напиток в глиняные кружки для отца и старшего брата. Они молча приняли их, их усталые, напряженные лица смягчились на миг под воздействием тепла и знакомого, успокаивающего запаха лечебных трав. Тяжесть происшедшего еще висела в воздухе, но этот простой акт заботы, кружка горячего снадобья в руках, стал первым шагом к покою и восстановлению для всех нас. Я не смогла сдержать тихий укор, глядя на их усталые, виноватые лица: «Уважаемые, как же так вышло? Первый оборот, время хрупкое и мучительное. За ним нужен глаз да глаз... Разве не знали?» Старший брат потупил взгляд, его голос прозвучал глухо, как стук камня о камень: «По всем нашим расчетам... должно было случиться лишь через месяц. Мы отслеживали луны, приметы...» Он замолчал, глотнув воздух, прежде чем выдохнуть самое горькое: «Матери... они больше чувствуют такие вещи кожей. А нашей матери... нет с нами. Десять зим, как она погибла».

Я тихо вздохнула, ощущая тяжесть век. «Его следующие обороты... – голос мой стал тише, глубже, – еще два, а то и три раза будут жесткими. Болезненными до крика». Я провела пальцами по вискам, собирая мысли. «Я дам вам настой. Для обезболивания. Пусть носит его с собой всегда. Глотка – буквально одного глотка! – будет достаточно, чтобы боль отступила на время, нужное для обращения». Я открыла глаза, встретив их напряженные взгляды. «И мазь... ту самую, «Кровь Древнего Камнелоза», что я ему нанесла. Если вдруг окажется один, сможет втереть сам. Она немного холодит, притупляя остроту, очищает рану от скверны и помогает крови свернуться в разы быстрее». Я откинулась на прохладную стену. «Но... если что-то пойдет не так, как предвидели... вы дорогу знаете. Моя дверь открыта. Днем и ночью. Помогу».

Я прикрыла веки, откинувшись на прохладную стену. Глоток пряного глитвейна обжег горло сладким теплом, и я снова погрузилась в темноту за опущенными ресницами... И вдруг, ощутила взгляд. Тяжелый, пристальный, изучающий. Резко открыла глаза. Старший оборотень. Его изумрудные, глубокие глаза, были широко распахнуты от немого шока. Они скользнули по платью цвета молодого лайма, подчеркивавшему изящные линии стана, но замерли на моем лице. И лишь тогда ледяная волна осознания накрыла меня: капюшон, всегда скрывавший волосы, уши, висел на вешалке! Серебристый водопад прядей, мерцающий как лунная дорожка, струился по плечам, а острые кончики ушей были чуть открыты взору. В его взгляде было потрясение. Он видел то, что должно было прятаться под глухим капюшоном. Видел молодость. Глаза ярко голубого цвета брови в разлет. Его губы чуть приоткрылись от невольного изумления.

«Я... забыла капюшон, – прошептала я, поправляя ткань платка дрожащими пальцами, пытаясь снова спрятать уши и волосы. В моем голосе прозвучала горечь, которую я не смогла сдержать. Горечь от того, что даже здесь, в своём доме, в кругу тех, кому только что спасла жизнь, я не могу быть собой. Горечь от того, что его взгляд, полный открытого восхищения и потрясения, напомнил, почему я всегда ношу маску. «Я думаю...» – голос старшего оборотня прозвучал тихо, но каждое слово падало, как камень в тишину – «под этой маской ты скрываешь не шрамы, как болтают». Его голос дрогнул, когда он произнёс это. Он видел не просто «красивую женщину» — он видел ту, чья кровь была древнее, чем у многих из тех, кого он знал, взгляд скользнул по моим открытым ушам, по мерцающим волосам, по лицу, наполовину закрытого маской.

Рядом с отцом замер старший сын. Его глаза, еще минуту назад полные боли за брата, теперь горели живым, неприкрытым интересом. Он разглядывал меня так, словно видел впервые, не знахарку, а женщину. Чужую. Красивую. Этот взгляд обжёг сильнее любого огня. Не враждебный, нет. Хуже. Он был... заинтересованным. И Мрак это понял раньше, чем я. И тут же, как эхо моей паники, из сумрака у печи взметнулось низкое, вибрирующее рычание. Не просто недовольное, смертоносное. Мрак выступил вперед из тени, большой, мощный, медленно, как жидкая ночь. Его огромная голова была опущена глаза, суженные до щелочек, горели холодным огнем, а пасть открыта, обнажая ряды ослепительно-белых клыков. За его спиной, сливаясь с полутьмой, замерла Тень. Ее очертания дрожали от готовности броситься вперед по первому сигналу, тихое, злое порыкивание рвалось из ее глотки. Воздух сгустился.

Тишину разрезал только зловещий рык волков. Старший оборотень, не отводя взгляда от Мрака, чьи клыки все еще сверкали в полумраке, медленно поднял руки ладонями наружу, древний жест мира и безоружности.

«Мы не причиним вреда – его голос прозвучал низко, ровно, но каждый слог был отчеканен в напряженном воздухе. – И не откроем твоей тайны. Ни единой душе». Его глаза, наконец, встретились с моими. «Если ты скрываешь свой истинный лик, значит, на, то есть веская причина. Мы уважаем это». Рядом с ним старший сын кивнул, но его взгляд, полный не утихшего изумления, все еще скользил по моим волосам, затем перешел на застывших в угрожающих позах волков. Он добавил, и в его голосе прозвучало что-то между трепетом и предостережением: «И… никому не скажем про Сумрачных. Знаем, что их почти не осталось в этом мире. Знаем, что увидеть их, и большая честь, и… опасность».

Мрак не отвел горящего взгляда от старшего сына. Рычание в его груди не стихло, лишь стало глубже, низкочастотной вибрацией, ощущаемой костями. Тень ответила тихим, зловещим рыком. Они не верили. Не могли поверить. Я провела ладонью по лицу. Моя рука легла на загривок Мрака, чувствуя напряжение каждой мышцы под шкурой. Я поднялась с пола. Пальцы сжали края платка, вновь скрывавшего волосы, но не дрожали теперь. Выпрямилась, встречая их взгляды, старшего оборотня, все еще с поднятыми в жесте мира руками, и его сына, чье изумление сменилось настороженной сосредоточенностью. Голос мой прозвучал негромко, но с такой силой древнего камня, что рычание волков мгновенно оборвалось, сменившись настороженной тишиной:

«Я открываю вам врата своего Дома. Принимаю вас под сень его очага и тайн.»

Ритуальные слова повисли в воздухе, тяжелые и необратимые. Сказать это, значило предложить высшее доверие. Теперь выбор был за ними: принять дар и стать братьями по крови и духу, связанными узами крепче стали... или отвергнуть и навеки стать врагами, чья дорога отныне будет лежать в обход моего порога.

Старший оборотень опустил руки. Не спеша, он приложил правую ладонь к груди, чуть левее сердца, туда, где бьется кровь зверя. Его голос зазвучал глухо, но каждое слово было чеканным ударом:

«Принимаю Доверие Твоего Очага. Становлюсь Стражем Твоих Тайн и Братом Твоей Крови. Отныне мой род – твой род, твой враг – мой враг.»

Рядом с ним, не сводя с меня широко раскрытых глаз, старший сын склонил голову в таком же почтении, повторяя клятву отца, голос его дрожал от юношеской торжественности:

«Принимаю Доверие. Клянусь Стать Твоим Щитом и Братом. Да сгинут те, кто поднимет руку на Твой Дом.»

Слова затихли, и в комнате повисла тишина. А потом я почувствовала это, едва уловимое, но необратимое изменение. Будто невидимая нить протянулась от моего сердца к их сердцам. Связь. Кровная. Нерушимая. Глаза, Мрака еще минуту назад полные ярости, теперь смотрели на оборотней с.. принятием? Он медленно кивнул огромной головой, словно одобряя выбор. Тень ответила тихим почти мурлыкающим звуком. Бакс запрыгнул мне на плечи, его громкое урчание смешалось с тишиной, наполняя комнату теплом. Даже Лилу перестала прятаться за моими ногами и выглянула, любопытно разглядывая новых «братьев». Я закрыла глаза, ощущая, как ледяной ком страха в груди растаял, сменившись странным, непривычным теплом... и тяжестью новой ответственности. Они вошли в мой Дом. Теперь их судьба была навсегда связана с моей. Тишину комнаты, наполненную теперь новым, незнакомым теплом братства, прорезал мой усталый голос: «Мне приятно... что обрела братьев. Тяжело бывает одной в чужом месте». Я не смотрела на них, а лишь опустила голову, позволяя платку окончательно упасть с головы. И словно в ответ на это признание, из-за черной стены леса донесся протяжный, леденящий душу вой. Тоскливый и полный дикой силы.

Глава 64

Мрак лишь бросил на меня быстрый, понимающий взгляд своих глаз, Тень отозвалась коротким тявканьем и в следующий миг их очертания растворились в сумраке, устремившись в сторону зова. В доме внезапно стало пусто, несмотря на присутствие людей.

Старший оборотень напряженно вслушивался в затихающее эхо. Его лицо омрачилось. «Полная луна... – произнес он тихо, с тревогой глядя в заледеневшее окно. – Значит, не только мой младший...

«Сегодня – праздник!» – объявила я, и голос прозвучал неожиданно легко в тяжелом воздухе, еще хранившем отголоски рычания. «Давайте отмечать его. Ваш младший спит и проспит час как минимум. Не будем же сторожить его в гробовой тишине?» Легкая улыбка тронула мои губы.

И, движимая новым, странным чувством доверия к этим людям-зверям, к этим братьям, я сделала то, чего не делала перед чужими. Пальцы нашли завязки на затылке и развязали их. Ткань маски привычная, соскользнула вниз, открывая лицо полностью.

В комнате повисла тишина, густая, как мед. Яр (отец) и его старший сын Серг замерли. Их глаза, звериные, проницательные, округлились, а взгляды стали пристальными, почти жадными, скользя по чертам моего лица, лишенного теперь всякой защиты. Они видели молодость, кожу, светящуюся внутренним светом, и черты, слишком утонченные для смертной. Но их взгляды, снова и снова, непроизвольно перескакивали на Ярину, сравнивая, ища сходство.

«Она... – голос Яра прозвучал хрипловато от нахлынувших эмоций. Он ткнул подбородком в сторону Ярины, не сводя с меня темных, горящих глаз. – Точно твоя дочь? По виду... ты сама едва брачного возраста достигла». В его взгляде читалось не только изумление, но и нарастающее, смущающее даже его самого, любопытство. Сын стоял рядом, бледнея и краснея попеременно, его кружка дрогнула в руке, пролив каплю глитвейна на пол. Я встретила их взгляды спокойно. Ответ был прост и обрывал все домыслы: «Приемная.»

