Czytaj książkę: «Экскременты космических лосей»

Глава 1: Мыслитель и предприниматель

– Поднимайся, спящий красавец! – бодро воскликнул Бабельянц, ввалившись в комнату Гоблиновича. – Пришло время грандиозных свершений!

Стояло позднее утро. Гоблинович крепко спал, раскинувшись на старом диване. Он вышел из запоя совсем недавно, и вот вчера опять сорвался: об этом говорили пустые бутылки под столом. «Спящим красавцем» его назвал бы разве что полный маразматик. Вонючий и небритый, Гоблинович выглядел как рядовой провинциальный пьяница. Когда-то он был сероглазый брюнет; теперь же его волосы начинали седеть, а глаза сильно заплыли.

Однако под внешностью горького алкаша скрывалась неординарная творческая натура. Иннокентий Гоблинович был автором философской прозы, и его повести иногда печатали в альманахе «Таланты города Старокозлищенска». Писательство дохода не приносило, и волей-неволей Иннокентий вынужден был примерять на себя гораздо более приземлённые специальности: сторож, подсобный рабочий, водитель такси…

Отношения Гоблиновича с работодателем всегда складывались по одному и тому же сценарию: «труд – зарплата – запой – увольнение». После этого был период «творческого кризиса». Иннокентий выходил из него только тогда, когда денег совсем не оставалось. Последним местом, откуда его уволили, был театр. Там Гоблинович задержался дольше обычного, хоть ему и приходилось трудиться простым работником сцены. Его завораживал дух лицедейства, а образованные собутыльники служили приятной компанией. И пусть репертуар был избитый, а публика редела с каждым годом, святилище Мельпомены представлялось Иннокентию отдельным, праздничным миром.

Гоблинович так сильно полюбил свою работу в театре, что иногда приходил туда вовремя. «Если б ты ещё и пить меньше начал, – говорил ему Бабельянц, – то я бы решил, что у тебя роман с кастеляншей». Однако Гоблинович всё так же тяготел к алкоголю. В один прекрасный день он сорвался – сорвался, как и всегда, нелепо и трагично.

В театре его ждали из запоя. Работать там было просто некому. Осознав, наконец, что Гоблинович угодил обратно в лапы зелёного змия, администрация всё-таки уволила его по статье. Так и остался он снова безработным – писатель, философ и просто хороший человек.

– Вставай, богема! – требовал Бабельянц. – Пора нам, почётным жителям города Старокозлищенска, перевернуть эту галактику с брюха на ноги!

Приподнявшись, Гоблинович смотрел на товарища, не понимая ни слова. Наконец, он мало-помалу связался с реальностью.

– Афанасий, ты чего орёшь, как потерпевший? – спросил он, потянувшись за чайником. – Совсем оглох, старый шлагбаум?

– А, проснулся, голубчик! – торжествующе воскликнул Бабельянц. – Проснулся, выпивоха беспросветная! Давай-ка вылезай уже из своего запоя в реальный мир. Ты поможешь мне провернуть одно выгодное дельце.

– Ну и сволочь же ты, Афоня! – произнёс Иннокентий, отхлебнув из носика. – Мне, если хочешь знать, гораздо лучше в моём запое, чем в твоём реальном мире.

Гоблинович был натура созерцательная, в то время как Бабельянц обладал предпринимательской жилкой.

Город Старокозлищенск был расположен на планете Кривоцица, которая входила в состав Елдыринской Губернии. За свою историю Кривоцыца переживала разные времена. Молодость Бабельянца пришлась на тот период, когда в Елдыринской Губернии была запрещена свободная торговля. Однако хитрому Афанасию вовсе не хотелось работать на государство за маленькую зарплату. Мечтая о красивой жизни, он сделался «фарцовщиком» – продавцом иностранных товаров «из-под полы». Чего только не было у пройдохи! Контрабандные сигары, конфеты из жира головоногих сурикатов, модная одежда, запрещённые книги… Последним фактом Бабельянц гордился особенно. Ведь торговать заграничными нарядами – вполне себе обычное преступление, а распространять запрещённую литературу – уже диссидентство. Из-за этого Афанасий считал себя немного литератором и борцом с системой.

В молодости Гоблинович у Бабельянца постоянным покупателем. «Эх, Иннокентий, – мечтательно говорил Бабельянц, – мне выпало родиться не в ту эпоху… Вообрази, какие комбинации я мог бы проворачивать в каком-нибудь казино у тёплого моря! Или представь, дружище, какой бы из меня получился меценат – покровитель поэтов и балерин! Что же могло заклинить в причудливом движении судьбы, которая бросила меня здесь – на жуткой планете с уродливым названием Кривоцыца, в одноэтажном Старокозлищенске?»

Однако времена изменились. На смену запретам пришла эпоха вседозволенности. Информация стала доступной, а чтение – немодным. Зато на одном из спутников Кривоцицы нашли акакиевые месторождения. Несмотря на чиновничий произвол, жизнь в Старокозлищенске казалась сносной.

Бабельянц, человек расторопный и предприимчивый, открыл на местном рынке торговую точку. Бизнес шёл отлично; вскоре Бабельянц купил квартиру, куда стал водить друзей и любовниц. С «коллегами по цеху» он ограничивался лишь деловыми контактами; себя же Бабельянц относил к «просвещённым буржуа» – и компанию подбирал соответствующую: студенты-гуманитарии, художники, околобогемные дивы, полунищие литераторы… Бабельянц и его друзья распивали дорогие коньяки и обсуждали новинки элитарного кино. Купаясь в провинциальном блеске, Афанасий чувствовал себя по-настоящему счастливым.

Спустя некоторое время Бабельянц собрал приличную сумму и купил помещение, чтобы открыть магазин. Однако не тут-то было: вскоре выяснилось, что незадолго до покупки это самое помещение облюбовал мэр города. Старый хозяин, по-видимому, вовремя избавился от опасной собственности. Когда Афанасий понял, что прокололся, обратного пути уже не было.

Последовала городская инспекция. Проверка нашла в бухгалтерии у Бабельянца кучу несоответствий. Привычный к теневым схемам, он никогда не заботился о том, чтобы вести дела согласно букве закона. Решая проблемы взятками, Афанасий не любил пунктуальности и бумажной волокиты. Однако на этот раз обычная схема не сработала: знакомые контролёры отказались помогать коммерсанту. В итоге Бабельянц попал под суд – и хорошо ещё, что бедняга отделался условным сроком с конфискацией имущества.

К тому времени, когда Бабельянц потерял всё, в его двери уже стучалась старость, и поздно было начинать жизнь с нуля. Деловые контакты были потеряны, друзья и женщины растворились – так, будто их и не было. Только Гоблинович пожалел старого знакомого пустил его к себе пожить. Спустя какое-то время Бабельянц переехал в родительский дом на окраине города.

Работать пришлось на местной фабрике сельскохозяйственных дронов: Бабельянц подворовывал оттуда запчасти и торговал ими из-под полы. Не то, чтобы судьба ничему не учила его – но и жить он привык на широкую ногу. По старой привычке Афанасий выпивал – ровно столько, чтоб не уволили. Вскоре завод объявил себя банкротом; к счастью, Бабельянц не успел попасться на воровстве. Его старость спасло то, что всю жизнь он был фиктивно оформлен товароведом на складе, где заправлял его добрый знакомый. По старой дружбе Бабельянц дарил ему дефициты. Именно поэтому ровно к шестидесяти пяти годам старик мог рассчитывать на небольшую пенсию. Всё было не так уж плохо, и Бабельянц продолжал бодро идти по жизни. Правда, с годами его походка становилась всё более сгорбленной, а возраст всё чаще давал знать о себе внезапными приступами радикулита.

Бабельянц приходил к Гоблиновичу с различными бизнес-идеями. Чего только он не придумывал! Первой ласточкой была продажа реквизита для перфомансов; Афанасий собирал его на свалке. Будучи грамотным человеком, он называл это умным словом «ресайклинг». Потом были матрасы из чайных пакетиков, музей поношенной обуви, порнографические открытки с гусями… Каждая последующая идея была всё больше связана с тем, чего бы ещё отыскать на помойке; бизнес-планы всё чаще выдавали старческий маразм – однако старик не терял энтузиазма. Каждый раз, как впервые, он горячо рассказывал Иннокентию о том, на какую золотую жилу наткнулся.

Сейчас Афанасий был особенно воодушевлён: седые вихры на его голове победоносно торчали в разные стороны, а в тёмно-карих глазах, несмотря на конъюнктивит, горел огонь будущих завоеваний.

– Вперёд, мой друг, навстречу своему успеху! – восклицал Бабельянц. – Монетизируем, наконец, эту жалкую вселенную!

Оглядев тощую фигуру старика, Иннокентий узнал симптомы очередной коммерческой истерии. Поставив чайник на место, он вытащил из кармана сигареты, усмехнулся и закурил.

– Что, опять на свершения потянуло? – спросил Иннокентий, выпуская дым. – Рассказывай, старая акула, свой гениальный план.

– О, это нечто невообразимое! – ответил Бабельянц. – Бизнес нового формата, на такой уровень мы ещё не выходили. Даже идея с продажей свёклогусей в ночные клубы Нового старокозлищенска не была такой удачной. Вот увидишь: совсем скоро перед нами преклонятся монархи, фюрреры и прочие генералы! Самые красивые и дорогие женщины будут отдаваться нам совершенно бесплатно!

– Да уж, – вздохнул Иннокентий, – чтобы позволять себе дорогих женщин бесплатно, нужно иметь миллиарды… Или хотя бы притворяться, что имеешь…

– Хватит притворяться – давай же скорее их зарабатывать! – воскликнул Бабельянц.

– Зарабатывать – это хорошо, – отозвался Гоблинович. – А не работать и зарабатывать – ещё лучше…

– Работать не придётся! Мы ведь станем богаты!

– А вот это мне нравится. С этого места, прошу, подробнее…

Потирая руки, Бабельянц вприпрыжку приблизился к Иннокентию. Тот продолжал смотреть на него с насмешливым интересом.

– Будешь моим соратником в одном прибыльном деле, – заявил Бабельянц. – Надевай портки и поднимайся: нам понадобятся удача, вера в себя и корабль твоего племянника.

– Подожди, а племянник-то мой здесь причём? – удивился Бабельянц.

– Притом, что он доставит нас на Пищимуху! А ещё у него в гараже всегда есть чем опохмелиться. Так что пойдём, времени мало: богатство ждать не будет.

Пищимуха – один из спутников планеты Кривоцица. В течение многих веков туда свозили бытовые и промышленные отходы. В конце концов там стало вредно находиться; казалось, никакая форма жизни не может приспособиться к условиям мусорного полигона. Только самые проспиртованные гуманоиды решались выходить туда без химзащиты. Однако позже учёные обнаружили на Пищимухе целую экосистему. Помимо примитивных одно- и максимум двуклеточных организмов, планета была населена космическими лосями. Эти большие рогатые создания питались излучением и создавали кислород из углекислого газа. Животные обладали мощными конечностями, а в полёте использовали свои газы как двигатель. При выходе из атмосферы – когда уровень кислорода понижался – лоси покрывали морду естественным скафандром; перебирая копытами, они устремлялись ввысь – туда, где излучение было особенно сильным. Никто не мог сказать, как именно лоси попали на спутник. По официальной версии, они мутировали из помойных крыс, которых когда-то завезли с Кривоцицы.

Несмотря на то, что лоси были огромны, обнаружили их далеко не сразу. Это случилось только тогда, когда один лось подлетел и боднул пассажирский космический корабль. Открытие произвело фурор. На изучение лосей выделили крупные суммы из государственного бюджета. Однако со временем исследования приостановили: администрация планеты решила, что лоси не имеют хозяйственной ценности, и такое солидное финансирование им ни к чему. Кроме того, председателю местного Комитета Животных, господину Живодёрову, срочно понадобился особняк у озера Дохлая Конина… Программу свернули, оставив лишь минимум для отчёта руководству. Для лосей это было даже хорошо: их, наконец, оставили в покое.

Ни Бабельянц, ни Гоблинович в науке не разбирались. Насущной проблемой для них было то, где бы достать опохмелиться; по сравнению с этим даже галактическое господство занимало второе место в списке приоритетов. Собираясь на поиски, Гоблинович пытался натянуть правый носок.

– А зачем тебе, Афанасий, на Пищимуху понадобилось? – спросил он у Бабельянца. – Небось, опять свой ресайклинг на помойке искать собираешься?

– О нет, всё намного серьёзнее! – возразил пожилой делец. – Не знаю, безопасно ли здесь разговаривать… Вдруг нас услышат какие-нибудь шпионы? Они ведь только и мечтают, что выведать мой секретный план…

– Давай колись уже, конспиратор!

– Ладно, ладно…

На самом деле Бабельянц и вправду еле сдерживался, чтобы не похвастаться находкой. Однако, собираясь начать рассказ, он всякий случай он огляделся по сторонам: нет ли нигде шпионов? Убедившись, что они с Гоблиновичем в комнате одни, старик приблизился к дивану и таинственно заговорил:

– Короче, история такая: был я недавно в пункте приёма стеклотары. Там всегда много интеллигентных людей собирается. Познакомились мы с одним пожилым профессором. Он раньше в Академии наук работал, изучал альтернативные источники энергии. Сидим, значит, у меня дома, выпиваем культурно, а он мне вдруг и говорит: «Вы, – говорит, – человек бизнеса, то есть торговли, как я понимаю… В таком случае, не подскажете, где можно родину продать?» Я от таких разговоров опешил…

– Вот тебе и божий одуванчик! – заметил Гоблинович.

– И не говори! Я у него спрашиваю: «Как же это можно – родину продать? Она ведь вам не принадлежит! Хотя, если хорошенько задуматься… На границу, в Свободные Художники лететь надо. Или ещё дальше: там в галактике Серьёзные Щи есть империя Мундимора. Она вашу родину с удовольствием купит. У них, буржуев, ни стыда ни совести нет… Уж вы мне поверьте: я сам не первый год в бизнесе».

– Ну ты и чёрт! – рассмеялся Иннокентий.

– Ты послушай, что дальше было! Старикашка расплакался и давай мне на жизнь жаловаться: мол, затёрли его, бедолагу… «Я, – говорит, – великое открытие совершил, а они мне не верят! Это какой же переворот мог бы произойти, если бы они не отправили меня на пенсию, как какого-то маразматика! Недаром говорят: нет пророка в своём отечестве. Поэтому, голубчик, вся отечественная наука и сидит в глубокой заднице». Я спрашиваю: «А что за переворот? Какое открытие вы совершили?» И тут, Иннокентий, начинается самое интересное. Дедуля, вероятно, в сильном подпитии выдал мне все свои козыри…

Понизив голос, Бабельянц поведал Гоблиновичу о том, что в течение последних лет пожилой учёный наблюдал за пищимухинскими лосями. Он обратил внимание на то, каким способом они летают. Академик выдвинул теорию, согласно которой в помёте этих животных содержались частицы «какионы». Они могли быть разновидностью тахионов, способных развивать огромные скорости. Учёный утверждал, что фекалии лосей можно использовать как ускоритель и сырьё для топлива.

Академик поделился своими мыслями с научным сообществом. Увы, он не встретил поддержки со стороны коллег: те в открытую подняли его на смех. Вскоре стало ясно, что никто не воспринимает исследования лосиного помёта всерьёз. Тогда профессор впал в глубокий эмоциональный кризис, откуда был только один выход – на пенсию.

– Старик от обиды совсем спятил, – продолжал рассказывать Бабельянц. – Всё твердил о каких-то иностранных шпионах, которым он загнал бы тайну лосиного помёта по сходной цене – назло отечественным скептикам… «Пускай, – говорит, – моё открытие лучше врагам достанется, чем умрёт в неизвестности! Потомки простят мне то, что между моралью и наукой я выбрал последнее…» А сам, бедняга пьяненький, слезами обливается…

– Да уж, – участливо вздохнул Гоблинович, – жаль деда: ополоумел под старость лет.

– Вот и я говорю, ополоумел! – живо согласился Бабельянц. – Ну кто, спрашивается, в пункте приёма стеклотары инопланетных агентов ищет? Да и потом: нельзя быть таким моралистом, когда пытаешься торговать научными разработками!

Изменившись в лице, Гоблинович уставился на старика.

– Я, – рассуждал Бабельянц, – вижу ситуацию таким образом. Зачем вообще нужны иностранные агенты, если можно без посредников загнать лосиный помёт лидеру какой-нибудь космической державы? Взять хотя бы императора Мундиморы – это же идеальный покупатель! Здесь, как и в любом бизнесе, понадобятся дополнительные издержки: корабль твоего племянника, топливо, алкоголь, элитные куртизанки и прочее…

Иннокентий дивился всё больше и больше. В начале беседы он лишь частично понимал, к чему клонит Бабельянц. Теперь же обрывки сложились в единую картину, которая поражала своей гениальностью.

– Эх, и что бы он без меня делал – докторишка этот вшивенький? – рассуждал Бабельянц. – И где бы он без меня покупателей искал? Пусть ещё спасибо скажет, что я три процента от сделки ему предложил: можно было вообще не говорить, что я финансовый гений, а провернуть всё по-тихому и денежки прикарманить… Но, друг, хочешь не хочешь, а авторское право всё же блюсти приходится. Так что со старикашкой мы поделимся – если, конечно, он к тому времени ещё не скопытится…

Гоблинович снова закурил.

– Даже не знаю, Матвеич, что тебе и ответить… – вздохнул он задумчиво. – Помню, как-то раз ты свои собственные фекалии под видом удобрений толкнуть пытался – это ещё куда ни шло… Но везти лосиные какахи мундиморийскому императору – такого размаха мысли я даже от тебя не ожидал!

Бабельянц и сам был не против поскорее забыть тот случай с фекалиями. Это почти удалось ему из-за склероза.

– Все неудачные операции давно в прошлом, – с достоинством ответил старик. – Мы, наконец, дождались своего Шанса!

– Толковый ты мужик, Матвеич, – произнёс Иннокентий, затягиваясь. – Только вот не везёт тебе почему-то. Может, карма плохая… Чистить не пробовал?

– У меня нет времени на твои разговоры! Вперёд, навстречу большому успеху!

– Ладно, ладно… докурю и пойдём, – примирительно буркнул Гоблинович. В конце концов, большой успех мог послужить ему пищей для размышлений.

Глава 2: Пацанские посиделки

Путь к большому успеху лежал через дворы старокозлищенской Махнушки. В течение многих лет она носила почётное звание самого криминального места в городе. Со временем Махнушка уступила свой гордый статус более молодым и дерзким районам. В одном из них жил племянник Гоблиновича. Несмотря на близость к историческому центру, на Махнушке до сих пор не построили трассу для передвижения воздушного транспорта. Асфальтированная дорога, по обочине которой шагали Бабельянц и Гоблинович, была местами разбита. Одноэтажные здания, обрамлённые зеленью, создавали атмосферу тихой, заброшенной провинциальности. День был погожий, и кое-где на специальных турникетах сушились простыни. Иногда ветер доносил из окон запах жареной картошки.

– Вот гляжу я на эти дома, – рассуждал Гоблинович, – и просто не верится, что наша высокоразвитая, технологически продвинутая раса давно уже космос покорила…

– Хех, – усмехнулся Бабельянц, – насчёт домов не знаю, а вот глядя на то, какие у нашей расы пенсии, в это действительно верится с трудом.

– Тебе-то чего жаловаться, пройдоха? –заметил Иннокентий. – Да и вообще, Матвеич… не в пенсиях величие народа, а в силе духа!

– Ага, – отозвался старик, – только этот «великий дух» нужно каким-то образом поддерживать в теле. А с маленькой пенсией это сложно.

– Ничего ты, старый жлоб, не понимаешь! Страдания возвышают, укрепляют, обогащают внутренний мир. В этом, наверное, и есть особая миссия нашей расы – сочетать в себе телесную нищету и духовное богатство…

– Мне, Иннокентий, от этого духовного богатства ни жарко, ни холодно, – признался Бабельянц. – Поэтому давай-ка провернём нашу аферу и получим денежки.

Вскоре пейзаж изменился. В какой-то момент уютная Махнушка перетекла в заводской спальный район, где совсем не было зелени. Дорогу обступали серые бетонные коробки, которые отличались друг от друга лишь неприличными надписями на стенах. В этой части города почти не ходил воздушный транспорт; лифт с выжженными кнопками, который должен был возить пассажиров на остановку аэротрассы, имел пожизненную табличку «Не работает».

– Я вот ещё что думаю, Иннокентий, – деловито произнёс Бабельянц, – не следует, наверное, рассказывать твоему племяннику обо всём сразу. Ну, знаешь, ни один великий стратег не раскрывает подчинённым все детали своего плана. Он выдаёт их постепенно, по мере выполнения тактических задач…

– Ты что же, – усмехнулся Гоблинович, – моему племяннику не доверяешь?

– В бизнесе, голубчик, доверие – вещь губительная. Здесь, как говорится, доверяй – но проверяй. А если твой племянник захочет нас «кинуть»? Возьмёт корабль – да и провернёт всё один. И не докажешь потом, что лосиные фекалии – наша идея. Это только мы, порядочные, выделили академику целых два с половиной процента от прибыли…

– Не два с половиной, а три.

– Вначале вообще было все пять – это я сторговался. И дело здесь не в процентах, а в том, что деловые люди нашего уровня должны защищать свои инвестиции от посторонних интервенций.

От неожиданности Гоблинович умолк. Ему было сложно воспринимать бизнес-термины с похмелья. Догадавшись, наконец, что к чему, он внезапно зашёлся громким смехом.

– Ты что, совсем дурак? – спросил Афанасий, нахмурившись. – Мы, по-твоему, шутки шутим?

– Матвеич, – хохотал Иннокентий, обнажая отсутствие нескольких зубов, – мой племянник и слов-то таких умных не выговорит, как твоя интервенция! Он максимум что умеет – это коммуникатор отжать у какого лоха на районе.

Чтобы срезать путь, друзья спустились в мелкий овраг, за которым начиналась промзона. Овраг был сильно загажен. По мере того, как он углублялся, на его склонах было всё меньше мусора, а в самом низу – там, куда никто не мог добраться – белели дикие цветы. Противоположный берег оврага прилегал к наземному шоссе; от него отходила ветка в сторону заброшенной фабрики, которую теперь посещали разве что сталкеры бомжи. Заканчивался асфальт – и дорога переходила в насыпь из мелкого щебня, которая тянулась к гаражам.

– В который раз навещаю твоего племянника и всё удивляюсь: на кой чёрт ему понадобилось открывать автосервис в такой глуши? –проворчал Бабельянц, увязая в грунте.

– Не знаю, – пожал плечами Иннокентий. – Гараж по факту сестре моей принадлежит: купила, чтоб сын дурью не маялся. Говорит, пусть лучше копейку в дом принесёт, чем оболтусом на шее сидеть. А то будет как его дядька – алкаш безработный…

Автосервис носил креативное название «СТО Гараж Автозапчасти». Он находился на пустыре чуть поодаль от основной массы кооперативных строений. Племянник Гоблиновича Антоха работал здесь со своим другом Дюнделем. Друзья занимались ремонтом наземного транспорта; аренда участка обходилась дёшево. И пусть клиентов было немного, Антоха и Дюндель почти всегда оставались в плюсе. На районе ребят считали «владельцами автосервиса»; это помогало им клеить тёлок.

Вечером гараж превращался в тусовочное место: Антоха и Дюндель устраивали возле гаража дискотеки и рэп-баттлы. Главным рэпером на районе был Дюндель: все друзья знали, что у него талант говорить под музыку. Тексты, которые Дюндель сочинял едва ли не на ходу, описывали суровую жизнь реального бандита – несмотря на то, что знакомых бандитов у Дюнделя никогда не было. На районе высоко ценили его творчество. «Только такую музыку должен слушать нормальный пацан», – говорили друзья.

Рэп в Елдыринской Губернии был очень популярен. Существовали две группировки рэперов: «гламурные подонки» и «реальные пацанчики». Несмотря на то, что они почти ничем не отличались друг от друга, группировки враждовали – только потому, что понты «гламурных подонков» стоили чуть-чуть дороже. «Нормальные пацаны» завидовали «мажорам», а те презирали чернь. В основном елдыринские рэперы читали о своих гениталиях. Как только рэпер приходил к успеху, он тут же переставал считаться андеграундом. Переходя в группу «мажоров», перебежчик, как правило, становился кумиром девочек до десяти лет. Женщин в этой культуре не было: считалось, что форма их гениталий недостаточно крута и сурова. Впрочем, девушки могли выступать как атрибут статусного мачо.

Дюндель относил себя к «дворовым ребятам». Он писал настоящий, тяжело выстраданный рэп о том, как нелегко живётся реальному гангста (который в глубине души нормальный пацан). Главной проблемой реального гангста было то, что люди отказывались воспринимать его как реального гангста. Мечтая о большой сцене, Дюндель вкладывал душу в творчество. Словно Золушка, он верил, что его мечты сбудутся. При этом Дюндель знал: добившись успеха, он навсегда останется верен идеалам своей юности и баночному пиву «Саня Бумер».

Подходя к гаражу, Бабельянц и Гоблинович заметили, что металлическая дверь приоткрыта и подперта шиной. «Значит, хозяева где-то неподалёку», – подумал Гоблинович. Следы на песке говорили о том, что колёса какого-нибудь клиентского «Трахмана» побывали здесь как минимум пару дней назад. В высокой траве что-то застрекотало и тут же затихло. Возможно, местная фауна испугалась алкашей, не желая стать закуской. Прямо за гаражом начинался необъятный, первобытный пустырь, отграниченный от густо-синего неба ровной линией горизонта.

Приблизившись, Иннокентий остановился, рассматривая вывеску. Новенькая и яркая, она выделялась на фоне облезлых стен. Матвеич, который плёлся сзади, использовал эту паузу, чтобы отдышаться. Из гаража доносились обрывки разговора. Антоха и Дюндель, по всей вероятности, были внутри.

– …чё-т стремновато в этот раз получилось… – услышал Иннокентий, аккуратно переступая через шину. – Могли ведь местные видеть или ещё кто…

– Не нагнетай, – прозвучало в ответ, и теперь стало понятно, что говорит именно Антоха. – Дяди полицейские такими вещами даже не занимаются: у них дела об отжатых коммуникаторах годами лежат…

– Здорово, мужики! – воскликнул Иннокентий.

Гараж был освещён всего несколькими лампочками. Это помогало экономить и создавало нужную атмосферу. На диване в углу курили Антоха и Дюндель. Перед ними стояли мясные консервы, хлеб и несколько банок «Сани Бумера». Жестянка из-под дешёвой икры служила пепельницей и была переполнена. Диван был предназначен для отдыха клиентов, но чаще ребята сидели там сами. Глядя на них, Гоблинович подумал, что не хватало бы карточной колоды и пары пистолетов. Здесь же, на двухстоечном подъёмнике, располагалась чья-то «ласточка».

– Здорово, дядь Кеша, – удивлённо произнёс Антоха. – Неожиданно, однако, ты нарисовался…

Антоха – долговязый блондин с волевым подбородком и прямой линией носа. На районе он считался завидным парнем: привлекательная внешность, статус хозяина автосервиса и стиль поведения доминирующего примата делали его объектом девичьих мечтаний. «Слышь, у тебя лицо и таз ничего такие», – говорил он любой девке. Антоха был настоящий мастер подката. Темноволосый и полноватый Дюндель едва доходил ему до плеч. У Дюнделя были большие ясные глаза и приятные черты, однако на фоне красавца друга он казался неприметным толстяком. Ребята дружили с самого детства.

В молодости мать Антохи работала на заводе по производству цветной газировки «Убейсобака». Там она и познакомилась с будущим мужем. Расписались они только потому, что должен был родиться Антоха. Условия на заводе были почти такие же, как в лаборатории по изготовлению химического оружия – поэтому новоиспечённая супруга ушла в декрет на ранних сроках беременности. Имея единственного кормильца, семья нуждалась. Иногда кормилец заначивал зарплату и тратил её на посиделки с друзьями: «Молодой, погулять охота…» Отношения между супругами охладели; как только Антоха пошёл в детский сад, его мать устроилась на рынок продавать овощефрукты. Обвешивая покупателей, она стала приносить оттуда неплохие деньги. А поскольку баба, по всем законам природы, не имеет права зарабатывать больше мужа, уязвлённый отец Антохи запил ещё сильнее. Вскоре жена выгнала его из дома. «Сама виновата, – говорили соседи. – Не сохранила семью. Кому такая баба нужна, которая больше мужика приносит? А полы, небось, не мыты!»

Антоха был главным хулиганом школы. С малых лет он доставлял матери неприятности. Хотя, с точки зрения бытовой елдыринской морали, неприятностями это не считалось: именно хулиганом и должен был расти «нормальный пацан». Однако постоянные вызовы в школу изнуряли несчастную женщину, и Антохе постоянно «прилетало» от сердитой маман. Ей пришлось постараться, чтобы сын хоть как-то закончил школу. После серьёзного разговора с матерью Антоха поступил учиться на автослесаря. «Иначе будешь как твой папаша-идиот», – угрожала мать. Выучившись, он получил от неё в подарок тот самый гараж, где они с Дюнделем и устроили автосервис.

– Здрасте, Афанасий Матвеич! – поздоровался Антоха, завидев Бабельянца.

– Здрасте, здрасте… – откликнулся дед, пробираясь в полумраке и устало кряхтя. – Давненько не виделись…

Дюндель тоже поздоровался. К Бабельянцу ребята относились иронично-снисходительно. Чудаковатый старик выделывал нелепые штуки, и это было весело. Несмотря на то, что Бабельянца и Гоблиновича постоянно приходилось чем-то угощать, в гараже были рады их приходу. За интересные разговоры и уморительные выходки не жаль было никакого пива.

– Мы это… – произнёс Иннокентий, растерянно почесав затылок. – Здесь, в общем-то, мимо проходили… Решили вот зайти, поздороваться…

– Так уж и поздороваться! – усмехнулся Антоха. – Тебе просто опохмелиться нечем.

– Ну, может, и нечем, – рассудил Гоблинович. – Ты что, родному дядьке опохмелиться не дашь?

– Эх, дядь Кеша! – воскликнул Антоха. – Пьянь ты беспросветная, а не человек! Мог бы, между прочим, когда-нибудь и нам с Дюнделем пузырь притащить… А то всегда только мы наливаем… Хотел бы и я иметь такого племянничка!

– А ты детей заведи, – посоветовал Гоблинович. – Они тебе ещё быстрее нальют. Хотя немного подождать, наверное, всё-таки придётся.

Все, кто находился в гараже, закатились громким хохотом.

– Не слушай его, Антоха, – возразил Бабельянц, – детей только ради стакана воды перед смертью заводят. А племянники для того и нужны, чтоб чего покрепче наливать.

– Ах вы старые циники! – беззлобно произнёс Антоха. – Чего стоите? Проходите уже за стол!

Усевшись на диван, Бабельянц и Гоблинович получили по банке «Сани Бумера». Антоха расщедрился и прибавил к закуске банку морского болельщика. Дюндель припас её на особый случай; он пробовал было возмутиться, но Антоха объяснил ему, что быть жлобом не по-пацански. Товарищи выпили.

– К слову о семейных ценностях, – проговорил Гоблинович, – а как твоя мать поживает?

– Нормально поживает, – бодро ответил Антоха. – Ты это… сам бы к нам зашёл.

Иннокентий криво усмехнулся.

– Я б зашёл, – сказал он многозначительно, – да мне там не рады…

– Ещё как рады! – возразил Антоха. – Маманя всегда говорит: мол, хорошо, что этот забулдыга нигде под забором ещё не околел… Беспокоится, значит.

– На похороны денег жалеет? – спросил Гоблинович.

Бабельянц захихикал. Дюндель продолжал тянуть пиво, бессмысленно хлопая глазами.

– Ты, дядь Кеша, идиота не включай, – серьёзно произнёс Антоха. – Я тебя как человека прошу: зайди маманю проведать…

Отношения Гоблиновича с сестрой уже много лет были натянутыми: она совсем не жаловала его вредные привычки. И всё же, несмотря на разногласия, родственники общались. Иногда мать Антохи просила Иннокентия о мелких услугах: перетащить диван, помочь с сантехникой… Он брал у неё в долг, если приходилось туго. Когда Антоха был маленький, Гоблинович водил его на прогулки. Иногда одинокой женщине нужно было свободное время: каждый заслуживает праздник посреди серых будней… Тогда Гоблинович оставался с ребёнком, чтобы утром собрать его в школу.

Шли годы; Иннокентий всё глубже увязал в трясине алкоголизма и безработицы. Каждый раз, когда он наведывался к сестре, она ругала его за пьянство и неопрятность. Эти попытки наставить его на путь истинный оборачивались скандалами. В конце концов Гоблинович и вовсе перестал с ней видеться.

– Ты, Антоха, не быкуй, – спокойно сказал Иннокентий. – Зачем в бутылку лезешь? Твою маман лучше навещать в трезвом виде, а со мной такого не случается. Да и в гости с пустыми руками не ходят… А я, как всегда, временно безработный.

Наслаждаясь угощениями, Бабельянц не забывал следить за ходом беседы. Сцены семейной жизни мало интересовали старика. Он только и ждал подходящего момента, чтобы обсудить дела. Когда, наконец, наступила пауза, Афанасий загадочно проговорил:

– Кстати, для тех, кто хочет поправить финансы… Есть у меня одна довольно чистая работёнка…

Здесь он умолк, желая внести элемент интриги. Антоха и Дюндель уставились на него – и тут же закатились обидным, уничижительным смехом.