Глухой удар в дверь сотряс тишину праздника. Не стук, именно удар, словно в нее врезалось что-то тяжелое. Яр и Серг среагировали молниеносно. Два мощных тела встали передо мной живым щитом, прикрывая спинами.

«Маска!» – бросил Яр через плечо, его голос стал резким, командным. «Сумрачные пусть не показываются мы сами». В ту же секунду Серг сорвал с вешалки мой длинный, темный плащ и швырнул его прямо в мои руки. Пока я, движимая древним инстинктом самосохранения, натягивала маску на лицо и запахивала плащ, скрывая волосы и фигуру, Серг шагнул к двери. Его движение было неспешным, но в нем чувствовалась пружинистая готовность к бою. Он щелкнул засовом и распахнул дверь.

На пороге, едва держась на ногах, стояли двое. Мужчина, могучий, но с перекошенным от ужаса лицом. Она была бледна как смерть, на ее рубахе и щеке алели пятна свежей крови, не ее, судя по всему. За ними, в черной пасти ночи, слышался сдавленный, хриплый вой, полный нечеловеческой муки. «Яр!» – женщина вырвалась из объятий мужа, ее глаза, дикие и мокрые от слез, искали вожака. «Мы за тобой! Ты как вожак стаи... должен помочь! Сын... Первый оборот...» Ее голос сорвался в истерический шепот. «Мучится уже часы! Кость хрустит, кожа рвется... а обернуться не может! Не полностью! Он... он умирает там, в темноте!» Она забилась в рыданиях, указывая дрожащей рукой в сторону леса, откуда и доносился тот жуткий, прерывистый вой.

«Ярина!» – мой голос прозвучал как удар хлыста, разрезая панику. «Сон Паучьей Росы! На виски – по капле! Срочно!» Девочка, словно выпущенная стрела, метнулась к полке с флаконами. Ее пальцы безошибочно схватили крошечную склянку с жидкостью цвета лунного света. «Она погрузится в сон мгновенно», – добавила я, уже обращаясь к мужу истерзанной женщины. «Иначе будет мешать... или станет жертвой паники».

Мужчина, его лицо было маской отчаяния и решимости, крепче сжал плечи бьющейся в истерике жены, буквально развернув ее хрупкое тело к Ярине. «Делай!» – хрипло бросил он, прижимая супругу к себе, чтобы она не вырвалась. Ярина не дрогнула. Она ловко откупорила флакон. Запах, холодный и сладкий, как дыхание зимней поляны, мгновенно разлился по воздуху. Две капли, точные, упали на виски женщины.

Эффект был мгновенным и пугающим в своей безмятежности. Истерический вопль обернулся вздохом. Дикий блеск в глазах погас, сменившись пустотой глубокого колодца. Женщина обмякла в объятиях мужа, как тряпичная кукла, ее голова безвольно упала ему на грудь. Глубокий, неестественно ровный сон сомкнул ее веки. Тишина, зыбкая и хрупкая, вновь опустилась на комнату, нарушаемая лишь прерывистым дыханием спящей и жутким воем из леса.

Мой крик перекрыл жуткий вой из леса. «Калитка на задний двор – прямо в чащу! Через нее! Шевелитесь!» Я уже неслась в глубь дома, к задней двери, не оглядываясь, зная, что оборотни бегут по пятам.

Мы вывалились на задний двор сплоченной, стремительной группой. Ночной воздух, холодный, морозный ударил в лицо. И вой, он был уже не отзвуком из дали. Он рвал тишину буквально в сотне шагов, за стеной вековых елей. Это был звук рвущейся плоти, ломающихся костей и чистой, животной агонии.

«Там!» – прохрипел Серг, его рука, превращающаяся в лапу с длинными когтями даже в человеческой форме, резко указала чуть левее. Яр ответил низким рыком, уже наполовину зверь от ярости и боли за сородича.

Без лишних слов мы рванули к калитке. Я откинула щеколду, и мы ворвались в царство лунного света, теней и этого душераздирающего крика, ведущего нас прямо к месту кошмара.

Я замерла на краю небольшой прогалины, освещенной мертвенным светом полной луны. Луна висела низко, заливая поляну мертвенным, холодным светом. В центре этого кошмара, в луже чёрной, пахнущей железом крови, корчилось тело. Оно было уже не совсем человеческим, и ещё не совсем волчьим. Нечто среднее, застрявшее между двумя мирами, разрываемое изнутри. Воздух был густым от запаха свежей крови, разорванных внутренностей и дикого, животного страха. В центре этого кошмара лежал он.

Глава 65

Не мальчик. Не зверь. Искалеченный гибрид. Его тело было чудовищным полем битвы неудавшегося превращения. Кости выпирали под кожей под неестественными углами, белея сквозь кровавые разрывы. Клочья человеческой кожи свисали с прорастающей, но не сформировавшейся волчьей шерсти. Одна рука была человеческой, скрюченной в судороге, другая, лапой с когтями, безумно царапавшей землю. Лицо... половина его была сдвинута в звериный оскал с торчащими клыками, другая половина застыла в вечном крике человеческой муки. Его грудь ходила ходуном, издавая хриплые, клокочущие звуки с каждым неполным вдохом. Каждая клетка этого изломанного существа вопила от невыносимой боли и первобытного ужаса. Воздух вокруг него был густым от запаха железа, разорванной плоти и ещё чего-то — сладковатого, тошнотворного, что бывает, когда тело предаёт само себя.

Мрак и Тень стояли по бокам, их позы были напряжены до предела. Низкое, непрерывное ворчание Мрака вибрировало в воздухе, звук глубокой тревоги. Тень металась на месте, ее глаза горели. Яр и Серг пытались приблизиться, их лица были искажены отчаянием и яростью беспомощности.

«Держись! Слушай голос!» – рычал Яр, его собственный голос срывался на звериный рык. Он пытался поймать взгляд мальчика, но в тех глазах бушевало только безумие боли. Разум был сожран агонией, глух к призывам вожака, к голосам разума. Серг сделал рывок, чтобы схватить его за плечо, но парень выгнулся в неестественной судороге, издав пронзительный, нечеловеческий визг, от которого кровь стыла в жилах. Любое прикосновение сейчас было пыткой.

«Он тебя не слышит, Яр!» – мой голос перекрыл жуткий визг. «Боль заглушила его душу. Дай мне минуту... одну минуту... чтобы пробиться сквозь этот ад. Потом говори».

Я метнула взгляд на своих теневых стражей:

- Мрак! — волк будто ждал этой секунды. Он мгновенно лёг, подставив свой могучий бок, и его глаз, жёлтый, спокойный, встретился с моим. «Я здесь», — говорил он. «Держись». Я опустилась на колени, спиной прижавшись к боку Мрака. Его тепло стало якорем. Пальцы легли на грудь парня — и меня накрыло. Боль была не просто горячей — она была живой, она хотела, чтобы я тоже кричала.

«Тень! Круг безопасности!» – Тень ответила глухим рыком и растворилась в полутьме за спинами оборотней, ее присутствие ощущалось как внезапно натянутая струна в воздухе.

«Серг! Будь готов! Когда я дам знак, держи его крепче железа!»

Не теряя ни секунды, спиной прижавшись еще сильнее к надежному, дышащему боку Мрака. Его тепло и низкая вибрация ворчания стали якорем в этом море боли. Закрыла глаза, отсекая визуальный кошмар. Вся воля собралась в кончиках пальцев, которые я мягко, но неотвратимо положила на вздрагивающую, липкую от крови грудь парнишки. Его тело выгнулось под моим прикосновением, новый вопль сорвался с губ.

И я нырнула, зашептала запела:

«Лумина'аль феа эссен...

(Лунный свет – суть жизни...)

Слушай! За ревом боли – тишина.

За тернием страха – тропа.

Я – ветер в ветвях, твоих сломанных...

Я – роса на раскаленных углях...

Ае'шанна рим...

(Откройся мне...)

Вспомни:

Запах снега, что щиплет ноздри?

Зов стаи, что зовет за холмы?

Вспомни:

Укус ветра в лицо на рассвете?

Земли под босой ступней дрожь?

Маэль'дориан эт'хар!

(Память плоти – восстань!)

Боль – река.

Я – мост над ней.

Страх – стена.

Я – трещина в ней.

Забвение – туман.

Я – луч сквозь него.

Дин'анор ае'мен!

(Сквозь тьму – ко мне!)

Под пальцами под кожей что-то дрогнуло. Не судорога – отклик. Крошечный, едва уловимый сдвиг в хаосе.

Слышишь?

Не вой – а биение:

Тук-Тук – под лапой земля?

Тук-Тук – в груди твоей кровь?

Тук-Тук – вожак зовет!

Держись за стук!

Келебриан'тор!

(Зов Крови – внемли!)

«Слышишь меня? Это не конец. Дай им помочь. Отпусти страх. Дай телу... вспомнить...»

Сквозь пепел чувств –

Искра "Я" тлеет.

Дай мне дыханье –

Раздуть ее в пламя!

Путь к Зверю –

Через Себя!

ВСПОМНИ СЕБЯ!

Ана'ту эль'тар!

(Стань Целым вновь!)»

«Яр! ТЕПЕРЬ!» – выдохнула я, не открывая глаз, удерживая хрупкую нить контакта. «Говори! Говори со зверем внутри! Он слышит!»

И голос вожака, грубый, но полный неистовой веры и силы рода, обрушился на парня:

«РОДНАЯ КРОВЬ! СЛУШАЙ МЕНЯ!»

Воздух гудел от низкого, ритмичного рычания Яра. Это был не просто звук, это был пульсирующий поток звериной мудрости, вливающийся прямо в искалеченное сознание парня. Каждый вибрационный толчок, каждое придыхание между рыками было инструкцией:

«Глубже вдохни... Расслабь эту мышцу... Дай кости скользнуть... СЛЕДУЙ ЗА МНОЙ...»

Под этим гипнотическим напором звериного голоса вожака, тело парня начало повиновенно отвечать. Судороги сменились глубокой дрожью перестройки, крики, сдавленным поскуливанием, полным сосредоточенных усилий.

Серг, стоя на коленях в грязи и крови, был продолжением рук судьбы. Его сильные, но невероятно точные пальцы следовали за рычанием как тени. Он чувствовал под кожей парня движение костей, ход сухожилий, места сопротивления. «Здесь...» – его шепот сливался с рыком, а руки мягко, но неумолимо направляли, выравнивали, помогали бедренной кости встать в суставную впадину с глухим, но правильным щелчком. Каждое удачное сочленение вырывало у Серга хриплый выдох облегчения.

Мрак, мой исполинский оплот, лежал неподвижной горячей скалой у моей спины. Его глухое, успокаивающее ворчание было стабильным фоном, вибрацией, согревающей меня до костей и удерживающей в реальности. Его пушистый, тяжелый хвост лежал поверх моих колен и голеней парня, живой мост тепла и поддержки, связующее звено между целителем и пациентом, знаком, что Сумрак на страже.

Тень не задерживалась ни на секунду. Она двигалась по краю лунной полянки, жидким призраком в полутьме. Ее тихое, одобрительное порыкивание возникало то слева, то справа, то сзади, постоянное напоминание, что периметр чист, что ничто не нарушит этот хрупкий ритуал исцеления. Это был ее способ сказать: «Продолжайте.»

Мы работали. Надрывно. На последнем издыхании. Моя концентрация горела в висках белым огнем, выжимая из себя каждую каплю силы, чтобы удерживать ментальную связь и направлять потоки энергии. Яр рычал, его голос начал хрипеть от напряжения, он трясся от усилия, его руки были в крови по локоть. Даже Мрак ворчал теперь глубже, как перегруженный мотор. Тень порыкивала чаще, нервнее.

Но тандем держался. Мы выкупали его будущее по секундам, платя за него собственной истощенной силой.

Последний костяной щелчок, последний вздох-стон, и перед нами стоял волк. Я смотрела на него, измождённого, мокрого, но целого, и чувствовала, как внутри отпускает что-то, что было зажато всё это время. Он жил. Он был цел. Не гибрид ужаса, а молодой, цельный лесной зверь. Его шерсть, темная и взъерошенная, была мокрой от пота и крови, но лапы стояли на земле, а в глазах, усталых до дрожи, горел тусклый, но чистый огонь жизни вместо безумия боли.

Яр и Серг, не тратя слов, мгновенно отозвались зовом крови. Их тела слились с лунным светом в знакомом вихре перехода. Где стояли люди, теперь присели на корточки два мощных волка. Серг, чуть меньший, но ловкий, осторожно подтолкнул мордой бок молодого собрата, помогая ему удержать равновесие. Яр, вожак, подал низкий, ободряющий вой: «Двигайся! Чувствуй землю!»

Молодой волк сделал первый шаг. Неуверенный, шаткий. Потом второй. Серг шел рядом, плечом к плечу, живая опора. Яр возглавил небольшой круг по краю поляны, не бег, а медленный, ритуальный обход, позволяющий новоиспеченному зверю почувствовать каждую мышцу, каждый сустав в новом, правильном теле. Потрогать носом влажную землю, вдохнуть ночной воздух, уже не пахнущий только болью. Услышать, как его собственное сердце бьется ровно и сильно в такт с сердцами сородичей.

«Хватит – голос Яра-волка прозвучал хрипловато, но властно. – Первый шаг сделан. Теперь назад. К себе.»

Три фигуры в лунном свете замерли. Снова знакомый шорох ломающейся реальности, сдвиг теней – и на поляне стояли трое людей. Молодой парень, бледный, весь в синяках и запекшейся крови, шатаясь, но на своих ногах. Серг поддерживал его под локоть, его лицо было залито потом, но светилось улыбкой усталого триумфа. Яр тяжело дышал, положив руку на плечо спасенного, его взгляд встретился с моим, в нем читалась бездонная усталость.

Глава 66

Последние метры до дома дались невероятно тяжело. Я едва держалась, сидя верхом на Мраке. Каждый шаг Мрака отдавался в висках глухой болью. Мои пальцы вцепились в его густую шерсть, и только это удерживало меня на нем. Тень скользила рядом и тыкала своим носом мне в бок, поддерживая. Широкая спина качалась подо мной мерным шагом. Рядом, в лунных тенях, устало брели трое оборотней: Яр и Серг, поддерживающие под руки едва идущего молодого парня, чьи ноги все еще дрожали от пережитого ужаса.

Дверь распахнулась, изливая на нас поток теплого света и запаха пряного глитвейна. В тишине у очага сидели Ярина и отец спасенного парня. На их лицах читалось напряжение долгого ожидания.

- Я же говорила, мама справиться – прозвучал чистый, уверенный голосок Ярины, как только ее глаза нашли нас в дверном проеме. – Справились.» Ее простые слова разрядили остаток тревоги в воздухе.

Комната ожила. Все засуетились, не в панике, а с тихой, сосредоточенной заботой. Лилу, моя неутомимая малая помощница, уже тащила огромную кружку с дымящимся глитвейном, изо всех сил стараясь не расплескать драгоценное тепло. Ярина подхватила кружку на полпути, чтобы та не опрокинулась.

«Ярина, солнышко – голос мой звучал хрипло от усталости, но нежно. – Всем... во все кружки... по три капли «Слез Сумеречной Феи». – Я кивнула в сторону полки, где стоял крошечный флакон, в котором искрилась и переливалась сама суть заката – всеми оттенками лилового, индиго и угасающего золота. – Она исцелит душевные раны... принесет покой... вернет силы духа. Это сейчас... важнее всего.»

Затем я указала на бледного парня, которого осторожно усаживали на скамью: «А ему... отдельно. В его кружку. Еще две капли «Стальных спиц». Кости укрепит, суставы... сделает гибче. Чтобы не ломалось... при падении или нагрузке. И боль... эту глубинную ломоту в костях... снимет.»

Мои девочки работали слаженно: Ярина с сосредоточенным видом алхимика отмеряла искрящиеся капли в каждую кружку, а Лилу помогала разносить их, ее маленькие лапки ловко обходили лужицы пролитого снадобья. Скоро тяжелые глиняные кружки оказались в руках у всех.

И воцарилась глубокая, целебная тишина. Только потрескивание дров в очаге да тихое, ритмичное прихлебывание горячего, волшебно усиленного глитвейна нарушали покой. Каждый глоток был как бальзам – «Слезы Феи» обволакивали израненные страхом души теплым умиротворением, а «Стальные спицы» для парня начинали свою невидимую работу внутри, сплетая незримый каркас крепости в его измученных костях. Даже воздух в избе, казалось, налился покоем и медленным, восстанавливающим дыханием. Битва была выиграна. Тело и души зализывали раны.

Я с трудом подавила зевок, откидываясь на спинку кресла. Кружка с остатками глитвейна теплилась в руках.

- Вот реально... – пробормотала я, глядя в потолок сквозь полуприкрытые веки, – вечер вопросов и ответов. Прямо викторина какая-то.»

Мои глаза скользнули к отцу спасенного парня, сидевшему сгорбившись, напротив.

- Объясните... – начала я, стараясь говорить мягко, но настойчиво. – Почему ваш сын оказался сегодня в лесу один? Без поддержки старшего? Насколько мне ведомо, при первых оборотах отец или вожак всегда рядом. Где были вы?»

Мужчина вздрогнул, словно очнувшись. Его пальцы сжали пустую кружку.

- Я... я же человек, – выдохнул он, с горькой безнадежностью глядя на спящую жену. – Не оборотень. Жена... она из оборотней. А матери... – он махнул рукой в сторону спящей, – им тяжело смотреть. Сердце не выдерживает, когда дитя мучается. Да и... – он умолк, потом добавил тише, – по всем расчетам шамана... только через месяц должно было начаться. Мы и подумать не могли...»

«Где-то я это уже слышала сегодня, – мои глаза, полные усталой иронии, на мгновение встретились с взглядом Яра. Он сидел, откинув голову на стену, но его внимание было приковано к разговору.

Яр медленно выпрямился. Его взгляд, тяжелый и озабоченный, был прикован не к людям, а к языкам пламени в очаге, будто ища в них ответ.

- Да– пророкотал он глухо, и в его голосе звучала не просто усталость, а глубокая тревога. – Сбой. Дважды за ночь... такое неспроста. Что-то не так с лунами? С приметами? Или... – он замолчал, сжимая кулак. – Или с подсчетами.»

Он поднял глаза, и в них горел холодный огонь решимости.

- Буду разбираться. Лично. С шаманом. От него все нити ведут, он звезды читает и кости бросает. Он нам сроки называл. И он... – Яр сделал паузу, вкладывая в последние слова всю тяжесть подозрения, – объяснит. Почему наши дети чуть не погибли в лесу в одиночестве.»

Глухое, вибрирующее ворчание Мрака разорвало тишину у очага. Не просто звук, поток образов, ощущений и предостережений, льющийся прямо в мое сознание через нашу связь. Я вздрогнула, ощущая под кожей холодные всплески его тревоги: Туман лжи... Запах перевернутых звезд... Шаман...

Я подняла тяжелую голову. Взгляд мой, отягощенный усталостью и новым холодком страха, встретился с горящими в полутьме глазами Яра. Он уже внимательно наблюдал за Мраком, его звериная интуиция улавливала неладное.

- Яр, – мой голос прозвучал тихо, но отчетливо в настороженной тишине. – Мне кажется... вам пока не стоит делиться с вашим шаманом новостями об этих... внеплановых оборотах.» Я кивнула в сторону Мрака, чье ворчание теперь напоминало далекий грозовой гул.

- Что-то ему... ваш хранитель звезд и костей... уже не по душе. Сильно не по душе.»

Глаза Яра сузились до опасных щелочек. В них мелькнуло не удивление, а мрачное подтверждение его собственных подозрений. Он медленно кивнул, словно принимая присягу молчания.

- Понимаю, – его бас пророкотал, едва слышно. – Завтра... на рассвете... я свяжусь со Старым Кедром.» Он произнес имя с глубоким почтением.

- Шаман стаи моего отца. Живет за три реки. Попрошу его... тайно... перепроверить луны и кости для наших детей. Вычислить истинные сроки.» Яр обвел взглядом всех. «А потом... сравню с тем, что нам нагадал наш вещун. Найдем, где кривизна началась.»

Последние слова повисли в воздухе, тяжелые и неумолимые, как приговор. Мы замолчали. Только треск дров да мерное дыхание спящих нарушали тишину. Но теперь в ней витало новое напряжение – напряжение ожидания бури, которую предсказал мой сумрачный страж и в чью тень теперь уверенно шагнул вожак.

Тишину нарушил негромкий стон. Руна, мать Грона, открыла глаза. Взгляд ее, еще мутный от магического сна, метнулся к сыну, к его бледному, но целому человеческому облику, к кружке в его руках, к усталым, но спокойным лицам вокруг. Понимание, стремительное и всеобъемлющее, озарило ее лицо, смывая остатки страха. Она вскочила, не обращая внимания на слабость, и шагнула вперед.

За ней поднялся Алар, ее человеческий муж. Его глаза, полные немого вопроса, нашли ответ во взгляде жены. Он кивнул, тяжело вздохнув. Даже Древ, младший сын Яра, все еще бледный после своего испытания, выпрямился на скамье, чувствуя важность момента.