– С Вами, дед Афанасий, «чистых» работёнок не бывает, – произнёс Антоха. – То на помойку Вас вывези, то ещё чего похлеще придумаете… Помнишь, Дюндель, как они с дядь Кешей фекалии продавать пытались?

– Ага, было дело, – смеясь, отозвался рэпер. – Фекалии-химикалии!

– Я только помогал продавать, – буркнул Гоблинович.

– Ребята, ну что Вы как маленькие? – примирительно сказал Бабельянц. – Это ведь бизнес. Не важно, чем торговать – хоть говном, хоть цветочками. Главное – чтобы доход приносило. А это дельце – так и быть, открою вам коммерческую тайну – должно принести немалые барыши. И я готов ими поделиться, если, вы окажете мне небольшую услугу…

Звучало довольно заманчиво. Однако ребята не спешили обольщаться. Они уже много раз помогали деду с его безумными затеями – и всегда оставались без денег. Так получалось вовсе не потому, что у Бабельянца не было совести. Просто ни одно из предприятий себя не окупило, и на провальном деле не зарабатывал никто. Впрочем, ребята и сами знали, что вряд ли обогатятся на поношенной обуви. Они всегда участвовали, что называется, «по приколу». Увы, «приколы» стоили денег на топливо. Каждый раз подсчитывая убытки, ребята договаривались больше не соглашаться на предложения деда.

– Знаем мы, Афанасий Матвеич, ваши «прибыльные дела», – заявил Антоха. – Опять какое-нибудь кидалово…

– Да что ты такое говоришь?! – возмутился Бабельянц. – Когда я тебя обманывал?!

– Всегда вы меня обманывали. Скажи, Дюндель?

– Точно, – подтвердил рэпер. – Вы, дед Афанасий, тот ещё кидала.

– Ребята, ребята, ну всякие ведь бывают обстоятельства! – воскликнул Бабельянц. – Вы оба помните, что в прошлый раз я был невиновен… Кто знал, что хозяин свёклогусей найдёт меня так быстро? А я ведь уже почти научил их танцевать эротический буги-вуги! Хорошо ещё, что нас просто побили… А могли в полицию заявить.

– Да уж, – вздохнул Антоха. – И зачем, спрашивается, мы с Дюнделем в это ввязались?

– Ничего! – воскликнул Бабельянц. – Все неприятности позади! Обещаю: если в этот раз вы поможете нам добраться на Пищимуху, то я верну вам все долги, которые за мной водятся… Ну, что скажете?

После упоминания полиции Антоха помрачнел. Все, кто находился за столом, притихли.

– Так и быть, – произнёс он, многозначительно покосившись на Дюнделя, – поможем вам с дядей Кешей! Только, Афанасий Матвеич, кроме оплаты, есть у нас ещё одно условие…

– Какое такое условие? – насторожился Бабельянц.

Дюндель смотрел на Антоху, растерянно хлопая глазами.

– Условие, Афанасий Матвеич, такое, – медленно проговорил Антоха. – Если завтра к вам придёт полицейский, вы скажете, что на Пищимуху мы вас возили не сегодня днём, а, допустим, вчера вечером.

В воздухе повисла неудобная пауза. Соображая, Бабельянц переводил взгляд с Антохи на Гоблиновича. Тот печально вздохнул и потянулся за сигаретами.

– Не знаю даже, что и сказать, – усмехнулся Бабельянц. – Наверное, надо соглашаться…

– Мать узнает – прибьёт, – констатировал Гоблинович, закуривая. Антоха молчал, боясь посмотреть ему в глаза.

С отлётом решили не тянуть. Ребята хотели сделать так, чтобы к приходу участкового корабль оставался на месте, а следы путешествия не выглядели свежими.

Готовясь к старту, Антоха активировал приборную панель и системы жизнеобеспечения. Дюндель отодвинул шину внутрь гаража и принялся плотно задраивать вход. Необходимо было упаковать газонепроницаемый рукав по контуру специальной выемки, чтобы обеспечить герметизацию. У гаража совсем не было окон. Вместо них на внешнем корпусе располагались камеры, изображение от которых выводилось на мониторы приборной панели. Вывески «СТО Гараж Автозапчасти» и «Покраска Авто Недорого» тоже были несгораемыми элементами обшивки. Рядом с гостевой зоной находилась дверь в аппаратный отсек. Снаружи отсек выглядел небольшой пристройкой. Двигатели, баки с горючим и ёмкости с окислителем были расположены под кабиной. Если гараж садился на неустойчивую поверхность, они оказывались на уровне подвального помещения.

Для того, чтобы выводить свои корабли на орбиту, елдыринцы использовали оксикуркуль – дешёвое топливо первой ступени. Оно имело высокий удельный импульс. Когда аппарат оказывался в открытом космосе, необходимо было сделать полёт комфортным и управляемым. В этом помогал перзюзий акакия. На полу посреди кабины располагались шлюзы для заполнения топливных баков. Они работали так, что члены экипажа могли добавлять туда перзюзий прямо во время полёта. Это был простейший космический корабль. Хозяева более совершенных моделей не считали его за транспорт, однако на мегарынок в соседнюю звёздную систему Антоха и Дюндель добирались без проблем.

Когда все приготовления были окончены, ребята установили курс на Пищимуху. «Поехали!» – буднично сказал Антоха, и летающий гараж стремительно поднялся в воздух, оставляя за собой искромётный, дымящийся след на фоне яркого неба.

Глава 3: Путешествие на Пищимуху

Дорога на Пищимуху составляла триста восемьдесят эклов. Привычный к музыке в пути, Дюндель врубил прикольный рэпчик. Из динамика доносилось ритмичное описание огромного фаллоса, и его обладатель никак не мог разместить это счастье в своей «бэхе». Дюндель блаженно кивал в такт композиции. Всякий раз, когда слово «тачка» рифмовалось со словом «сучка», он ощущал наслаждение соразмерностью.

Молчали каждый о своём. Пряча неловкость перед Гоблиновичем, Антоха не отходил от мониторов. Бабельянц дремал, развалившись на диване. Должно быть, ему снились элитные куртизанки. Старик явно не мог решить, чем бы с ними заняться: вот уже много лет он был импотентом.

– Кстати, Афанасий Матвеич, – внезапно спросил Антоха, – а для чего вы опять на Пищимуху летите? Клад искать собрались?

Дюндель хихикнул: шутка показалась ему вполне забавной. Различив своё имя сквозь дремоту, Бабельянц вздрогнул. Понимая, что вопрос Антохи ему невыгоден, старик предпочёл казаться спящим.

– Дрыхнет Матвеич, – пояснил Дюндель. – От пива, видать, размяк…

Зажмурившись, Бабельянц представлял себе множество стаканов коньяка с лимонными дольками. Считая их, он вновь попытался уснуть, однако времени на отдых уже не было. Корабль вошёл в атмосферу Пищимухи, и оставалось лишь найти комфортное место для приземления. Это мог быть остов чего-то огромного или плато на одном из склонов пищимухинских гор.

«Пищимухинскими горами» назывались огромные свалки мусора. Даже взгорья самой Кривоцицы могли бы им позавидовать. «Велик и могуч елдыринский разум! – любил говорить Иннокентий. – Загадить то, что природа создавала многие эры – вот это мощь человеческого интеллекта!»

Посадка прошла удачно. Описав несколько кругов над поверхностью Пищимухи, гараж отыскал себе приличную равнину. С одной стороны от неё находилось поле бытового мусора, с другой – длинная гряда промышленных отходов.

– Приехали, – объявил Антоха. – Можете идти, собирать свои… Кстати, Афанасий Матвеич, вы мне так и не сказали, что вообще здесь хотите.

– Да вот, лосиные какахи идём искать, – проговорил Бабельянц, хитро улыбаясь. Пройдоха знал, что фразу воспримут как шутку и оказался прав: Дюндель тотчас же закатился громким смехом. Антоха с достоинством ухмылялся, приговаривая что-то вроде «Ну дед, ну приколист…»

– Что значит «идём»? – спросил Гоблинович. – Снова потянешь меня за собой? На твои, Матвеич, вылазки никакого остаточного алкоголя в крови не хватит!

Атмосфера Пищимухи была насыщена ядовитыми газами. Обычно гуманоиды не решались покинуть свой корабль без костюма химзащиты. Однако настоящие мужики говорили, что все эти прибамбасы только для маменькиных зануд. Достаточно лишь выпить сорокоградусной – и вот уже бравый елдыринец готов хоть с рептилоидами сражаться, хоть в радиоактивную шахту прыгать. В народе ходило мнение, что алкоголь защитит от любой напасти. Бабельянц и Гоблинович хотели бы этому верить.

– Мне нужна твоя помощь, Иннокентий, – деловито произнёс Бабельянц. – Кто потащит моё тело, если по дороге меня вдруг схватит радикулит?

– Давай хоть респираторы с собой возьмём, – предложил Гоблинович. – Может, они и впрямь от чего-нибудь защитят…

– Хе, – лукаво усмехнулся старик, – из нас двоих у тебя гораздо меньше поводов об этом беспокоиться!

– Брось, Матвеич, своё кокетство. Все знают, что мы с тобой одинаково проспиртованы. А ты, дед, ещё и на мумию смахиваешь.

Какахи планировали собирать в коробку из-под обуви. Хозяйственный Бабельянц снабдил её ремнями, чтобы носить за спиной. К ней прилагались лыжные палки – по одной на каждого елдыринца, а также совок и два респиратора. Елдыринцы надели утяжеляющие жилеты и ботинки, чтобы легче двигаться в условиях низкой гравитации. Когда друзья были готовы, Дюндель открыл им дверь – и вот уже пахнуло внутрь гаража дивным дыханием огромной свалки.

– Закрывай, закрывай скорее! – прокричал Антоха, как только Бабельянц и Гоблинович исчезли в проёме.

Это была равнина. Перед путниками простиралось разноцветное поле, которое незаметно переходило в белёсые холмы.

– Матвеич, а ты не боишься на лосей нарваться? – спросил Иннокентий через респиратор. – Они, говорят, здоровые…

– Сколько раз мы здесь бывали – и ни разу не нарвались, – беззаботно отозвался Бабельянц. – Их ведь не кишмя кишит… Если что – замаскируемся под мусор!

– А мы с тобой и есть биомусор, – усмехнулся Иннокентий.

Холмы, которые сперва казались такими близкими, теперь будто бы отдалялись. Запах местных испарений, который проникал даже через респираторы, пополнился новыми нотками. Опираясь на лыжные палки и увязая в трясине из отходов, елдыринцы просто двигались вперёд – к истокам своего непомерного богатства.

– Интересно, – рассуждал Гоблинович, – а как выглядят эти самые какахи? Мы, получается, даже не знаем, что ищем.

– Какахи должны выглядеть как какахи, – заявил Бабельянц. – Что-что, а фекалии всегда определишь!

Иннокентий хотел было пошутить, что многие люди до сих пор не научились определять фекалии: иногда они принимают их за кино и музыку. Внезапно поднялся ветер. Елдыринцев чуть не сбило с ног, и им пришлось отступить на несколько шагов. Друзья остановились, чтобы переждать особый разгул стихии. Бабельянц укутался в свой бежевый плащ и присел на корточки. Гоблинович, натянув на уши воротник, плотно зажмурил глаза и отвернулся. Сквозь шум он различал, как поднимаются в воздух огромные куски картона. Иногда ему в спину попадали мелкие предметы. «Интересно, а как переживают бурю космические лоси? – думал Гоблинович, изредка осмеливаясь приоткрыть один глаз. – Прячутся в низинах или, напротив, поднимаются над потоками воздуха? Это же настоящий зоологический триумф – такие вот универсальные животные!»

Буря утихла так же внезапно, как и началась. Теперь путники брели под «снегопадом» из оседающих пластиковых пакетов. Оба старательно смотрели под ноги: вдруг им попадётся то, что они ищут?

– Смотри-ка, здесь и приодеться можно! – воскликнул Бабельянц, заметив неподалёку прямое женское пальто. – Почти новое! Нужно организовать сюда шоппинг-туры…

– Пойдём, на обратном пути заберёшь, – угрюмо произнёс Гоблинович. – И вообще, Антоха запретил тебе таскать на борт всякое хламьё.

– Кому хламьё, а кому – полезная вещь, – проговорил Бабельянц, натягивая на себя обновку. – Пахнет, конечно, не цветочками, зато сидит идеально!

Застегнувшись на все пуговицы, престарелый модник принялся разглядывать себя. Пальто было тёмно-синее, потёртое, максимального размера из возможных. «Ни одной дырки!» – восхищался Бабельянц. Единственным недостатком было застывшее пятно на боку.

– Ну и вонь, – заметил Гоблинович.

– Ничего, отстирается! – отозвался старик.

Иннокентий подошёл ближе и пригляделся.

– По-моему, это какая-то моча, – озадаченно произнёс он. – Снял бы ты эту дрянь…

– Деревня, – огрызнулся Бабельянц. – Ты просто завидуешь, что я первым его увидел.

Иннокентий устало вздохнул: спорить с дедом было бесполезно. Он собрался уже идти дальше, как внезапно заметил у себя под ногами подозрительную субстанцию. Остановившись, он исследовал её острым концом своей палки.

– Слышь, Матвеич, может, это какахи? – спросил Иннокентий у деда.

– Нет, это точно не они, – авторитетно заявил Бабельянц, приглядевшись. – Уж ты мне поверь: я жизнь прожил!

– Я понимаю, что жизнь… просто здесь всё выглядит, как какахи лосей. Так и запутаться недолго…

Наконец, друзья оказались на вершине холма. Оттуда открывался вид на живописную долину. Судя по следам, там недавно стоял грузовой космический корабль. Это мог быть мусоровоз или частный аппарат каких-нибудь «старателей». Многие жители Кривоцицы промышляли тем, что добывали цветные металлы из выброшенных на помойку электроприборов. Где-то вдалеке виднелись мудрёные мозаики из мусора: холмы чередовались с низинами. Иногда сильный ветер создавал барханы из картона и пластика.

– Ух ты, здесь и речка имеется! – проговорил Иннокентий, указывая на тонкий мутный ручеёк на дне впадины.

– Ага, речка! – обрадовался Бабельянц. – Речка – это хорошо! Речка – это то, что надо!

Гоблинович удивлённо посмотрел на друга, опасаясь, не свихнулся ли старый.

– Ты чему это, дед, так радуешься? – подозрительно спросил он. – Пить из неё, что ль, собрался?

– Где есть речка – там обычно много лосиного помёта! – объяснил Бабельянц. – Это мне учёный сказал. Пойдём вдоль русла – только внимательно смотри под ноги!

С этими словами старик живо потрусил по склону мусорного пригорка. Его напарник, едва поспевая за ним, плёлся где-то сзади. Внезапно Бабельянц остановился и резко отпрянул назад.

– Ты чего? – успел было удивиться Гоблинович, как вдруг Бабельянц мгновенно упал на живот и заговорил испуганным шёпотом:

– Лоси, лоси! Маскируемся под мусор!

Недолго думая, Иннокентий бросился на четвереньки. Следуя примеру товарища, он начал быстро закапываться в отбросы. Лосей было не видать, но, судя по всему, животные находились в низине под холмами. «Если заметят – могут напасть», – лихорадочно думал Иннокентий. Устроившись в мусоре и едва дыша, он принялся следить за Бабельянцем. Старик находился впереди и мог наблюдать за лосями. Краем глаза Иннокентий заметил сбоку от себя нечто, похожее на сухие экскременты. Вытянув голову, он различил вдалеке огромное бурое животное с массивными рогами. Зверь настороженно принюхивался и смотрел по сторонам. Проклиная своё любопытство, Гоблинович вплотную притиснулся к поверхности отходов. Респиратор сполз на бок. Запах, к которому Иннокентий уже привык, внезапно стал выразительнее.

– Вот и выйди на такого с одной лыжной палкой, – чуть слышно бормотал дед. – Убьют нас эти твари – и плакали наши денежки…

– Засунь ты себе в задницу свою лыжную палку! – тихо сказал Гоблинович, боясь, как бы старик не вытворил ничего безумного. – Такого не то, что палкой – из ружья не уложишь.

Даже издали было понятно, что в холке зверь намного выше, чем Бабельянц или Гоблинович. Тело животного покрывала плотная, густая шерсть, на спине проступали зачатки крыльев. Лоси имели длинные конечности и широкие копыта – чтобы легче было передвигаться по горам отходов. На груди был кислородный пузырь, с помощью которого лось мог инкапсулировать морду в безвоздушном пространстве. Раскидистые рога имелись даже у самок. Это были истинные хозяева Пищимухи – прекрасные, величественные создания, которые посмели бросить вызов техногенной цивилизации.

Друзьям оставалось только ждать, когда лоси уйдут в другое место. Так, притаившись в засаде, Бабельянц и Гоблинович провели немало времени. «Интересно, – рассуждал Иннокентий, – а если Антоха и Дюндель улетят без нас, то как мы с Матвеичем здесь выживем?» Елдыринец невольно представил себе жизнь на Пищимухе. Как ни странно, он совсем не испугался. «Всё, вроде, есть – почти как дома. Иногда здесь даже продукты питания утилизируют… Одна беда – лоси. И выпить нечего. Нормальный человек в здравом уме алкоголь на помойку не выбросит… А без него, как ни крути, плохие из нас робинзоны…»

– Уходят, уходят! – возбуждённо проговорил Бабельянц.

Иннокентий мгновенно опомнился.

– Матвеич, – произнёс он как можно тише, – здесь возле меня какие-то фекалии… Наберём их в коробку и свалим отсюда к чертям собачьим, да поживее.

Аккуратно двигаясь, Бабельянц снял коробку с плеч. Ползая на животе и поднимаясь на локти, друзья торопливо складывали своё сокровище в картонную тару. Совок присвоил Матвеич; Иннокентию приходилось работать голыми руками. Когда коробка почти наполнилась, Бабельянц внимательно посмотрел туда, где ранее он видел животных.

– Порядок, – сказал старик, – эти твари далеко ушли.

К вершине холма добирались ползком, как военные разведчики в тылу врага. Когда же пик был пройден, друзья подумали, что лоси уже их не увидят. Оба, словно по команде, поднялись и побежали. Хотя сложно назвать бегом неловкое, затруднённое движение сквозь зыбучую трясину мусора.

Тем временем друзья остановились отдышаться. Бабельянц, громко охая, держался за спину: абсолютно не вовремя дал знать о себе его давний радикулит.

– А чтоб меня трансгрессия… – стонал несчастный старик. – Помру я здесь – и всё, конец мечтам! Не дождутся меня элитные куртизанки…

– Держись, Матвеич! – говорил Иннокентий, забирая у Бабельянца коробку с экскрементами. – Потерпи: немного уже осталось… Если хочешь, пойдём помедленнее. Нас наверняка никто не пресле…

Внезапно голос Иннокентия оборвался. Вдали, темнея на фоне пластиковых нагромождений, показалась фигура космического лося. В голове Иннокентия возникла единственная мысль – спасать свою шкуру.

– Матвеич, там лось! – оголтело заорал Иннокентий. – Бежим!

Бабельянц, который в это время сгорбленно стоял, мгновенно выпрямился, будто бы ошпаренный кипятком. Вытаращив глаза, он в ужасе уставился туда, куда смотрел его товарищ. Рогатая угроза неумолимо приближалась, опустив голову и отталкиваясь от поверхности всеми копытами.

– Да чтоб тебя! – выругался Бабельянц и, превозмогая невыносимую боль, сделал судорожное движение вперёд.

Гоблинович хотел было посадить его себе на спину, однако чуть не упал, накренившись под весом старика. Отбросив лыжную палку, Бабельянц изо всех сил двинулся вперёд. Елдыринцы знали: до корабля необходимо было добраться как можно быстрее – иначе мусорная свалка станет их могилой.

Вдалеке, словно спасительный маяк, показался гараж. Оборачиваясь, Иннокентий видел, что лось приближается. «Догонит нас эта махина, если не поддадим», – судорожно думал елдыринец. Иннокентий догадывался, что лося мог привлечь запах мочи: возможно, пальто пометил его конкурент. Сильно вспотевший, Бабельянц находился на пределе своих сил. Тяжело дыша и спотыкаясь, он начал отставать.

– Матвеич! – крикнул Иннокентий. – Сними тулуп!

Приостановившись, Бабельянц начал расстёгиваться. Иннокентий подскочил к нему сзади, взял пальто за воротник и, когда руки старика были свободны, отбросил его прочь. До гаража оставалось совсем немного – последний рывок. Боясь увидеть лося прямо за собой, Иннокентий снова обернулся – и внезапно ощутил радостное облегчение. Животное больше не гналось за елдыринцами, а стояло на месте, обнюхивая какой-то предмет.

Времени на разговоры не было. Оказавшись у цели, друзья принялись бешено колотить в дверь гаража и звать на помощь. Они слышали неторопливые шаги за дверью: флегматичный Дюндель спокойно разблокировал выход. Как только дверь была открыта, елдыринцы оголтело бросились внутрь корабля.

– Вы чего это? – спросил Дюндель, хлопая глазами.

– Мать его за ногу! – вопил, задыхаясь, Бабельянц. – Слава преподобной Авдотье Титечкиной!

– Ребята, – сказал Иннокентий, всё ещё не в силах прийти в себя, – там снаружи огромный лось. Мы едва ушли от него… думали, не вернёмся.

Антоха, который до этого отдыхал на диване, мгновенно вскочил на ноги.

– Едрит-адгидрид, – с ужасом проговорил он, – если эта штука пробьёт обшивку – нам конец… Дюндель, включай скорее внешние камеры!

Тем временем Дюндель уже успел задраить выход. Антоха бросился в кладовую и схватил ёмкость с куркулем. Во время старта куркуль соединится с жидким кислородом, образуя оксикуркуль, и выведет корабль на орбиту Пищимухи.

– Дядь Кеша, помоги открыть бак! – попросил Антоха, держа канистру обеими руками.

– Лось приближается… – в испуге произнёс Дюндель, глядя на мониторы внешних камер. – Ягодицын шмаровоз, они ж так быстро летают!

Обернувшись, Гоблинович увидел на мониторе лося: высунув язык, он мчался прямо по направлению к кораблю. На рогах у животного красовалось то самое пальто, которое они с Бабельянцем выбросили во время бега. Торопливо опустившись на корточки, Иннокентий с усилием открутил крышку люка в полу. Антоха, сняв защитку, наполнил бак горючей жидкостью.

– Заводи машину! – крикнул он Дюнделю, который находился у приборной панели. Тот, опустив рычаг, активировал механизм старта. Компоненты горючего первой ступени соединились в ёмкости двигателя. Гараж, словно пробка от гигантской бутылки шампанского, срыву двинулся вверх. Ещё немного – и поверхность неприветливой планеты была далеко.

– Амбивалентная капуста! – облегчённо воскликнул Бабельянц. – Слава Остапу Шаромыжникову и Кисе – проповеднику его!

– Это, что ли, мы с тобой? – усмехнулся Гоблинович. – Ты только и бредишь какими-то архаическими божествами!

– Вы с каких пор такой религиозный? – шутливо спросил Антоха. Он будто уже и забыл о пережитом приключении.

– А ты попробуй от лося пешком удрать – вообще фанатиком станешь, – отозвался старик. Боль, которая отступила на фоне опасности, начинала понемногу возвращаться.

Внезапно елдыринцы почувствовали, что тяга корабля заметно снизилась. Самодовольная ухмылка живо исчезла с лица Антохи. Оказавшись у приборной панели, он проверил параметры. Уровень топлива второй ступени был нулевым.

– Нужно подсыпать перзюзия, – сказал Антоха, открывая люк.

Дюндель отправился в кладовую за мерником горючего, однако вернулся с пустыми руками.

– Закончилось, – пожал плечами рэпер. – Последнее было в баке.

– Какого…?! – произнёс Антоха, в ужасе уставившись на Дюнделя. Тот, как ни в чём ни бывало, пялился в ответ.

Над кабиной воцарилось гробовое молчание. Иннокентий, который уж было поверил, что все невзгоды закончились, в испуге посмотрел на племянника. Гараж, покинув атмосферу Пищимухи, стал очень медленно перемещаться параллельно её экватору.

– Придурок ты, – раздражённо проговорил Антоха, – где, сука, горючее?!

– А я откуда знаю? – невозмутимо отозвался Дюндель. – Чуть что – сразу я виноват…

– Ты идиота не включай! Оно, по-твоему, что, испарилось?!

– Может, и испарилось. А ещё Корявый на прошлой неделе заходил – я и ему одолжил немного…

Антоха опешил – и спина его покрылась холодным потом. Он вспомнил, как на прошлой неделе тоже отсыпал Корявому пол-ящика твердокристаллического перзюзия. Понемногу паззлы выстроились в единую картину. Тем временем, гараж застрял над поверхностью враждебной планеты. «Придётся службу спасения звать, – с досадой думал Антоха. – Всё алиби коту под хвост».

– Матвеич! – окликнул он старика. – Вы, короче, скажете, что мы вас и вчера, и сегодня возили…

– Ребята, – тихо произнёс Иннокентий, кивая на монитор. – Гляньте-ка, что у нас прямо по курсу…

Обернувшись, Антоха и Дюндель так и обмерли. Старик выругался. Перебирая длинными конечностями, к гаражу подлетал тот самый лось, от которого елдыринцы, казалось бы, удрали. Животное двигалось за счёт собственных газов.

– Да чтоб тебя плющило! – внезапно воскликнул Бабельянц. – Иннокентий, коробка, коробка!

С этими словами старик поднялся, опираясь о стенку дивана. Потянувшись, он схватил коробку с фекалиями и в несколько рывков оказался у крышки второго люка. Винт, который до этого открутил Антоха, легко поддался усилию. Откинув защитку, Бабельянц высыпал в бак около трети содержимого коробки. После этого он закрутил вентили и беспомощно осел, пытаясь отдышаться.

– Ты что творишь?! – заорал Антоха, опомнившись.

– Включай, включай! – с одышкой проговорил Бабельянц. – Заводи эту дуру!

Антоха продолжал стоять как вкопанный, поражённо глядя на старика. Гоблинович видел, как приближается огромный лось. Внезапно он посмотрел животному в глаза – и ощутил странную тревогу: на него будто смотрела сама Вечная Пустота, которая вдруг обрела сознание… «Что ты такое?!» – пронеслось в голове у Гоблиновича. Корабль, друзья и он сам представились ему как бы со стороны – так, словно он спокойно наблюдал мизансцену из-за кулис.

– Не думай – делай! – заорал Бабельянц и тут же застонал от боли: будь он в состоянии добраться до рычага, то сделал бы всё сам.

Внезапно Дюндель, очутившись возле Антохи, взялся за рычаг. Ни встретив ни малейшего сопротивления, он повернул его вниз. «Ну и ну! – ошарашенно подумал Гоблинович. – Он, видать, вообще не думает». Теперь ему было ясно, почему незамысловатые натуры больше склонны к действию. Излишние раздумья только сдерживают неизбежный ход вещей.

Сначала всё оставалось так, как и было. Внезапно гараж начало трясти: энергия, выделившаяся во время реакции первой ступени, активировала «какионы» – частицы в фекалиях лосей, открытые профессором. Поддавшись чудовищной тяге, корабль сорвался с места. Гоблиновичу даже показалось, что в этот момент отключилась искусственная гравитация. Корабль вместе со своими пассажирами унёсся в Вечную Пустоту, а изумлённый лось – для которого аппарат попросту исчез в пространстве – так и остался висеть над Пищимухой, недоуменно хлопая своими большими, умными глазами.

Глава 4: Литературное кафе «Сингулярность»

Иннокентий очнулся на полу между стеной, противоположной панели управления, и дверью в аппаратный отсек. Голова гудела так сильно, будто бы он снова стал трезвенником и впервые перебрал со спиртным. Осмотревшись, Иннокентий увидел Бабельянца, который, охая, карабкался на диван. С другой стороны от двери, вытянув ноги и спиной опираясь на электрощит, сидел Дюндель. Он, очевидно, тоже приходил в себя. Антоха, который уже оклемался, стоял за панелью управления.

Пытаясь пошевелиться, Гоблинович обнаружил, что сильно ушиб левую руку. «Ну, по крайней мере стакан держать могу», – усмехнулся он. Стараясь не потерять равновесие, Иннокентий медленно встал на ноги.

– Жив? – спросил Антоха. – Нас, видимо, отбросило на несколько эризенов от Пищимухи. Повезло, что никуда не врезались.

В гараже царил жуткий беспорядок: вещи были разбросаны, а «ласточка» на подъёмнике неустойчиво опустилась вперёд фарами. Корабль двигался с большой скоростью, вокруг была лишь пустота. Гоблиновичу вдруг вспомнилась цитата о том, что на самом деле космос – довольно скучное, однообразное место.

– А где конкретно мы сейчас находимся? – спросил Иннокентий. – Что показывают приборы?

– Ничего не показывают, – хмуро отозвался Антоха. – Дичевтиратель сломан. Я включил радар: поищем что-нибудь сами.

– Послать бы сигнал бедствия… – предложил Иннокентий и тут же осёкся, понимая, что сигнал может перехватить патрульный шаттл. Тогда Антоха потерял бы правдоподобное алиби, а с ним и весь смысл полёта на Пищимуху.

Дюндель к тому времени уже совсем оклемался: на нём не было ни ушиба, ни царапины. Он встал, поправил одежду и вскоре оказался рядом с Антохой. Ребята принялись обсуждать, где именно их выбросило и куда следует двигаться.

Обернувшись, Гоблинович направился было к дивану – и тут же услышал из-за его спинки торжествующий смешок Бабельянца. Иннокентию показалось, что старик сошёл с ума.

– А говёшки-то, оказывается, непростые! – хихикал Бабельянц. – Мудрёные какахи, прав был докторишка! Вот продадим их мундиморийскому императору – и заживём по-человечески… Шубу себе куплю, как у дона Косячелло…

Старик лежал, обняв коробку двумя руками и мечтательно уставившись куда-то в потолок. Ему было абсолютно плевать на то, что корабль занесло непонятно куда, а кислорода осталось немного. Боль в пояснице давала о себе знать, но сейчас, на пороге новой жизни, это не имело никакого значения. Совсем скоро в распоряжении Бабельянца будут лучшие медики! Украдкой он даже подумывал о том, как бы восстановить потенцию. Нужно ведь и с элитными куртизанками пообщаться… Фантазируя, Бабельянц весело смеялся, словно ребёнок в ожидании праздника.

– Вы, дедуля, помолчали бы лучше, – раздражённо сказал Антоха. – Мы из-за вас встряли по самое не балуй, и как теперь выбраться – пёс его знает. Молитесь, чтобы по дороге нам попалась какая-нибудь планетёнка – запас кислорода пополнить. Иначе не понадобятся вам ваши денежки.

– Эх, Антон, – усмехнулся Бабельянц, – без меня твой корабль, избитый лосиными рогами, так и завис бы над Пищимухой… Поэтому скажи спасибо, что я вовремя засыпал какахи в бак. Сами вы и не поверили бы, что на говне корабли ходить могут.

– Очень даже поверили бы! – заявил Дюндель. – Такое уже было в сериале «Космодесант капитана Канта и злобные копирасты».

Гоблинович вспомнил, как однажды, придя к сестре в гости, он случайно увидел одну из серий этого шедевра. Капитана Канта играл перекаченный мужик в берете. Ему предстояло отыскать древний артефакт – «вещь в себе». В конце концов главный герой победил врагов, используя духовные скрепы.

– Вы, Матвеич, баклана-то из меня не делайте, – сердито сказал Антоха. – Из-за кого, спрашивается, мы вообще полезли во всю эту историю? Без Вас и Вашего лосиного дерьма ни я, ни Дюндель ни на какую Пищимуху бы не сунулись.

– В том-то и смысл, – отозвался Бабельянц, – что без меня такие люди, как вы с Дюнделем, так бы и потребляли на своём уровне.

Бабельянц говорил спокойно. Его маразматичная карикатурность внезапно превратилась в тень какой-то издёвки. Антоха остервенело пялился на старика, не в силах понять ни слова из его речи.

– Ты что, дед, – медленно произнёс молодой елдыринец, – совсем офонарел солянку гнать? Фильтруй поток, жадюга старый!

Бабельянц понимал Антоху примерно в той же степени, в какой Антоха понимал его. Старик хотел уже ответить что-нибудь высокомерное, однако его опередил Гоблинович.

– У тебя, Афанасий, бред величия, – произнёс Иннокентий. – Это благодаря профессору мы все имеем возможность потреблять на более высоком уровне, а ты просто придумал способ на этом нажиться.

Антоха с восторгом посмотрел на дядьку. Ему показалось, что Иннокентий наехал на друга за беспредел. «Вот это мужик! – с благодарностью думал Антоха. – Встрял за нормальных пацанов – и ничего, что с виду алкаш малахольный…»

– Всё верно, – заявил Бабельянц, – каждому своё. У профессора есть потребность заниматься наукой, а мне нужны шуба, коньяк и элитные куртизанки. Необходимо, чтобы существовали те, кто изобретает, и те, кто распространяет. Ведь без меня, по сути, этот вшивый докторишка со своим гениальным открытием так бы и помер в неизвестности.

– А он, скорее всего, уже и помер в неизвестности.

– Тем более! Зачем добру пропадать?

Гоблинович усмехнулся. Он понимал, что и сам был не прочь нажиться на чужой интеллектуальной собственности.

– А представь себе, Афоня, – произнёс Гоблинович, – что попалось бы тебе ценное произведение искусства – только вот его никто не купил бы задорого… Стал бы ты ему искать потребителя?

– Я что, по-твоему, совсем дурак?