Они встали передо мной – Руна, Алар, Грон и Древ, нестройной, но единой линией преданности. Руна первой подняла руку, не к груди, а раскрытой ладонью вперед, жест открытости и доверия, лишенный звериной угрозы.

- Знахарка Дома, – голос ее звучал хрипло от слез и сна, но непоколебимо твердо. – Ты спасла мое дитя. Ты дала ему шанс, где мы... – ее голос дрогнул, – мы не смогли. Дом твой стал его спасением. И моим.» Она опустилась на одно колено, что для гордой оборотнихи было знаком глубочайшего уважения.

- Клянусь Доверием Очага! Дом твой – священен. Порог твой, мой щит. Где твой огонь горит, там и моя верность. Да сгину я в вечной ночи, если нарушу сие!»

Алар, не имея звериной силы, но исполненный той же решимости, положил руку на плечо жены, а другую, поверх сердца. Его клятва прозвучала проще, но весомо от искренности:

- Я, человек. Не силен в магии и оборотах. Но честь знаю. Ты спасла сына. Спасла жену. Дом твой дал им убежище. Клянусь Доверием Очага! Слово Алара, нерушимо.»

Грон, все еще шатаясь, но с новым огнем в глазах, стукнул кулаком в грудь, молодой, но яростный жест.

- Клянусь! Доверием Очага! За жизнь... за шанс... Дом твой, мой дом. Щит твой, моя спина!» Древ, кивнув, повторил жест: «Клянусь! Дом. Щит. Доверие Очага!»

Воздух в избе загустел от силы произнесенных слов. Казалось, сама древняя магия Домов и Очагов услышала их. Мрак тихо ткнулся лбом мне в ладонь, одобрение. Тень где-то в углу издала короткий, звонкий звук, как удар крошечного колокольчика, знак принятия. Бакс, дремавший до этого, приоткрыл один глаз, посмотрел на новых «братьев», фыркнул… и снова закрыл. Принято.

Я смотрела на них, на эту смешанную семью людей и оборотней, на юных волчат, только что избежавших гибели, на мать, чье сердце было разорвано и заштопано в эту ночь. Просто коснулась пальцами сперва своего сердца, потом, очага, а затем протянула руку, ладонью вверх, к Руне и Алару жест принятия клятвы и дома.

- Доверие Очага... – прошептала я, и голос сорвался. – ...принято. Добро пожаловать... под его сень.»

Тихий смешок вырвался у меня, смешавшись с потрескиванием дров. Глаза скользнули по Баксу, что лапами и хвостом прижимал к себе спящею Лилу, к Ярине, поправляющей одеяло на Руне, к Алару, дремлющему в углу с кружкой в руках, к Сергу, Древу и Грону, что мирно сопели рядом, их раны под слоем мази... к теням, где Мрак прикрыл глаза, а Тень свернулась клубком. И к Яру, чей тяжелый взгляд все еще искал ответы в пламени, его плечо касалось плеча Алара.

- Семья... — прошептала я, и слово это, такое привычное, вдруг обрело новую, диковинную тяжесть и теплоту. Раньше я думала, что семья, это кровь. Теперь я знала: семья, это те, кто остаётся. Те, кто клянётся. Те, для кого твой очаг, святыня.

Глава 67

Утро пришло тихое, со снегопадом за окном. Снег падал крупными хлопьями, залепляя окна, и в доме было тепло, как в утробе. Кофе пах так, что, казалось, сама усталость отступала, не смея перечить. Молодым, Грону и Древу, я налила густой, травяной отвар, пахнущий корой дуба, чтобы укрепить кости и залатать дыры в жизненных силах.

Прощались неспешно, с тихой благодарностью в глазах и крепкими, но осторожными рукопожатиями. Грон, вчерашний искалеченный парень, сегодня стоял на своих ногах. Он сжал мою руку, осторожно, как хрупкую вещь, и в его глазах было что-то, что заставило меня улыбнуться. Благодарность. И обещание. Алар поддерживал Руну, ее лицо все еще было бледным, но спокойным. Яр ушел первым, его взгляд, устремленный в сторону леса, говорил о неотложных делах и разговоре со Старым Кедром. За ними потянулись и остальные.

Руна задержалась у порога на мгновение. Она обернулась, ее глаза, глубокие, усталые, но теперь ясные, встретились с моими. Она шагнула ближе, и ее шепот был теплым, как дыхание, и доверительным:

- Забегу позже... – пауза, взгляд скользнул в сторону мужа. – Совет нужен.» Голос её дрогнул, и я увидела то, что она прятала за решимостью: усталость от надежды, которая столько раз оборачивалась горем.

Я просто кивнула. Один раз. Твердо. Значительно. Приходи. Поговорим.

День прошел в отдыхе.

Сумерки уже спускались, окутывая дом синеватой дымкой, когда мы собрались за столом, уставленным глиняными чашками с душистым травяным чаем и сладкими вкусностями. Именно в этот миг в дверь постучали... Руна.

«Ну вот, как раз вовремя!» – чуть с хрипотцой, но с полуулыбкой выдохнула она, ее волчьи глаза мгновенно оценили стол. На легком морозце ее темные волосы казались инеем припорошенными.

- Присаживайся, Руна. Ужинать будешь? Налить чаю? – предложила я.

- Не откажусь, Лея – кивнула она.

Мы пили чай неспешно, в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием дров. Ярина с Лилу стали наводить порядок на столе и унесли посуду, оставив нас наедине в круге теплого света от камина.

Руна долго смотрела на догорающие угли, ее пальцы нервно перебирали край рукава. Потом она подняла на меня взгляд, в котором смешались страх и какая-то новая, хрупкая надежда.

- Лея, знаешь... – голос ее звучал тихо, почти прерывисто. – Если женщина-оборотень берет в мужья человека... с потомством у них редко бывает удача. А вот если мужчина-оборотень женится на человеческой женщине... его кровь сильнее, она перекрывает ее, и тогда... тогда проблем не бывает.

- Да, Руна, я слышала такое – мягко подтвердила я, уже догадываясь, к чему клонит разговор.

Она сделала глубокий вдох.

- Мне кажется... я снова беременна. Не больше пары недель. – Голос ее дрогнул. – Боюсь... Боюсь, что опять не смогу сохранить. Сколько попыток уже было…. – Она замолчала, сжимая кулаки. Потом взгляд ее, полный мольбы, вонзился в меня. – Может... может, ты сможешь помочь? Помочь выносить?

Моя рука легла на плоский живот Руны. Закрыв глаза, я сосредоточилась, позволив внутреннему зрению проникнуть глубже кожи и мышц. Слабые, как первые звезды на вечернем небе, маленькие огоньки чуть трепетали. Но их мерцание было неровным, прерывистым, словно две незнакомые силы, человеческая и звериная, уже начинали тихую борьбу за это крошечное существо, угрожая погасить хрупкое пламя.

- Есть шанс... – прошептала я больше для себя, резко поднимаясь. Мои движения были быстрыми, решительными. Я подошла к шкафу. Извлекла небольшой пузырек из темного стекла. Жидкость внутри казалась густой, мерцающей глубинным янтарным светом, с вкраплениями рубиновых искр, Настой Лунного Корня.

- Есть у меня один настой – сказала я, поворачиваясь к Руне, держа пузырек. – Но он не совсем для тебя. Твоя ситуация... сложнее. Две крови.

Я встретила ее испуганный, но полный надежды взгляд.

- Вот если... если в него добавить кровь твоего мужа, добровольно отданную, с пожеланием жизни... Я подошла ближе. -...Там нужно всего капель десять. Его человеческая кровь, его сила и воля станут ключом, щитом и мостом. Тогда... тогда надежда есть, Руна. Иного пути я не знаю.

Руна не дала мне договорить. Слово «кровь» прозвучало для нее как выстрел стартового пистолета. - -- Кровь? Кровь будет! Жди! – выдохнула она, и прежде чем я успела моргнуть, она уже метнулась к двери, на ходу натягивая дубленку и не застегивая ее. Дверь дома захлопнулась за ней, впустив порыв ледяного ветра.

Прошло не больше пятнадцати минут как дверь с грохотом распахнулась снова. Они ввалились внутрь, запыхавшиеся, окутанные морозным паром, который клубился от их разгоряченных тел. Щеки горели румянцем от бега и холода, одежда была наброшена кое-как. Алар, могучий, но сейчас согнувшийся и опирающийся о косяк, дышал как загнанный конь.

-Лея – прохрипел он, выпрямляясь с усилием и протягивая руку, – Сколько надо? Хоть всю возьми, только помоги!

Ярина, услышав шум, выглянула из-за печки, увидела запыхавшегося Алара и, кажется, решила, что случилось что-то страшное. Но когда поняла, в чём дело, тихонько хихикнула и унесла Лилу.

Я невольно улыбнулась.

- Всю не надо, Алар. Только десять капель. Ровно десять.- Я взяла его руку, чувствуя, как она дрожит от напряжения и холода.

- Вообще-то, для одного ребенка хватило бы и пяти... – чуть промолвила я, пока делала не большой надрез. Алые капли одна за другой упали в подготовленную бутылочку

-...Но нам ведь капель нужно вдвое больше.- я лукаво улыбнулась

На лицах Руны и Алара застыло изумление. Алар же, казалось, забыл про усталость. Он смотрел на живот Руны, а потом на меня, и его губы беззвучно шевельнулись:

-Двое...- Это было не слово, а сдавленный, полный невероятного счастья выдох, едва долетевший до меня сквозь внезапно наступившую тишину хижины. Надежда, которую они боялись даже вымолить, вдруг обрела не одну, а две крошечные, но такие желанные формы.

Теплые алые капля за каплей крови растворялись в мерцающем настоя Лунного Корня. С каждой каплей в пузырьке становилась гуще, насыщеннее, приобретая глубокий, живой цвет. Я аккуратно встряхнула сосуд. Протянула драгоценный пузырек Руне. Ее пальцы, дрогнули, коснувшись гладкого стекла. Она смотрела на него, как на спасение.

-Слушай внимательно, волчица – сказала я мягко, но твердо, ловя ее взгляд и взгляд Алара, который стоял рядом, обняв жену за плечи, его лицо все еще сияло от недавней новости, но в глазах появилась сосредоточенная серьезность.

– Две капли. Только две. Как только проснешься утром, натощак, под язык. И ровно две, когда ложишься спать вечером. Не больше, не меньше.

Я сделала паузу, давая им впитать информацию.

-И обязательно, два раза в неделю приходишь ко мне. В полдень среды и на закате воскресенья. Я буду смотреть тебя.

Мой взгляд стал строже.