– А раньше ты, Афоня, другим был. Поэтам всяким мечтал помогать…

– Послушай, к чему этот разговор? Причём здесь поэты, когда мы топливо продавать пытаемся? И вообще, художественная ценность – понятие относительное, а научно-технический прогресс – это то, на чём всегда можно хорошо заработать. Поэтому не к месту, Кеша, твои сравнения.

– Может, и не к месту. Просто я заметил, что раньше ты хотя бы уважал тех, на ком пытался заработать. А сейчас называешь профессора «вшивым». Это что, привычка мелких торгашей презирать интеллигенцию?

Бабельянц смущённо заёрзал. Глядя на него, Иннокентий вдруг понял, почему за последнее время на Кривоцице стало так много дешёвки – начиная с плохого рэпчика и заканчивая пошлыми фильмами. «Дешёвку ведь намного выгоднее продавать, – догадался Гоблинович. – Произвести её несложно, а покупатель всегда найдётся». Только вот как могут разумные создания платить за низкопробный продукт?

Дюндель решил «заморить червячка». Он поднял горбушку хлеба, вытер и принялся жевать. Наблюдая за ним, Гоблинович хотел было провести аналогии – но внезапно его оглушил сигнал радара.

Антоха бросился к панели управления. Дюндель, не переставая жевать, последовал за ним.

На экранах показался аппарат сферической формы, который двигался прямо позади.

– Гы, прикольно, – усмехнулся Дюндель. – Мандаринка сзади наяривает!

– Что ещё за мандарины? – бормотал Антоха, переводя свой взгляд с экранов радара на монитор. – Не видел я ни разу таких аппаратов…

Пассажиры необычного корабля даже не пытались связаться с гаражом. Да и Антоха не горел желанием ни с кем разговаривать. «Может, это вообще беспилотник?» – рассуждал он. Внезапно, словно удар о кирпичную стену, его осенила страшная догадка: что, если гараж занесло в Свободные Художники, и сейчас за ним гонится местный пограничный патруль?

– Мужики, – проговорил он, бледнея, – винтить отсюда нужно: это, походу, уже не Елдыринская Губерния…

– Чиво?! – воскликнул Дюндель, роняя кусок изо рта.

– «Чиво-чиво»! – передразнил Антоха. – Нас, говорю, в Свободные Художники сдуло, а чёртов мандарин – это мусора ихние, усёк?

Дюндель пробормотал какое-то ругательство или свой новый трек. Иннокентий взглянул на мониторы: инопланетный корабль становился всё ближе.

– Гони, гони! – заорал Бабельянц, сотрясая воздух обоими кулаками. – Эти сволочи заберут коробку!

Антоха, склонившись над панелью, попытался прибавить скорости, однако оторваться не удалось.

– Ёперный карась, да чтоб меня леший дрючил! – заорал Антоха. – Нужно подкинуть ещё дерьма!

Дюндель и Гоблинович одновременно бросились к отверстию бака и принялись откручивать винт. Бабельянц тотчас же подскочил к открытому люку и кинул туда часть фекалий.

– Отлично, – сказал Иннокентий, затягивая винт.

Антоха вновь попытался набрать разогнаться, но не тут-то было: корабль, не меняя хода, продолжал двигаться с прежней скоростью.

– Что за… – пробормотал Антоха, панически нажимая на рычаги. – Какого лешего оно сейчас не работает?!

В перспективе показалось бледное сияние. Будто очерчивая громадный объект, оно простиралось за пределы видимости. Внутри этого пространства не было ничего, кроме серповидной мерцающей полоски. Внезапно Антоху настигло прозрение: корабль неумолимо двигался навстречу одному из самых опасных и загадочных космических объектов.

– Всё, кранты, – в ужасе прошептал Антоха. – Это, мать его, жерло пространства-времени!

Обезумев от безысходности, покрывая ругательствами всё, что только можно себе представить, он стал ещё сильнее напирать на устройства управления; сообразив, что происходит, Дюндель принялся ему помогать… Елдыринцы знали: в туннель можно пройти, только если корабль двигается на определённом топливе – иначе живыми не выбраться. И этим топливом был вовсе не перзюзий акакия.

Старик, побледнев, застыл в обнимку со своим сокровищем. Корабль-преследователь остался далеко позади, но это теперь не имело никакого значения. Иннокентий подумал о том, что под занавес негоже суетиться. Мир показался ему гротескным, будто вылепленным из пластилина. Беготня, которой предавались Антоха и Дюндель, выглядела смехотворной. Появилось, однако, желание, чтобы всё закончилось поскорее. Внезапно, оглядывая кабину, Иннокентий увидел испуганные глаза Бабельянца. Старик, осунувшись, вопросительно смотрел, отказываясь верить происходящему.

– Не грусти, Афанасий, – приободрил его Гоблинович. – Возможно, внутри этой чёрной дыры мы найдём прекрасный мир с океанами коньяка… А на берегах из шуб там возлежат элитные куртизанки…

Бабельянц внимательно выслушал и даже не удивился. Он только пару раз в жизни слыхал о том, что в природе существуют жерла пространства-времени, через которые можно преодолевать тысячи эклов за пару часов. В Елдыринской Губернии не было ни одного такого объекта.

– Хотелось бы мне, Кеша, верить во все эти океаны коньяка и шубные горы, – задумчиво проговорил Бабельянц. – Но, боюсь, после смерти я ничего этого не заслуживаю.

Между тем гараж продолжал лететь прямиком в сияющую неизвестность. Внезапно корабль-преследователь появился снова и теперь спокойно летел за гаражом.

Антоха, бросив рычаги, повернулся к дивану. Взгляд его, полный отчаяния и ненависти, был устремлён на Бабельянца.

– Что, сука, доволен? – взбешённо проговорил елдыринец, сжимая кулаки. – Доволен, гад, что нормальных пацанов подставил?!

Старик был неподвижен. Его сморщенные пальцы продолжали сжимать коробку, оставляя на ней мелкие вдавленности. Выражение испуга на его лице сменилось какой-то стоической гримасой.

– Молчишь, сволочь? – не унимался Антоха. – Молчишь, падла?! Сам, небось, пожил в своё удовольствие, а нам, как скотам, теперь подыхать из-за тебя приходится?

– Оставь деда в покое, – произнёс Гоблинович. – Ты на всё это добровольно подписался – ещё и выгоду хотел поиметь. Так что веди себя достойно хоть напоследок, раз уж человеком достойным не вырос.

Антоха изумлённо посмотрел на дядьку. Внезапно корабль затрясло. Границы жерла пространства-времени, которые издалека напоминали расплывчатую полосу, приблизились. Теперь это была уже не полоса, а мерцающая туманность, куда погрузился гараж.

– Не втюхивай мне свои проповеди, – проговорил Антоха, резко обернувшись лицом к Иннокентию. – Я, может, потому достойным не вырос, что растил меня алкаш-неудачник!

Гоблинович усмехнулся: ответить было нечего.

Тем временем корабль оказался в гравитационном поле жерла пространства-времени. Гоблинович вспомнил, что где-то слышал об «эффекте макаронизации» – явлении, при котором любой предмет, укоторый находится у границ сверхмассивного объекта, бесконечно вытягивается в длину. Внимательно осмотревшись, Иннокентий не обнаружил ничего подобного. Корабль двигался прямо в пасть космического монстра.

Матерясь, Антоха предпринял последнюю – отчаянную и безнадёжную – попытку замедлить ход корабля. Разумеется, ничего не вышло. Содрогаясь от бессильной злобы, он вновь посмотрел на Бабельянца и двинулся к нему, готовый выместить на нём свою ярость.

– Ну всё, сука, молись, – мрачно произнёс Антоха. – Прибью, падла!

– Только давай побыстрее, – глухо отозвался старик. – Тебе и самому недолго осталось.

Антоха направился к нему – тут же отлетел назад: корабль вдруг рвануло с огромной силой. Вслед за Антохой к панели управления покатились Дюндель, Гоблинович, диван с обезумевшим Бабельянцем… Кабину осветила яркая, ослепляющая вспышка, после чего всё стихло – ошеломлённо и всеобъемлюще.

– Посмотрите, – прошептал Дюндель, указывая на монитор, куда подавалось изображение задней камеры.

Потрясённые, елдыринцы подняли глаза и обомлели: позади, на границе жерла пространства-времени, горел их собственный корабль. Горели они сами.

Бабельянц непроизвольно вскрикнул. Впереди – там, где находилось само жерло – зияла пространственная воронка, окружённая полусферическим сиянием. Корабль, накренившись, размеренно двигался в пробоину реальности – и одновременно погибал у горизонта событий жерла.

– Это что за чертовщина?! – испуганно произнёс Антоха.

Послышались тихие всхлипывания. Антоха обернулся и изумлённо посмотрел на Дюнделя. Тот, закрыв рот ладонью, плакал о своей несчастной судьбе.

– Полегли пацаны, – приговаривал Дюндель, вытирая щетину на подбородке, – не повезло, не фартануло…

Сбитые с толку, елдыринцы ошарашенно переглядывались.

– Дюндель, – осторожно произнёс Гоблинович, – так мы же, вроде бы, здесь…

– Какое «здесь»?! – воскликнул Дюндель, тыча пальцем в монитор: – Вы что, не видите?! Мы там!

Внезапно, словно бы появившись из ниоткуда, на мониторе показался тот самый загадочный корабль сферической формы. Елдыринцы молча следили за тем, как он, приблизившись к горизонту событий, раздвоился, оставив одну из своих копий гореть. Другая копия, отделившись, продолжала спокойно двигаться за гаражом.

– Вот же ё моё… – озадаченно произнёс Антоха.

Внезапно послышался сигнал радиосвязи. Антоха включил микрофон.

– Эй, вы, на непонятной посудине! – проговорил чей-то басище. – Немедленно назовите себя!

Фраза была сказана на общегуманоидном языке, который изучали на всех мало-мальски приличных планетах. Елдыринцы испуганно замерли. Оба аппарата летели друг за другом, не сближаясь и не отдаляясь ни на секунду. Внешний горизонт был пройден. Границы внутреннего горизонта смутно проглядывались впереди. Что-то подсказывало Антохе: стоит только перейти эту черту, и шаткое равновесие изменится в пользу незнакомцев.

– Мы знаем, что Вы там, – произнёс уже другой преследователь, голос которого был ближе к баритону. – Почему вы молчите? Вы что, мундиморийские шпионы?

Внезапно Бабельянц, кряхтя, подполз к устройству радиосвязи.

– Никакие мы не шпионы! – заявил он прямо в переговорную панель. – Шпионы, если хотите знать, летают на дорогих машинах и пьют мартини. А у нас на всё это пока ещё денег нет!

– Знаем мы вас, конспираторов! – скептически произнёс незнакомец. – Настоящий шпион никогда ни в чём не признается! Хотя корабль ваш и вправду слишком уж неказистый....

– А сами вы случайно не шпионы? – неожиданно спросил Бабельянц.

Незнакомцы, похоже, впали в недоумение.

– Погодите! – сурово проговорил первый, «контрабасовый», переговорщик. – Мы до вас ещё доберёмся…

– Это мы до вас доберёмся! – угрожающе отозвался Бабельянц. – Ух, доберёмся – мало не покажется!

Газовая дымка, приближаясь, открывала изумлённым путникам своё мягкое, почти сверхъестественное сияние. Внимательно приглядевшись, можно было заметить едва уловимое, зачарованное движение этой мерцающей пелены вокруг некоего скрытого центра. Затаив дыхание, елдыринцы ждали. Радиомолчание не сулило им ничего хорошего. Антоха и Дюндель напряжённо переглядывались. Бабельянц взволнованно тискал коробку, а Гоблинович всё смотрел, как постепенно их корабль погружается в светлые объятия внутреннего горизонта.

Внезапно елдыринцы ощутили лёгкий толчок. Движение гаража замедлилось. Из-за внешних границ огромным брюхом начал «выныривать» инопланетный аппарат. Он был больше гаража как минимум вдвое. Приблизившись к елдыринцам, он остановился, будто наблюдая за ними с издевательской ухмылкой. Оба аппарата, очевидно, попали в ту область жерла пространства-времени, где вновь стало возможным самостоятельное движение. Впереди сияло яркое кольцо. За ним проглядывался светлый, вращающийся коридор.

Внезапно одна из частей сферического корабля отодвинулась набок. За ней обнаружилась полость, и внезапно елдыринцы увидели что-то наподобие лазерного прицела. Обезумев от ужаса, они бросились под приборную панель; в ту же секунду гараж содрогнулся и, чуть накренившись, застыл… Далее последовала тишина.

– Ага, попались! – донёсся из радиоприёмника торжествующий баритон. – Ну, и кто здесь теперь кому покажет? Вы, дорогуши, пойдёте с нами!

– Мы не дорогуши! – завопил Бабельянц. – Мы крутые парни!

Сферический корабль направился к кольцу. Гараж повело в сторону и тут же потянуло вслед за ним. Теперь было ясно, что елдыринцы оказались в некоем «гравитационном лассо».

Пространство, которое их окружало, представляло собой коридор. Его стены вращались против часовой стрелки. Далеко впереди виднелся источник света – сияющее жёлтое блюдце с тёмной серединой. Сфера тащила гараж, словно пса на поводке, и «крутым парням» не оставалось ничего другого, кроме как ждать своей участи.

– Люди добрые, а куда вы нас везёте? – по-хорошему спросил Гоблинович.

– В литературное кафе «Сингулярность», – ответил «контрабасовый» незнакомец. – Будем вас просвещать и образовывать.

– Литературное кафе – это хорошо, – облегчённо вздохнул Иннокентий. – Я и сам, кстати, немного литератор…

– Представляться нужно было, когда спрашивали. А теперь сидите и молчите в своём сарайчике.

Сферический корабль свернул влево. Спустя несколько эклов – так, по крайней мере, показалось пленникам – вдалеке проступили силуэты тёмных строений. Они висели над сияющей бездной в одном из «карманов» расплывчатого коридора.

«Парящий город!» – восторженно подумал Иннокентий и тут же, приблизившись, осознал свою ошибку. Чудесный мираж оказался всего-навсего конструкцией из нескольких кораблей, пришвартованных друг к другу.

На подлёте к первому из кораблей в цепочке – грузовому гиганту – сфера остановилась. Догадываясь, что сейчас последует радиобеседа, Антоха попытался найти необходимую волну. Вскоре пленники услышали знакомый голос.

– «Фёдор Михалыч», я «Эрих-Мария», – говорил тот, что побасистее. – Прошу стыковки.

– Это, наверное, их имена! – воскликнул Дюндель. – Ну, в смысле, этих двоих…

– «Эрих-Мария», я «Фёдор Михалыч», – донеслось откуда-то с противоположной стороны беседы. – За счёт чего публикует свои произведения писательница Любовь Олеговна Богатыймуж?

– За счёт того, что она ортопед-стоматолог, – ответили с борта «Эрих-Марии».

– Принято, стыковка разрешена.

– Только откройте четвёртый шлюз: с нами пленники, – сказал баритон.

Елдыринцы молча наблюдали за тем, как неторопливо поднимается затвор шлюза. Необъятная громадина приготовилась употребить в себя два небольших судна.

– Они, видать, космическая мафия, – предположил Антоха. – А Фёдор Михалыч у них за главного.

– Конечно, мафия! – усмехнулся Иннокентий. – У них даже литературная гостиная имеется…

– Ребята, ребята, они ведь отберут коробку! – испуганно воскликнул Бабельянц. – Нужно срочно что-нибудь придумать!

Антоха покосился на него с выражением озлобленной досады. Пытаясь побороть в себе тошный страх, он надеялся как-нибудь договориться с «главным мафиози». Однако нужные слова всё не приходили на ум. Елдыринский корабль, войдя в шлюз, опустился на пол. Сфера продолжала парить в воздухе. Яркая полоса внешнего излучения под механическими воротами становилась всё меньше, пока, наконец, совсем не исчезла. На некоторое время пространство шлюза погрузилось в темноту. Путники ждали, когда откроется внутренний затвор. Он оставался герметичным до тех пор, пока внешние ворота не были полностью заблокированы.

Наконец глухая металлическая заслонка начала медленно подниматься. Взору пленников явилось огромное помещение с полукруглыми пристеночными нишами, где находились корабли сферической формы. Одна из ниш пустовала, и её тут же занял «Эрих-Мария». Гараж оставался на прежнем месте. В ту же минуту открылись очередные механические двери. Оттуда с автоматами наперевес появились гуманоидные существа – широкоплечие, здоровенные, с красноватой кожей и массивными щетинистыми подбородками. Было их порядка десяти или пятнадцати. Двигаясь один за другим в два ряда, они быстро окружили гараж и застыли, ожидая приказа.

– Пресвятой Герасим Остоженский! – воскликнул Бабельянц. – Вот так махинища!

– Это качкоиды, – проговорил Антоха, бледнея. – Видать, нам и правда конец…

«Эрих-Мария» опустил свой трап. Из кабины вышли двое: немыслимых размеров качкоид в рыжей куртке и худощавый кареглазый тип заурядной человеческой наружности. Приблизившись к гаражу, незнакомцы остановились прямо напротив вывески «СТО Гараж Автозапчасти».

– Это они! – произнёс Дюндель. – Эрих и Мария!

– Ага, – подтвердил Антоха. – Только вот Мария какая-то страшненькая…

«Эрих», похоже, что-то говорил, обращаясь в камеру. Ничего, разумеется, не было слышно. Время от времени качкоид ставил руки на пояс и как будто ждал ответа.

– Может, просто останемся здесь? – полушутя спросил Гоблинович. – Пускай сами нас вытаскивают, если им это интересно.

– Здесь, дядя, выпить больше нету, – отозвался Антоха. – Поэтому придётся тебе лезть наружу.

Гоблинович покосился на пустые банки, раскиданные по всем углам кабины. Тем временем «Эрих» показывал в камеру какой-то аппарат, угрожающе потрясывая им в воздухе. Елдыринцы тут же догадались, что это был инструмент для резки металла.

– Гараж резать не дам! – воскликнул Антоха.

Сорвавшись с места, он направился к выходу и принялся его распечатывать.

– Ребята, а как же коробка? – простонал Бабельянц. – Давайте скажем, что это удобрения!

Дверь гаража теперь находилась выше той поверхности, на которой он стоял. Держа обе руки над головой, Антоха спрыгнул. За ним, растопырив в воздухе короткие пальцы, уморительно плюхнулся верный Дюндель. Бабельянца, словно перепуганного кота, пришлось доставать одному из качкоидов. Последним шёл Иннокентий.

– Проверьте радужки, – приказал альфа-качкоид.

Один из солдат приблизился к пленникам и по очереди приставил иридосканер к правому глазу каждого из них. После этого елдыринцев построили в ряд, тщательно обыскали и снова провели над ними каким-то прибором. У Бабельянца грубо отобрали коробку – притом что он до последнего не хотел отдавать её в руки солдата. Тот, заглянув под крышку, оглядел какахи. Сбитый с толку, он вопросительно уставился на бледного, взъерошенного старика.

– Вы уж не серчайте, ребятки, – объяснил Гоблинович, – дед наш давно маразматик: вообще ничего не соображает. А в коробке лежат какахи его любимого овцеслона. Тот, бедняга, на позапрошлой неделе сдох…

Качкоиды, нахмурившись, устремили на Иннокентия подозрительные взгляды. «Эрих» что-то сказал им на непонятном языке, после чего трое или четверо полезли внутрь гаража. Худощавый тип направился за ними. Солдат, который отнял у Бабельянца сокровище, брезгливо сунул его обратно.

– Он теперь везде их за собой таскает – какашки эти засохшие, – продолжал Гоблинович, наблюдая за тем, как приближается к нему исполинская фигура альфа-качкоида. – Мы даже обещали отвезти его на Планету Клонирования Питомцев по Экскрементам… Только Вы не говорите ему, что такой планеты не существует.

Подойдя ближе, альфа-качкоид остановился. У него были тёмные волосы, бритые виски и чуть раскосые глаза.

– Такая вот история, – заключил Иннокентий. – А Вы случайно не Фёдор Михалыч?

Наблюдая за дядькой, Антоха болезненно напрягся. Видя, как запросто Иннокентий общается с «паханом» космических головорезов, молодой елдыринец снова почувствовал уважение. Дюндель тоже смотрел на Гоблиновича широкими глазами, вытянувшись из-за спины какого-то солдата. Бабельянц был неподвижен, словно восковая фигура.

– Нет, я точно не Фёдор-Михалыч, – проговорил альфа-качкоид, и Гоблинович тут же узнал «басистого» переговорщика. – Не нравится мне его мрачное морализаторство… А ты, умник, расскажи мне, кто вы такие и откуда взялись.

– Старокозлищенские мы, – как-то совсем уж по-деревенски произнёс Гоблинович, – планета Кривоцица, что в Елдыринской Губернии – может, слыхали? Там ещё неподалёку акакий добывают, и самогон там хороший… А сюда, в Свободные Художники, нас, видать, случайно занесло.

Качкоид изменился в лице. Смутившись этой переменой, Гоблинович заметил, что и солдаты пришли в какое-то странное недоумение.

– Ладно, – произнёс, наконец, качкоид, – разберёмся… Ведите их на «Айн Рэнд», у нас мало времени.

– Куда, простите? – испуганно спросил Гоблинович.

– К нашему лидеру.

Их путь проходил через весь грузовой корабль насквозь – длинными коридорами жилых сегментов, далее – в обход командного пункта, который находился в самом центре огромной конструкции. «Фёдор Михалыч» был предназначен для перевозки космических аппаратов меньшего размера. Основной объём корабля занимали открытые площади, подобные тому «ангару», в котором елдыринцы оказались сразу же после прибытия. Многие из них были переоборудованы, а пространства служили складами.

На глаза пленникам попадались гуманоиды различных рас: исполинские качкоиды, истинно люди – человекоиды елдыринской наружности, тучные смугловатые ниби, ириасцы с грубыми чертами, худощавые зумбуляне… «Ну и разнообразие!» – думал Гоблинович. Он едва мог поверить в то, что все человеческие расы – один и тот же биологический вид. Встречались и такие создания, чью расу невозможно было определить. Тогда Иннокентий понимал: это были метисы – плоды межрасового соития.

Иногда он замечал созданий с вытянутым черепом, глаза которых почти не имели белков. Ростом они заметно уступали качкоидам, но в среднем были выше истинно людей. Пропорции их тел отличались от елдыринских чуть удлинёнными конечностями и более узким расположением костей таза. Гоблинович знал: так выглядят мундиморийцы. «Неужели мы в Мундиморе?!» – дивился елдыринец.

Корабли соединялись при помощи специальных коридоров, которые Гоблинович мысленно окрестил «тамбурами». Во время взлёта они складывались внутрь. На протяжении всего пути он насчитал три «межкорабельных» коридора. Логово состояло как минимум из четырёх базовых кораблей и «москитного флота», который находился внутри. Остальные аппараты были меньше «Фёдор Михалыча», а «Айн Рэнд» и вовсе представляла из себя небольшой манёвренный крейсер. По дороге альфа качкоид то и дело переговаривался с кем-то через коммуникатор. Дюндель был абсолютно уверен в том, что его с товарищами ведут к какому-то дилеру. Обогнув командный пункт «Айн Рэнд», конвой свернул в небольшое помещение. Это и был кабинет главаря космической банды.

Пленников вводили по очереди, и первым из них шёл Антоха. Увидев того самого «лидера», которому подчинялись качкоиды, елдыринец испытал судорогу ужаса. «Всё, кранты», – подумал несчастный… Лидером оказалась баба.

Когда все пленники вошли в кабинет, женщина встала из-за стола, продолжая опираться на него фалангами своих длинных пальцев. Это была уже не молодая, но довольно статная темноволосая мундиморийка с тонкими чертами лица и яркими зелёными глазами. Наклонив голову, женщина внимательно рассматривала елдыринцев. Гоблинович заметил кобуру у ней на поясе поверх приталенного жакета.

– Вот, Хельмимира, привёл тебе пленничков, – сказал альфа-качкоид. – Летели прямо к базе. Говорят, случайно сюда занесло… А один вообще думает, что попал в Свободные Художники.

Отодвинув своё кресло, мундиморийка вышла из-за стола и приблизилась к Дюнделю, который приходился ей по плечи. Бедняга и не думал сопротивляться, когда она расширила веки его правого глаза и принялась разглядывать радужку.

– Похоже, это действительно человек… – вздохнула Хельмимира, отпуская свою жертву. – Они ещё не научились делать такие натуральные глаза для биороботов. Вы всех осмотрели?

– Всех. Они точно люди, – проговорил качкоид.

– Тогда устройство слежения где-то на корабле.

– Корабль сейчас обыскивают мои ребята. С ними остался Гардиальд.

– Этих людей тоже обыщите более тщательно.

– Да куда уж тщательнее!

– Нужно скорее понять, что с ними делать. Армия генерала Зугарда появится здесь раньше, чем я предполагала.

– Сколько времени у нас есть?

– Зугард окажется у входа в жерло через пять джоселинских минут. Учитывая искажение времени, у нас два часа, чтобы убраться.

На столе, помимо клавиатуры, находились ещё несколько предметов – небольших, овальных и гладких. «Интересно, что это?» – думал Гоблинович. Слушая разговор мундиморийки с качкоидом, он всё пытался вставить свои пять копеек. Ему хотелось убедить Хельмимиру в том, что елдыринцы безопасны и бесполезны. Он понимал, что жадность привела их с друзьями прямо в центр какого-то инопланетного конфликта. «Попали так попали, – сокрушался Гоблинович. – И как теперь свои шкуры спасти?» В глубине его души таилась смутная надежда, что при обыске ничего не найдут. Иннокентия мучил вопрос, где же они всё-таки находятся. А ещё сильнее ему хотелось узнать, почему это место называется литературным кафе.

– В материализаторах сейчас заканчивают сбор чистого энтузиазма, – сказала Хельмимира, всё ещё находясь возле скованного наручниками Дюнделя. – Выступаем через сорок минут, когда все баки будут наполнены… Кстати, а что в коробке у старика?

Притихший Бабельянц испуганно вздрогнул и покрепче прижал сокровище к себе.

– А в коробке у старика, представь себе, фекалии, – ответил качкоид. – Говорят, маразматик…

Хельмимира прищурилась и внимательно осмотрела Бабельянца. Тот попытался изобразить из себя сумасшедшего. Один глаз его начал дёргаться, и получилось довольно правдоподобно. Узкая дверь кабинета неожиданно открылась, и на пороге показался тот самый худощавый тип, который прибыл вместе с качкоидом.

– Ну как, нашли что-нибудь? – спросила Хельмимира.

Гоблинович помнил, что типа назвали «Гардиальд». Остановившись, Гардиальд многозначительно смотрел на пленников. Вид у него был смущённый и огорошенный, будто бы он только что увидел привидение.

– Да говори же! – нетерпеливо воскликнула мундиморийка.

– Их корабль… – в растерянности произнёс Гардиальд, переводя дыхание. – Там нет двигателя на чистом энтузиазме…

Над кабинетом повисла напряжённая пауза. Альфа-качкоид, который до этого стоял у стены в расслабленной позе, мгновенно изменил выражение лица и двинулся вперёд. Хельмимира резко обернулась к елдыринцам и по очереди обвела их цепким, испытующим взглядом. Остановив его на Гоблиновиче, она решительно двинулась к нему.

– Ты! – проговорила она, сверкнув глазами. – Отвечай: как вы прошли через внешний горизонт?

Теперь Гоблинович видел едва заметную морщину, которая зигзагом проходила между бровями женщины.

– Мадам! – элегантно обратился он к Хельмимире. – Всё началось с того, что мы летели за поросятами на ярмарку в Свободные Художники, и у нас неожиданно сломался дичевтиратель…

– Не заговаривай мне зубы! – бесцеремонно оборвала его Хельмимира. – Или ты добровольно скажешь, что сообщает вашему кораблю нулевую массу, или эту информацию достанут из тебя другими способами!

От ужаса Иннокентий готов был провалиться в нижний отсек «Айн Рэнд». Однако внезапно посреди тишины раздался высокий, резкий сигнал коммуникатора на груди Хельмимиры. Это заставило елдыринца вздрогнуть, а Хельмимиру – ответить на вызов.

– Сбор чистого энтузиазма окончен, – послышалось из динамика. – Обновились данные с разведывательных аппаратов. Генерал Зугард будет здесь через четыре джоселинских минуты.

– Наполняйте топливные баки на максимум, – сказала Хельмимира. – Пусть все экипажи займут свои места.

После короткого «будет сделано» связь прервалась. Хельмимира, приподняв подбородок, посмотрела на качкоида.

– Нужно выступать, – решительно заявила она. – Пленных возьмём с собой: допросим их по дороге или когда прибудем на место. Подготовьте их корабль для безопасной транспортировки: на борту должны быть ответы.

– Наверное, должны быть, – согласился Гардиальд. – Но мы пока нашли только перевёрнутую мебель и образцы отупляющего искусства…

– И говёхи в топливном баке, – исподтишка заметил кто-то из солдат, едва сдерживая скабрезное хихиканье.

Услышав последнюю фразу, Хельмимира невольно повела бровью.

– Давайте на всякий случай их разделим, – произнесла она, немного подумав, и, указывая на Бабельянца с Гоблиновичем, по-хозяйски добавила: – Эти двое полетят со мной в скрытом отсеке «Фёдор-Михалыча». Остальных поместите на «Айзека» и выделите им надёжную охрану.

Выходя из кабинета, Гоблинович думал о том, что в литературе сильные женские персонажи вызывают у читателя зависть и раздражение, а слабые – жалость и презрение. Во рту у него было сухо, и очень хотелось пить. Сзади, прижимая «ответы» к груди, семенил Бабельянц. За ним шагал невозмутимый Дюндель. Антоха на этот раз шёл последним. Он был обескуражен тем, что суровые качкоиды терпят бабу в качестве лидера. Пропустив конвой вперёд, альфа-качкоид также направился к выходу.

– Исаак! – окликнула его Хельмимира.

Обернувшись, он остановился.

– Пошлите разведывательный аппарат к выходу из жерла, – сказала мундиморийка. – Я снова хочу убедиться, что нам не готовят засаду.

– Ты параноик, – усмехнулся Исаак. – Мы уже несколько раз отправляли к гейзеру беспилотники.

– Отправьте их туда снова, – настойчиво произнесла Хельмимира. – И, знаешь, лидеру космических партизан просто необходимо быть параноиком.

Глава 5: Космические партизаны

С пленниками обращались довольно сурово, однако им всё же дали немного воды и средство для профилактики лучевой болезни. Хитрый Бабельянц выпросил ещё и противовоспалительную мазь. Оказавшись на «Айзеке», конвой разделился. Антоху и Дюнделя забрали на верхний ярус, в то время как Бабельянц и Гоблинович продолжили путь обратно на «Фёдор-Михалыча». Вскоре оба елдыринца оказались в потайной камере, которая была замаскирована под одну из генераторных кабин. Осмотревшись, Иннокентий посмел-таки спросить у конвоира:

– Уважаемый, а почему это место называется литературным кафе?

Вооружённый качкоид медлил, будто бы раздумывая, следует ли вообще разговаривать с пленником. Однако, вероятно, он всё же углядел что-то располагающее в облике выпивохи.

– Мы совершенствуем свой ум постоянным чтением, – произнёс охранник, помолчав.

– А это, простите, какая галактика? – продолжал допытываться Гоблинович.

– Галактика Серьёзные Щи. Хотя, если честно, не такие уж они и серьёзные…

Согласно плану Хельмимиры, корабли партизанского флота готовились расформировать «кафе» и отсоединиться от сингулярного реактора. Потом, двигаясь по цепочке, они должны были направиться к гейзеру – области, где из во внешнее пространство выбрасывается материя и энергия. У гейзера партизаны планировали остановиться и покидать жерло по одному, чтобы не привлекать к себе внимания. Так аппараты смогли бы рассредоточиться и в конце концов улететь на разные базы.

Грузовые суда – «Айзек» и «Фёдор Михалыч» – имели фиктивный груз на случай проверки в патрульных зонах. Остальные «базовые» аппараты «литературного кафе» были мундиморийские крейсера – быстроходные корабли в форме вытянутых сфероидов. Основную же часть «москитного флота» составляли мирные пассажирские суда. Ко всем из них были самостоятельно прилажены мощные двигатели и боевые орудия; партизаны позаботились о том, чтобы скрыть их всевозможными способами. Также приходилось прятать и гравитаторы – устройства наподобие того, каким «Эрих-Мария» тащил гараж на базу. Обычный гравитатор состоял из блокатора и гравитационной тяги. Блокатор создавал вокруг объекта специальное поле, из которого было не выбраться. Он работал на белиберде – редкой и очень дорогой субстанции. Помимо крейсеров, у партизан были и другие военные суда, в основном трофейные. Многие из них достались Хельмимире ещё в ходе восстания генерала Кермунда. С каждой серьёзной схваткой их оставалось всё меньше. Путешествовали партизаны под фальшивыми документами.

Когда все приготовления были окончены, флот партизан тронулся с места. Первым шёл «Айзек», за ним следовала целая эскадрилья аппаратов наподобие «Эрих-Марии», далее – «Айн-Рэнд» … Последним в цепочке был «Фёдор-Михалыч», на борту которого находилась Хельмимира. Ей не терпелось поскорее увидеть гараж и допросить пленников. Путь, который она выбрала, проходил вдалеке от важных объектов и патрульных зон. Внешность Хельмимиры, как врага империи, была известна каждому комиссару; путешествуя, мундиморийка часто пряталась в потайные каюты на кораблях, замаскированные под блок в аппаратном отсеке. Иногда она передвигалась на «Мэри Шелли» – своём личном аппарате.

Хельмимира тщательно осмотрела елдыринский корабль и сама перепроверила, нет ли от него подозрительных сигналов. Однако всё было без толку: проклятый сарайчик оставался невинен и молчалив. Тогда Хельмимира позвала нескольких толковых ребят, чтобы те разобрали панель управления; впрочем, внутри неё тоже ничего не нашлось. Кто-то предположил, что чудесная технология располагается в основании корабля, и его нужно приподнять; кто-то даже предлагал осмотреть двигатели – однако и для этого необходимо было было полностью разобрать судно… В конце концов, исследование отложили до прибытия на базу. Кроме всего прочего, Хельмимиру интересовал состав сплава, из которого был изготовлен гараж. «Если не получим информацию от этих гуманоидов – придётся доставать рентгенофлуоресцентный спектрометр», – думала Хельмимира, готовясь отправиться к пленникам.

Когда она вошла в каюту вместе с двумя своими охранниками, старик лежал на пристеночной койке, а Иннокентий рылся в выдвижном ящике жестяной тумбы. Услышав, что открываются двери, Бабельянц вскочил.

– Потеснитесь, господа, – заявила Хельмимира, усаживаясь на единственный стул в каюте. – Не вы одни сегодня путешествуете первым классом.

Понимая, что надо изображать невменяемого, Бабельянц тут же напустил на себя безумный вид. Смущённый, Гоблинович испуганно пялился на похитителей. В руках у него была небольшая вещица, похожая на половинку сливы; Иннокентий нашёл её в ящике за секунду до того, как на пороге появились партизаны.

– Что, книги интересуют? – спросила Хельмимира, кивая на странный предмет. – Здесь, по-моему, есть и мои публикации…

– Несколько запрещённых статей о деградации современной массовой культуры, – подсказал один из качкоидов.

– Точно, – усмехнулась Хельмимира. – Спасибо, Олаф.

– Я извиняюсь, а как их читать? – спросил Иннокентий. – Наверху только пара закорючек…

– Давай покажу, – буднично сказала мундиморийка, протягивая руку.

Иннокентий робко приблизился к Хельмимире и положил незнакомый предмет в её ладонь.

– Возможно, ты просто придуриваешься, как и твой приятель-симулянт, – произнесла Хельмимира, покосившись на Бабельянца. – Но если ты и вправду не умеешь этим пользоваться, то, смотри, здесь внизу есть кнопка активации…

Она поставила предмет на тумбу, и в то же мгновение из небольшой борозды на его поверхности появилась голограмма. Она изображала мундиморийский текст.

– Это называется «лайка» – портативный носитель информации. Перелистываешь, касаясь пальцем, – объясняла Хельмимира, в то время как в воздухе перед ней мелькали страницы.

– Вот так чудеса! – бормотал Бабельянц. – Это ж какое сильное колдунство!

Оба качкоида рассмеялись. Хельмимира продолжала искать переводы текстов на общегуманоидный язык. В отличие от мундиморийского, он считался разговорным наречием и был понятен даже выходцам из отсталых регионов.

– Вы старика не слушайте, – проговорил Иннокентий. – Сами мы старокозлищенские, а дед и вовсе малограмотный… Откуда нам понимать, колдунство оно или нет?

Качкоиды снова разразились громким хохотом. Иннокентий почувствовал, что вжился в роль. Невольно вспомнилась работа в театре. Хотя, сказать по правде, вся эта игра в неотёсанных мужиков не была таким уж лицедейством… Гоблинович пародировал себя самого – и это было забавно.

Внезапно раздался сигнал коммуникатора на груди Хельмимиры. Качкоиды прекратили смеяться и беспокойно переглянулись.

– В чём дело? – спросила Хельмимира, отвлекаясь от книги. – Что-то срочное?

– Пришли данные разведывательных дронов, – послышалось из динамика.

– Всё чисто?

На том конце повисла тревожная пауза. Качкоиды сосредоточенно застыли, навострив уши.

– Впереди нас ожидает засада, – проговорил невидимый собеседник. – На выходе из жерла пространства-времени замечен имперский флот.

Сердце Гоблиновича мгновенно ушло в пятки. Мелькнула надежда, что враги партизан могли бы освободить его и остальных елдыринцев из плена – однако опыт показывал, что милости от вооружённых людей ждать не стоит. Бабельянц сидел на лежанке, выпучив глаза.

– Сколько их? – спросила Хельмимира.

– Порядка ста аппаратов, – ответили из динамика. – Возможно и больше.

– Войска генерала Зугарда уже пересекли внешний горизонт?

– Да, Хельмимира. Мы окружены.

– Остановите корабли. Я поднимаюсь на мостик.

Свернув голограмму, Хельмимира встала. «Эти двое идут с нами», – бросила она качкоидам, указывая на елдыринцев, и, развернувшись, зашагала к выходу.

Командный пункт «Фёдор Михалыча» находился в самом центре корабля. За панелью управления сидели несколько пилотов; кабину охраняли вооружённые партизаны. Оказавшись на мостике, Хельмимира направилась к мониторам; те, кто пришли с ней, расположились возле. Бабельянц и Гоблинович робко стали в углу. Иннокентий ожидал встретить альфа-качкоида, которого он по наивности принял за Фёдора Михалыча, однако ни его, ни человека по имени Гардиальд елдыринец так и не увидел. Ни Хельмимира, ни её подручные не обращали внимания на пленников. В какой-то момент Гоблиновичу стало ясно, что они с Бабельянцем предоставлены сами себе.

– Вот попали так попали! – произнёс Бабельянц, едва не плача.

Хельмимира связалась с кем-то на другом судне, и Иннокентий различил знакомые голоса.

– …объявим эвакуацию на «Айзеке» и отправим его вперёд всего флота, – говорила Хельмимира. – За ним пойдут аппараты с наибольшей огневой мощью, которые прикроют остальных…

Замерев, Гоблинович внимательно слушал. От волнения мысле его путались; иногда он даже не мог различить слов – но кое-что всё же удалось понять. Хельмимира предложила следующее: корабли должны были стыковаться с «Айзеком» по очереди. Каждому из них предстояло забрать определённое количество пассажиров – исходя из грузоподъёмности. Тех, кто остался, решили вывезти на «Фёдор Михалыча» специальным челноком. Тот, кто будет покидать «Айзека» последним, направит его к выходу из жерла. Двигаясь на автопилоте, грузовой корабль послужит щитом, под прикрытием которого остальные аппараты получат возможность отстреливаться.

«Вот тебе и конструктор!» – дивился Гоблинович, думая о плане Хельмимиры.

– Начинайте! – приказала мундиморийка.

Из-за того, что «Фёдор Михалыч» шёл замыкающим, наблюдать рокировку было невозможно. Склонившись над переговорной панелью, Хельмимира контролировала процесс по радиосвязи. Наконец, все пассажиры «Айзека» оказались на других судах; тогда Хельмимира спросила, готовы ли орудия… Ответ был положительный, и Хельмимира приказала начинать операцию. «Айзек» не мог долго принимать на себя огонь – однако это обеспечило бы прорыв хоть какой-то части партизанского флота.

Иннокентий почувствовал, как «Фёдор Михалыч» тронулся с места. Елдыринец видел, что изображение на главном экране охватывало десяток аппаратов, которые шли впереди. «А что, если военных там вдруг не окажется? – представил себе Гоблинович. – Жерло, однако, меня намного меньше испугало…»

На мониторе показался кусок тёмного пространства, окружённый сияющим кольцом. В какой-то момент Иннокентий заметил, что впереди почти не осталось кораблей.

– Орудия на полную мощность! – приказала Хельмимира. – Готовимся выйти из гейзера!

Увидев первую вспышку, Иннокентий содрогнулся. За ней последовали вторая и третья… Впрочем, космические сражения представлялись ему намного более зрелищными. «Фёдор Михалыч» прибавил ходу, и гейзер начал стремительно приближаться. Показался остов разрушенного «Айзека», за которым прятались несколько кораблей. Это были те, кто обстреливал вражеский флот, чтобы дать уйти остальным… Сердце Иннокентия ёкнуло, и философствовать расхотелось.

Он посмотрел на Бабельянца. Старик, осунувшись, продолжал обнимать коробку. Почувствовав на себе взгляд, он поднял уставшие глаза. Надежда на то, что оба они останутся невредимы, таяла с каждой секундой.

– Мадам! – неожиданно для себя произнёс Гоблинович. – Позвольте кое-что вам сообщить…

Обернувшись, Хельмимира посмотрела в его сторону. Всё это время она пристально следила за радарами и отдавала короткие указания; кто-то из её подчинённых предложил ей эвакуироваться, на что она ответила неохотным «будет видно». Теперь она казалась Иннокентию особенно постаревшей: черты её лица приобрели болезненную остроту. В какую-то секунду Гоблинович подумал, что она уже не боится смерти.

– Чего тебе? – резко спросила Хельмимира.

– Мадам, – заговорил Иннокентий, пытаясь овладеть собой, – вы, кажется, спрашивали, что позволило нашему кораблю двигаться с огромной скоростью…

Взгляд Хельмимиры мгновенно оживился. Разомкнув руки на груди, она быстро повернулась к Иннокентию.

– Говори, – произнесла Хельмимира.

– Так вот, – продолжал Гоблинович, – технология прямо у деда в коробке. Если хотите выжить и спасти своих людей – добавьте её в топливный бак.

Не говоря ни слова, Хельмимира приблизилась к Бабельянцу, взяла коробку и открыла её. Однако, увидев содержимое, мундиморийка тут же захлопнула крышку и отдала коробку обратно деду.

– Эти двое и впрямь поехавшие, – пробормотала Хельмимира, возвращаясь к панели управления.

– Мадам, возьмите фекалии! – в испуге заорал Бабельянц, следуя за ней хромым шагом. – Иначе нам конец!

– Уберите его от меня, – спокойно сказала Хельмимира, обращаясь к подручным.

– Да послушайте же! – воскликнул Иннокентий, глядя, как двое партизан оттаскивают Бабельянца обратно на место. – Мы знаем, что всё это кажется полным бредом, но, клянусь: эти экскременты – универсальное топливо. Иначе как, по-Вашему, кусок говёхи оказался в баке нашего корабля?

– Приближаемся к выходу из гейзера, – сказал кто-то из партизан.

Обернувшись, Хельмимира вновь посмотрела на Гоблиновича. Впереди, словно огромное покусанное яблоко, виднелся «Айзек». Один из кораблей, которые находились позади него, был сильно повреждён.

– Хорошо, – сказала, наконец, Хельмимира. – Приказываю снизить ход.

Пилоты исполнили.

– Как работает ускоритель? – спросила мундиморийка. – Сколько нужно этому кораблю на сотню эризенов?

– Хорошо работает наш ускоритель! – отозвался Бабельянц. – Я треть коробки высыпал, чтоб до вас добраться!

– Олаф, – обратилась Хельмимира к одному из подчинённых, – возьми у деда коробку, спустись в аппаратный отсек и добавь это дерьмо в топливный бак с чистым энтузиазмом.

Олаф забрал коробку у Бабельянца и быстрым шагом направился к выходу из кабины. Хельмимира немедленно бросилась к переговорной панели и включила радиосвязь.

– Внимание всем кораблям, – громко объявила она в микрофон. – Приказываю немедленно явиться на «Фёдор Михалыча»!

Находясь в устье гейзера, «Фёдор Михалыч» был всё ещё защищён от вражеского огня. Корабли, которые следовали перед ним, немедленно выполнили приказ Хельмимиры. Однако суда возле «Айзека» не могли сделать это так же быстро: выброс энергии из жерла создавал для них преграду.

– «Островский», я «Фёдор Михалыч», – сказала Хельмимира. – Сейчас мы выйдем из гейзера с открытыми шлюзами. У вас десять секунд.

««Островский» – это вон тот корабль возле «Айзека»! – догадался Гоблинович.

– «Фёдор Михалыч», я «Островский», – донёсся из динамика чей-то голос. – Уходите. Позади скоро будут имперцы.

– «Островский», я «Фёдор Михалыч»! – воскликнула мундиморийка. – Вы там что, совсем идиоты?! А ну живо ко мне, пока нас всех не поджарили!

Собеседник пробовал даже спорить, но был обложен десятиэтажным матом. Из динамика послышалось, как кто-то на борту «Островского» назвал Хельмимиру «шальная бабень». Получив дополнительный нагоняй, партизаны повиновались.

Тем временем корабль двинулся прочь из гейзера. Какой-то вражеский беспилотник устремился было к нему, но не успел выстрелить и был сбит; несколько уцелевших партизанских кораблей также бросились к шлюзам… Иннокентий смотрел на них, содрогаясь от волнения. «Только бы успели! – мысленно повторял елдыринец. – Только бы получилось!»

– Стыковались, – произнёс один из пилотов. – Шлюзы заблокированы.

– Полный вперёд! – крикнула Хельмимира – и вот огромный корабль, разогнавшись, исчез в пустоте с небывалой скоростью.

Тем временем имперский флот, подобно удивлённому космическому лосю, так и остался недоуменно стоять у гейзера.

В тот самый момент, когда тяжёлый крейсер и несколько истребителей нацелились, чтобы одновременно открыть огонь по партизанам, Хельмимира крикнула: «Полный вперёд!»

Глава 6: Страшная правда

Гоблинович не помнил в своей жизни такого безумного путешествия. Пространство-время расширялось перед кораблём и сжималось позади него; находясь в кабине, Иннокентий слышал разговоры партизан; те обсуждали новый ускоритель. Было понятно, что управляемость «Фёдор Михалыча» не изменилась, однако теперь он мог позволить себе намного больше скоростей света, чем ранее. Потом, правда, случился курьёз: опасаясь погони, партизаны перелетели на тысячу двести эризенов дальше от того места, куда направлялись. Это оказалось им даже на руку: Хельмимира изменила место назначения, и теперь корабль держал курс на самую отдалённую базу во всей галактике.

Понемногу шумиха улеглась, а «Фёдор Михалыч» выровнял ход. Только тогда мундиморийка обратила-таки внимание на притихших пленников.

– Ну что, господа провинциалы, – произнесла она, испытующе глядя на Бабельянца и Гоблиновича, – так и будете изображать слабоумных или поговорим начистоту?

Измученный старик обескураженно молчал. Иннокентий невесело таращился на Хельмимиру; его радость от чудесного бегства куда-то улетучилась. Внезапно Гоблинович ощутил, как возрастает в нём беспокойство о судьбе племянника. Теперь елдыринцу было плевать даже на грубую силу качкоидов.

– Мадам, – проговорил Иннокентий, – с нами обращались, как с паршивой сволочью, притом что мы ни в чём не виноваты… Что ещё нам оставалось делать, кроме как изображать слабоумных?

– Отлично, – усмехнулась мундиморийка. – А мне, по-вашему, надо было просто отпустить вас на все четыре стороны!

В кабине находились пилоты, елдыринцы, Хельмимира и те самые охранники, что сопровождали её во время визита к заключённым. Только теперь Гоблинович заметил, что многие камеры выведены из строя. Аварийные лампочки мигали, извещая экипаж о том, что повреждены крайние отсеки. Побитый жизнью, но не сломленный, «Фёдор Михалыч» возвращался в партизанское логово зализывать раны.

Внезапно открылась механическая дверь кабины; Гоблинович видел, как резко повернула голову Хельмимира – и тут же глаза её расширились от волнения… На пороге стоял Исаак, за крупной фигурой которого виднелась макушка худощавого Гардиальда.

– Слава фундаментальным взаимодействиям, вы живы! – обрадовалась мундиморийка.

– Что здесь происходит? – спросил качкоид, без всяких церемоний заходя в кабину. – Поверить не могу, что нам удалось так легко скрыться!

– Об этом расскажут господа из елдыринской глубинки, – отозвалась Хельмимира, однако, опомнившись, настороженно произнесла: – Постойте-ка… Вы ведь должны были уйти на «Карло Гольдони»!

Смутившись, Исаак остановился. Гардиальд, который шёл за ним, сделал то же самое. Некоторое время они молча смотрели на возмущённую Хельмимиру. Её гневный взгляд не сулил ничего хорошего.

– Не злись, – произнёс, наконец, качкоид, – оно так вышло…

– Что значит «вышло»?! – не унималась мундиморийка, взбешённо сверкая глазами. – Как ты посмел действовать не по плану?

Внезапно Гоблинович понял: вместо того, чтобы уйти под прикрытием «Айзека», Исаак остался защищать остальные корабли. Теперь же качкоид молчал, глядя куда-то в пустоту. Гардиальд благоразумно прятался за его широкой спиной.

– Вас не было ни на одном из кораблей, которые мы подобрали у гейзера, – говорила Хельмимира. – И вас не было на «Карло Гольдони»… Вы что, были у «Айзека»?!

– Ну, предположим, были, – неохотно отвечал Исаак, тяжело вздыхая. – Послушай, всё ведь обошлось… И, к слову, «Карло Гольдони» вместе с теми заложниками достался Зугарду – если это тебя успокоит…

Внутри у Гоблиновича словно что-то оборвалось. Вздрогнув, он бессознательно двинулся вперёд, не в силах поверить словам качкоида. Заметив это, Исаак взглянул на него – и тут же отвёл глаза в сторону. Хельмимира, изменившись в лице, тихо выругалась.

– Это двое знали, как работает ускоритель? – обратилась она к елдыринцам.

Над кабиной повисла неудобная пауза. Иннокентий молчал, пытаясь осознать случившееся. Пульс отдавался в висках болезненными ударами; отрицая действительность, елдыринец всё ждал, что какая-нибудь третья сила опровергнет ужасные новости, и Антоха с Дюнделем окажутся живы-здоровы на отдалённой базе… Увы, чуда не произошло.

– Откуда им знать, как работает ускоритель? – подал голос Бабельянц, видя, что его друг окончательно выбит из колеи. – Этого, наверное, никто не знает, кроме профессора…

Понемногу оклемавшись, старик рассказал партизанам историю своей авантюры. Партизаны слушали с большим вниманием; Бабельянц изо всех сих пытался выставить себя скромным и обиженным, что добавляло его рассказу комичности.

– Не понимаю, – сказала Хельмимира, когда он закончил, – как вы вообще остались живы? Ваш аппарат был неуправляем!

– Возможно, существует неизвестное нам жерло пространства-времени, сквозь которое они случайно прошли, – предположил Гардиальд.

Иннокентий так и стоял, ошалело вытаращившись на Исаака. Внезапно в сознании несчастного елдыринца возникла страшная мысль о сестре – и ему сделалось гадко от того, с каким будничным неудовольствием Хельмимира приняла исчезновение Антохи… «Проклятая стерва!» – думал Гоблинович, содрогаясь от горя и бессилия. Весь мир должен был ужаснуться его несчастью – и тут же Иннокентия накрыло отчётливое, неотвратимое понимание того, что сам он во всём виноват… Похолодев, Гоблинович обернулся и посмотрел на Бабельянца. Тот заискивающе беседовал с партизанами.

– Не хотелось бы отвлекать вас по пустякам, – с горькой иронией произнёс Гоблинович, – но можете вы хотя бы сказать мне, какая судьба ждёт пленников?

Все, кто находился в кабине, умолкли. Какое-то время стояла тишина.

– Возможно, их просто депортируют восвояси, – предположил Исаак. – Они ведь с нами не связаны.

– Не утешал бы ты людей понапрасну, – возразил Гардиальд и, обращаясь к елдыринцам, добавил: – Зугард – самый молодой из имперских генералов, и при этом самый жестокий. Никто не знает, что он сделает с вашими друзьями… Молитесь, чтобы они не повторили судьбу моей сестры и ещё многих несчастных.

Что-то в груди Гоблиновича будто бы оборвалось и упало – на пол кабины, на нижний ярус «Фёдор Михалыча», в беспросветную бездну…

– Что с ними случилось? – тихо спросил он.

– Этот подонок применил оружие массового поражения против целой планеты. Моя сестра была там… вместе с остальными. И теперь её постигла участь хуже смерти.

Партизаны скорбно молчали.

– Исаак, – обратился Гардиальд к качкоиду, – покажи им запись.

Исаак недоверчиво посмотрел на друга: готов ли тот снова встретится со своей болью?

– Шёл бы ты отсюда, – сказала Гардиальду Хельмимира. – Ты нужен соратникам. И помни: ещё не всё потеряно. Ты знаешь, кто может нам помочь.

Не говоря ни слова, Гардиальд вышел.

– А вы уверены, что нам следует это видеть? – испуганно спросил Матвеич.

– Тебя здесь никто не держит, – усмехнулась Хельмимира. – Если хочешь, подожди в коридоре.

– Показывайте запись, – проговорил Иннокентий, бледнея.

Исаак достал из кармана транслятор – небольшое плоское устройство, внутри которого, тем не менее, стоял мощный процессор. Сам транслятор имел монитор и складную клавиатуру, но чаще всего жители Мундиморы подключали его к большому экрану. Транслятор использовали как устройство спутниковой связи. Также к экрану могли подключить лайку и клавиатуру – и получался полноценный компьютер. Подобные «трансформеры» были распространены по всей империи. Коммуникатор, в отличие от транслятора, носили на груди и использовали для радиосвязи на высоких частотах.

Исаак отыскал нужный видеофайл, подошёл к елдыринцам и включил воспроизведение.

Сначала монитор оставался пустым и тёмным. Вскоре там возникло изображение отвратительного существа – и Гоблинович невольно отпрянул в ужасе… Создание, вероятно, когда-то было человеком; теперь же оно не походило на представителя ни одной гуманоидной расы. Бровей почти не было; кожа имела болезненный желтовато-коричневый оттенок. Скулы отличались неестественными размерами, щёки были втянуты, а губы напоминали гигантских слизней. Судя по огромному вымени, это была самка. Длинные когти на её руках были выкрашены в кислотный цвет.

– Привет, с вами Гвендельфина Куколка, – проговорило нечто, шлёпая своими губами-слизнями. – В этом видео я расскажу, как правильно симулировать оргазм, чтобы получать шубы и драгоценности даже от нищебродов, и сколько денег должен зарабатывать мужчина, с которым не стыдно переспать на первом свидании…

– Элитная куртизанка! – с восторгом прокричал Бабельянц – и тут же умолк, заметив на себе косые взгляды.

Водрузив на стол своё гигантское, еле-еле упакованное вымя, блогерша подводила итоги какого-то конкурса. Подписчицы должны были прислать ей фото члена своего любовника на фоне его машины. Победила некая мадам, которая прислала фото самого длинного фаллоса на фоне самой дорогой «кобыловозки». В подарок она получила книгу «Стань богиней – работай вагиной: достаток и благополучие женщины». Автором бестселлера была, разумеется, сама Гвендельфина Куколка.

«В какой мучительной агонии, должно быть, умирали клетки её мозга!» – с ужасом думал Иннокентий. Заметив, что бедняга едва не умоляет о пощаде, Исаак убрал от него транслятор и выключил видео.

– Надеюсь, достаточно, – произнёс качкоид. – А то ещё скажут, будто мы пытаем пленников.

Бабельянц, бормоча восторженную околесицу, умолял включить видео снова. Его никто не слушал: партизаны думали, что дед со страху молится. Иннокентий молчал, пытаясь привести себя в чувства.

– Что скажете? – спросила Хельмимира и тут же сама ответила за елдыринцев: – Понимаю, никому не приятно видеть подобное. Однако без этого невозможно понять, с каким злом мы боремся.

– Вы боретесь с элитными куртизанками?! – возмутился Бабельянц.

– Мы боремся с Программой Всеобщей Дебилизации, которую пытаются внедрить император и его прихвостни, – ответила Хельмимира.

– Не могу даже представить, – ошеломлённо проговорил Иннокентий, – что за оружие способно сотворить с человеком такое…

– Отупляющий лазер, – пояснил Исаак. – Раньше у имперских солдат были винтовки с отупляющим лучом. Он вызывал распад связей между клетками головного мозга. Его использовали в тех случаях, когда, к примеру, опасного преступника нужно было взять живым… Не так давно имперцы построили «Потрошитель галактик» – военный корабль с отупляющим лазером огромной мощности. Такое оружие способно сделать идиотами население целой планеты.

– Теперь понятно, что случилось с сестрой вашего товарища, – задумчиво произнёс Гоблинович.

Он вспомнил про Дюнделя и Антоху. Ребята и так особым умом не отличались, а если ещё и лазер применить – вообще пиши пропало.

– Стефания была одной из нас, – проговорил Исаак, и на лице его появилась тень глубокой скорби. – Однажды ей не повезло оказаться на планете Макнамара. Там поднялось восстание против императора Брандомонда… Когда Зугард применил отупляющий лазер, она не успела спрятаться в убежище. В тот день отупела большая часть населения планеты.

Иннокентий догадался, что речь шла о Гвендельфине Куколке, которую когда-то звали Стефанией. Всё, что сказали партизаны, потрясло его до глубины души. Подумать только: разумное население целой планеты деградировало до уровня «гвендельфин куколок»! Теперь эти люди будут с вытянутыми губами фотографироваться в туалетах ночных клубов, а некоторые начнут писать плохой рэп. Повсюду появятся курсы личностного роста «Как стать настоящим мужиком» и «Замуж за миллионера». Одна половина пострадавших станет ведущими, а вторая – слушателями. Общество отбросит на множество лет назад. Научно-технический прогресс остановится. Неудивительно, если начнутся крестовые походы, бубонная чума, домострой… Представив эти ужасы, Иннокентий невольно содрогнулся.

После разговора в кабине пленников отвели в одну из кают. Иннокентий думал о Хельмимире.

«Интересно, – рассуждал елдыринец, – и как это она умудрилась стать лидером этой группировки? Возможно, у ней просто нормального мужика нет?»

Глава 7: История Хельмимиры. Часть 1

Хельмимира Лукреция Гелихард родилась в семье преподавателей истории и права на планете Эстер-Ледерберг. Планета считалась «университетской»: там было много учебных заведений. Рядом находилась главная планета империи – Джоселин-Белл-Бернелл, однако на Эстер стекались даже столичные абитуриенты.

Хельмимира выбрала Университет Общественных Наук и поступила туда учиться на журналиста. Она хорошо успевала по всем предметам, но не забывала и развлекаться. Организм Хельмимиры всегда вырабатывал много чистого энтузиазма: это вещество добывали из живых разумных созданий, и оно служило универсальным источником энергии. Каждый раз выходя из материализатора, Хельмимира не чувствовала даже лёгкой усталости. «Тобой можно города отапливать», – шутили подруги.

Однажды Хельмимира вызвалась работать волонтёром в местную библиотеку. Вместе с другими студентами она сортировала стихи, романы и повести, которые накопились там за много тысячелетий; волонтёры обрабатывали файлы и переводили их в голографический формат. Некоторые произведения так понравились Хельмимире, что она скопировала их для себя. Тогда мундиморийка ещё не знала, что скоро они будут запрещены: Айн Рэнд, Анна Ахматова, Аркадий и Борис Стругацкие, Умберто Эко…

На четвёртом курсе Хельмимира начала замечать странности в поведении преподавателей: учебную программу резко изменили; требования к студентам снизились. На занятиях по кинематографу теперь показывали развлекательные фильмы; то же самое происходило и с литературой, которую предлагали студентам. Образцы общегуманоидного искусства заменили на старинные мундиморийские тексты, где прославлялся культ силы и традиции.

– Традиция – это всего лишь многовековая привычка, и притом не всегда полезная, – сказала Хельмимира однажды на занятии, за что получила самый низкий балл.

Часы по имперской идеологии увеличили в два раза. Студентов убеждали в том, что каждому существу во вселенной по праву рождения уготовано определённое место, и нарушать этот порядок нельзя. Есть монарх – отец и светоч нации, есть воины, которые защищают страну от гнусного врага (имя врага не уточнялось), а есть народ, которому положено работать и не задавать лишних вопросов… Преподаватели, которые не хотели участвовать в пропаганде, увольнялись. Было очевидно: кто-то могущественный пытается отменить эволюцию общественной мысли, которая произошла в империи за много лет. Вскоре из библиотеки исчезли произведения древних гуманоидов. Спустя некоторое время их запретили.

Будучи уже старшекурсницей, Хельмимира воспринимала эти перемены с тревогой и отвращением. То, что говорили на лекциях по идеологии, шло вразрез с её понятиями о справедливости, и она не боялась обсуждать это вместе с другими студентами. Однажды Хельмимира показала друзьям романы и повести, которые когда-то нашла в библиотеке… Как же сильно отличались они от того, что навязывала имперская пропаганда!

– Мы должны распространить это среди студентов младших курсов, – сказала Хельмимира друзьям. – Иначе смысла нет учиться в этой казарме… Кто со мной?

Хельмимира создала и возглавила студенческий кружок любителей запрещённой литературы. Когда об этом узнал декан, мундиморийку едва не отчислили. Благо, родители Хельмимиры сумели найти нужные связи, и она всё же доучилась последний курс под их контролем. Сжав зубы, Хельмимира слушала увещевания матери и упрёки отца; а чего ей только стоило не перечить преподавателям! Закончив университет, Хельмимира решила, что с неё хватит: имея на руках распределение в местную газету «Агропромышленные новости», мундиморийка собрала чемодан и отправилась покорять столицу.

Это было время, когда на Джоселин-Белл-Бернелл ещё существовала свободная пресса. Хельмимира долго обивала пороги опозиционных изданий, пока в одном из них её не взяли младшим корректором.

– Беглянка, – усмехнулся главный редактор. – А как же «Агропромышленные новости»?

Так началась её карьера: в съёмных апартаментах на окраине зоны Джудит-Лав-Коэн и без единого космотугрика за душой. Однако, несмотря на скромную зарплату, несмотря на презрение большого мира к маленькому человеку, Хельмимира была полна решимости изменить вселенную.

Ей доверили раздел о новинках кино, и Хельмимира взялась за дело с энтузиазмом. Её статьи пестрили остроумными ремарками и отсылками к классическим произведениям; мундиморийка всегда умудрялась получать нужные интервью и приглашения на предпоказы фильмов. Спустя некоторое время её заметили и предложили редактировать информационный блок о событиях массовой культуры. Хельмимира согласилась, но свою колонку не бросила.

Карьера молодой журналистки шла в гору: новые знакомства, интересные встречи, работа допоздна… Вращаясь в околобогемной среде, Хельмимира замечала, как модные фильмы и книги становятся всё хуже и хуже. «Конечно, это вкусовщина, – убеждала себя мундиморийка. – Мне, наверное, сложно угодить». Однажды она познакомилась с молодым режиссёром, который сказал ей довольно странную фразу: «Сейчас, если хочешь пробиться в люди, нужно либо снимать абсолютный шлак, либо становиться придворным шутом».

Поговаривали, что Его Высочество Брандомонд – тогда ещё принц, сын императора Сигриса Гордетольфа – был поклонником «альтернативной» культуры. В один прекрасный день Хельмимиру пригласили во дворец на элитный показ какой-то картины. То, что увидела мундиморийка, потрясло её до глубины души: фильм был как будто снят в другой вселенной. «Отчего же он так хорош? – спрашивала себя Хельмимира. – Ведь нет ни особых спецэффектов, ни дорогой графики…» Зачарованная, она смотрела на игру актёров – и чувствовала, как сердце её тает от какое-то неимоверной теплоты, неимоверной искренности. Музыка была восхитительна. Все новинки современного кино казались Хельмимире фальшивкой – словно восковые муляжи рядом с живыми фруктами. «Что же в нём такого особенного? – рассуждала мундиморийка. – Может… душа?»

Когда приём был окончен, Хельмимира обратилась к организатору. Она спросила у него, покажут ли фильм в кинотеатрах. Тот посмотрел на неё свысока и презрительно усмехнулся: «Боюсь, это не для широкой аудитории».

Поражённая, она пошла прочь – мимо хорошо одетых гостей, которые обсуждали произведения литературы. Неожиданно для себя Хельмимира услышала название того самого романа, за который её чуть было не отчислили из университета… Придворные наслаждались прекрасными продуктами высокой культуры, в то время как массового зрителя кормили низкопробными шутками.

С тех пор колонка Хельмимиры стала ещё более ядовитой и хлёсткой. Когда же на экраны вышла очередная комедия, которую снял имперский режиссёр по фамилии Какашкинд, мундиморийка разнесла её в клочья. «Не проблема, что зрителя держат за жвачное животное, – написала Хельмимира. – Проблема в том, что после просмотра он может им стать».

Наказание последовало немедленно. Ещё до того, как номер оказался на сервере, главный редактор газеты вызвал Хельмимиру к себе в кабинет.

Оказалось, что её выходки давно всем надоели. Гадость, которую она написала о фильме господина Какашкинда, никогда не увидит свет. Инцидент во дворце Его Высочества бросает тень на доброе имя владельца газеты. Теперь издание станет более лояльным к политике императора.

– Если вы всё ещё дорожите своим местом, – проговорил главный редактор, – то напишите нормальную рецензию на фильм… И вообще, будьте поскромнее. Присмирите ваш борзый слог. Молодым девушкам не положено так сильно умничать – иначе мужа себе не найдёте.

Содрогаясь от возмущения, Хельмимира молчала. Ожидая, что молодая женщина испугается, главный редактор отпустил её «хорошенько подумать». Однако уходить она не спешила. В недоумении он поднял на неё глаза – и вот тут-то Хельмимира высказала ему всё, что накопилось в её отчаянной душе.

– Меня, – проговорила она, – просто вырвет, если я снова увижу хоть один фильм господина Какашкинда. Эта ублюдочная клоунада не имеет никакого отношения к хорошему кино. Я скорее отрежу себе руки, чем напишу о ней хоть одно доброе слово. И да, по поводу замужества… Я презираю трусов и тупиц, которые боятся остроумных женщин.

Бледное лицо главного редактора покраснело и покрылось испариной. Хватая губами воздух, он был не в силах выдавить из себя ни слова.