- Если вдруг, любая боль, любое недомогание, малейший страх или сомнение в душе, не жди, не терпи! Сразу ко мне. Каждая минута может быть важна, особенно сейчас. Первые два месяца, самые важные. Будем проверять, слушать, укреплять связь. Это время, когда магия настоя и ваша воля должны сплестись в крепкий кокон. А потом…» – я легонько коснулась ее живота, туда, где трепетали две новые жизни, – -…потом, дорогие мои, уже и легче будет. Кокон окрепнет, огоньки разгорятся ярче.

Глава 68

Утро только начинало золотить иней на окнах, когда дверь отворилась, впуская стужу и… Яра. Морозный воздух ворвался в дом, заставив свечи дрогнуть. За его широкой спиной стоял Древ с уже проступающей в чертах лица отцовской твердостью, но еще детской неуклюжестью. Пар от их дыхания клубился в холодном воздухе. Древ держался чуть позади отца.

- Лея, – начал Яр без предисловий– Я связался с шаманом клана отца. Со Старым Кедром-. В голосе Яра звучало глубокое уважение. - Он перепроверил луны, кости, дым священных трав... все знаки для наших детей. Со сроками все в порядке. Они верны.

Я почувствовала, как камень тревоги чуть сдвинулся. - В порядке... – я кивнула, глядя на Яра, а потом на внимательно слушавшего Древа. – Значит, ваш шаман... он не виноват в той беде? - Мои слова были осторожны.

Яр мрачно усмехнулся, его взгляд стал жестче

- Не виноват? Возможно. Но он и не шаман вовсе, Лея. Не настоящий, – Яр положил тяжелую руку на плечо сына. – Я поузнавал... Серг и Древ помогали, оббегали соседние селения. В ближних кланах волков, в дальних стоянках... никто не знал такого ученика у истинных шаманов. И шамана с таким именем и обличьем – тоже. Зато...- Он понизил голос до опасного шепота

-...Зато в Городе Туманов, у нагов, несколько зим назад работал знахарь. По описанию, один в один. Тот же шрам над бровью, та же манера шептать, будто шипит...

- Нагов?! – сорвалось у меня. Я невольно отшатнулась. Город Туманов... Логово змеелюдей. Холодный ужас сковал меня.

- Подожди, Яр... Если он жил, работал у них, служил... Где гарантия, что он сейчас не делает то же самое? Мой взгляд скользнул к побледневшему Древу. Голос Древа дрогнул

- Он же... он же лечил меня, давал настои для укрепления!

Он лечил его. Лже-шаман поил его своими снадобьями... Мой взгляд резко сфокусировался на подростке.

- У тебя, Древ, – спросила я, невольно почесывая переносицу – верный знак глубокой сосредоточенности – остался хоть капелька того настоя? Того, что он давал тебе?

Древ резко кивнул.

- Да! – выдохнул он. -Маленькая склянка. Я... я ее не выбросил, как он говорил. Забыл. Он метнулся к кожаной сумке, висевшей у пояса, и через мгновение протянул мне крошечный, грязноватый пузырек из темного стекла. Жидкость внутри была мутно-желтой, почти без запаха.

Я взяла склянку осторожно. Игнорируя предостерегающий рык Яра, я аккуратно приоткрыла склянку с подозрительным снадобьем. Не спеша, чуть втянула носом воздух рядом с горлышком. Запах был слабым, но отчетливым – сладость гниющих лилий, прикрытая резкой ноткой розмарина. - - Ага... – прошептала я, понимание вспыхнуло во мне, холодное и ясное. Без колебаний, капнула крошечную каплю себе на тыльную сторону ладони и слизнула ее кончиком языка.

Яр зарычал снова, низко и опасно, шагнув вперед.

- Лея! Осторожно!

Я ощутила на языке тот же едкий горьковатый привкус, но теперь он раскрылся полнее: подложка горечи была явно растительной (болотный белокопытник?) Я тут же прополоскала рот отваром шалфея.

- Твой сын пил это, Яр, – произнесла я спокойно, вытирая губы. – Если бы это был быстродействующий яд, он бы не стоял сейчас здесь. Это нечто... иное. Медленное.

- Так... – Яр напряженно следил за моим лицом, Древ замер, затаив дыхание. – Знакомые запахи и вкусы? Ты можешь определить, что там? – его вопрос прозвучал не как просьба, а как требование вождя, столкнувшегося с угрозой семье.

Я вздохнула, перебирая в уме палитру отрав и снадобий.

- Ну, скажем так... Я могу предположить состав и какой эффект должен быть от такого микса. Основа, болотные травы: белокопытник для горечи и угнетения духа, корни вереска болотного для слабой дрожи... Металлический привкус и онемение... Это похоже на микроскопические чешуйки змеиной шкуры нага. Не яд, нет. Но... Ослабление воли. Притупление связи с кланом, с предками. Может, даже... предрасположенность к чужому влиянию. - Я посмотрела на Древа. -Но я могу ошибаться в пропорциях или тонкостях действия. Химия нагов – дело темное.

Яр побледнел. Он сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Наги, — прошептал он, и в этом шепоте было всё: ярость, страх и ненависть.

Лица Яра и Древа становились все бледнее.

-Братишка —сказала я мягко - приведи ко мне Грона. Скажи, я хочу… проверить кое-что на его костях-. Древ лишь кивнул, и растворился в воздухе, исчезнув с тихой скоростью оборотня.

- Если догадки мои верны — продолжила я, обращаясь к Яру, — то и Грон пил то же зелье. И, возможно, весь ваш молодняк. Странно, что никто не проронил слова о шаманском снадобье…

Я позволила себе слабую, усталую улыбку. -Но ошибиться я могу. Подождем Грона. Там и проясним.

Дверь распахнулась с грохотом, и в дом ввалились Древ с Гроном. Оба тяжело дышали, груди ходили ходуном – видно, мчались что есть сил.

-Грон! – мой голос прозвучал резко, перекрывая их пыхтение. – Шаман давал тебе пить какой-нибудь настой? Говорил, что для укрепления?

-Да! – выдохнул Грон, опираясь о косяк. – Пил, как велел. Трижды в день, утром, днем, вечером. По семь капель... Ровно по семь.

Я уставилась на него в немом изумлении. Ровно по семь... Слишком точная доза. -Древ, – медленно повернулась я к другому оборотню, – а ты? Как принимал?

Древ смущенно почесал затылок.

- Ну... Он говорил, по семь капель... утром, днем, вечером. Только если честно... частенько забывал. А то и днями пропускал.

- А почему взрослые не знали про настой? – голос мои дрожал от изумления. – И друг другу вы не говорили?

-Нет – хором пробурчали оборотни, уныло качая головами.

Грон потупил взгляд, его шепот едва пробивался сквозь тишину.

- Шаман... он сказал, я слишком слаб для полноценного Обращения. Что пить надо. А чтобы другие... не смеялись над слабаком... лучше никому не говорить.

-Мне – то же самое – глухо подтвердил Древ, сжимая кулак здоровой руки.

Сердце мое сжалось. Так вот в чем ловушка.

-Яр, – обратилась я к оборотню, стараясь говорить как можно тише, – Нужно узнать, кому шаман давал настой, и как они его пили. Хотя бы будем знать, у кого ждать... непредвиденный Оборот.

Я сделала паузу, собираясь с мыслями. -Если я правильно понимаю, эта отрава ослабляла и человеческое тело, и волчье. Из-за этого Оборот начинался раньше срока... и проходил неправильно – тело было слишком слабым, чтобы выдержать трансформацию. Как мы видели у Грона.

Я указала на Древа - Он пропускал приемы – поэтому отделался только сломанной рукой.

Яр сжимал и разжимал кулаки, его лицо, белое от ярости, исказилось в страшной гримасе.

-Завтра у нас общее собрание с взрослыми волками, его голос был низким, как предгрозовой гул. – Поговорю с главами семейств. Пусть каждый допросит своего щенка. Если это правда…- Кулаки вновь сомкнулись в каменные глыбы, и из его груди вырвалось глухое рычание, от которого задрожали стёкла в окнах.

-А еще, – вставил Бакс, оторвавшись от вылизывания задней лапы лишь на миг, – если у кого настой остался… пусть притащат. Проверим, одинаковый ли он.

Усевшись поудобнее на моем рабочем столе, он продолжил гигиеническую процедуру. Лилу и Ярина, притихшие рядом, лишь кивнули в знак согласия.

Взгляд Яра и мой скрестились. Мы разом выдохнули, ни одному из нас эта простая мысль не пришла в голову.

Глава 69

В обед мы с Яриной отправились по лавкам за необходимым, оставив Лилу дома, наша розовая малышка оказалась страшной мерзлячкой и наотрез отказывалась лишний раз высовывать носик на мороз. Бакс, конечно, остался с ней, под его ворчание о том, что «барышни совсем распустились, даже на мороз выйти не могут». Лилу лишь фыркнула и укуталась в плед. Закупив все запланированное, мы буквально столкнулись с женой столяра. Та тут же осыпала меня благодарностями за мазь «Медвяные Ладони», просила наготовить еще, и для себя, и для подруг с такими же натруженными руками. -Через два дня, милая, приходи, – пообещала я, – как раз приготовлю нужное количество». Она радостно закивала и поспешила по своим делам.

А потом нас с Яриной словно магнитом потянуло к неприметной прежде мастерской украшений. Любопытство взяло верх над рассудком у обеих. И вот там-то взгляд Ярины прилип к чуду: брошь-пчелке. Ярко-желтое, гладкое, как речной камешек, тельце из эмали, с сочными черными полосками. Крылышки, полупрозрачные, мерцающие голубым, точно льдинки, поймавшие солнечный зайчик. Весёлые глазки бусинки, усики пружинки, готовые задорно затрястись при малейшем движении, и сверкающий золотистый страз капелька меда на спинке! Безопасная силиконовая булавка довершала образ. Глаза Ярины загорелись таким восторгом, что я не удержалась. Подойдя к прилавку, за которым копошился бородатый гном мастер, я вежливо спросила - Уважаемый, почем сие дивное творение?

- Вы для себя изволите брать или для юной барышни? – вежливо осведомился гном, его глаза внимательно изучали меня.

-Для барышни, – спокойно ответила я. – Сама украшений не ношу. Незачем.

Гном прищурился, его борода колыхнулась. - А позвольте узнать… не вы ли будете наша новая знахарка? - Настроение у меня сразу поднялось от его старомодного оборота. - А позволю, – улыбнулась я в ответ. – Я.

- Уважаемая! – лицо гнома озарилось радостью, тут же сменившейся досадой. – Все никак не могу до вас добраться, знаете ли. Работа, работа, заказы горой… а глаза-то… Он снял маленькие, блестящие очки и устало протер переносицу. - Плохо видеть начинают. Вот и очки уже слабо помогают.