– Жаль, что так выходит, господин Ильфо-Ульфо, – грустно усмехнулась Хельмимира. – Когда-то и вы были настоящим журналистом, а теперь вот семью кормить надо… Не мне вас судить. Прощайте.

С этими словами Хельмимира вышла из кабинета. Она знала: работу в столице она больше не найдёт. «Сначала добейся, нахальная девка!» – орал ей вслед главный редактор. «Добьюсь, не переживайте», – мысленно отвечала ему Хельмимира, покидая приёмную.

Несмотря на неудачу, сдаваться Хельмимира не собиралась. У неё были сбережения и старый дом на родной планете бабки. Хельмимира собрала деньги, купила сервер и получила разрешение отправлять файлы на спутник, откуда они поступали на трансляторы подписчиков.

Успех пришёл далеко не сразу. Хельмимира так и назвала свою газету – «Свобода слова». Сначала денег на рекламу не было, и файлы приходилось рассылать бесплатно. Вскоре появились те, кто захотел оформить подписку. Хельмимира сама вела все разделы издания и занималась техническими вопросами. Приходилось экономить. Когда подписчиков стало больше, Хельмимира позволила себе расширить штат. Первым её сотрудником стал Исаак Бергдис Варда – охранник ночного клуба «Пафосная стерлядь» и начинающий писатель.

С ним Хельмимира познакомилась ещё тогда, когда работала на прежнем месте. В газете была рубрика «Творчество наших подписчиков». Скитаясь по изданиям, Исаак пытался пристроить свои рассказы, и однажды попал в приёмную господина Ильфо-Ульфо.

– Тебе чего, здоровяк? – спросил главный редактор, увидев качкоида на диване для посетителей. – Прости, но нам сейчас не нужны охранники.

Качкоидов считали туповатыми; обычно им доверяли несложные занятия. Несмотря на то, что качкоиды составляли основу пехоты мундиморийской армии, даже там они едва могли дослужиться до младшего офицера. Качкоид с высшим образованием считался большой редкостью – как, например, женщина-учёный. И то, и другое осуждалось. «В этом мире каждый должен следовать своему предназначению, а не каким-то глупым мечтам», – говорил император Сигрис Гордетольф.

– Я не ищу работу, – сказал Исаак, – а хотел бы опубликовать своё произведение в вашей газете.

Криво усмехнувшись, Ильфо-Ульфо оглядел его с ног до головы.

– Не знаю, чем тебе помочь, – произнёс редактор. – Мне не публикуем статьи о вкусной и здоровой пище – ну, или что ты там наваял? А вообще, обратись в журнал любительского творчества: там и домохозяек публикуют, и детей, и качкоидов…

С этими словами главный редактор удалился в свой в кабинет. Бедняга Исаак так и остался стоять в приёмной на глазах у остальных посетителей. По воле случая, среди них была Хельмимира. Бегом спустившись по лестнице, она догнала Исаака у самого выхода из редакции – когда, сгорая от унижения, он готов был навсегда оставить попытки стать писателем.

– Эй, парень! – окликнула его мундиморийка, не боясь выйти на холод в лёгком платье. – А ну стой!

Оглянувшись, он увидел за собой красивую молодую женщину: спортивные туфли, высокая причёска и горящие глаза… Пройдёт немало времени в различных системах исчисления, но именно такой Хельмимира останется для него навеки.

– Дай мне свои тексты, – решительно сказала она, приблизившись. – Если понравятся – помогу опубликовать.

Исаак оглядел её подозрительным взглядом: странная дамочка, возможно, хочет над ним поглумиться.

– Какое тебе дело до моих текстов? – огрызнулся качкоид.

– Такое дело, что я терпеть не могу социальные стереотипы, – ответила Хельмимира.

Исаак мгновенно понял всю подноготную этой красотки: ушлая баба явно спит с главным редактором и хочет заработать на очередное симпатичное платье.

– Денег, фифа, у меня нет, – заявил Исаак. – Так что поищи других претендентов на своё правдолюбие.

Несколько секунд Хельмимира внимательно смотрела ему в глаза, а потом спросила:

– Ты что, и впрямь тупой?

Уже будучи шкипером космических партизан, Исаак любил называть Хельмимиру «фифа» – всегда в шутку и наедине. «Никакая я уже не фифа», – грустно улыбалась Хельмимира, оглядывая свои грубые сапоги, постаревшие руки и пистолет на поясе.

В тот вечер она взяла его координаты, но так и не вышла на связь – ни на следующий день, ни после… Спустя некоторое время Исаак решился пойти в редакцию и узнал, что странную «фифу» уволили со скандалом. «Плакала моя лайка, – думал качкоид, горько усмехаясь. – А я, дурак, ещё на что-то надеялся!»

Выгнали Хельмимиру и вправду быстро: господин Ильфо-Ульфо оформил увольнение сразу после разговора в кабинете. Из-за всех этих злоключений Хельмимира совсем забыла о качкоиде; её увлекла новая борьба – и вот мундиморийка отправилась на другую планету, чтобы продать бабушкин дом и достать немного денег. Однако, вернувшись в столицу, Хельмимира заметила у себя на рабочем столе ту самую лайку с творчеством Исаака… Проклиная себя, мундиморийка тут же села за стол и принялась читать, хотя двое суток не спала в дороге.

Рассказы и повести качкоида оказались неожиданно хороши. «Какой интересный, необычный слог! – думала Хельмимира, переходя глазами от символа к символу. – Так самобытно, так свежо… Хотя есть, конечно, налёт каких-то дешёвых курсов писательского мастерства – но это неизбежное зло нашего времени…»

Сюжеты рассказов Исаака выдавали подробности его жизни. Хельмимире представилась рабочая зона планеты – одна из тех, например, что примыкают к Джоселинскому Промышленному Бассейну; грубое окружение, тяжёлая рутина и ненасытная жажда вознестись над обыденностью силой творчества…

Её догадки были близки к правде. Исаак действительно родился на Джоселин-Белл-Бернелл – в зоне, где добывали ихний. Отец качкоида работал на рудниках, мать – на скотобойне. Юный Исаак ходил в местную школу. Он отлично ладил со сверстниками, но иногда над ним подсмеивались из-за любви к книгам. Некоторое время после школы Исаак работал там же, где и его отец. А в один прекрасный день молодой качкоид попрощался с родными и уехал в Джудит-Лав-Коэн, где нашёл работу охранника.

«Ишь, какой царевич! – завистливо рассуждали знакомые. – Красиво жить – совсем не то, что здесь ишачить!» И хоть скромная Джудит-Лав-Коэн была отделена от шикарных Беатрис-Тинслей и Каролин-Порко чередой агропромышленных комплексов, для гуманоидов из рабочих зон даже она казалась верхом изящества и роскоши.

Однако Исаак уехал совсем не за красивой жизнью. С первой зарплаты он оплатил себе курсы писательского мастерства. Спасаясь от скуки, он много читал. А когда к нему пришло вдохновение, качкоид принялся творить запоем. «Нам с детства внушают, что наши мечты неосуществимы, а заработать можно лишь тяжким трудом, который обязательно ненавидишь», – напишет он в одном из своих рассказов.

…Поглощённая чтением, Хельмимира не заметила, как прошло несколько часов. Когда она закрыла последнюю страницу, небо за окном уже озарялось красноватыми лучами одного из джоселинских солнц – Сесилии-Пейн. «Обязательно напишу ему!» – думала Хельмимира, засыпая. Ей приснился необъятный океан – такой, какого не встретишь на Джоселин.

Проснувшись, Хельмимира написала Исааку и стала ждать. Однако время шло, а качкоид всё медлил с ответом. Сначала Хельмимира не беспокоилась, но вскоре поняла, что Исаак попросту её не дождался. «Как глупо всё вышло! – сокрушалась Хельмимира. – Может, поговорить с ним лично?»

Клуб «Пафосная стерлядь» находился в центральной части Джудит-Лав-Коэн, среди модных торговых центров и изящных кафе. Хельмимира подъехала туда наземным такси и, смущаясь, вошла внутрь. Было ещё слишком рано для посетителей, однако за одним из столиков уже веселились какие-то тусовщики. Осмотревшись, мундиморийка увидела двоих охранников и спросила об Исааке.

– В отпуске он, – проговорил какой-то качкоид и по-дурацки оскалился.

– В запое, уже с неделю, – уточнил второй охранник.

Хельмимира почувствовала неприятный укол в груди.

– Может, цыпа, это он из-за тебя квасит? – спросил первый качкоид, всё также глупо улыбаясь.

Изумившись тому, насколько прав он может быть, Хельмимира бессознательно подняла на него глаза.

– Может, из-за меня… – тихо произнесла мундиморийка и тут же, спохватившись, спросила: – Ты знаешь, где его найти?

– Как не знать! – попросту ответил охранник. – Здесь недалеко есть рюмочная «У дона Забулдыгина» – там его и ищи. Он, фифа, теперь оттуда не выходит.

– И спит в подсобке, – добавил второй качкоид.

Радуясь тому, что парни оказались такими болтливыми, Хельмимира поспешила в рюмочную – и там нашла Исаака прямо за барной стойкой.

– Хватит пить! – без всяких церемоний сказала она, приблизившись.

Ошеломлённый, Исаак повернул голову.

– Ты зачем сюда явилась, ненормальная? – спросил он.

Остальные забулдыги, вероятно, подумали, что Хельмимира – его бывшая.

– Хочу предложить тебе работу в моей газете, – уверенно сказала Хельмимира, игнорируя косые взгляды.

– Это там, откуда нас с тобой прогнали? – уточнил Исаак.

Несколько секунд Хельмимира молчала.

– К чёрту всё! – неожиданно проговорила она и, ко всеобщему удивлению, уселась прямо возле качкоида. – Бармен, три «Пилота в глубоком штопоре»!

Обалдев от такого поворота, Исаак рассмеялся. Мундиморийка рассказала ему о том, как её выгнали из редакции; о том, что она прочла все его рассказы – и они ей понравились; о том, что у ней теперь есть сервер и лицензия на распространение информации…

– Знаешь, мне было легко получить все эти разрешения, – похвасталась Хельмимира. – Я ведь женщина, а женщин они вообще всерьёз не воспринимают. Наверное, подумали, что я собираюсь вести журнал о домоводстве… Удобно, да? Теперь никому из них мало не покажется!

Исаак ответил, что ему никто не позволил бы вести журнал о домоводстве. Оценив шутку, Хельмимира посоветовала качкоиду не ломаться, а идти к ней работать. В конце концов, сколько можно смотреть на всю эту пафосную стерлядь?

Помимо Исаака, в штат сотрудников Хельмимиры перешли те, кого не устраивала политика господина Ильфо-Ульфо. Скоро в редакции «Свободы слова» работали восемь журналистов, два корректора и один специалист по техническим вопросам. Всё больше людей покупали подписку. «Сатира – мощное оружие», – говорила Хельмимира своим подчинённым.

«Низкая оплата женского труда – отличная попытка сохранить институт семьи и духовные скрепы. Очень трогательно и в духе имперской идеологии».

«Социальные гарантии высоки для военных и ничтожны для всех остальных. Предлагаю к каждому военному приставить две-три декретницы и одного инвалида».

«Имущественный ценз на выборах местных чиновников – очень «современный» шаг. Власти, наверное, думают, что умный человек не может быть бедным».

Через три с половиной джоселинских года «Свободу слова» читали во всех зонах столицы. Хельмимире приходилось нанимать новых сотрудников. У газеты был форум, и это добавляло ей популярности: далеко не все имперские издания любили обратную связь. Разумеется, всегда находились те, кто пытался взломать сервер и получить свежий номер бесплатно.

Однако свободной прессе приходил конец. Главным советником Его Величества по вопросам культуры стал маэстро Харальдюф. Именно он и внедрил Программу Культурной Доступности на всех планетах Мундиморы. Чуть позже Хельмимира окрестила её «Программой Всеобщей Дебилизации». Она заключалась в том, чтобы заставить народ поменьше думать. Для этого у Харальдюфа были свои цензоры; именно они решали, какой фильм выйдет на экраны, какая книга увидит свет, какое шоу появился в эфире… Главной их задачей было поддерживать имперскую пропаганду. Цензура пропускала только те произведения, в которых восхвалялись традиционные устои, патриархальная семья, культ войны и святость монарха. Необходимо было оградить мундиморийское общество от любого прогресса мысли. Однако не все «идеологически правильные» произведения выдерживали проверку. Например, если в книге был хороший слог, её не допускали до массового читателя. В прокат выходили фильмы без сюжета – зато со множеством клише. Имперские каналы показывали шоу о том, как правильно испражняться. Научно-популярные передачи были запрещены.

Читателям нравилось, с какой весёлой ехидцей Хельмимира высмеивала пропаганду. Однако и саму Хельмимиру критиковали без всякой жалости.

«Она зарабатывает себе на жизнь, поливая грязью чужие творения», – возмущались моралисты.

«Да возьмите её кто-нибудь замуж! – пытался шутить господин Какашкинд. – У ней просто мужика нет, вот и лезет в главные редакторы».

«Так женитесь на мне, – отвечала ему Хельмимира. – Рядом с вами я отупею и не смогу больше писать сатирические тексты».

Вообще, на одинокую бабу принято было смотреть с жалостью и презрением, как на что-то неполноценное. Считалось, что женщина может серьёзно заниматься любимым делом только потому, что у ней мужика нет. С лёгкой подачи Какашкинда Хельмимира получила позорное клеймо «сильной и независимой» – однако на самом деле всё было совсем не так, как злорадно думали неравнодушные.

Исаак в жизни своей не видел таких женщин, как Хельмимира. Его мать была сурова, немногословно и хозяйственна. Первая девушка, с которой он стал встречаться, жила в доме напротив и мечтала выйти замуж сразу после школы. Она даже пробовала забеременеть. Что бы ни говорили о качкоидах, у Исаака был достаточно высокий интеллект для того, чтобы этого не случилось. После разрыва её родители называли его подлецом и негодяем. Братья несчастной даже вызвали Исаака на бой, от которого сами потом отказались.

– Ты был её первым мужчиной! – в ярости кричали они.

– А она была моей первой женщиной, – отвечал Исаак. – И я не хотел бы ломать ей жизнь.

Вторая его пассия работала на заводе. Это была весёлая, трудолюбивая девушка – но как-то у них не срослось. Однажды Исаак признался ей, что мечтает стать писателем. Та подняла его на смех. Расставшись с ней, Исаак начал думать о том, чтобы уехать из родной зоны – подальше от устаревшей морали.

Он прибыл в Джудит-Лав-Коэн – и тут же был ослеплён множеством прелестниц. Одна красивая зумбулянка написала на салфетке свой номер и положила ему в карман, когда он был на смене в «Пафосной стерляди». Исаак сначала опасался, а потом не выдержал и позвонил. Он ездил к ней в приличный сектор неподалёку от клуба, а потом узнал, что её муж откуда-то там вернулся и мечтает его убить… Потом была одна недотрога, но Исаак связываться не стал: слишком уж странная. Была мимолётная подруга на курсах писательского мастерства – вот, пожалуй, и весь нехитрый список его отношений.

Хельмимира явилась для Исаака чем-то из ряда вон выходящим. Сначала он пытался держать себя в руках: в конце концов, мундиморийка была его начальницей. По всем законам природы мужик не имеет права спать с женщиной, которая выше него социально и больше зарабатывает. «Вот меня и догнала та самая устаревшая мораль», – смеялся Исаак, замечая за собой такие мысли. Обманывать себя было всё сложнее: качкоид и Хельмимира проводили вместе много времени. «Даже пытаться не стоит», – думал бедняга, оставаясь один на один со своей жгучей, бестолковой, неистовой страстью.

Когда в редакции появились ещё люди, он стал чувствовать себя особенно глупо. «Исаак, – говорила ему Хельмимира, – ты не поможешь мне сегодня? Хочу сделать видеосюжет и добавить в выпуск». «Исаак, я собираюсь в администрацию зоны брать интервью. Составишь мне компанию?» «Исаак, я еду покупать сладости в комнату отдыха. Боюсь, одна я всё не унесу». При этом Хельмимира была так хороша собой и так прекрасно пахла, что бедняга не смог бы отказаться, даже если бы захотел.

Всё это становилось невыносимым. «Уеду в родную зону!» – в сердцах думал Исаак и тут же понимал: на самом деле Хельмимира ждёт и улыбается. Строгая и требовательная к другим сотрудниками, она менялась, как только он переступал порог её кабинета. «Исаак, тебе нравится моя полупрозрачная блуза?» – нет, это его фантазии, на самом деле она сказала что-то другое… Однажды он достал и подарил ей запрещённую книгу. Хельмимира с радостью приняла подарок. «Знаешь, – сказала она, – мы с друзьями на выходных собираемся у меня дома смотреть артхаус. Ты тоже приходи». Когда все гости разошлись, а Хельмимира стояла у двери в спальню и улыбалась, Исаак схватил её и поцеловал. И плевать ему было на устаревшую мораль, вековые стереотипы и законы природы.

Время шло. Независимых изданий на Джоселин-Белл-Бернелл становилось всё меньше. Несколько раз в редакцию «Свободы слова» приходили с проверками. Потом власти Мундиморы приняли закон, согласно которому все предприятия и организации обязаны были каждый месяц сдавать государству по двадцать карло-саганов чистого энтузиазма на сотрудника. Тем не менее, дела у «Свободы слова» шли хорошо, и теперь её транслировали даже на соседнюю Эстер-Ледерберг.

– Я знаю, что меня читают мои родители, – говорила Хельмимира Исааку. – И я знаю, что они в ярости.

Иногда на её транслятор приходили странные файлы. Обычно она удаляла их как вирусные. Однажды Хельмимира всё-таки решилась открыть один из них и увидела довольно качественный короткометражный фильм. Было ясно: в империи существовали подпольные студии, которые распространяли своё искусство бесплатно, без лицензии. Хельмимира попыталась найти хоть одну такую студию на Джоселин, но не смогла.

Тем временем, странности продолжались. Однажды в редакцию «Свободы слова» зашёл университетский товарищ Хельмимиры по имени Флисиор – пригожий зумбулянин с необыкновенно бледной, почти голубоватой кожей и трагическим взглядом огромных тёмных глаз. Он искал работу. Хельмимира знала его как талантливого литератора и согласилась взять на испытательный срок. О своей прежней работе Флисиор почти не рассказывал – якобы какое-то независимое издание на Эстер-Ледерберг; о том, что привело его на Джоселин, он молчал вовсе.

Через несколько месяцев праздновали юбилей «Свободы слова». Хельмимира заказала столик в ресторане. Еды и напитков было немерено. Гости веселились на всю катушку и начали расходиться только тогда, когда на небе уже не было ни одного светила. За столом остались только самые стойкие: Исаак (он почти не пил), Хельмимира и Флисиор – причём последнему уже явно хватало. Товарищи решили проводить его домой.

Флисиор снимал жильё в той части Джудит-Лав-Коэн, где находился огромный лесопарк. Исаак выгрузил его тушку из аэротакси, положил её к себе на плечо и понёс по дороге вдоль зарослей раскидистого русланника. Хельмимира, сняв туфли, босиком шла по газону. Иногда, приходя в сознание, Флисиор смеялся, бормоча отрывистые фразы наподобие «Вы, ребята, много чего не знаете!» или «Я, ребята, могу такое вам рассказать!».

Вскоре все трое оказались на месте. В доме не было даже взлётно-посадочной площадки. Зато парковка наземного транспорта перед подъездом была забита. Когда Флисиора втащили в лифт, он внезапно очнулся и, глядя в глаза Хельмимиры абсолютно трезвым взглядом, произнёс:

– Они вербуют тех, кто им подходит. А когда он им надоедает – промывают мозги, чтоб ничего не помнил.

Ключи от квартиры пришлось искать долго. Зумбулянин шарил по карманам, а Исаак и Хельмимира поглядывали друг на друга: он – со снисходительной насмешливостью, она – удивлённо и настороженно. Когда, наконец, Флисиор открыл двери, все трое оказались в небольших апартаментах из двух жилых комнат, кухни и санузла.

– Ну всё, друг, приехали, – сказал Исаак, помещая нетрезвое тело на кровать. – Пора тебе хорошенько проспаться.

Неожиданно Флисиор, который начинал клевать носом, открыл глаза и мёртвой хваткой вцепился в руку качкоида.

– Они взяли меня на работу, – заговорил он быстрым, нервическим шёпотом, – я работал неделями, работал месяцами… У меня было всё… Всё, понимаете? А потом они просто избавились от меня, как от старой собаки… Они не думали, что я вспомню…

– Да кто – «они»?! – воскликнула, не выдержав, Хельмимира. – Говори уже нормально, раз такой болтливый!

Зумбулянин повернулся к ней и тихо произнёс:

– Харальдюф и придворные.

Исаак дал ему воды. Флисиор медленно уселся на кровать. Он рассказал о том, что после учёбы работал в заштатной газете на Эстер-Ледерберг и иногда издавался. Однажды ему предложили поучаствовать в одном конкурсе и обещали хорошую работу. Флисиор предоставил жюри свой последний, ещё не изданный роман. Вскоре с ним связались и пригласили на Джоселин. Сразу по прибытии его доставили в зону Беатрис-Тинслей, где жили император и придворные. Там его ждал маэстро Харальдюф – тогда ещё камердинер принца Брандомонда. Он усадил гостя за обеденный стол и долго беседовал с ним о жизни и творчестве. «Как вы смотрите на то, чтобы переехать на Джоселин?» – спрашивал маэстро. Всё это казалось Флисиору безумным сном: его, начинающего автора, приглашают работать в императорскую зону!

Флисиору сказали, что его книги будут издаваться строго ограниченным тиражом, однако гонорар пообещали баснословный. Вне себя от счастья, Флисиор подписывал какие-то бумаги о неразглашении, в которых не разбирался, а красивые девушки-биороботы продолжали подливать вина в его бокал… Вскоре Флисиор окончательно перебрался в Беатрис-Тинслей. Все его предыдущие публикации были изъяты из массовой продажи.

У него было всё, о чём только можно мечтать – кроме свободы. Просыпался он в то время, когда одно джоселинское солнце было уже высоко, а второе только появлялось на горизонте. Ожидая, когда подадут завтрак, он купался в огромном бассейне с тёплой минеральной водой. Потом следовал день, наполненный писательской работой. Для вдохновения разрешалось гулять в сопровождении охраны. Иногда Флисиор летал на Розалинд-Франклин – планету, сплошь покрытую водой. Там, на тёплых коралловых островах, находились виллы знати. Спокойная жизнь в комфорте и роскоши была похожа на сказку, однако зумбулянин быстро пресыщался всем, кроме творчества. Самым драгоценным, самым пронзительным наслаждением для него было творить – не отвлекаясь на бытовые проблемы, не отдавая никому свой чистый энтузиазм, не страдая от цензуры…

Иногда Флисиор бывал на светских вечеринках. Во время одной из них он случайно узнал о Программе Культурной Доступности. Зумбулянин даже чуть не подружился с другим писателем – белокурым ниби с планеты Нэтти-Стивенс – но тот потом куда-то исчез. Впрочем, возможно, люди маэстро, которые постоянно следили за «творцами по контракту», попросто не дали им общаться: Харальдюф не любил, когда его подопечные слишком ладили между собой.

Придворных красоток Флисиор едва ли ценил по достоинству. Его томная красота привлекала к себе женщин определённого склада; он выглядел роковым и загадочным, однако его натура была слишком холодной и невосприимчивой. Несколько раз он влюблялся, но быстро остывал – и снова ни одно живое существо не могло отвлечь его писательства. По приказу Харальдюфа, «творцов по контракту» развлекали девушки-биодроиды. Маэстро и сам отдавал им предпочтение. «От женщин всегда много проблем, – любил говорить Харальдюф. – Особенно от тех, кто слишком много думает».

Однажды Флисиор познакомился с принцессой Визулиндой – совсем ещё юной дочерью императора. Та, смущаясь, подошла к нему после киносеанса.

– Здравствуйте, – сказала она запросто. – Мне очень нравятся ваши романы.

Понимая, кто перед ним, Флисиор поклонился. Визулинда пригласила его на заседание книжного клуба благородных девиц – и с тех пор, несмотря на разницу в возрасте, между писателем и принцессой завязалась невинная дружба. Флисиор понимал, что нравится Её Высочеству – и эту детскую привязанность невозможно было воспринимать серьёзно. Друзья общались в присутствии гувернантки; Визулинда рассказывала, что собирается поступать Биотехнологический Университет на Эстер-Ледерберг. Они часто обсуждали его книги – и Флисиор отмечал, что Визулинда понимает их лучше чем кто бы то ни было. Не в силах побороть неловкость, зумбулянин держался отстранённо и с большим почтением. Визулинда весело смеялась, прося посвятить ей новую «Алису в стране чудес».

– Моя реальность не менее занимательна, – говорила Её Высочество.

Всё закончилось, когда одним утром Флисиор обнаружил себя в незнакомом месте. Сперва бедняга даже не понимал кто он; мысли роились в беспорядке – так, что невозможно было узнать даже знакомые предметы. Мир вокруг будто бы вращался; в этом вихре Флисиор искал хоть шаткую опору для осознанности – и не мог её нащупать; ему всё казалось, что он задыхается… Потом какая-то часть его разума всё же посветлела – и зумбулянин понял, что находится на общественном космодроме «Андреа-Гез», прямо в главном холле перед большим табло. Повинуясь бессознательному порыву, Флисиор запустил руки в карманы; там, на самом дне, лежали его удостоверение личности и билет на Эстер-Ледерберг. Внезапно он вспомнил дуло отупляющего ружья над головой – и это было единственное, что он мог воссоздать из последних событий. Содрогаясь, зумбулянин повернулся и зашагал прочь… На Эстер не тянуло. Наперекор всему, назло судьбе и тем, кто оставил его здесь, Флисиор спустился на нижний уровень космопорта, сел в электропоезд и вышел в зоне Мария-Кюри.

Он всё ещё плохо осознавал себя; каждая мысль, каждое решение давались с трудом. Несколько дней Флисиор бродяжничал, а потом устроился работать в буфет – и вот потекла для него странная, бессознательная жизнь.

Так проходили месяцы. Путешествуя из одной зоны в другую, Флисиор пытался восстановить в памяти то, что происходило с ним последние несколько лет. На каждом из мест работы из него извлекали чистый энтузиазм несколько раз в месяц по расписанию. Выходя из материализатора, он едва соображал, а потом страдал мигренью. Большого труда стоило бедняге оклематься. Вспомнив, наконец, основы своей профессии, он устроился консультантом в книжный магазин.

Это было время, когда Программу Культурной Доступности ещё не успели внедрить повсеместно. Существовали независимые издательства; в книжных магазинах можно было найти произведения, до которых не добралась цензура. Немногим позже монополистами книжного рынка стали только две крупных корпорации: издательство «Вялый обоснуй» и издательство «Издевательство». Первое занималось литературой для настоящих мужчин: бизнес-руководства, околонаучная фантастика и рассказы о бравых воинах различной степени адекватности. Второе издавало книги для дам: любовные романы, кулинарные энциклопедии и пособия Гвендельфины Куколки о том, как стать настоящей богиней. Поощрялось, чтобы книжный магазин был разделён на два отдела: мужской и женский. Если книга, написанная женщиной-автором, попадала на «мужскую» половину, то мог случиться скандал. Так в жителях империи поддерживались священные традиции гендерных различий.

Когда же Флисиор впервые переступил порог своего будущего места работы, такого порядка ещё не было. На полках царил хаос. Бедолага читатель, теряясь в названиях, просто не мог сообразить, какую бы книгу ему приобрести. Некоторые книги были даже без картинок. Женщины-авторы, которые не писали любовных романов, часто прятались под мужскими псевдонимами – чтобы не отпугивать аудиторию.

Зумбулянин проработал в магазине около двух лет, прежде чем стали появляться первые воспоминания. Всё это время он почти ни с кем не общался, а жил в мансарде. По долгу службы он много читал, и ему приходилось анализировать тексты. Однажды Флисиор изучал очередную книгу – и внезапно в его сознании вспыхнул мгновенный след прошлого: искусственный водопад посреди вычурного холла, пышные наряды гостей, любознательная дева, тощее лицо гувернантки… Флисиор вздрогнул и закрыл голограмму. Позже, овладев собой, он попытался соединить фрагменты. По мере того, как приходили воспоминания, мозаика всё дополнялась, пока частицы паззла не образовали полную картину… Завершающим штрихом стало то, что однажды в книгохранилище на глаза Флисиору попался его же роман – тот самый, который был опубликован ещё до встречи с Харальдюфом. Флисиор помнил далеко не все детали, однако теперь он точно знал, что именно с ним произошло.

Выслушав его историю, Исаак и Хельмимира ошарашенно молчали.

– Такие вот дела, – заключил Флисиор. – Всё было хорошо до тех пор, пока мою последнюю книгу не забраковали придворные критики… Проще говоря, от меня избавились, когда я надоел.

– Ты точно знаешь, что именно поэтому? – спросила Хельмимира.

– Да, я уверен, – ответил зумбулянин. – Я и раньше об этом слышал. Ходили слухи, что люди Харальдюфа «списывают» постаревших актёров и музыкантов… Я, если честно, не верил.

В комнате воцарилась тишина. Исаак и Хельмимира переглянулись.

– Если всё это правда, нужно срочно об этом рассказать, – произнесла, наконец, Хельмимира.

– За этим я и пришёл к тебе, – усмехнулся Флисиор. – А потом передумал…

– Почему? – удивилась мундиморийка.

– Думаю, будет лучше оставить всё как есть, – рассудил зумбулянин. – Если я заговорю, со мной расправятся…

– Ты хоть понимаешь, какую тайну раскрыл?! – воскликнула Хельмимира. – Ты не имеешь права молчать!

– Предлагаешь мне пойти против Харальдюфа?

– И против Харальдюфа, и против императора. К чёрту Программу!

– Ты ненормальная – больше и сказать нечего…

– Ненормальный тот, кто терпит над собой всё это скотство!

– Даже если расскажем – нам вряд ли кто-то поверит.

– Ещё как поверит! Подумай, скольких людей мы могли бы предупредить!

– Да, могли бы… А для тех, кого уже завербовали, они просто увеличат заряд – чтоб уж точно ничего не всплыло…

Хельмимира вновь умолкла, осекшись. Исаак тяжело вздохнул.

– Конечно, без твоего согласия я не стану ничего публиковать, – сказала Хельмимира, помолчав. – Но, знаешь, если поднять шумиху в прессе, Харальдюфу как бы то ни было придётся отвечать на обвинения – и вряд ли он посмеет что-либо с нами сделать… Так что подумай, Флисиор: мы могли бы изменить многое.

Было уже совсем светло, когда Исаак и Хельмимира оставили Флисиора одного. Ещё некоторое время после этого зумбулянин ходил на работу в редакцию «Свободы слова» – так, будто бы ничего не произошло. А потом он внезапно исчез, не вернувшись из поездки на Эстер-Ледерберг.

За несколько месяцев до своего исчезновения он говорил Исааку о том, что снова хотел бы написать роман – только ничего не выходит. Как и все граждане империи, сотрудники «Свободы слова» постоянно должны были отдавать свой чистый энтузиазм «на благо общества». Каждый раз выходя из материализатора, Флисиор жаловался, что чувствует себя разбитым. Его организм, в отличие от организма Хельмимиры, не мог вырабатывать много душевной энергии. Всё чаще он брал дополнительные выходные. Поначалу Хельмимира закрывала на это глаза, но спустя какое-то время стала вычитать из зарплаты.

Однажды Флисиор явился в редакцию на удивление рано. Бедняга, судя по всему, почти не спал; он казался бледнее, чем обычно; глаза будто впали. Его трагическая красота имела болезненный оттенок.

– Вчера кто-то прислал мне один из тех романов, что я написал для принца Брандомонда, – сказал Флисиор, когда поздним вечером пришёл в кабинет Хельмимиры.

Отвлекшись от вычитки статей, мундиморийка подняла на него удивлённый взгляд.

– И что бы это могло значить? – спросила она.

– Не знаю, – вздохнул зумбулянин, шумно опускаясь на бесформенное сидение перед столом. – Ты точно никому об этом не говорила?

– Ещё чего! – возмутилась Хельмимира.

– Может, Исаак проболтался?

– Довольно!

Голос Хельмимиры сделался резким; чуть наклонившись вперёд, она неотрывно уставилась на Флисиора.

– Ты что, так и будешь всю жизнь бояться любого шороха? – проговорила мундиморийка после паузы.

Флисиор вздрогнул и поднял взгляд.

– И что ты предлагаешь делать? – спросил он раздражённо.

– Я предлагаю поступить правильно, – без колебаний ответила Хельмимира. – Хватит молчать! Подумай об этом хорошо, Флисиор.

Спустя некоторое время зумбулянин стал вести себя спокойнее и даже повеселел, а потом попросился в отпуск на родную планету.

– Очень хочется увидеть отца с матерью, – признался он коллегам, покидая редакцию «Свободы слова». – Мы плохо расстались, и пришло время помириться.

Когда же Исаак и Хельмимира прибыли на Эстер-Ледерберг в поисках Флисиора, его родители приняли их довольно холодно. Супруги явно хотели поскорее избавиться от незваных гостей. Тем не менее, они позвали их в дом и заварили целый перколятор душистого кофечая. На все вопросы Хельмимиры они отвечали коротко и сухо. Отец Флисиора – пожилой зумбулянин в старомодном жилете из добротной шерсти – посоветовал гостям «не лезть в эту историю». Разочарованные, Исаак и Хельмимира попрощались и вышли прочь. Перед отлётом на Джоселин они всё же не поленились расспросить соседей о Флисиоре. Кто-то сказал, что недавно видел его у дома родителей – но мог и обознаться.

Несмотря на неудачу, Исаак и Хельмимира не собирались бросать расследование. Они узнали номер космического рейса, которым летел зумбулянин. Его также отмечали на контроле прибытия. Это говорило о том, что Флисиор действительно летал на Эстер. Потом удалось достать списки тех, кто прибыл на Джоселин за последнее время. Флисиора среди них не было. Не было его и среди тех, кто вылетал с Эстер-Ледерберг на другие планеты.

– Выходит, он до сих пор на Эстер, – говорила Хельмимира. – Если, конечно, он не путешествовал частным аппаратом.

Двигаясь в слепую, журналисты пытались собрать как можно больше фактов. Сразу по возвращении домой Хельмимира встретилась с хозяином квартиры, которую снимал зумбулянин. Флисиор остался должен, и Хельмимира заплатила необходимую сумму, чтобы осмотреть апартаменты.

Однако осмотр результатов не дал. Жилище выглядело так же, как и в тот раз, когда Исаак и Хельмимира были там впервые: кое-какая мебель, одежда, книги… Транслятор и клавиатуру Флисиор взял с собой. На столе, помимо недопитого кофечая, лежала открытая, практически пустая упаковка дорогих сладостей.

– Мне вот интересно, – рассуждала Хельмимира, когда они с Исааком шли через парк обратно к стоянке аэротакси. – Как ему удалось всё вспомнить? Говорят, действие отупляющего лазера необратимо.

– Технология новая, – ответил Исаак, подумав. – Скорее всего, мы до сих пор чего-то не знаем.

Заявление о пропаже Флисиора давно лежало в Комиссии Уголовных Расследований – и всё без толку. Его фото было в каждом номере «Свободы слова». Проходили месяцы, однако никаких новостей о журналисте в редакцию не поступало. Злые языки обвиняли Хельмимиру в том, что она спекулирует на чужом горе. Мундиморийка не обращала внимания. Гораздо больней было то, что поиски зашли в тупик. Вне себя от бессильной ярости, Хельмимира понимала: шансы найти Флисиора таяли с каждым днём.

Теперь она поставила себе новую цель: найти людей, с которыми случилось то же, что и с Флисиором. Это, разумеется, было непросто. Хельмимира решила действовать издалека. Она начала с того, что позвонила знакомому директору независимого издательства. От него она узнала имена писателей, чьи книги были изъяты из массовой продажи за последнее время. Никто из тех, кого он припомнил, не был родом с Джоселин. Никто из них больше ни разу не публиковался в столице.

Хельмимира навела справки и вышла на след одного писателя с планеты Нэтти-Стивенс. Его подруга работала в редакции журнала, владелец которого заключил со «Свободой слова» договор о взаимной рекламе. Девушка рассказала, что и она участвовала в конкурсе на место у приличного работодателя. Жюри высоко оценило её произведения. Однако потом ей сказали, что «предпочтения отдаётся писателям мужского пола», извинились и больше не звонили. Зато её друга, который по количеству баллов шёл сразу позади, довольно скоро пригласили в Беатрис-Тинслей. Спустя некоторое время она тоже переехала на Джоселин-Белл-Бернелл. Знакомые переписывались: девушка рассказывала писателю о том, как за небольшую плату работала корректором. Он, в свою очередь, хвастался своей роскошной жизнью в Беатрис-Тинслей. Чуть позже молодой мужчина перестал выходить на связь. Девушка, разумеется, решила, что баловень судьбы не изволит больше общаться с неудачницей. Когда же она прилетела к родственникам на Нэтти-Стивенс, то узнала, что бывший придворный писатель находится в психиатрической больнице в том же секторе, где она жила раньше. Хельмимира даже летала туда пообщаться – и нашла лишь тень человека. Бедняга страдал от тяжёлого эпизода депрессии и ничего не помнил.

Существовали и другие зацепки. Спустя некоторое время после путешествия на Нэтти-Стивенс Хельмимира нашла информацию о другом писателе – уже с планеты Ида-Ноддак. Его судьба была схожа с судьбой Флисиора. Хельмимира полетела на Иду и встретилась с его матерью. Пожилая женщина рассказала, что сын действительно работал в Беатрис-Тинслей. Когда же от него перестали приходить письма, она сама отправилась на Джоселин-Белл-Бернелл. В Комиссии Уголовных Расследований обещали помочь, и на этом всё закончилось. На приём к Харальдюфу она не попала.

Сопоставляя факты, Хельмимира понимала: Флисиор ничего не выдумал, и Программа Культурной Доступности действительно существует – как существует и «особая» культура, отличная от культуры масс. Всё чаще вспоминала она тот вечер, когда сама побывала в Беатрис-Тинслей на киносеансе для придворных. Тем не менее, в руках у неё не было ни одного доказательства. После каждой командировки она возвращалась домой с тяжёлым сердцем. Расследование длилось уже много месяцев – однако до сих пор Хельмимира не сумела собрать материал для статьи. Постоянное созерцание чужого горя оставляло в её душе болезненные раны, которые потом долго рубцевались, превращаясь в грубые полосы. Хельмимира как будто билась о кирпичную стену, за которой слышались голоса.

Когда Исаак ночевал у себя, Хельмимира то и дело просыпалась от малейшего шороха. Возвращаясь с работы, она стала бояться водителей аэротакси. Отпирая дверь собственной квартиры, мундиморийка отчётливо слышала позади себя пугающие шаги – и, оборачиваясь, не видела за спиной никого…

Рядом с Исааком было спокойнее, но не могла же Хельмимира везде таскать его за собой. Как-то раз качкоид признался, что здорово устал от всей этой «погони за призраками».

– Это не погоня за призраками, – сказала Хельмимира. – Это работа журналиста – докопаться до правды, рассказать её и призвать к действию.

Однажды Хельмимира купила себе личный пистолет модели «грэйс-хоппер». Это было небольшое легковесное оружие для стрельбы на близком расстоянии. Регистрируя пистолет Секции Уголовных Расследований, Хельмимира встречала недоумевающие взгляды.

– И всё же, – назидательно произнёс какой-то чиновник, – советую вам хранить эту вещь у мужа. Ему намного легче понять, как она работает.

– Обожаю социальные стереотипы, – ответила незамужняя Хельмимира. – А теперь у меня даже есть то, на чём я буду их вертеть.

Чтобы научиться стрелять, она заплатила одному ветерану – владельцу тира. Сначала старик был озадачен: мундиморийка любила платья и выглядела как «девочка». Потом он всё-таки сжалился над несчастной: у таких, как она, чаще всего просто мужика нет.

– Ничего, – подбадривал бабёнку отставной ефрейтор, – выйдешь замуж, и не понадобится тебе этот дружок.

– Вы говорите так, будто я не пистолет купила, а фаллоиммитатор, – отвечала Хельмимира.

Пытаясь охладить воспалённый разум, мундиморийка всё чаще наведывалась в тир. Старик обучал её новым приёмам. В конце концов, он проникся уважением к упорной «бабёнке» и даже различил в ней хорошего стрелка.

«Если за мной придут, то никакой пистолет мне не поможет», – думала Хельмимира каждый раз, когда возвращалась с тренировки. Однако с оружием было спокойнее. Приходя домой, мундиморийка продолжала работать над статьёй о Программе Всеобщей Дебилизации – несмотря на скепсис коллег.

Перед тем, как опубликовать статью, Хельмимира официально уволила всех сотрудников газеты, включая даже Исаака. В одно прекрасное утро очередной выпуск «Свободы слова» отправился на спутник, после чего оказался на трансляторах подписчиков. Реакция на форуме была неоднозначной: кто-то обвинял Хельмимиру во лжи, кто-то посмеивался над странной теорией заговора, кто-то благодарил за расследование… Находились и те, кто думал, что статья – просто шутка в стиле Хельмимиры. «За это мы вас и любим, госпожа редактор: интриги, скандалы, расследования и качественная сатира». Однако большинство читателей согласились с основной мыслью статьи: отгораживать себя от «мусорных» продуктов культуры – не такая уж и плохая идея.

Спустя некоторое время шумиха вокруг статьи улеглась, и жизнь покатилась своим чередом. Немного успокоившись, Хельмимира взяла небольшой отпуск и потратила его на дорогом курорте. Вернувшись, она решила официально взять своих сотрудников обратно в штат. Всё выглядело стабильным, обыденным, спокойным… А однажды, в один пасмурный выходной, кто-то прислал Хельмимире красивую коробку.

Случилось это ближе к закату Веры-Рубин. Хельмимира задремала за чтением – и вдруг услышала сигнал почтового дроида. Квартира мундиморийки находилась на семнадцатом этаже; беспилотник спокойно приблизился и завис прямо перед воротами на посадочную площадку. Заметив его, Хельмимира открыла ворота и вышла. Никаких посылок она не ждала, и первой мыслью было вернуть подношение обратно отправителю. Беспилотник влетел на террасу; мундиморийка уже собралась нажать на сенсорной панели значок «отклонить», как внезапно обнаружила, что операция невозможна. Тем временем дроид, оставив коробку у её ног, благополучно скрылся. Ругаясь последними словами, Хельмимира побежала обратно в квартиру и захлопнула дверь.

«Этого ещё не хватало! – думала Хельмимира, поглядывая на подарок сквозь стекло. В её памяти всплывали истории убийства неугодный журналистов – и от этого становилось не по себе. «А, впрочем, зря я паникую, – пыталась успокоить себя Хельмимира. – Это может быть и от Исаака – извинение за сцену в такси…» Судя по специальному штемпелю, почтовая служба сканировала коробку на наличие взрывных устройств.

«Что ж, – усмехнулась Хельмимира, – возможно, там находятся самые красивоупакованные нейротоксичные споры за всю историю биологического оружия… Надену-ка респиратор».

Копаясь в недрах аптечки, она вспомнила, что где-то уже видела точно такую же коробку. Снова оказавшись на террасе, мундиморийка надела не только респиратор, но и медицинские перчатки. Будучи экипированной, Хельмимира, наконец, решила приступить к делу: присела на корточки, сняла полимерную ленту и, приготовившись к чему угодно, подняла крышку… Внутри лежали изысканные сладости.

Захлопнув коробку, Хельмимира осмотрелась. Немного погодя она открыла её снова, и, чувствуя себя Пандорой, запустила туда несколько пальцев. Её внимание привлекла упаковка большой конфеты, которая лежала сверху… На ней были нацарапаны символы.

«У Вас мало времени», – говорилось в записке. – Через несколько часов к Вам придут, чтобы арестовать по ложному обвинению. На стоянке у большого торгового центра рядом с Вашим домом есть летательный аппарат (номер ячейки и код прилагаю). Координаты уже в навигаторе. Вас встретят. Позывные – «Вера Рубин – Карл Саган». О товарищах не беспокойтесь: нужны только Вы. С уважением, подписчик».

Хельмимира перечитала текст. Кровь прилила к её голове. «Всё это либо глупая шутка, либо жалкая провокация!» – возмущённо думала мундиморийка. Она не помнила, как вновь оказалась в квартире; пытаясь взять себя в руки, Хельмимира принялась ходить из комнаты в комнату – и тут же осознала, что её сотрясает болезненный страх… Внезапно, словно резкая пощёчина, явилась мысль о том, что всё это правда. «За мной уже выехали!» – пронеслось у Хельмимиры в голове. Вне себя от ужаса, мундиморийка схватила коммуникатор, чтобы связаться с Исааком – но тут же подавила этот порыв. «Если всё правда, то и звонки отслеживаются, – подумала она. – Нельзя, чтобы Исаак пострадал из-за всей этой борьбы с системой… В конце концов, мы друг другу никто». У любого из сотрудников «Свободы слова» всегда оставалась возможность отречься от всего, что делала и писала главный редактор. Под самыми скандальными статьями всегда стояло только её имя.

Хельмимира накинула тёплый кардиган, схватила сумку и собрала всё необходимое: пистолет, обёртку от конфеты, деньги, лайки, ключи, респиратор… Транслятор и коммуникатор, по которым её могли бы вычислить, мундиморийка оставила на своём столе. Одному из знакомых она написала, что собирается ехать в редакцию.

Недалеко от дома находилась зона отдыха. Хельмимира спряталась в самой дальней беседке и стала ждать. Несколько часов, о которых говорилось в тексте, были преувеличением: совсем скоро к дому подъехала машина, из которой вышли двое в штатском; Хельмимира узнала их по особой выправке. Содрогнувшись, мундиморийка посмотрела вверх. На уровне семнадцатого этажа к дому подлетел ещё один аппарат и припарковался на посадочной площадке её квартиры… Всё, о чём предупреждал неизвестный, было правдой. И теперь не оставалось ничего, кроме как спасаться.

Хельмимира подождала, пока сотрудники Тайного Комитета окажутся в подъезде, и вышла из беседки через противоположный ход. Не оборачиваясь, она быстрым шагом направилась к стоянке торгового центра. Сердце её бешено колотилось, в руке был зажат заветный фантик. Хельмимира чувствовала себя голой, босой, одинокой, беззащитной… Отчаянный страх отдавался в её висках гулкими ударами. Уже почти бегом Хельмимира достигла нужной ячейки. Вид бегущей дамы никого не смутил. Комиссар правопорядка даже уступил ей дорогу… Он вряд ли знал, что через пару часов её объявят в розыск по всей империи.

Хельмимира вошла в торговый центр, поднялась на стоянку, нашла нужную ячейку и набрала указанные символы. Ячейка с шумом открылась; внутри стоял аппарат – небольшой, двухместный, овальной формы – идеальный вариант для близких путешествий. Ключ находился у входа в кабину. Волнуясь, Хельмимира села за штурвал. Загорелась панель управления: полный бак, все системы исправны, координаты конечной точки определены… Двигаясь к шлюзу по длинной трассе, Хельмимира всё думала, что вот сейчас – у выхода – за нею вслед устремится патрульный шаттл… Этого, к счастью, не произошло. И в то самое время, когда агенты Его Величества, должно быть, искали Хельмимиру в здании редакции, мундиморийка покинула атмосферу Джоселин-Белл-Бернелл; в её сумке – тут же, на соседнем сидении – находились древние тексты, когда-то скаченные в университетской библиотеке.

Пролетая мимо обзорных спутников, Хельмимира чувствовала дрожь в коленях. Джоселин осталась далеко позади, но перепуганной беглянке всё казалось, что вот-вот её настигнет эскадрилья патрульных шаттлов. Наконец, Хельмимира поставила на автопилот и бессильно откинулась в кресле; постепенно доходил до неё тот факт, что всё кончено, и летит она в неизвестность, которая разверзлась прямо под ногами. Сдавленной истерикой билось внутри сожаление об Исааке; губы Хельмимиры дрогнули, и вот уже готова она была превратиться в ту ревущую, беспомощную бабёнку, которую видит за штурвалом любой женоненавистник… Однако посреди отчаяния само собою вдруг появилось жгучее, нестерпимое отвращение к собственной слабости – откуда-то изнутри, из глубины естества, из Вечной Пустоты, которая окружала кукольную капсулу. Перед Хельмимирой обнажилась одна простая истина: необходимо выжить любой ценой, а для этого нужно иметь твёрдую руку и холодный рассудок. Уныние безысходности превратилось в истошное лихачество. Теперь Хельмимира вовсе не смиренно вступала в неизвестность, а бросалась туда с разбегу. Она перевела на ручное управление, крепко взяла штурвал и повела свой аппарат к едва наметившемуся абрису планеты Эстер-Ледерберг.

Глава 8: История Хельмимиры. Часть 2

«По-моему, я уже близко», – подумала Хельмимира, глядя на дичевтиратель. Конечный пункт, предусмотренный нечаянным спасителем, находился не на самой Эстер, а на её квазиспутнике Джошуа – прибившимся астероиде, который не имел хозяйственной ценности. Приближаясь к нему, Хельмимира нервничала всё больше. Обогнув спутник несколько раз, она не заметила ничего необычного. Однако, снизившись, мундиморийка различила в одном из кратеров силуэт шарообразного корабля. Почти сразу после этого раздался резкий сигнал бортового устройства связи. Вздрогнув от неожиданности, Хельмимира поняла: с ней пытаются связаться.

– «Вера Рубин», я «Карл Саган», – внезапно послышалось из динамика, – у нас мало времени.

В течение нескольких секунд Хельмимира изумлённо молчала, не веря собственным ушам. Голос переговорщика показался ей до боли знакомым… И тут же она вспомнила: утро после весёлой пирушки, разговор в кабинете, долгие поиски…

– Флисиор?! – спросила мундиморийка, забыв о безопасности.

– Я открою главный шлюз, – проговорил зумбулянин. – Стыкуйся.

Содрогаясь от мысли о предательстве, Хельмимира всё же направила свой корабль в зияющий проём на тучном теле большого судна. Вечностью показалось для неё время, когда герметизировались первые ворота и открывались вторые. Наконец, она посадила капсулу в парковочное гнездо. Казалось, люди в штатском вот-вот готовы были появиться из-за механической двери… Опустился лифт. Флисиор, вопреки опасениям, встретил Хельмимиру один.

– Здравствуй, – проговорил он запросто. – Рад, что тебя не схватили.

Не в силах произнести ни слова, Хельмимира продолжала изумлённо пялиться на Флисиора: тот вёл себя так, будто бы вчера они виделись в редакции.

– Пойдём в кабину управления, – предложил зумбулянин. – Познакомлю тебя с пилотами.

Пилотами оказались двое молодых людей: брат и сестра. Войдя, Хельмимира увидела только их затылки: у девушки были тёмные волосы, заплетённые в высокий хвост, а её брат был побрит почти налысо. Увлечённые тем, как бы поскорее уйти от Эстер, ребята даже не заметили нового пассажира.

– Они ещё только учатся водить эту махину, – объяснил Флисиор. – И да, на всякий случай… спасательные шаттлы в соседнем отсеке.

Хельмимира лишь усмехнулась: за последние часы она испытала столько страха, что была уже не способна волноваться о каком-то там кораблекрушении.

– Куда мы летим? – спросила мундиморийка.

– На Нэтти-Стивенс, – отозвался Флисиор. – В имение важной персоны.

– Какой ещё персоны?!

Флисиор назвал имя и титул. Изумлённая, Хельмимира вновь потеряла дар речи.

– Вот такие люди читают «Свободу слова», – весело произнёс Флисиор.

– А ты-то что? – спросила Хельмимира, опомнившись. – Где ты пропадал всё это время?

– Там же, – ответил зумбулянин. – Дом большой, места много: хватит и мне, и тебе, и этим ребятам…

Хельмимира снова умолкла – на этот раз от возмущения. Мундиморийка вспомнила всё, что пережила после исчезновения Флисиора – и тут же почувствовала острую злобу.

– Сукин ты сын, – произнесла она после паузы. – Ты хоть знаешь, сколько народу тебя искало?!

– Знаю, – неожиданно резко ответил Флисиор. – А ещё я знаю, что ты обнародовала мою историю.

– Что мне оставалось?! Молчать я не могла!

– Неужели? А ведь обещала не публиковать ничего без моего согласия…

– Я была уверена, что тебя похитили! Я даже не знала, жив ты или нет!

– А был бы я жив, то что бы со мной сделали после твоей публикации?

Хельмимира осеклась. Несколько секунд они с Флисиором продожали смотреть друг на друга.

– Я не просил меня искать, Хельмимира, – сказал зумбулянин. – И не просил меня спасать.

С этими словами он повернулся и устремил взгляд на мониторы. Ошарашенная, Хельмимира ещё некоторое время неподвижно стояла, не в силах поверить собственным ушам; немного погодя она медленно отошла в угол кабины и уселась на пол. Брат и сестра продолжали всё так же невозмутимо пилотировать, словно бы и не слыхали разговора.

Остаток пути Хельмимира провела в тягостных раздумьях. Уверенность, которую она почувствовала там, внутри капсулы, вновь уступила место отчаянию. Мундиморийка всё ещё не верила, что навсегда потеряла дом, газету, Исаака; побег с Джоселин до сих пор казался ей очередным приключением, после которого она обязательно вернётся домой и напишет интересную статью… Но чем дальше продвигался корабль в глубины космоса, тем острее Хельмимира осознавала своё горе и одиночество. Содрогаясь от боли, она думала о том, как будет искать её Исаак – и старалась не разрыдаться. «Лучше оставить его навсегда, – твердила себе мундиморийка – и тут же понимала, что всё ещё надеется хоть как-то связаться с любимым. В какой-то момент она и вправду чуть не заплакала; Флисиор, который стоял за спиной пилотов, обернулся и посмотрел в её сторону… Заметив его взгляд, Хельмимира сжала зубы, втайне мечтая поскорее остаться наедине с собой. Тем временем дорога тянулась неимоверно долго – и от этого хотелось застрелиться.

Обессиленная, Хельмимира сама не заметила, как задремала – и вновь её преследовали, а она убегала длинными коридорами какой-то больницы… «Снижаемся», – услышала она сквозь сон – и тут же, вздрогнув, очнулась.

– Переведи в местную систему координат, – сказал пилот, обращаясь к сестре. – Вообще не понимаю, где мы…

Хельмимира вскочила, уставилась на мониторы – и тут же поняла, откуда взялся сон про больницу. «Я ведь уже бывала здесь раньше», – подумала мундиморийка, вспоминая бедолагу-писателя. Который попал в психушку. Однако вскоре Хельмимира поняла, что не узнаёт местности. Мониторы обзорных камер показывали гряды гор, тогда как в прошлый раз была равнина. С каждой секундой пейзаж внизу становился отчётливее: то тут, то там виднелись озёра и богатые дома. Снизившись ещё немного, корабль направился в огромный особняк на широком плато. Заводя махину в ангар, брат и сестра громко ругались, обвиняя друг друга в «косорукости»; в конце концов корабль всё-таки задел ворота – и тогда оба спорщика испуганно умолкли…

– Полёт окончен, – объявил брат, когда, наконец, корабль оказался в специальном гнезде. – Выходим.

Вся эта суета не вызывала в душе Хельмимиры ни малейшего отклика: боль и отчаяние сменились апатией. Спускаясь в дом, брат и сестра продолжали спорить; Флисиор и Хельмимира шли следом.

– Я живу на втором этаже, – говорил Флисиор. – Стефания – этажом ниже, а Гардиальд – возле гостиной. Тут ещё много комнат: выбирай, какую хочешь…

Желая спрятаться подальше, Хельмимира заползла в самый тёмный, самый отдалённый угол – и там, на протяжении многих часов, лежала, то засыпая, то плача, то погружаясь в невесёлые мысли. Время от времени Стефания – так Флисиор назвал девушку-пилота – приносила ей воду. Когда же она – спустя примерно трое суток по джоселинскому счёту – вновь пришла в комнату Хельмимиры с графином, та вдруг сказала: «Ну всё, хватит киснуть! Покажи-ка мне дом, дорогая».

Так началась для Хельмимиры странная, размеренная жизнь в фамильном особняке богатых аристократов. Дом был запущенный, однако неухоженность придавала ему спокойную, мягкую красоту: фасадная штукатурка местами отвалилась, обнажив красный кирпич. Сутки на Нэтти-Стивенс длились намного дольше, чем на Джоселин; ночи в горах были невероятно холодными, а дни – невероятно жаркими. Совсем скоро Хельмимира перебралась из своего угла в гостиную: там стоял аккумуляторный обогреватель. Специальные элементы накапливали солнечную энергию за день и расходовали за ночь.

На террасе водились большие насекомые. Днём они питались мхом, а на ночь залезали в глубокие норы. В доме была библиотека, которая состояла из книг по физике и биологии. Часть её хранилась в виде голограмм, а другая часть находилась на сервере в кабинете бывшей хозяйки – престарелой герцогини. Потом, как говорил Флисиор, усадьба перешла её дочери и зятю. И только после несчастного случая на Розалинд-Франклин имение досталось нынешней владелице.

Почти сразу по приезде Хельмимира узнала историю ребят-пилотов. Будучи студентами, они сняли сатирический фильм об имперской идеологии, и их исключили из университета. От обиды ребята взломали сервер университетского издания и поместили туда своё детище. Фильм стал популярен среди молодёжи, а какой-то поклонник и вовсе отправил его на Джоселин. Эта выходка дорого стоила: брата и сестру скоро вычислили. Хакерство подпадало под уголовную статью, и юным киноделам грозил реальный срок. Избежать ареста им помог тот же, кто спас Хельмимиру.

Бытом в усадьбе никто не занимался; пищу принимали везде где только можно. Чтобы достать первое необходимое, ребята и Флисиор отправлялись в какой-нибудь посёлок и обменивали там вещи. Парализованные своим положением, квартиранты-нелегалы ждали одного: поддельных документов, которые обещали им покровители с Джоселин. Так проходили долгие недели.

Оклемавшись, Хельмимира решила не сидеть сложа руки.

– Неплохо бы наведаться в деревню, – сказала она ребятам. – Куплю продуктов и приготовлю что-нибудь вкусное. Если хотите пообедать со мной, то наведите порядок. Особо страждущим достану сигареты.

Обитатели усадьбы встретили её слова без особого энтузиазма. Однако мысль о домашней еде соблазнила их умы и желудки. Гардиальд попробовал спорить: уборка – не мужское занятие. Тогда Хельмимира подняла его на смех: «Ты что, и впрямь боишься, что у тебя пиписька отвалится?» Стефания напомнила брату о том, что они не в родительском доме.

Ребята отыскали уборочный инвентарь, вставили туда батарейки и привели в порядок ту комнату, где раньше находилась столовая. Не участвовал только Флисиор: ему было плевать на кормёжку, болтовню и другие мелочи жизни. Питался он чем попало и мог подолгу не есть. Когда нужен был чистый энтузиазм, Флисиор давал ничтожно мало энергии по сравнению с остальными жителями усадьбы. Всё, чего он жаждал – написать новый роман, опубликовать его и начать жизнь заново.

Хельмимира была не ахти какой поварихой, однако голодные студенты пришли в восторг от её стряпни. Впервые за долгое время беглые гуманоиды ели чинно, собравшись вместе за большим столом. Чтобы не привлекать внимания, ужинали при тусклом свете настенных канделябров. Это было очень романтично и позволяло экономить энергию. Мундиморийка рассказывала о том, как сама была бунтаркой в студенчестве; брат и сестра делились планами: ребята хотели отправиться в Свободные Художники. Хельмимира лишь грустно улыбалась этим наивным мечтам: юных гуманоидов, скорее всего, депортировали бы довольно скоро. Хельмимира понимала, что и ей, и этим несчастным студентам было попросту некуда идти.

Быт в усадьбе стал понемногу налаживаться. Для Хельмимиры это было отличное средство не свихнуться от тоски, неизвестности и безделья. Каждые сутки кто-то из обитателей усадьбы должен был помогать Хельмимире на кухне, а кто-то поддерживал чистоту санузла. Не удалось привлечь только Флисиора: это был на редкость непритязательный в быту и абсолютно замкнутый гуманоид, который ненавидел всякую дисциплину.

Отношения с ним у Хельмимиры складывались непросто. «И как только можно быть таким эгоистом? – мысленно возмущалась мундиморийка. – Он вообще о ком-нибудь думает, кроме себя?!» Впрочем, Флисиор и Хельмимира почти не виделись – за исключением тех дней, когда зумбулянин спускался поесть за общим столом.

– Вы только посмотрите, кто к нам явился! – шутила тогда Хельмимира. – Садись, дорогой, поешь… Потом поможешь нам всё убрать.

– Убирать он не любит, – нередко замечал Гардиальд. – Только есть.

– В таком случае, – говорила Хельмимира с улыбкой, – на террасе есть вкусные насекомые…

Хельмимира знала, что Флисиор сбежал на Нэтти-Стивенс вместе со студентами; знала она и то, что его попросили «не трепаться». «Так было нужно, чтобы ничего не сорвалось», – объяснил зумбулянин. Однако, несмотря на это, Хельмимира всё равно презирала его за дезертирство и безразличие. Себя, впрочем, она ругала не меньше: «Сама устроила шумиху – сама же и получила по голове!»

Флисиор, казалось, всё понимал – и поэтому избегал общества своей бывшей начальницы. И всё-таки однажды случился между ними разговор с глазу на глаз – неожиданно откровенный и душевный. В один из долгих вечеров после ужина, когда Гардиальд ушёл читать на веранду, а Стефания уже спала, Флисиор и Хельмимира снова остались наедине.

Было уже темно. В хозяйской кладовке удалось найти несколько бутылок домашней настойки; она была простоватая и терпкая, но Хельмимира смаковала её с упоенным наслаждением. Флисиор полулежал в кресле позади стола. Мундиморийка знала, как действует на него даже небольшая доза алкоголя, и поэтому следила за тем, чтобы он совсем не «наклюкался». Однако, наблюдая за ближним, Хельмимира как-то позабыла о себе.

– Ты, наверное, осуждаешь меня, – внезапно проговорил зумбулянин. – Я понимаю, как всё это выглядит… Хочешь знать, почему я сбежал?

Выйдя из раздумий, Хельмимира подняла на него насмешливый взгляд.

– На работу ходить не хотелось? – спросила она.

– Не хотелось, – честно признался Флисиор. – А ещё не хотелось отдавать свой чистый энтузиазм правительству.

– О да, – с насмешкой воскликнула Хельмимира, – намного лучше жить в чужом доме, питаясь насекомыми с террасы!

– Зря смеёшься, – мрачно отозвался зумбулянин. – Знаешь, после всего, что случилось, у меня начались панические атаки… Только здесь прошло.

Хельмимира вновь хотела съязвить, но одёрнула себя. Некоторое время молчали.

– Я ведь пропащий человек! – внезапно произнёс Флисиор, горько усмехнувшись. – Попробовал на вкус невероятную жизнь – и теперь вот не могу иначе… Не могу, как все.

Хельмимира слушала, опустив голову на согнутый локоть. Один из канделябров на стене погас: у него, вероятно, перегорела спираль.

– Ты мог бы, – сказала Хельмимира, подумав, – удачно жениться на какой-нибудь состоятельной леди.

– А как же общественное мнение? – усмехнулся Флисиор.

– Надо было родиться женщиной. Тогда никто не осудил бы тебя за то, что ты пытаешься присесть на шею.

– Да ты, мать, пьяна.

– И что? Я, может, страдаю в разлуке.

– А я вот ни о ком не страдаю, – сказал зумбулянин. – Привык, наверное, что женщины в меня влюбляются. Взять хотя бы нашу маленькую патронессу… А вообще, развелась бы со мной любая богатая вдова, как только бы я охладел к ней. Иногда мне кажется, что моя внешность – это какая-то ошибка природы.

Ночь была тихая. Опустив голову на обе ладони, Хельмимира почему-то напомнила себе «Любительницу абсента».

– Скажи мне кое-что, – попросила она. – Я думаю, это имеет большое значение.

– Что именно?

– Меня давно беспокоит один вопрос… Как тебе удалось вспомнить, что именно с тобой случилось? Говорят, последствия лазера преодолеть невозможно.

Флисиор задумался. В коридоре что-то загремело, и тут же послышалась ругань: по дороге в свою комнату Гардиальд споткнулся в темноте.

– А этот малый, оказывается, пытался за ней ухаживать, – усмехнулся зумбулянин, кивком указывая туда, где промелькнула фигура молодого человека. – Она, правда, так и не ответила ему взаимностью. После этого Стефания выгнала её из шайки, чтобы брат не мучился. А она потом простила, и теперь эти студенты здесь… Иронично? У ней большое сердце.

– Давай по делу, – оборвала его Хельмимира.

– Хорошо, – вздохнул Флисиор. – Ты спрашиваешь, как я сумел всё вспомнить… Мне, сказать по правде, и самому это интересно. Глупо было бы надеяться, что я один такой избранный…

Он допил содержимое своего стакана и откинулся на спинку кресла.

– Когда я только оказался на космодроме, мне было очень трудно думать, – продолжал Флисиор, прикрыв глаза. – Любая работа мысли была мучительна. Это продолжалось довольно долго. Транслятора у меня не было, денег на подписку – тоже. Когда я работал в закусочной, мне попалась книга о хранении продуктов. Её текст показался мне очень мудрёным, однако я попробовал его осилить. После этого я заметил, что думать становится легче, и брал читать всё подряд. Со временем я начал воспринимать и более сложные тексты… Тебе смешно, а для тупого гуманоида это настоящий успех – выудить из набора букв его истинный смысл.

Хельмимира и не думала смеяться. Поднявшись с кресла, зумбулянин взял свой стакан и побрёл к столу. Хельмимире показалось, будто он собирается допить вино, однако вместо этого Флисиор взял себе воды.

– Всё это очень сложно описать словами, – произнёс он после паузы. – Каждый день в твоём мозгу идёт кропотливая, тягостная работа, и ты ощущаешь её почти физически… Так, например, я вспомнил, что когда-то занимался литературой, и решил поработать консультантом книжного магазина. Сперва, конечно, приходилось нелегко: я работал с такими текстами, которые не всегда можно было понимать буквально. Когда попадалась научная литература, у меня мозги закипали… Я ведь, как и ты, гуманитарий. Наверное, эти усилия и помогли мне восстановиться. Помню, когда я читал один роман…

– Какой? – взволнованно спросила мундиморийка.

– Название у него было дурацкое – «Солярис»… Так вот, я был у себя в мансарде, и делал кое-какие пометки. Внезапно меня как будто ослепило – и тут же появились обрывки воспоминаний: какая-то вечеринка во дворце, нарядные гости, принцесса, Харальдюф… За этот изначальный кусок цеплялось всё остальное. Теперь я понимаю, что связи между клетками мозга способны восстанавливаться даже после лазера.