Я наклонилась к прилавку, сокращая расстояние. -Позвольте, уважаемый, взглянуть на ваши глаза? – попросила я мягко. Мои пальцы осторожно приподняли его подбородок, а взгляд углубился в карие, чуть затуманенные глубины его глаз. - Думаю, помощь вам возможна – произнесла я после паузы. – Сможете уделить мне четверть часа завтра утром?

- Завтра утром?.. – Гном заерзал, его пальцы нервно перебирали бороду. – Ну... Разве что до открытия... И то, не ручаюсь...

- Хорошо, – кивнула я, не отступая. – А сегодня вечером? После заката?

Лицо гнома просветлело -Вечером? Да, пожалуй, смогу.

- Вот и отлично. Жду вас, – завершила я эту часть разговора. – А что же с брошкой? – напомнила я, указывая взглядом на сверкающую пчелку.

Гном махнул рукой, и в его глазах мелькнула смесь надежды и скепсиса - А давайте так: если поможете с глазами... Ох, я-то все понимаю, больших чудес не жду! Но хотя бы... чтобы хуже не стало? Очки менять устал, как не крути. Тогда – брошка ваша. Даром.

Широкая улыбка тронула мои губы -По рукам, мастер!

Довольные, мы с Яриной брели домой. -Мам, а ты точно сможешь ему помочь? – не унималась девочка, заглядывая мне в лицо.

Я рассмеялась, обняв ее за плечи - Смогу, смогу, солнышко! Брошь уже твоя, считай. Так, смеясь и болтая, мы и добрались до порога. Разобрали покупки, сварили свежий глинтвейн.

Вечером мастер, верный слову, пришел. Но не один, рядом с ним семенила пухленькая гномка с яблочными щечками и самой доброй улыбкой на свете. Его супруга. Она то и дело поправляла ему воротник, одёргивала рукава, видно было, что привыкла заботиться.

- Вот, деточка, – заговорил гном, с любопытством оглядывая наше жилище, – выбрались-таки к тебе, да с женушкой. Боли у нее, знаешь ли, в животике частенько приключаются... Ты уж, будь добра, посмотри ее. - Его круглые глаза вдруг остановились на Лилу. Наша розовая сурикатка невозмутимо несла в аккуратных лапках глиняную кружку с дымящимся глинтвейном, как раз для мастера, пока я беседовала и осматривала его улыбчивую половинку.

Вручив гномье жене пузырьки с настоями и подробно объяснив схему приема, я добавила - Боль должна отступить уже через день. Не волнуйтесь.

Повернувшись к мастеру, я мягко уточнила - А корень зла, вот здесь – я легонько ткнула пальцем себе в висок. – На нервной почве. За детей, на чужбине, сердце ноет. Переживает сильно. - Видя, как напрягся и сам гном, я добавила, обращаясь уже к нему - Не тревожьтесь, почтенный. Все наладится, увидите. - Его борода чуть дрогнула, то ли от сомнения, то ли от надежды.

-А теперь – весело переключила я тему, подводя его к креслу у огня, – ваши драгоценные глазки, уважаемый мастер! Готовы к маленькому чуду? - Я достала из шкафчика набор тонких серебряных игл и пузырек с маслом, пахнущим горными травами и звездной пылью.

Гном хмыкнул, но в его глазах вспыхнул азарт - А что, удиви, дочка, удиви! Старого ворчуна еще можно порадовать диковинкой! - Он уселся поудобнее, явно включаясь в игру.

Я бережно закапала по одной жемчужной капле в каждый его усталый глаз. Поверх легла мягкая повязка, пропитанная густым, тягучим настоем папоротника и лунного камня, холодная и успокаивающая. Присев рядом на низкую скамеечку, я положила свои ладони поверх повязки, ощущая под ними тепло век мастера и терпкий аромат трав. И тихо запела:

Камень Глубинный, Светом омой,

Тьму отгони серебряной строй.

Око Стальное, Зоркость верни,

Как нити жилы в породе огни.

Пелена серая, истончись, порвись,

Словно туман на рассвете разбейсь.

Искра подземная, ярче гори,

Мир в четких гранях гному яви!

Шепот лился, как ручей под землей, обволакивая старого гнома. Под моими ладонями повязка чуть согрелась, а настой начал тихо мерцать сквозь ткань, отливая лунным серебром.

Огонь Зодчего, в зрачке взвейся,

Каждый изъян, каждый штрих обозначься!

Твердь Поднебесная, ясность дари,

Чтоб видеть узоры, что сам создал вдали!

Светом напой, Землей укрепи,

Видеть как в юности снова вели!

Я чувствовала, как древняя сила гор и терпеливая ясность камня текут сквозь мои руки, смывая пелену лет и копоти мастерской, наполняя его глаза изнутри чистым, неискаженным светом.

В комнате царила благоговейная тишина. Наша гостья гномка и Ярина затаив дыхание наблюдали, не смея пошевелиться. Лилу и Бакс, свернувшись теплыми клубками, дремали у самого камина, их бока мерно поднимались в такт дыханию.

Последние слова песни шепота растворились в воздухе, оставив после себя лишь легкое эхо и дрожь магической энергии. Я медленно, с почтительной бережностью, начала снимать первую повязку.

- Терпение, уважаемый мастер – предупредила я тихо, но твердо. – Глаза пока закрыты. Открывать рано. - Его веки дрогнули под моими пальцами, но послушно остались сомкнутыми.

Сняв пропитанную лунным настоем ткань, я наложила вторую повязку, узкую ленту, пропитанную золотистой настойкой «Око Точности». Ее аромат, острый, как запах герани и горного хрусталя, мгновенно наполнил пространство. Да, одна она лишь обостряет зрение на время, снимает песок усталости, дарует ясность линий... Но сегодня, вслед за песней шепотком, она должна была закрепить чудо, вплести мгновенную остроту в долговечную ткань исцеления.

Минуты тянулись, наполненные лишь треском поленьев в камине и напряженным ожиданием. Наконец, я сняла и эту повязку, тщательно промыла глаза гнома прохладным, чистым отваром шалфея и звездчатки.

- Теперь – мой голос прозвучал звонко и ясно, разрезая тишину, – открывайте глаза, уважаемый мастер. Смотрите.

Гном привычным жестом поднес очки к переносице... и замер. Глаза его распахнулись, широко, недоуменно. Рука с очками так и осталась висеть в воздухе, не дойдя до цели. Он медленно поворачивал голову, впитывая мир: от трепета пламени в камине до мельчайшей трещинки на глиняной кружке. На его морщинистом лице, озаренном каминным светом, читалось чистейшее изумление, смешанное с щемящим облегчением.

- Доченька… – его голос сорвался на шепот, полный благоговейного трепета. – Как… как это возможно? Ты… ты вернула мне зрение? Полностью? - Он снова моргнул, словно боясь, что видение исчезнет. - Да нет же, это не возврат… Мне кажется, я вижу яснее, чем в день своей первой удачной огранки алмаза! - Его взгляд, острый и влажный, скользнул по мне, по его сияющей от счастья жене, и тогда по щекам, в борозды седой бороды, покатились тяжелые, искренние слезы. - Леюшка… – выдохнул он, и в этом имени звучала вся горечь прожитых в полутьме лет и вся благодарность. – Прими… прими благодарность старого гнома. Такого чуда… меня еще никто в долгой жизни не удостаивал.

Жена гнома бережно вытирала его слезы своими маленькими руками, приговаривая сквозь собственную улыбку - Ну что ты, старик, расплакался? Все ведь хорошо, лучше не бывает! - Их радость была такой искренней, что и я невольно улыбалась, разделяя их счастье. Ярина прижалась ко мне, обняв за талию, и ее лицо светилось гордостью и восторгом.

- Как у вас тут... душевно, – гном всхлипнул, отирая ладонью мокрую бороду, но уже сквозь улыбку. – По-настоящему...- Он вдруг хлопнул себя по лбу - Ах, да! Совсем из головы вылетело, старый пень! - Из глубокого кармана появилась маленькая, аккуратная коробочка из темного дерева. - Вот, юная барышня, – его голос дрожал от волнения, – обещанная награда. Пчелка. Как твоя мама труженица, только для тебя. - Он открыл крышечку, и внутри, на бархатной подушечке, лежала брошь. Ярина ахнула, осторожно взяв драгоценный подарок. Потом, не сдерживая восторга, закружилась по комнате, сжимая коробочку в ладошках, а гномы смотрели на нее, и их улыбки стали еще шире. - Ну что ж, доченька, – гном тяжело поднялся, собираясь уходить, и его голос снова стал серьезным, полным глубочайшего уважения. – Благодарю тебя. Назови свою цену за исцеление. Сколько мы тебе должны?

Я рассмеялась, легонько махнув рукой - Ну что вы, уважаемый! У нас с вами была честная сделка: вы – мне брошь, я вам зрение. Мы квиты! - Мои слова прозвучали легко и счастливо, подхватив радость, что кружилась по комнате вместе с Яриной. Гном медленно кивнул, и в его карих, теперь ясных глазах светилось что-то большее, чем простая благодарность, безмерное уважение и обещание дружбы. Они ушли, унося с собой тепло этого вечера, а в нашем доме еще долго витал легкий аромат горных трав и тихий гул счастья. Я сидела в кресле, глядя, как Ярина кружится с брошкой, и думала: вот оно, счастье. Не в битвах, не в великих подвигах. В том, чтобы вернуть старому мастеру зрение, а девочке радость.

Глава 70

Наконец-то вечер опустился на наш дом, и мы остались одни – лишь наша странная, теплая семья.

Я заварила глитвейн по своему любимому рецепту, тому, что сама сложила по крупицам из знаний Вереславы, подсказок Морги и собственных проб.

В большой глиняный кувшин я насыпала горсть сушёных ягод: терпкий шиповник для тепла, что разливается от груди до кончиков пальцев; сладкую малину, пахнущую летом; чернику, добавляющую напитку бархатистую глубину; и терпкую бруснику, чья кислинка так хорошо оттеняет пряности. Туда же отправились палочка корицы, звёздочка бадьяна, несколько кружков имбиря и три бутона гвоздики, не больше, иначе она перебьёт всё остальное.

Всё это я залила крепким яблочным отваром, настоянным на сушёных яблоках, вместо вина, чтобы напиток могли пить и взрослые, и дети.

Кувшин отправился на самый край печи не в жар, а в ровное, уютное тепло. Глитвейн томился, дышал, набирал силу. Как зелье. Как утро. Как сама жизнь.

Через полчаса по дому поплыл запах, густой, пряный, обволакивающий. Я разлила его в кружки, добавила в каждую по дольке вяленого яблока и ложечку липового мёда.