Флисиор умолк и посмотрел на часы. Прошла только малая часть местной ночи.

– Не знаю, насколько вообще верны эти умозаключения, – усмехнулся Флисиор. – Понятия не имею, как это работает, хотя мне, впрочем, теперь не важно. Учёные напишут ещё немало трудов по этому поводу… Наш маленький меценат, к примеру, тоже интересуется этой темой.

Хельмимира слушала, стараясь ничего не упустить; откровение Флисиора потрясло её до глубины души. Впрочем, в ту ночь зумбулянин не сказал больше ничего интересного. Заболтавшись, он стал говорить о «маленькой патронессе»; из его рассказа Хельмимира поняла, что Флисиор и хозяйка дома когда-то имели связь. Мундиморийка почти не удивилась: из всех обитателей усадьбы именно Флисиор переписывался с покровителями и доносил новости до остальных. Свои послания он маскировал под «письма дядюшки» и изъяснялся кодовыми фразами. Его, в отличие от Хельмимиры и студентов, не преследовали власти – зато сам он боялся прошлого и хотел спрятаться от него подальше.

После своей ночной исповеди Флисиор, казалось, стал избегать Хельмимиру ещё больше. Его теперь совсем не видели за столом; иногда Стефания беспокоилась, всё ли с ним хорошо.

– Не волнуйся, – отвечала Хельмимира. – Он погружён в творчество.

В свободное время Хельмимира тоже пыталась написать хоть несколько абзацев – и всё не могла найти в себе силы. Весь энтузиазм шёл на освещение комнат и готовку, а остальные душевные порывы сжигала тоска об Исааке.

Каждая вылазка за продуктами напоминала шпионскую операцию. Иногда на Хельмимиру находили припадки мучительного страха за тех, кого она оставила на Джоселин-Белл-Бернелл. Чтобы не оставаться наедине с собой, мундиморийка искала общества студентов. Пытаясь хоть как-то заинтересовать ребят, она предложила им тексты, которые привезла в сумке. Произведения так понравились молодым людям, что они даже поставили сцену из «Пигмалиона» в общей гостиной. Хельмимира была единственным зрителем пьесы. Она думала о том, что не вся молодёжь ещё отупела из-за Программы Всеобщей Дебилизации. «Возможно, у империи даже есть достойное будущее», – рассуждала мундиморийка.

Они – Хельмимира, Стефания и Гардиальд – обсуждали творчество и говорили о жизни. На столе стоял горячий перколятор; вместо кофечая заваривали сушёный мох. Однажды студенты показали Хельмимире свой фильм. «Да я ведь уже смотрела его раньше! – удивлённо воскликнула мундиморийка. – Он как-то пришёл ко мне на транслятор…»

Однажды Хельмимира не удержалась от того, чтобы поговорить о наболевшем.

– Дома остался кое-кто очень дорогой для меня, – сказала она друзьям в один прекрасный, неимоверно долгий вечер. – Мне безумно хочется перечитать все его повести, которые я сюда привезла, но я не решаюсь.

Гардиальд немедленно захотел ознакомиться с творчеством Исаака: он давно искал приличного современного автора. Стефания рассказала о том, что её возлюбленный тоже остался на Эстер.

– За последнее время я кое-что поняла, – тихо произнесла девушка. – Чтобы создать что-то стоящее, нужно жертвовать. Ты делаешь то, что должен – хоть и знаешь, что наказание неизбежно.

Завязался спор о том, стоит ли творчество свободы, любви и жизни.

– А не хотели бы вы, – спросила Хельмимира, – творить, не боясь расплаты за инакомыслие?

– Ещё бы не хотели! – усмехнулся Гардиальд. – Каждый хотел бы… Только это, наверное, невозможно…

– Если не бороться – то ничего не возможно, – сказала Хельмимира. – Вот вам и искусство, и жертва.

В один прекрасный день пришли новости с Джоселин – и тихой, размеренной жизни Хельмимиры в усадьбе пришёл конец. Мундиморийка и студенты, как обычно, обедали в столовой, когда внезапно туда ворвался Флисиор – взъерошенный и бледный. В руке у него был транслятор; зумбулянин не произнёс ещё ни слова, однако Хельмимира мгновенно поняла, что случилось ужасное. То, что сказал Флисиор, только подтвердило её худшие догадки.

– Нужно убираться отсюда, – объявил Флисиор. – Она арестована.

Новость повергла обитателей усадьбы в шок. Впрочем, им повезло, что другие покровители успели предупредить их об опасности. Содрогаясь от волнения, Флисиор зачитал письмо целиком; оно состояло из кодовых фраз.

– Документы сделать не удалось, – продолжал переводить Флисиор. – Нам советуют не медлить: совсем скоро сюда явится Комитет.

– Это не за вами, – пробормотала Хельмимира. – Это я им нужна.

– А нам куда деваться? – спросила Стефания.

Несколько секунд Флисиор медлил, вглядываясь в монитор. Хельмимира быстро поднялась со своего места, подошла к Флисиору и перечитала письмо.

– А что означает фраза «моя жизнь идёт привычным ходом»? – спросила она, указывая на первый абзац.

– Ничего, – отозвался Флисиор. – Это «дежурное» вступление.

– А вот это о чём? – не унималась мундиморийка. – «Рада, что вы с вашей новой возлюбленной вот-вот отправитесь в путешествие…»

– Это и есть сигнал. Нужно срочно бежать.

– А что значит «Мои детские фото Вы найдёте среди газет, которые читала покойная тётушка»?

Флисиор умолк, продолжая вчитываться. Несколько секунд он медлил; Хельмимира нахмурилась, пытаясь понять смысл фразы. Брат и сестра недоуменно переглядывались.

– Архив, – внезапно произнёс зумбулянин. – Если что-то есть, то только там.

Зумбулянин и Хельмимира тут же двинулись в кабинет на втором этаже; брат и сестра поспешили за ними. Флисиор включил сервер; мгновенно загорелись лампочки и заработала система охлаждения. Оборудование было старое но, похоже, работало исправно. Не теряя времени, зумбулянин подключил к серверу свой транслятор.

– Ты знаешь, где искать информацию? – взволнованно спросила Хельмимира.

– Не имею понятия, – признался Флисиор, перебирая файлы.

– Проклятье, времени мало! – в сердцах воскликнула мундиморийка.

– Мы подготовим корабль, – сказала Стефания.

Когда брат и сестра ушли, Флисиор и Хельмимира ещё некоторое время перебирали документы, пытаясь найти хоть что-то, похожее на номера старых газет. Наконец, им улыбнулась удача: на одном из дисков лежала целая папка со множеством сохранённых газетных статей. Они были рассортированы по изданиям – и в первом же из них случайно обнаружились две фотографии белокурой девочки.

– Ну, и что она хотела этим сказать? – возмутилась Хельмимира. – Нет, чтобы изъясняться точнее!

– Не знаю, – сокрушённо проговорил Флисиор. – Это же сколько надо информации перелопатить…

– Она что, не знала в каком положении мы будем это читать? Нет, нужно убираться немедленно!

Хельмимира уже повернулась и направилась к выходу, как внезапно Флисиор тихо произнёс:

– Постой-ка… А ведь она и вправду не хотела, чтобы мы всё это читали…

– Не хотела, тогда зачем отправила нас на сервер? – раздражённо воскликнула мундиморийка. – Нельзя было загадать загадку полегче?

– Газета называется «Пятый угол»… Где-то я уже это слышал…

– Естественно слышал! «Пятый угол» принадлежит ву-цзяньсюнскому медиамагнату Ульфу Бертехельму. Офисы по всей империи.

Несколько секунд Флисиор молчал – и вдруг его лицо озарила неожиданная догадка.

– Это и есть ответ, – проговорил он уверенно. – Лети к Бертехельму за помощью.

Когда Флисиор и Хельмимира явились в ангар, дроиды уже успели погрузить на борт запасы чистого энтузиазма и сырьё для генерации кислорода. Брат и сестра стояли тут же, оба с небольшими сумками. Хельмимира испытала чувство дежавю: ей уже приходилось убегать прямо из-под носа Тайного Комитета.

– Ну что, бойцы, готовы? – спросила она у ребят. – Стефания, активируй входную дверь!

– Надо глянуть, нет ли патруля снаружи, – заметил Гардиальд.

Флисиор, который до этого стоял позади всех, буднично произнёс:

– Всё, ребята. Дальше без меня.

Разом обернувшись, гуманоиды устремили на него взгляды. Стефания смотрела с грустью; её брат, казалось, был равнодушен.

– И куда теперь? – спросила мундиморийка.

– Да, в общем-то, куда угодно, – пожал плечами Флисиор. – Я ведь не в розыске. Найду себе тихий городок и работу сторожа. Напишу роман и буду искать издательство.

Хельмимира ненавидела прощаться. Ей всегда казалось, что в любом расставании есть что-то гнетущее и пронзительное. Даже теперь она чувствовала болезненный комок в горле. Флисиор не был ей особенно близок, однако вместе с ним она провожала далёкое, дорогое прошлое. Брат и сестра стали подниматься на борт; мундиморийка пожелала зумбулянину удачи и последовала за ними. «Скорее бы закончилась эта слезливая сцена! – досадовала Хельмимира, едва ли не содрогаясь от нахлынувшей тоски. – Ненавижу, ненавижу прощаться!» Она была рада тому, что ей не довелось прощаться с Исааком.

Наконец, корабль вырвался в небо. Поспешно, пока не заметил патруль, ребята запустили двигатели на полную мощность – и вот уже неслись они, меняя топографию пространства-времени, за множество эризенов от своего прибежища. Это было понурое, будничное бегство: никакой погони на хвосте, но пронзительное ощущение неотвязной тревоги – и снова мучительная неизвестность.

Молодые люди сокрушённо молчали. Хельмимира молчала тоже. Вскоре стало ясно, что они оказались достаточно далеко от Нэтти-Стивенс. Гардиальд, который находился за панелью управления, перевёл корабль на малую скорость и обернулся к Хельмимире.

– Поздравляю, – сказал он с грустной иронией, – теперь мы официально космические бомжи.

Путники принялись обсуждать, что же делать дальше. Стефания предложила лететь в систему Нандини-Харинат: говорили, что там можно устроиться на работу без документов.

– Ну уж нет! – воскликнула Хельмимира. – Я скорее отдалась бы в руки Тайного Комитета, чем полетела бы в систему Нандини-Харинат!

Мундиморийка вспомнила, как брала интервью у беженцев из Нандини. Все они рассказывали о том, что на планетах системы царит произвол: местная Комиссия Уголовных Расследований срослась с криминалом.

– Наш всемогущий император закрывает на это глаза, боясь поссориться с местными князьями, – сказала мундиморийка. – Ему-то что? Они ведь отдают энтузиазм!

– Всё это очень убедительно, – произнёс Гардиальд. – Но что же Вы предлагаете?

– А предлагаю я вот что…

Хельмимира рассказала ребятам о странной находке в архиве. Выслушав, брат и сестра переглянулись.

– Вы точно уверены, что правильно поняли? – спросил Гардиальд. – Может, она имела в виду что-то совсем другое.

– Думаю, Флисиор прав, – ответила Хельмимира. – По крайней мере, стоит рискнуть: ву-цзянсюнцы имперцев не жалуют…

– Вот именно, не жалуют! – воскликнул Гардиальд. – А вы ещё и мундиморийка!

Ву-Цзяньсюн была присоединена к Мундиморийской Империи относительно недавно. Она находилась неподалёку от планет Забархан-шахада, и в прошлом на неё часто нападали соседи. С приходом мундиморийской армии набеги прекратились, однако плата была высока: Ву-Цзяньсюн потеряла независимость и право иметь собственную армию. Именно поэтому, несмотря на внешнюю покорность, среди ву-цзяньсюнцев сохранялись антиимперские настроения. Существовали даже патриотические клубы сторонников былой независимости. По мере того, как повышались поборы чистого энтузиазма, ву-цзяньсюнцы всё менее охотно терпели имперские гарнизоны на своей территории. Время от времени случались восстания, которые кто-то финансировал. Тогда становилось понятно, что ву-цзяньсюнские князья вели двойную игру.

– Акститесь, – увещевал Гардиальд. – Неужели вы думаете, Бертехельм не выдаст вас императору?

– Не выдаст! – заявила Хельмимира. – Он, как и я, ненавидит его политику.

– Из-за вас мы тоже рискуем!

– К Бертехельму пойду я одна. Вы, если хотите, ждите меня на корабле.

Раздражённый, Гардиальд умолк.

– Боюсь, ничего не выйдет, – вздохнула Стефания.

– Бойся, это нормально, – сказала Хельмимира. – Но, главное, не сиди при этом сложа руки.

Глава 9: История Хельмимиры. Часть 3

Встретиться с таким человеком, как Бертехельм, оказалось непросто. По пути на Макнамару – главную планету системы Ву-Цзяньсюн – беглецов настиг патруль, и они спрятались в жерло пространства-времени. Жерла были изучены крайне плохо: перемещаться на чистом энтузиазме мундиморийцы научились всего пару десятилетий назад. Стандартное топливо стоило в разы дешевле, однако на нём невозможно было пересечь горизонт событий.

– Здесь точно нет охраны? – спросила Хельмимира, когда корабль уже приготовился выйти из жерла.

– Точно нет, – отозвался Гардиальд. – Этот туннель не имеет хозяйственной ценности: расстояние маленькое. Он даже на карте не отмечен.

Для того, чтобы выйти на Ульфа Бертехельма, мундиморийка использовала свои старые контакты с журналистами. Наконец, встреча состоялась. Гардиальд пошёл туда вместе с Хельмимирой. Бертехельм давно был в курсе того, кто она такая и что с ней случилось. Он даже оговорился, что некоторые номера «Свободы слова» доставляли ему особой почтой. В итоге Хельмимира действительно получила работу, и довольно грязную: искать компроматы на мундиморийских чиновников и военных. Гардиальда и Стефанию она взяла к себе в штат. Беглецы-нелегалы раскапывали пахучие подробности чужих пороков. Свои находки Хельмимира публиковала под псевдонимом «Г. С. Мымриков».

Бертехельм обеспечил Хельмимиру и её друзей поддельными документами; беглецы работали за еду и безопасность. Однако такая жизнь продолжалась недолго: вскоре началось восстание генерала Кермунда.

Кермунд был одним из имперских генералов, чьи гарнизоны стояли на территории Ву-Цзяньсюн. Заручившись поддержкой князей, он попытался совершить государственный переворот в свою пользу. По всей Ву-Цзяньсюн существовали подпольные заводы, где производили оружие. Кроме того, силы империи в тот момент были сосредоточены в Свободных Художниках: Мундимора помогала соседям в борьбе с террористами из «Творческого кризиса». Это повышало шансы повстанцев на победу. Двигаясь к столице, Кермунд без особого труда захватывал одну планету за другой.

Опираясь на ресурсы Ву-Цзяньсюн, Кермунд пообещал князьям автономию и снижение поборов чистого энтузиазма. Ульф Бертехельм поддержал восстание. По мере того, как мятежники брали очередную планету, им нужно было привлекать её население на свою сторону. Для этого Бертехельм снаряжал специальные экспедиции. Сначала это были челноки – наподобие почтовых – которые сбрасывали информацию на орбиты захваченных планет. Затем появились «передвижные редакции» – боевые корабли, в экипажи которых входили журналисты. Когда повстанцы взяли планету Виви-Уоррен, Бертехельм предложил Хельмимире возглавить одну из таких редакций. Так Хельмимира получила свой первый боевой корабль и вооружённый экипаж.

Работать Хельмимира умела. Вскоре на Виви-Уоррен появилось несколько газет под её руководством. Многие местные жители присоединились к армии Кермунда. По всей территории планеты создавались тренировочные лагеря. Журналистов охраняли солдаты, но Хельмимира настояла на том, чтобы её сотрудники также проходили военную подготовку – независимо от пола. Каждые сутки они отрабатывали смену в газете, а потом обучались управлять военной техникой. Хельмимира тренировалась наравне с остальными. Вскоре она стала отправлять на фронт военных журналистов из своей команды. Часто она сама ездила по горячим точкам. Агитаторы писали статьи, поддерживали боевой дух повстанцев и посылали сигналы на орбиты ещё незахваченных планет.

Однако в своей борьбе Хельмимира пошла дальше, чем остальные руководители «передвижных редакций». Зная о существовании Программы Культурной Доступности, она призывала разумных гуманоидов игнорировать отупляющее искусство. В противовес ему повстанцы распространяли запрещённые фильмы и книги. Чтобы поддержать независимых творцов, создавались целые мастерские. Любой желающий мог отправить своё произведение в штаб Хельмимиры. Гардиальд, Стефания и другие активисты вместе подбирали материалы в печать.

Спустя какое-то время Хельмимира уже командовала десятью «редакциями». Вокруг неё собралось немало гуманоидов, которые были преданы идеям борьбы за свободу. Именно тогда Хельмимира выдвинула теорию о том, что чтение помогает излечиться от лазерной идиотии. Однако без научных данных это утверждение ничего не стоило. Многие доктора относились к нему скептически. Желая доказать свою правоту, Хельмимира устраивала массовые чтения в госпиталях и оставляла там книги. В тех палатах, куда приходили чтецы-энтузиасты, лазерные больные поправлялись чаще. «Всё это нетяжёлые пациенты, – говорили врачи. – А вот пусть она попробует вылечить кого-нибудь посложнее».

Однако вскоре удача отвернулась от мятежников. Армия генерала Альдагора, чьим протеже был Зугард, остановила шествие Кермунда к столице. Началось отступление, в ходе которого повстанцам приходилось сдавать планеты.

Хельмимира не спешила убегать в тыл. Она и близкие к ней журналисты работали в полевых условиях. Не единожды она спасала солдат Кермунда благодаря своему чистому энтузиазму, помогая целым батальонам скрываться в жерлах пространства-времени. И всё же становилось понятно, что армию генерала Кермунда ждёт неминуемое поражение. Отступая назад на Макнамару, силы мятежников редели; боевой дух падал, и уже никакая агитация не могла вернуть измождённым воинам прежней веры в победу.

Однажды стало известно, что Кермунд погиб, а Ульф Бертехельм и другие ву-цзяньсюнские князья бежали. Зугард находился на подступах к Ву-Цзяньсюн. Новость о том, что восстание обезглавлено, посеяла в его рядах смуту. Армия уже не была единым целым: вместо неё существовали отдельные отряды, которые постепенно уничтожались войсками императора Сигриса Гордетольфа.

Среди всеобщей сумятицы Хельмимира знала, что делать. На астероиде в глубине Ву-Цзяньсюн был расположен подпольный завод военной техники, до которого ещё не успел добраться враг. Там руководил один из подручных Ульфа Бертехельма. Хельмимира взяла своих сторонников и отправилась туда. Она связалась с заводом по радиосвязи попросила открыть ей ворота, однако получила отказ. Понимая, что завод прекрасно охраняется, а силы её невелики, Хельмимира отступила.

Фронта больше не существовало; командиры генерала Кермунда вместе со своими войсками находились в бегах. К одному из них, полковнику Эниброну, Хельмимира пришла за помощью. Она рассказала ему о заводе и предложила атаковать его как можно скорее.

– Мы можем укомплектовать новый флот, – говорила мундиморийка. – Мы соберём остальные силы и продолжим борьбу.

Эниброн, казалось, был заинтересован. Он последовал за Хельмимирой, и вместе они взяли завод штурмом. Выяснилось, что подручный Бертехельма обещал продать какому-то иностранному князьку большую партию военной техники. Нажившись, он собирался бежать из империи, но не успел: совместные отряды полковника и Хельмимиры ворвались на завод, и ушлый делец был казнён как предатель.

Однако Хельмимира совсем недолго радовалась победе. Эниброн заявил, что сам продаст князьку обещанные корабли и сбежит в Забархан-Шахад вместе со своими ближайшими товарищами. Её, Хельмимиру, он звал с собой. Поражённая, мундиморийка не хотела верить своим ушам… Однако следовало всё-таки признать грустную правду: у тех, кто поддержал восстание, не оставалось больше надежд на победу.

– Что ж, – сказала Хельмимира, – отдай мне часть флота, как договаривались, и на этом разойдёмся. Солдаты, которых ты бросаешь, останутся со мной.

Эниброн усмехнулся, пряча неловкость и стыд под маской высокомерия.

– Ты, как и все бабы, глупа, – надменно проговорил он. – Да и кто признает тебя как лидера? Люди не станут слушать женщину. Погибнешь ни за что – вот и вся твоя история.

– Возможно, погибну, – ответила Хельмимира. – Но, знаешь, есть вещи и похуже смерти.

Под «вещами похуже смерти» Хельмимира имела в виду жизнь в Забархан-Шахаде, где у женщин не было прав. Они, к примеру, не могли выйти на улицу без сопровождения мужчины. При этом каждая женщина обязана была носить на себе коробку с дырочками для носа и глаз. В особо ортодоксальных регионах женщин зашивали в специальные мешки и таким образом переносили по улице. Если женщина появлялась на людях без мужчины, с ней разрешалось делать всё, что вздумается. Если же она смела показаться кому-либо без мешка или коробки, её забивали камнями. Женщине воспрещалось получать образование и говорить то, что может не понравится мужчине. Все эти красивые обычаи пришлись бы по вкусу многим мундиморийкам, но Хельмимира предпочла бы скорее сдохнуть, чем жить в Забархан-Шахаде.

Позади была империя, где повстанцев казнили; впереди была унизительная, неприглядная «бабья» участь… Что ещё оставалось Хельмимире, кроме как продолжать борьбу? Войдя во вкус, Хельмимира следовала порывам своей решительной и властной натуры. Одна только мысль повести за собой армию вызывала в ней странное возбуждение. Посреди откровенной безнадёги она ощущала нездоровое веселье. Это пошло ей только на пользу: отчаянная бодрость мундиморийки была так заразительна, что многие солдаты воспряли духом.

Основной костяк сторонников Хельмимиры составляли журналисты – такие, например, как Гардиальд и Стефания – а также подчинённые Ульфа Бертехельма, которые не сумели вовремя покинуть Мундимору. По дороге на завод к ним присоединялись участники подпольных ву-цзяньсюнских движений, беглые военнопленные и те, кого могли репрессировать имперские власти. «Не войско, а сброд», – говорили имперцы о партизанах.

Понимая, что сопротивление хочет возглавить женщина, многие были в недоумении. Кто-то говорил, что всё безнадёжно, и дезертировал. Многие надеялись на то, что мятеж возглавят мужчины – младшие офицеры Эниброна, которых мундиморийка взяла в союзники. Мало кто верил, что женщина способна руководить солдатами. Однако Хельмимира пресекала любые попытки указать ей на её место. Она нещадно высмеивала всех, кто заикался о «женском предназначении». Она осаживала шутников, которые намекали на «женский ум» и «неженское дело» – за словом в карман не лезла. Она спорила с теми, кто всерьёз говорил ей уйти из главного штаба. «Я уже сделала достаточно, чтобы здесь находиться», – говорила Хельмимира. Она заставляла людей отвечать за свои слова – и те сдавались, когда у них заканчивались аргументы. И в конце концов её признали: Хельмимира стала одним из лидеров мятежа. Офицеры больше не смущались, когда она присутствовала в главном штабе и обсуждала решения. Воины больше не ставили её авторитет под сомнение, а журналисты гордились ею.

Хельмимира давно привыкла брать на себя ответственность за людей. Теперь же это были не просто люди, а солдаты, которые, несмотря на вековые предрассудки, распознали в ней лидера. Она понимала, что не может позволить им хоть на минуту усомниться в себе. Полковник бежал, бросив своих воинов на произвол судьбы. Хельмимира же не только осталась, но и вселила в них страсть к победе.

Она не была профессиональным полководцем и только-только начинала осваивать навыки боевого командира. Поэтому, несмотря на пылкие речи и громкие лозунги, Хельмимира вовсе не спешила вести свои отряды в бой. Каждую свободную минуту она посвящала тому, чтобы почитать какое-нибудь руководство по военному делу. Избегая встречи с противником, партизаны учились воевать бок о бок и вести подпольную борьбу. Иногда им всё же приходилось отбиваться. В этих потасовках они получали опыт. Местные жители многих планет помогали партизанам. На планетах, где в период восстания работали «передвижные редакции», появилось много тайных групп, которые поддерживали Хельмимиру.

Двигаясь по территории Ву-Цзяньсюн, Хельмимира надеялась отыскать других командиров, чтобы объединить усилия. Она знала, что полковник Ротигерн всё ещё продолжает борьбу с имперскими войсками. Разведка докладывала, что он командовал двумя гаргрифами, которые состояли из нескольких родов войск. Однажды Хельмимира узнала, что армия Ротигерна попала в окружение у орбиты Виви-Уоррен. Пользуясь случаем, мундиморийка попыталась прийти ему на помощь, но пробиться не удалось. Вместо этого партизаны отступили. Укрывшись в одном из жерл пространства-времени, флот Хельмимиры подсчитывал потери и готовился к новым, ещё более суровым, испытаниям.

Пытаясь объединить свои войска с войсками Ротигерна, Хельмимира сама оказалась под прицелом. Она понимала: её уже ищут и собираются атаковать. Находясь внутри жерла, партизаны копили силы. Их аппараты имели мощные системы генерации кислорода, а дополнительным источником энергии служила сингулярность. И всё же Хельмимире следовало быть начеку: в любой момент могли появиться войска империи.

Расположившись в кают-компании одного из кораблей, лидеры сопротивления обсуждали план действий. В самый разгар дискуссии в каюту вошёл Гардиальд.

– Есть срочные новости, – доложил он Хельмимире. – Только что у горизонта событий задержали имперский челнок. Внутри только один солдат – скорее всего, дезертир… Похоже, вы знакомы.

– Как его зовут? – спросила Хельмимира.

– Исаак. Исаак Бергдис Варда.

В одно мгновение Хельмимира побледнела.

– Прикажите ему стыковаться с патрульным кораблём и обыщите, – сказала она. – Если всё будет в порядке, то привезите его на базу.

– Ну уж нет! – запротестовал кто-то из офицеров. – Вы хоть понимаете, что это опасно?!

– В моей газете работал качкоид с таким именем, – твёрдо возразала Хельмимира. – Это был преданный, мыслящий сотрудник. И теперь мы должны узнать, зачем он явился.

Ожидая, когда приведут пленника, она оглушённо молчала. Гардиальд, который когда-то читал Исаака, разумеется, всё понял; для остальных же Хельмимира изо всех сил пыталась казаться спокойной. В это время двое офицеров продолжали спорить между собой… Хельмимира не слышала ни слова из того, что они говорили. Никто, наверное, не заметил, как блестели её глаза. Умопомрачённая, она прятала от всех своё непутёвое, пылающее, беспредельное счастье.

Наконец, он вошёл – похудевший, гладко выбритый, одетый в форму имперского солдата. Благодушно возвышаясь над своим конвоем, он смотрел на Хельмимиру со странным, ироническим спокойствием. Они не видели друг друга целую вечность.

– Ну здравствуй, Исаак, – спокойно произнесла Хельмимира. – Не думала, что встречу тебя снова. Зачем пожаловал?

– Хотел бы присоединиться к партизанскому движению, – ответил качкоид, словно по нотам. – Разделяю ваши ценности. Привёз данные, которые могут вам понадобиться.

– Да ты, я вижу, просто псих, – заявила мундиморийка, глядя Исааку в глаза. Внутри неё всё ликовало.

Кто-то из конвоиров сказал, что у перебежчика изъяли актуальную карту жерл пространства-времени.

– Если принять на веру слова этого качкоида, – произнесла Хельмимира, торжествующе оглядывая офицеров, – остальные жерла могли бы служить нам прибежищем.

– Карты постоянно обновляются, – скептически заметил кто-то из её подручных.

Проигнорировав его реплику, Хельмимира вновь посмотрела на Исаака пристальным взглядом.

– Судя по тому, что ты здесь, – произнесла она, – имперцы о нас знают?

– Они знают, – подтвердил Исаак, – и готовят операцию по зачистке. Батальон, в котором я служил, сейчас находится на планете Лиза-Мейтнер. Там около гаргрифа имперских солдат вместе с боевой техникой. Командиры ожидают подкрепления и, когда оно прибудет, собираются атаковать вашу базу.

В штабе Хельмимиры на Исаака смотрели враждебно и с недоверием: он прибыл из тыла врага, его мотивации были расплывчаты. Всё это выглядело так странно и глупо, что качкоида следовало бы попросту пристрелить. В глубине души Хельмимира знала, что он не врёт, но разве может настоящий лидер слепо верить эмоциям?

Партизаны вычислили самый короткий путь, по которому к Лизе-Мейтнер могло подойти подкрепление. Они встретили его прямо в открытом космосе. Сработал эффект неожиданности, и несколько имперских гаргрифов были разбиты наголо. Перед этим партизаны обесточили все спутники связи, по которым на Лизу-Мейтнер мог прийти сигнал бедствия. Хельмимира следила за тем, чтобы ни один челнок не ушёл с поля боя.

Не теряя времени, партизаны отправились на Лизу-Мейтнер. Теперь в их распоряжении были дополнительные корабли и пленники. Партизанский флот было невозможно отличить от имперского. Сначала военные на Лизе-Мейтнер приняли их за подкрепление и подпустили к себе. Правда всплыла только тогда, когда часть партизан принялась обстреливать аппараты на орбите Лизы-Мейтнер, а другая часть напала на главный военный космодром. К тому времени, как со стороны Нэтти-Стивенс пришли ещё два имперских гаргрифа, Лиза-Мейтнер и её орбита оказались под контролем партизан.

Пройдёт ещё немало времени, прежде чем имперцам удастся вернуть Лизу себе. Её мирные жители поддержали партизан. За то время, пока на планете находилась Хельмимира, там была организована самая крупная во всей галактике сеть подпольных ячеек.

Информация, которую привёз Исаак, подтвердилась. Однако партизаны всё ещё держали его под стражей; Хельмимира дождаться не могла удобного случая поговорить с ним. Однажды, когда в её блоке объявили отбой, она вышла из каюты и направилась в камеру, где находился заключённый. Солдат, который стоял у входа, посмотрел на неё с удивлением.

– Открывай, – приказала ему Хельмимира.

Рассудив, что начальству виднее, партизан повиновался.

– Жди меня здесь, – произнесла Хельмимира, видя, что охранник намерен идти вместе с ней. – Хочу одна допросить этого пленника.

Дверь захлопнулась – и сердце Хельмимиры дрогнуло; расположившись на узкой лежанке, Исаак поглощённо читал. Не говоря ни слова, Хельмимира сделала несколько шагов вперёд и остановилась посреди каюты. Выйдя из оцепенения, качкоид закрыл голограмму и встал с кровати. Несколько минут они молча смотрели друг на друга, как бы не веря, что всё это происходит на самом деле.

– Ты зачем сюда явился, ненормальный? – тихо спросила Хельмимира, пытаясь удержать себя последним усилием воли.

– К тебе, фифа, явился, – ответил Исаак, пожав плечами.

Хельмимира подошла к нему вплотную и, уткнувшись в его камуфляжную куртку, глухо зарыдала. Не существовало больше ни опасности, ни смерти. Вселенная вдруг приняла гармоничную и правильную форму, и всё в ней теперь было идеально. Бережно обнимая возлюбленную, Исаак гладил её по волосам. Когда-то она вдохнула смысл в его жизнь и душу в его творчество – а теперь она вдохновляет миллионы живых созданий на борьбу с несправедливостью.

Он рассказал ей о том, как долго искал её; не нашёл – запил. Вначале ему казалось, что Хельмимиру арестовал Тайный Комитет. Однако после того, как сотрудников «Свободы слова» вызвали на допрос, Исаак вообще перестал что-либо понимать. Он бывал на Эстер-Ледерберг, на Нэтти-Стивенс и ещё много где, пока надежда совсем не угасла. После этого он окончательно опустился: перестал писать, иногда подрабатывал где придётся и топил своё отчаяние в дешёвом алкоголе. «А что? Могу себе позволить, – скажет он своему другу Гоблиновичу. – У меня, в отличие от тебя, прекрасное здоровье».

Когда столицу всколыхнула новость о восстании Кермунда, Исаак остался безучастен. Однажды он услышал имя Хельмимиры – и тут же подумал, что ошибся. Когда же бедняга понял, что это действительно она, она сумела повести за собой стольких гуманоидов, сомнений не оставалось… Качкоид записался добровольцем в армию Его Величества. Основные войска империи находились на тот момент в Свободных Художниках. Имперские рекрутёры поспешно набирали солдат из мирных жителей. Такого здорового качкоида была рада заполучить к себе любая дивизия. Пройдя короткие курсы бойца, Исаак отправился на фронт.

Сначала приходилось очень тяжко. Непосредственная цель казалась почти недосягаемой. Множество раз Исаак чуть было не погиб и чуть было не отчаялся. Наконец он узнал, что армия империи готовится уничтожить шайку недобитых повстанцев.

– Это люди Эниброна, – говорили имперцы. – С ними какая-то журнашлюха-пропагандонка. Она якобы придумала способ лечить лазерную идиотию и теперь пудрит всем мозги.

Будучи охранником одного из старших офицеров, Исаак услышал много важной информации. Командиры говорили на литературном мундиморийском, даже не подозревая, что качкоид может его знать. Перед тем, как совершить своё подлое бегство, Исаак оглушил нескольких сослуживцев. Когда дезертира хватились, он был уже далеко.

Слушая качкоида, Хельмимира немного успокоилась. Наконец, наступила её очередь рассказывать свою историю. Они с Исааком уселись друг напротив друга. Хельмимира взахлёб говорила обо всём, что случилось; иногда она прерывалась для того, чтобы снова обнять его и убедиться, что он реален… Так продолжалось до тех пор, пока в каюту не заглянул охранник.