Настоящий ароматный нектар зимы, согревающий до кончиков пальцев. Бакс и Лилу уютно устроились в одном широком кресле. Розовая сурикатка, причмокивая, по очереди с котом отхлебывала горячий напиток из большой кружки, которую держала аккуратными лапками. Ее носик радостно шевелился от пряного пара.

У самого камина, растянувшись на теплых подстилках лежали Мрак и Тень. Сумеречные волки, к нашему общему удивлению, страстно полюбили глинтвейн, хотя сначала долго принюхивались, словно не веря, что от этого пряного дыма исходит что-то съедобное и сладкое печенье, теперь в списке покупок прочно обосновались медовые пряники и миндальные круассаны специально для них. Они с наслаждением вылизывали свои миски, урча.

А мы с Яриной сидели прямо на теплом полу, прислонившись спиной ко второму креслу. Пили глинтвейн из глиняных кружек, заедая его кусочками горячего пирога с нежной речной рыбой и душистым укропом. Огонь потрескивал, отбрасывая пляшущие тени на стены, а тишина дома была наполнена мирным гулом сытости, покоя и безмятежного счастья. Этот вечер, простой и совершенный, стал лучшей наградой за прожитый день.

Глава 71

- Мама! Мам, там Серг пришел! – крикнула Ярина, выглянув на задний двор, где я возилась с Сумрачными Волками у калитки, выходящей в лес.

-Иду! – откликнулась я, отряхивая руки.

-Хозяйка... Все готово. Как ты и хотела? – в мыслях, как тихий шелест ветра в сумерках, прозвучал голос Мрака (или Тени, я еще училась различать их ментальные «отпечатки»). С недавних пор я начала улавливать их простые посылы, образы, ощущения, короткие фразы. Я ещё не всегда различала, кто из них говорит, их мысли приходили как эхо, тёплое и тягучее, как смола. Любопытно, что из всей семьи, кроме меня, их понимал только Бакс, да и то, по едва уловимым изменениям в их взгляде, позе, манере урчать после глинтвейна.

- Естественно, понимаешь только ты – фыркнул Бакс, лениво наблюдавший за нашей работой с крыльца. – Ты их вожак по крови и духу. Они признали тебя. А я? Я просто гениальный кот, которому доступны все тайны мироздания, включая мысли перекормленных глинтвейном псов, ну и можно сказать твой фамильяр.

Как выяснилось, меня срочно приглашали на общий сбор клана оборотней. Быстро собравшись, мы с Серго почти бегом добрались до большого сруба, находившегося через 3 улицы от нас, Дома Вожака. Переступив порог, я замерла: внутри было тесно от народа. Воздух гудел от тревожного гула голосов и пах волчьей шерстью, дымом и напряжением.

- Здравствуйте – прозвучало мое приветствие, почти потерявшееся в шуме.

-Леюшка! – голос Яра, громкий и властный, мгновенно прорезал гул. Он шагнул мне навстречу, и на его обычно суровом лице мелькнуло что-то вроде облегчения. -Проходи. Ждали.

Пока я стряхивала налипший снег и освобождалась от верхней одежды, Яр продолжал, его слова падали тяжело и четко, как камни:

- Выяснили. Весь молодняк, а это двенадцать душ, которым предстоит Первый Оборот в ближайшие месяцы…пили шаманское зелье. Вот. - Он протянул мне небольшую кожаную сумку. Внутри тускло поблескивали пять стеклянных пузырьков с мутной жидкостью. -Это все, что осталось. Остальные... выпили до капли и пузырьки выбросили. Посмотри. Скажи, что за отрава и что теперь делать.

Я поочередно доставала пузырьки, аккуратно откупоривала и вдыхала их едкий, травянисто-горький аромат. -Одно и то же зелье, – заключила я, отставляя последний пузырек. – Но с вариациями. Здесь, – я указала на два образца – концентрация сильнее. Видимо, для тех, кто посложнее… или кого шаман хотел погубить вернее.

- Я уже рассказал клану все – голос Яра гулко прокатился по напряженной тишине. – О той ночи. О Древе и Гроне. О том, что Грона еле спасли и что с ним было. - Он тяжело перевел дух, я передернула плечами вспоминая кошмар той ночи. -Сегодня на рассвете мой помощник отправился за шаманом в город. Тот закупал травы и… встречался с кем-то. Человеком. Странным. Незнакомым. Пока данных мало, но теперь за шаманом следят в оба глаза. И за тем человеком тоже.

Я обвела взглядом собравшихся, встречая десятки пар глаз, полных немого вопроса. Мой голос, прозвучал с ледяной ясностью, рассекая напряженный воздух:

- Уважаемые. Нам необходимо понять, как яд перекрутил их внутренние часы, у кого Оборот начнется через сутки? У кого, через неделю?

Я сделала паузу, дав жуткой картине будущего проступить в их воображении. Потом продолжила, каждое слово, как удар молота по наковальне.

- Пути – два, и оба ведут через тернии. Первый: мы разбиваемся на дозоры. Отслеживаем каждого юнца днем и ночью. Но знайте: если кровавый Оборот начнется у двоих, троих, пятерых одновременно... – я резко вскинула руку, – ...то ваши силы рассеются, как дым. Вы не спасете всех. А я...– в моем голосе прозвучала горькая правда, – ...я одна. Не успеть в два места, уже смертный приговор. Не успеть в три – катастрофа.

Тишина стала густой, как смоль. Я выпрямилась во весь рост, вбирая в себя их ужас и превращая его в решимость:

- Второй путь, отчаянный. Мы вызываем Первый Оборот. У всех двенадцати. Под нашим контролем. Когда вся стая собрана, готова ловить, держать, останавливать кровь!

Я снова сделала паузу:

- Да, это опасно. Опасно до дрожи. Двенадцать молодых тел, разрываемых искусственной бурей... Любой сбой, искра в пороховом погребе. Но! Это управляемый хаос. Это шанс встретить беду во всеоружии, плечом к плечу, сцепившись в единый щит. Мы можем парировать удары. Можем быть везде, где рвется плоть и ломается кость. Выбор – за вами. – мой голос упал почти до шепота, но в нем звенела сталь. - Но выбирайте быстро. И помните: каждый час неведения, это час, который может стать последним для кого-то из ваших детей. Решайте. - Низкий гул обсуждений катился по залу, прерываемый резкими возгласами и глухим ворчанием. Но постепенно мнения слились в один поток. Глаза, полные тревоги и решимости, обратились к Яру.

-Так и быть, – его голос, хриплый от усталости, но твердый как скала, накрыл последние перешептывания. – Решено. Сводим всех в один день. Завтра. Пока вся стая рядом, пока есть силы защитить своих щенков. - Он обвел взглядом глав семейств. -У вас есть сегодня. Готовьте свой молодняк. Объясните, поддержите. Не ждем больше, времени у нас нет. Каждый час может стать роковым.

Яр резко повернулся ко мне - Леюшка, готовь все снадобья, все, что может понадобиться завтра. Для слабых, для тех, чье тело может не выдержать... Готовимся к худшему.

Затем он бросил взгляд на двух крепких оборотней у двери - А шаман... Сегодня же получит «срочный вызов». Отправлю его к старому Боргу, на дальнюю пасеку. Скажу, что старик при смерти и молит о помощи шамана. - На губах Яра мелькнул жесткий, безрадостный намек на улыбку. - Борга и его сыновей предупрежу. Задержат гостя... подольше. Очень подольше. Борг — старый волк, глухой и злой на чужаков. Шаману там не понравится. А уехать он не сможет.

Он сделал шаг вперед, к центру зала, и его фигура на мгновение показалась огромной, заполнив пространство.

Яр вскинул руку, и последний шепот смолк, придавленный тяжестью его взгляда. Его голос, низкий и не терпящий возражений, рубил пространство, как топор:

-Завтра. Полдень. Поляна Серебряного Ключа. Каждый, кто способен подставить спину, там быть обязан. Без опозданий. Ни на миг.

Слушайте строго: Первый круг: Отцы. Вплотную к своим детям. Ваша плоть, их первый щит. Ваши руки, ловить, ваша сила, держать.

Второй круг: Старшие сыновья, крепкие дядья. Три-четыре шага позади первого круга. Ваши глаза, на отцов и на юнцов. Вы, страховочная сетка. Если первый круг дрогнет, вы подхватываете. Если молодняк рванет в сторону, вы блок.

Третий круг: Метров через 5 от второго. Каждый, на своем строгом секторе. Подстраховка.

Внешний рубеж: По периметру. 15-20 метров от эпицентра. Невидимая стена. Стоять скрытно, но непроницаемо. Никто не входит. Никто не выходит. Пока все не кончится.

Он обвел взглядом собравшихся, и в его глазах горел холодный огонь непреклонности:

- Это не совет. Это боевой порядок. Жизни ваших детей висят на прочности этого кольца. Сомкните ряды. Станьте крепостью. Или готовьтесь хоронить щенков.

Тишина после его слов была гуще зимнего льда. Никто не дрогнул. Его последние слова повисли в воздухе не приказом, а клятвой. Клятвой стаи, решившейся на отчаянный шаг ради спасения своего будущего.

Ночь пролетела в лихорадочной суете. Я превратила свою мастерскую в полевой госпиталь: стены дрожали от аромата кипящих отваров, а столы утонули под батареями склянок и банок. Я месила густые, темные мази, останавливающие кровь и сращивающие кости, варила отвары для промывки рваных ран, которые пахли железом и горьким корнем. Для сил, золотистые настои на живице и женьшене. Все, что могло поддержать тело в час, когда оно будет разрываться между формами. Тем временем Ярина шептала наставления Древу, пришедшему к нам в эту ночь. Ее пальцы в полутьме вычерчивали незримые рецепты, объясняя, какие настойки смешать и как подать мне, если силы покинут. Древо внимал, и в сумраке его изумрудные глаза светились тихим, глубоким сиянием, словно два далеких фосфоресцирующих мира. В ответ на каждое слово раздавалось мерное покачивание головы.

Когда мази остывали, а отвары процеживались, я резала чистые холсты – горы лоскутов вместо бинтов. На всякий случай. Этих "случаев", я знала, завтра будут. Десятилитровые бочонки, доверху наполненные снадобьями и водой, выстроились у порога, как немые часовые. Еще до рассвета, когда серый свет только начал размывать очертания деревьев, мои Сумрачные Волки беззвучно вынесли их к Поляне Серебряного Ключа, сильные спины приняли тяжесть, которую мне одной не снести. Один взгляд, короткий ментальный толчок, и они растворились в предрассветных сумерках, оставив меня доделывать последнее, глядя им вслед с немой благодарностью. Я смотрела им вслед, и в груди росло странное чувство. Не страх. Не усталость. Что-то другое. Твёрдое, холодное, как клинок. Завтра я должна быть сильной. Завтра я должна быть там, где меня возможно не хватит на всех. Но я буду.

Глава 72

Утром на порог ворвался запыхавшийся Серг. - Лея! – выдохнул он, опираясь о косяк. – Шаман в пути, трясется в телеге к пасеке Борга. Молодняк уже стягивается к дому отца, одиннадцать. Взрослые…- Он махнул рукой в сторону леса, -…уже на Поляне, занимают позиции. Тридцать самых сильных, клыков и когтей стаи, будут в самом котле с молодежью. Готовы ловить, держать, оттаскивать, если рванет не так. Остальные двадцать, внешнее кольцо. Ждем тебя. - А где еще один щенок? - спросила я. -Там родители пришлые в наш клан, не наши, сказали шамана знают, доверяют ему, решили, что сами справятся со всем, мы им не указ… мы предупредили- ответил на ходу Серг выходя за порог.

Я кивнула. Хорошо. Изоляция шамана, сработала. Защита для молодых, выставлена. Теперь очередь за моими снадобьями… и удачей. В доме Яра, знала я, сейчас царит гулкая тишина, прерываемая лишь сдавленным дыханием и стуком сердец. Одиннадцать пар глаз, полных страха и надежды. Одиннадцать тел, на которые вот-вот обрушится искусственно вызванная буря Первого Обора. А вокруг них, тридцать теней опыта, готовых стать щитом и опорой.

- Идем, Серг – сказала я, набрасывая плащ. – Время пришло.

На Поляне Серебряного Ключа, несмотря на скопление оборотней, царила гнетущая, звенящая тишина. Каждый звук, треск ветки – отдавался гулко. Яр расставил всех с военной точностью: молодняк, в центре широкого круга, возле каждого юнца, опытные, крепких как дубы, отцы. Их позы говорили сами за себя: готовы держать, ловить, не пустить на волю боль и панику. Сам Яр встал рядом со мной в самом эпицентре этого живого кольца.

По его молчаливому кивку несколько оборотней помогли разобрать сумки, принесенные Сумраками. Я быстро разложила мази, отвары, связки чистых тряпок.

- Слушайте все! – мой голос, непривычно громкий, разрезал тишину. Взрослые оборотни повернули ко мне настороженные лица. -Вот мазь, темная, пахнет медью и полынью. Ей, останавливать кровь, если порвет кожу или мышцу. Сильно втирать в рану! - Я подняла банку с густой золотистой субстанцией. – Эта, для костей. Если слышите хруст или видите неестественный изгиб, накладывать толстым слоем и туго бинтовать! - Я указала на бочонки. – Отвар, промывать любые раны. Чистые тряпки, для перевязок, жгутов, фиксации. - Я обвела взглядом круг взрослых, встречая десятки пар серьезных глаз. - Будут моменты…. Когда счет пойдет на секунды. Знайте, что делать. Действуйте, не ждите меня. От ваших рук может зависеть жизнь.

Я опустилась на теплую подстилку Мрака, он упрямо подталкивал ее мне носом с самого утра, и при этом в его глазах читалось немое «береги себя, Хозяйка». Снег хрустел. Закрыв глаза, я подняла руку в простом жесте: Всем, в молчание. Всем, на землю. Круг взрослых оборотней, как один, опустился на колени, положив ладони на холодную землю. Воздух замер, пропитанный страхом и ожиданием. И тогда полился Шепот, древний, как трещины в скалах, острый, как первый мороз:

Лееесссссе мориель аучаль рестан!

(Сладкая тьма, уйди, оставь кость!)

Тулькаль роа анте макиэлель

(Жесткая плоть, дай мне клинок!)

А-а-ррх... Клык стальной из челюсти рвись,

Позвоночник – струна, славно пой,

Ребра – веер, распахнись!

Кость ломай, да живой!

Наэль фэа рухча эль

Р-р-рыв... Шкуру рви на куски,

Мускул – тетива, звонко пой,

Сустав – щелкни, без тоски,

Боль – сестра, веди домой!

Весь молодняк выворачивало наизнанку. Оборот пришел, неотвратимый, жестокий. Отцы вплетались в боль сыновей и дочерей, подставляя плечи под судорожные рывки, помогая вставать на ломающиеся, перестраивающиеся кости. Внезапно Яр рванул в сторону, там, корчась под неистовой агонией, металась девчонка. Ее крик, зов раненого зверя, рвал тишину. Ее уже удерживали трое: отец, старший брат и дядя, пытаясь сдержать безумие плоти. Яр втиснулся в их круг, и его голос, низкий и властный, заговорил напрямую с ее диким, рвущимся наружу волком, нашептывая вековые истины переплетения.

Х-х-хан... Воздух ледяной в грудь вдохни,

Сердце волка – бей, как набат!

Ночной рык из глотки рви!

Кровь земли, прими назад!

В считанных шагах от этого ада двое парней бились в предсмертных судорогах. Слишком слабые для Первого Оборота, их тела предали их: кости, не слушаясь воли, вывернулись наружу, пронзая мышцы и разрывая кожу кровавыми осколками. Они не кричали, визжали, захлебываясь собственной кровью, алым паром клубившейся в лунном свете. И в этот миг Яр, уже не человек, а сгусток ярости и скорости в облике матерого волка – метнулся к ним.

ВЫЖИВАЙ! Рожденный в муках,

Меж двух миров стоящий воин!

Кость – алмаз, а дух – не сломан,

Волчья стать сквозь боль достоин!

Оборот бушевал, набирая дикую силу. Рядом Древ, дрожа от общего напряжения, впихивал мне в слабые уже руки тяжелую кружку с горькими настойками подспорьем для угасающих сил. За спиной слышалось глухое, тревожное порыкивание Мрака. А над всем этим, пронзая вой боли, все громче и отчаяннее взвивался голос Тени, нервный. -Так не пойдет... – прожгло сознание ледяной иглой. – Погибнут ведь. Сейчас. Ослепли болью, оглохли для вожака, не чуют даже кровь свою рядом...

И тогда я крикнула сквозь гул боли, обращаясь к Яру:

-Сейчас! Я усилю твой голос ментально – он пронзит даже тех, кого оглушила агония. Все на этой поляне услышат тебя как свой собственный стон. Дай лапу!

Яр, не раздумывая, протянул свою могучую, покрытую шерстью лапу. Мои пальцы сомкнулись вокруг нее. Я откинулась на теплую, надежную спину Мрака, чувствуя, как его глухое рычание резонирует у меня в спине, становясь опорой. Воздух вокруг загустел, наполнившись ожиданием. Я закрыла глаза, собрала остатки сил, и зашептала. Мой голос был тише падающей иглы, но каждое слово, обернутое древней магией, било как колокол по ментальной тишине:

-Лейся, Звук, сквозь боль и мрак,

Стань рекой, прорвись сквозь враг!

Слух, что мертв, воспрянь из тьмы,

Голос Вожака услышь!

На поляне, еще недавно сотрясаемой воплями агонии, начало оседать тяжелое, звенящее молчание. Сквозь него пробивались лишь сдавленные визги щенков, да громовые раскаты голосов взрослых оборотней, они, стиснув зубы, продолжали подбадривать, направлять, вытягивать молодых из пучины боли. Но это была уже не всесокрушающая буря, а скорее... прибой после шторма: тишина, рвущаяся редкими всхлипами.

Сердце бьётся в такт ему,

Кровь зовёт к своему племени!

Кость, что ломит, жила, что рвётся

Воле Вожака подчинись! Очнись!»

И над всем этим, властный, низкий рык Яра. Он вибрировал в самой кости, в крови, становясь якорем для потерянных умов. Его голос был и компасом, указывающим путь сквозь боль перелома, и щитом, прикрывающим от паники, и поводком, мягко, но неуклонно втягивающим молодую волчью суть в нужное русло. А вокруг метались могучие тени взрослых: их руки, знающие каждую кость и сустав, ловили вывернутые конечности, ставили ломающиеся сочленения на место с глухим щелчком, удерживая хрупкие тела в горниле перерождения – уже не сдерживая, а направляя.

Мои глаза скользили по поляне, выхватывая картины затихающей бури: взрослые оборотни, склонившись над своими, бережно промывали глубокие, зияющие раны, смывая алые потоки. Их пальцы, грубые и точные, втирали мази туда, где белели обнаженные кости, на местах самых жестоких разрывов. Воздух гудел от сдавленных стонов, но это уже была боль под контролем, боль заживления.

Глубокий, почти забытый вздох свободы вырвался из моей груди. Я окинула взглядом поляну, волна Первого Оборота отступила. Молодые волки, дрожащие, окровавленные, неуверенно поднимались на новые и пока еще слабые лапы. Хаос сменился напряженным, но упорядоченным трудом восстановления.

Я встала, ощутив каждую ноющую мышцу. Потом, словно древнее древо, возносящее ветви к небу, я широко распростерла руки в стороны. Тишина поляны стала чашей для моего голоса. И я начала, не шепотом, как прежде, а чистым, несущимся речитативом, наполняя воздух вибрирующей силой заклинания:

Боль ледяная — растай, утеки ручьём.

Кровь на краях — усмирись, усни, замолчи.

Плоть из разрывов — стянись, живым швом.

Кость наготы — подрасти, свою кожу найди.

Жар, уходи в сырую землю, там твой дом.

Сила предков, вступи в живую плоть.

Тишина и покой, лейтесь над этим гнёздом.

Слова лились мерным потоком, каждый слог, капля целительной росы на раскаленную сталь боли. Крики боли затихали, сменяясь тихими вздохами облегчения. Кровь переставала сочиться из ран, будто по мановению невидимой руки. Даже воздух казался чище. Работа была далека от завершения, но самый страшный ад остался позади.

Измученные, едва державшиеся на новых лапах, молодые волки поднялись. Их отцы, не отпуская опоры, встали рядом, крепче скал, выдержавших бурю. И тогда Яр, Вожак, чей голос вел их сквозь ад, медленно тронулся вперед. Они последовали за ним, выстраиваясь в бесконечную, шатающуюся цепь жизни, и пошли нетореным круговым путем вокруг Поляны Серебряного Ключа.

Это был Обход Завершения. Каждый шаг по земле, пропитанной болью и кровью их перерождения, был последней данью ужасу и первым шагом в новую суть. Они шли медленно, тяжело, волоча раны и усталость. Взрослые шли следом, неотступно, их зоркие глаза ловили каждый спотыкающийся шаг. Тишина теперь была не звенящей, а глубокой, усталой, прерываемой лишь шорохом лап по траве и сдавленными вздохами.