Вскоре Исаака выпустили из-под стражи и позволили присоединиться к партизанам. Смущаясь, они с Хельмимирой держали свои отношения в тайне. Он вращался среди обычных солдат, она – среди командования. Новенький быстро нашёл общий язык с другими качкоидами. Мундиморийка мечтала сделать Исаака своим личным телохранителем, но почему-то стеснялась соратников. Спустя некоторое время он стал командиром небольшого отряда.

В один прекрасный день партизаны объединились с остатками армии полковника Ротигерна; действуя сообща, союзники заняли несколько планет. Вначале Хельмимира очень радовалась такому альянсу, однако не тут-то было: совсем скоро ей пришлось узнать Ротигерна поближе – и это знакомство оказалось не из приятных.

Ротигерн был ещё молод: высокие звания в военное время раздавались щедро. Из всех людей Хельмимиры полковник уважал только офицерский состав, а остальных считал сбродом. Саму же мундиморийку Ротигерн и вовсе не воспринимал всерьёз: ну какой, спрашивается, из бабы предводитель? Хельмимира знала, что в мечтах Ротигерн видел себя новым Кермундом; однажды кто-то из её подручных подслушал разговор полковника с одним из офицеров – и выяснил, что Ротигерн собирается встать во главе повстанцев. «Бабу выбросим на какой-нибудь планете, – говорил Ротигерн. – Ну, или пусть с нами летает…»

Хельмимира прислушивалась к Ротигерну в том, что касалось тактики и стратегии. Ротигерн же, напротив, обращался с Хельмимирой презрительно и свысока. Пытаясь переманить офицеров на свою сторону, он неумело фамильярничал. Пытаясь вызвать лояльность простых солдат, он рисовался и пытался произносить пафосные речи. Тех, кто не был военным, Ротигерн попросту не принимал в расчёт. Глядя на всю эту клоунаду, Хельмимира думала о том, что же делать с наглым компаньоном. Ротигерн был нужен ей ради победы – и в то же время представлял опасность. Она слишком много вложила в партизанское движение, чтобы вот так просто отдать его первому встречному.

Глядя на нового лидера, партизаны были озадачены. Мужественный полковник выглядел и вёл себя как человек, способный возглавить сопротивление. Находилась те, кто готов был его поддержать. Однако многие из партизан всё также были верны Хельмимире. «С одной стороны, она, конечно, баба, – рассуждали они. – Но ведь это она придумала, как лечить идиотию. Она не бросила своих людей, когда Эниброн бежал. Она собрала костяк сопротивления из тех, кто не был военным. Значит, не такая уж она и баба».

«Воспринимайте любого лидера критически», – написала Хельмимира в одной из своих статей.

Однажды после взятия планеты союзники устроили пирушку в каком-то разграбленном дворце. Там, где когда-то был большой парадный зал, накрыли стол для командования. Закусывая чем придётся, ключевые фигуры сопротивления по-фронтовому пили. Алкоголя было в достатке; захмелев, бражники разделились на группы и переговаривались между собой, не обращая друг на друга никакого внимания. Хельмимира сидела во главе стола и, закинув ногу за ногу, вальяжно курила; Исаак стоял позади неё в качестве охранника. Ротигерн и несколько офицеров сидели справа от Хельмимиры и оживлённо общаясь. Внезапно полковник презрительно произнёс что-то наподобие «бабам никогда нельзя доверять ничего серьёзного», после чего с неприятной ухмылкой посмотрел на Хельмимиру. Та, выпустив дым, усмехнулась.

– Эй, Ротигерн, – окликнула она его так, чтобы все слышали. – Ты говоришь, бабам нельзя доверять ничего серьёзного?

Услышав громкую фразу, партизаны умолкли. Ротигерн, продолжая скалить свои ровные зубы, с нахрапом уставился на Хельмимиру.

– Я всегда это говорю, – произнёс он с вызовом, – и сейчас могу повторить.

Неторопливо выпустив дым, Хельмимира сделала паузу.

– Тогда скажи мне, – спокойно обратилась она к полковнику, – член свой ты кому доверяешь?

За столом послышались разрозненные смешки. Притихшие партизаны слушали нетрезвую перепалку с ехидным интересом.

– Тебе могу доверить, – заявил Ротигерн, глаза которого начинали наливаться яростью.

– Ты, вижу, смелый парень, – одобрительно произнесла Хельмимира. – Но что-то не сходится. Для таких щеглов, как ты, нет ничего серьёзнее собственного хрена.

Последняя фраза вызвала за столом громкий хохот. Ротигерн перестал улыбаться и продолжал смотреть на мундиморийку с остервенением.

– Не будь у тебя охраны из качкоидов, – злобно проговорил он, – не была б ты такая языкастая!

Выпустив дым, Хельмимира печально вздохнула.

– А знаешь, Ротигерн, чем быдлоид от приличного гуманоида отличается? – спросила она. – Тем, что быдлоид ведёт себя нормально только тогда, когда боится получить по морде.

С того дня противоречия между Хельмимирой и полковником обострились ещё сильнее. Это привело к нескольким неудачам подряд. Видя откровенное презрение, мундиморийка уже в открытую спорила с Ротигерном на заседаниях штаба. Полковник хотел, чтобы она ушла; офицеры не спешили его поддерживать, хоть и Хельмимиру не защищали. В один прекрасный день вышло так, что Ротигерн и Хельмимира не договорились. Желая доказать превосходство над глупой бабёнкой, Ротигерн вместе со своей армией двинулся в наступление… и проиграл.

Понеся большие потери, его флот возвращался на базу. Специальный подъёмник привозил экипажи из ангара. Покидая кабину, солдаты один за другим отправлялись на обработку в санитарный отсек. Хельмимира вместе с группой своих людей стояла у выхода из лифта, подсчитывая уцелевших и раненных. Она была в ярости. Наконец, из-за механической двери показался Ротигерн. Заметив это, Хельмимира тотчас же двинулась в его сторону.

– Много народу погубил, герой? – резко спросила она.

Ротигерн молчал. Его смуглое мужественное лицо искажала гримаса бессильной злобы. Одержав победу, он поставил бы нахальную бабищу на место и забрал бы себе её армию… Однако этого не случилось, и приходилось терпеть её жалкие проповеди. Коридор опустел: солдаты, что прибыли с Ротигерном, уже находились в санитарном отсеке, а остальные корабли ещё не стыковались.

– Что ты понимаешь в войне, посудомойка? – глухо прохрипел полковник.

– Ты угробил половину флота из-за мелочных амбиций, – произнесла Хельмимира. – Будешь и дальше называть меня посудомойкой?

Крыть было нечем. Побагровев ещё больше, Ротигерн сжал кулаки.

– Старая подстилка, – свирепо произнёс он, теряя контроль над собственным гневом. – Будь ты мужиком – я проучил бы тебя в честном бою. Но ты всего лишь позорная шлюха – и я даже не знаю, что с тобой делать. Хочешь поиграть в командира? Валяй, только это не для бабьих мозгов. Ты посмотри на себя: твоё место в солдатском борделе. Ты…

Договорить он не успел: Хельмимира достала пистолет и пристрелила его на месте. Адъютант полковника мгновенно бросился к ней и попытался выбить оружие из её руки, однако тоже был застрелен. Всё произошло в течение нескольких секунд; направив пистолет на оставшихся спутников Ротигерна, Хельмимира стояла, готовая снова выстрелить в любого, кто двинется с места. Говорить она не могла: в горле застрял огромный ком.

Никто, казалось, не ожидал ничего подобного. Оглушённые, спутники Ротигерна стали поднимать руки вверх. Постепенно Хельмимира осознала, что партизаны, которые находились позади неё, также взяли их на мушку. Внезапно её затрясло; на полу, прямо перед ней, находились двое: у одного была прострелена голова, у второго – грудная клетка, не защищённая бронежилетом. Первый лежал неподвижно; второй был в агонии.

Сомневаясь в том, что её барабанные перепонки целы, Хельмимира вызвала подкрепление. К этому времени адъютант, очевидно, был уже мёртв. Партизаны скрутили помощников Ротигерна; пытаясь не смотреть на пол, мундиморийка поместила пистолет обратно в кобуру и обернулась к подчинённым.

– Уберите трупы, – приказала она двум качкоидам, и тут же, обращаясь к остальным, продолжила: – Подготовьте несколько отрядов. Когда люди Ротигерна стыкуются, заберите у них оружие и отправьте в санитарный блок. Возьмём их под стражу. Вам всё понятно?

Отходя от шока, партизаны молчали. Недоуменно глядя на своих подручных, женщина повторила вопрос.

– Понятно, возьмём их под стражу, – внезапно произнёс Исаак, – а что дальше?

Не понимая, к чему он клонит, Хельмимира подняла на него удивлённые глаза.

– Дальше – в материализатор, – убеждённо ответила она. – Нужно собрать их чистый энтузиазм.

– А потом? – не унимался качкоид. – Потом ты что с ними сделаешь?

Хельмимира смотрела на него так, будто видела впервые.

– Думаю, им нужно раздать винтовки и отпустить свободно гулять по базе, – насмешливо проговорила она. – Чтобы они подняли мятеж и расправились со мной за своего лидера.

Несколько секунд Исаак задумчиво смотрел ей в глаза.

– Хельмимира, отмени приказ, – негромко, и в то же время твёрдо произнёс качкоид. – Нужно поговорить с этими людьми и убедить их перейти на нашу сторону.

– Хочешь, чтобы я спустилась в ангар? – с вызовом спросила Хельмимира.

– Тебе нельзя: ты в ярости.

Ошеломлённая, она была возмущена и сбита с толку – но всё же понимала, что Исаак, в сущности, прав. Внезапно её охватил панический страх.

– Ты никуда не пойдёшь! – заявила Хельмимира. – Они убьют тебя раньше, чем ты успеешь им что-либо доказать!

– Давай-ка без эксцессов, – ответил качкоид. – Ничего они со мной не сделают.

С ним вызвалось идти ещё двое. Хельмимире хотелось спуститься в ангар самой, но она знала, что всё бесполезно; глядя на то, как Исаак переговаривается с подручными, Хельмимира готова была удерживать его любыми способами… Вместо этого она просто стояла, опустив руки вдоль тела, и смотрела переговорщикам вслед.

Исаак долго беседовал с людьми Ротигерна. В результате они присоединились к армии Хельмимиры и присягнули ей на верность. Многие пожелали вступить в отряд Исаака, признавая в нём своего лидера. Впервые качкоид заявил о себе как о шкипере космических партизан – первом помощнике Хельмимиры.

На обед каждому партизану выдали дополнительный паёк. Оправляясь от потрясений, Исаак и Хельмимира пили в отдельной каюте. Она сидела на полу, опершись о стену; он возился у стола, разливая вино: себе – в металлическую кружку, ей – в гранёный стакан.

– Этот подонок, видно, решил, что у меня там косметичка, – усмехнулась Хельмимира, указывая на кобуру.

– Такие вот вы, женщины, импульсивные, – шутливо отозвался Исаак. – Убьёте ненароком – и имени не спросите.

Приблизившись, он протянул ей напиток. Мундиморийка взяла стакан, сделала несколько глотков и вспомнила о заброшенном горном поместье: тогда она едва бы поверила, что вновь увидит любимого… Подумать только: он бывал на Нэтти-Стивенс в то самое время, когда она так сильно о нём тосковала! Это было иронично и жутко. Больше всего на свете она боялась потерять его снова.

– Осуждаешь меня? – спросила Хельмимира.

– Нет, почему же, – ответил качкоид. – Если б ты его не пристрелила, я свернул бы ему шею.

– Я говорю не об этом.

– А о чём?

– О том, что было после… Мне страшно смотреть, во что я превращаюсь.

Исаак, который до этого ходил по комнате, остановился напротив Хельмимиры.

– А по-другому и не получится, – сказал он, подумав. – Обратной дороги у нас больше нет.

– Тогда зачем ты остановил меня? – спросила Хельмимира. – Зачем не позволил расстрелять его людей?

– Затем, чтобы тебе потом жить было легче.

С того времени партизанское движение стало намного более организованным. Дисциплина и субординация усилились. Хельмимира избавлялась от всех, кто мог составить ей конкуренцию или ставил под сомнение её авторитет. Спустя какой-то время в главном штабе остались только её сторонники.

«Иногда женщине приходится действовать жёстче, чем мужчине», – говорила Хельмимира. – Иначе её не воспринимают всерьёз».

Объединив войска, Хельмимира перенимала опыт профессиональных военных. Дух вольного братства стал покидать отряды, однако и в такой обстановке многие из партизан продолжали заниматься творчеством. В какой-то момент Хельмимира официально запретила отупляющее искусство среди своих соратников. Собрав последний силы, партизаны отстояли занятый ими регион. Однако, несмотря на достижения, исход войны был очевиден: огромное войско империи против кучки недобитых повстанцев. План объединить армию Кермунда провалился. Союзников не осталось, ресурсы иссякли. Отбросив ненужные иллюзии, Хельмимира осознала: для того, чтобы выжить, партизанскому движению следует уйти ещё глубже в подполье.

На каждой захваченной планете появлялась тайная ячейка сопротивленцев. Даже если планету не удавалось удержать, Хельмимира знала: семена посеяны, основа заложена. Среди подпольщиков были крупные чиновники, сотрудники Комиссии Уголовных Расследований, преподаватели, врачи… Все они тайно помогали движению и распространяли искусство партизан.

Хельмимира активно продвигала свою доктрину о том, что чтение и анализ могут защитить разум от идиотии. Каждый из партизан обязан был прочесть все книги, которые она привезла когда-то с Джоселин. Иногда неравнодушные доносили на подпольщиков. Тогда имперские власти арестовывали их и облучали без суда и следствия. Однако после этого многие облучённые оставались в здравом уме. Это ещё раз доказывало то, что методы Хельмимиры были и вправду эффективны.

Официально война окончилась в пользу имперцев, однако подпольное и партизанское движение распространилось вплоть до ядра империи. Со временем Хельмимира наладила связь с ву-цзяньсюнскими магнатами, которым удалось избежать репрессий. Потом появился ещё один источник финансирования, который контролировала сама Хельмимира. Говорили, что это был кто-то при дворе.

Партизаны нападали на почтовые челноки, выводили из строя спутники связи и отправляли свои сигналы на трансляторы пользователей. К тому времени, когда их удавалось обнаружить, они скрывались. Иногда происходили стычки между партизанами и военными.

Имперские газеты ласково называли космических партизан «тоталитарной сектой». Злые языки твердили, будто Хельмимира поклоняется Дядюшке Ю-Ю – древнему божеству мундиморийского пантеона. Его изображали как бородача в огромных очках верхом на чёрной собаке. В руках у Ю-Ю была гитара, которой он поражал демоническую сущность, одетую в поющие трусы. Особливо суеверные гуманоиды верили, что Хельмимира давно продала ему душу и призывает его с помощью мантры «Что такое осень». Имперские газеты писали, что партизаны проводят свои ритуалы там, где в море тонет печаль. Оккультисты возражали: «Ю-Ю завещал «Не стреляй», а стерва Хельмимира только этим и занимается».

Глава 10: В гостях у генерала

Генерал Зугард был очень расстроен и зол: не так давно его бросила любимая, а теперь ещё и Хельмимира ушла прямо из-под носа. «Не везёт мне с женщинами в последнее время, – думал мундимориец, находясь в командном пункте своего флагмана. До прибытия в столицу оставалось ещё пять джоселинских часов.

Было совсем не сложно подсунуть противнику неправильную информацию, а потом подстеречь его у жерла пространства-времени. Зугард любил такие манёвры. Помимо практической пользы, он находил в военных ухищрениях какую-то неестественную, чрезмерную приятность. Однако в этот раз всё пошло совсем не по плану. Флот противника понёс кое-какие потери, но в общем операция провалилась. Многим из партизан удалось бежать, а корабль Хельмимиры ушёл с аномальной скоростью. Догнать его не удалось. Обдумывая, что же могло пойти не так, Зугард перебрал все возможные и невозможные варианты. Мысль о том, какая же технология способна была обеспечить Хельмимире прорыв, ставила генерала в тупик и лишала его покоя.

В конце концов Зугард решил, что на сегодня с него достаточно. Он отправился в свой кабинет, где в сейфе была припрятана одна его тайная страстишка… Всё дело в том, что военачальник давно страдал мучительной графоманией. Избавиться от недуга не удавалось, и время от времени генерал соблазнялся написать очередной шедевр. Сначала это были оригинальные, совсем не заезженные истории о простых ребятах, которые внезапно становятся крутыми. Главный герой – весь такой обычный – живёт своей обычной жизнью. В один прекрасный день ему в руки попадает меч-кладенец, который переносит его в Княжество Пердеслав, где никогда не видели Марти Сью. Сначала он слаб и жалок, но длится это недолго: сила и знания приходят уже в третьей главе. В некоторых запущенных случаях герой вообще оказывается избранным. Становясь первым парнем на деревне, он имеет моральное право на все вагины, которые видит – а зачем ещё, спрашивается, нужна крутизна? Отодрав сотню эльфиек, парень возвращается домой настоящим мужиком. Если бы Зугард осмелился показать кому-нибудь свои повести, то стал бы любимым автором спермотоксикозных мальчиков всех возрастов.

Следует отдать генералу должное: повзрослев, он устыдился многих своих творений и уничтожил их без всякой пощады. Однако страсть к писательству не угасла. С каждым годом его произведения становились всё более ироничными. Сейчас, после расставания с Визулиндой, они вообще состояли из сплошного цинизма, сатиры и странностей.

В последнее время Зугард усиленно работал над романом «Все идиоты, а я просто сволочь». Роман был в какой-то степени автобиографический. Лайка, где находился файл с произведением, обычно лежала среди секретных документов. Очередную главу можно было писать с таким видом, будто печатаешь рапорт государственной важности.

Именно этим и собрался заняться генерал. Он запер дверь, активировал голограмму и стал перечитывать то, что написал ранее. Свежим взглядом он видел, что получилось из рук вон плохо. Визулинда, наверное, подняла бы его на смех за такое количество штампов…

«Я думаю, Зугард, что нужно предлагать читателю пакет для рвоты, когда пишешь о спасении красавиц».

«Алые паруса» туда же отнесёте, Ваше Высочество?»

«Пожалуй, нет. История, в которой наивная девочка уплывает неизвестно куда вместе с первым встречным, скорее тянет на жестокую драму…»

Неожиданно в дверь постучали. Зугард поспешно закрыл документ, кинул его обратно в сейф и принял свой обычный генеральский вид. Через несколько секунд он опомнился и разблокировал дверь.

– Разрешите войти? – спросил адъютант, заглядывая.

– Разрешаю. Чего тебе?

– На одном из захваченных кораблей нашли двух елдыринцев. Партизаны, судя по всему, держали их в заложниках. Они говорят, у них для Вас есть важная информация. Просят личную встречу.

– А приём у императора они не просят? – усмехнулся генерал.

Смутившись, адъютант переступил с ноги на ногу.

– Они, вообще-то, к нему и направлялись, – произнёс он, помочав. – А потом их захватили партизаны. Теперь, говорят, решили с вас начать. Уж лучше, чем просто сидеть в камере…

Такой ответ развеселил генерала.

– А что за пленники? – спросил он, смягчившись.

– Молодые мужчины, истинно люди, документов при себе не имеют.

– Ладно, веди их сюда.

«Информаторов» немедленно доставили на флагман. Антоха, который шёл впереди, старался держаться с достоинством. Для него это был уже второй полководец за последнее время. Оказавшись в кабинете, он сильно удивился: Зугард абсолютно не соответствовал его представлениям о космических генералах. Вместо почтенного старца в парадном кителе перед ним предстал довольно молодой широкоплечий мундимориец с голубыми глазами. «Второй разрыв шаблона, – подумал Антоха, оглядывая рослую фигуру военачальника. – Ну, хоть не баба, и то хорошо». Дюндель наивно пялился по сторонам. Генеральский кабинет выглядел солидно: узорчатый пол, массивная мебель и герб империи.

– Что хотели? – спросил Зугард, и по его тону ребята поняли, что с генералом шутки плохи.

– Мы, короче, эта… – увесисто произнёс Антоха. – Держим райончик на планете Кривоцица…

– Я в курсе, из какой дыры вы прибыли, – оборвал его мундимориец. – Что у вас за информация?

Обескураженный, Антоха немного сдулся. Тем не менее, гордость не позволила елдыринцу выдать свою обиду перед генералом.

– Короче, здесь вот какое дело, – с достоинством продолжал он, – подвязались мы отвезти к вашему императору одного старикашку…

Далее Антоха рассказал генералу о том, что старик открыл какую-то новую технологию сверхсветового перемещения. Они с Дюнделем согласились помочь ему добраться до Мундиморы, а дядя Кеша полетел за компанию. По пути на них напали космические бандиты. Ими управляла какая-то ведьма. Там был ещё Фёдор Михалыч, но и он в итоге оказался подкаблучником. Негодяи захватили гараж, дядю Кешу и деда вместе с секретной технологией. Потом их с Дюнделем хотели посадить на какого-то «Гольдони». Ребята сопротивлялись: путешествовать на корабле с таким названием было не по-пацански. Однако, получив прикладом по морде, они вынуждены были взойти на борт.

Слушая рассказ елдыринца, генерал пытался определить степень его кретинизма. «Идиот или всё же лазутчик?» – рассуждал Зугард. Впрочем, одна деталь заставляла сердце генерала биться так часто, будто он снова видел принцессу Визулинду. Речь шла о технологии. Сами провинциалы и их запутанная история выглядели несуразно. Однако тот факт, что Хельмимира вырвалась из окружения неведомым образом, нельзя было списывать со счетов.

– Мы, начальник, сразу поняли, что Вам такая бадяга понравится, – проговорил Антоха. – Не думайте, мы не стукачи… Просто дядьку и корабль жалко. И домой очень хочется.

Задумавшись, генерал вышел из-за стола и прошёлся по кабинету.

– А почему это ты решил, что мне твоя бадяга понравится? – спросил он, пытаясь не выдать возбуждения. – Что в ней такого особенного? У нас в ангаре, может, ещё круче бадяга есть.

Антоха был смущён и обескуражен: генерал попался явно не простой и какой-то слишком уж привередливый.

– Не знаю я, что там у вас в ангаре, – произнёс елдыринец, – но двести тысяч эризенов мы с этой штукой прошли как нечего делать… И в жерла пространства времени она пускает.

Улышав последнюю фразу, генерал резко остановился. Все знали, что никакое топливо, кроме чистого энтузиазма, не может обеспечить переход через жерло пространства-времени. Краем глаза Антоха заметил, как вытянулось лицо адъютанта.

– А ты, дурила, ничего не попутал? – спросил Зугард. – Знаешь, что за такие шутки бывает?

– Обижаете, начальник, – заявил Антоха. – Провалиться мне на месте, если вру!

«Прапорщик Залупенко тебе начальник, – сердито подумал Зугард, продолая задумчиво расхаживать по кабинету. – Этот болван, похоже, сам верит в то, что говорит».

– А ты эту технологию видел? – спросил он Антоху. – Как она выглядит?

– Видел какое-то вещество у деда в коробке, – расплывчато ответил елдыринец. – А вообще, мы пацаны простые и в научных штуках не смыслим ни черта… Теперь вот попали, как лохи.

Генерал задал пленнику ещё несколько наводящих вопросов. Было очевидно, что именно елдыринская технология позволила Хельмимире скрыться. У Зугарда было отличное чутьё на всякие выгодные авантюры. Сейчас оно подсказывало генералу, что эти двое балбесов ему точно пригодятся.

Разыгрывая комедию перед генералом, Антоха вдруг понял, что лицедейство – фамильная черта Гоблиновичей. Вот также и его дядька недавно строил из себя деревенского дурачка перед партизанами… Воспоминание о недавней ссоре отозвалось в сердце елдыринца болезненным уколом. Понимая, что вляпался в историю, он сильно переживал за мать. Она, должно быть, уже все морги обзвонила. Антоха надеялся, что имперцы помогут ему спасти Гоблиновича из лап Хельмимиры. Старика же он до сих пор считал виновным во всех своих злоключениях – просто потому, что нужно было кого-то обвинять. Отдавая секрет лосиных какашек, елдыринец чувствовал странное удовольствие: вроде бы и деду насолил. «Попаданцы хреновы, – злился он, ворочая в голове свои невесёлые мысли. – Чувствую, прибъёт меня маманя, если гараж не верну».

Тем временем Зугард принял своё генеральское решение.

– Так и быть, – обратился он к пленникам. – Я доложу о вас императору. Думаю, скоро мы найдём ваших товарищей и отобьём их у повстанцев. Но учтите: вы должны в точности следовать моим указаниям. Иначе план сорвётся.

Не веря своему счастью, Антоха и Дюндель обрадованно переглянулись. Наблюдая за ними краем глаза, генерал остался доволен: эти двое явно купились на его уловку и теперь будут сотрудничать. Никакому императору он, естественно, докладывать о них не собирался… Помимо графомании, у Зугарда имелись и другие гнусные секреты.

– Необходимо, – проговорил он, – чтобы вы немного побыли у нас под присмотром: вокруг партизанские шпионы, и вас могут устранить как сведетелей. Кроме того, вы поможете в поисках.

– Нас что, в тюрьму посадят? – испуганно спросил Антоха.

Мундимориец задумался. Он едва ли рискнул бы посадить пленников на гауптвахту. Остальные генералы могли узнать о них и наверняка полезли бы не в своё дело. Отправить Антоху и Дюнделя в лагерь для военнопленных он тоже не мог: тогда вместо полезных информаторов он получил бы два овоща. К тому же, с помощью своих новых знакомых он планировал расположить к себе изобретателя секретной технологии. Сейчас, находясь на флагмане, Зугард предпринял всё, чтобы избежать утечки информации. Однако он понимал: по прибытии на Джоселин-Белл-Бернелл ситуация изменится.

«Что бы такое придумать? – спрашивал себя Зугард, изо всех сил напрягая свою бурную, нездоровую фантазию. – Куда бы засунуть этих дебилов? Тайный Комитет о них быстро пронюхает: у него везде свои люди. Да и коллеги всегда рады настучать… Хоть дома у себя их держи, ей-богу!

Внезапно ему в голову пришла одна смелая идея.

«А если, – рассудил он, – поселить их где-нибудь под присмотром? Ну, скажем, в Джудит-Лав-Коэн – чтоб наверняка подальше от императора? Или в Каролин-Порко – чтобы одновременно у меня на виду…»

Сперва мысль показалась ему безумной, однако он всё же допустил её. Двое гуманоидов – иголка в стоге сена по меркам густонаселённой планеты. Ну что, в сущности, будет стоить ему прокормить двух елдыринцев? Копейки. Если не выпускать пленников из дома и постоянно держать их под контролем, получится довольно-таки комфортное и безопасное заключение.

– Кстати говоря, – произнёс генерал, как бы опомнившись, – а что вообще вы умеете делать? Чем занимались на своей планете?

– Мы автослесари, – ответил Аноха.

– Авто кто? – переспросил Зугард.

– Автослесари, – повторил Антоха. – Чиним наземный транспорт.

– А, механики, значит… – потянул мундимориец и снова задумался о чём-то своём. Профессия этих несчастных интересовала его лишь как дополнительная информация.

– А ещё я читаю рэп, – собравшись с духом, произнёс Дюндель. От неожиданности Антоха испуганно уставился на друга.

– Идиот, – усмехнулся Зугард. – Я спрашивал о роде занятий, а не о том, какие книги тебе нравятся.

– А я и не про книги говорю, – сказал Дюндель. – Рэп – это такой крутой пацанский музон.

Ещё ни разу в жизни Зугард не видел такой кристальной непосредственности. Это было слишком интересно, чтобы игнорировать.

– А ну изобрази, – неожиданно проговорил Зугард.

– Что, прямо здесь? – смутился Дюндель.

– Нет, мать твою, в созвездии Гидроксилажа, – серьёзным тоном заявил генерал.

Над кабинетом повисла изумлённая пауза. Все смотрели на Дюнделя, а Дюндель смотрел на Зугарда.

Дюндель никогда не боялся публики. Уверенный в собственной крутизне, он с удовольствием выступал перед пацанами с района. Обычно все они встречали его рэпчик «на ура». Дюндель жаждал настоящего драйва; главной наградой для него была не слава, а возможность излить свою суровую – и в то же время романтичную – душу зритетелям… Он часто побеждал в рэп-баттлах.

Оказавшись перед лицом генерала, Дюндель почувствовал себя не в своей тарелке. Спустя какое-то время он оклемался, и предложение Зугарда показалось ему довольно лестным. Дюндель не был особенно тщеславен, однако трепет честолюбия всё же всколыхнул его сердце. Никому из его знакомых ещё не доводилось вживую выступать перед настоящим генералом. Думая о том, что скажут пацаны на районе, он почувствовал возбуждение.

– Йоу, камон, – пафосно произнёс Дюндель, – Эм-Си Суровая Мошонка здесь, пипл… Погнали!

От неожиданности Зугард автоматически схватился за пистолет. Антоха заметил, что лицо адъютанта снова вытянулось – причём теперь почти в два раза. К счастью, Зугард успел взять себя в руки и теперь просто стоял, уставившись на елдыринца. В это время Дюндель, находясь в состоянии художественного аффекта, самозабвенно читал свои гениальные строки:

У меня всё по-пацански, хулигански,

Берегись меня!

Дорогие шлюхи, наркота,

бандитская фигня!

Я чисто с братками

Кулаками

Всё решаю сам!

У меня нет мозга,

Но зато есть пушка – бам-бам-бам!

На районе пацаны

Все меня уважают,

Ведь на всяких там шалав

Я их не меняю!

«Вот это по-пацански!» – с гордостью думал Антоха. Пытаясь помочь другу, он принялся издавать ртом специфические звуки – те, что иногда сопровождают импровизированные рэп-выступления. При этом он время от времени поглядывал на мундиморийцев… Те явно были в шоке.

Бухаем с пацанами,

Наши сучки с нами:

Лучшие шкуры района,

Элитное бабьё, на****!

– Что это он там гундосит на своём плебейском наречии? – тихо спросил Зугард, обращаясь к адъютанту. – Это какой-то особый язык для гуманоидов с отрицательным интеллектом?

– Не могу знать, – ответил тот. – Полагаю, это какой-то ублюдочный диалект общегуманоидного языка. Возможно, тупиковая ветвь…

– Я меня клетки мозга умирают.

Я бунтарь,

В жопу мне фонарь!

Но встретил тебя – и нет пацана…

– Хватит! – воскликнул Зугард. – Прекратить холуйские песнопения!

Обиженный словами генерала, который сам был «ещё пацан», Антоха захотел набить его напыщенную морду. В его глазах Дюндель оставался гением, гордостью района – даже несмотря на то, что иногда Антоха подавлял его своим нахрапом. Сам же Дюндель был в недоумении: что, спрашивается, могло не устроить генерала? Хотелось поспорить, но правильные слова всё не шли ум… Вот если бы это была рэп-битва, тогда другое дело: Дюндель расправился бы с генералом своими неточными рифмами. Когда-нибудь он всё-таки напишет ответ и исполнит его речитативом, а пока остаётся лишь молча стоять, глотая обиду.

– Ладно, господа, не обижайтесь, – смягчился Зугард. – Кстати, слово «господа» вас не очень смущает? Или вы называете себя исключительно «пацаны»?

Генерал явно издевался. Сжав кулаки, Антоха разъярённо пыхтел: окажись Зугард у них на районе, ему бы не поздоровилось. Дюндель, в отличие от него, оставался безразличным: «господа» звучало в новинку, но вполне нормально.

– Ну, не будем тратить время попусту, – деловито продолжал Зугард. – Чтобы найти ваших друзей, мне нужно знать, как они выглядят. А ещё лучше, давайте-ка составим фотороботы…

По прибытии на Джоселин елдыринцев отделили от общей массы военнопленных и быстро увезли под предлогом депортации. Несколько часов они, уставшие и голодные, обретались в каком-то изоляторе. После этого их доставили в надёжное место, которым оказалась большая квартира в Каролин-Порко. Там было шесть комнат и несколько санузлов. Простые пацаны не верили своему счастью: такие апартаменты они видели разве что в кино. Помимо Антохи и Дюнделя, в квартире поселились ещё двое мундиморийцев. Они должны были охранять гостей и не давать им общаться с внешним миром. Оба они были голубоглазые шатены и чем-то походили на самого генерала.

«Лучший способ спрятать человека – это поместить его в жилой комплекс какого-нибудь мегаполиса», – пошутил Зугард, прощаясь с пленниками на борту своего шаттла.

Мебели в квартире было немного, и от этого она казалась просторной. Когда Дюндель впервые перешагнул порог своей комнаты, он так и обомлел от восторга. У стены стояла огромная кровать, где он поместился бы как минимум с пятью девушками. Напротив висел монитор, который занимал почти всю стену. Комната Антохи выглядела так же круто. Елдыринцам выдали трансляторы. Можно было подключать их к монитору и смотреть всё, на что была оплачена подписка. Пленники должны были есть, спать, смотреть развлекательные передачи и вести себя смирно до тех пор, пока люди генерала не найдут их товарищей.

– Вот это сладкая жизнь! – говорили мундиморийцы.

Сами же они обустроили для себя спортзал и проводили там много времени.

Мундиморийские каналы были потрясающи. Там день и ночь крутили порно, музыкальные клипы, развлекательные шоу. В пакет входили каналы известных рэперов – и Дюндель смотрел их днями напролёт. Иногда рэперы снимали фильмы о собственной крутизне. Там было всего несколько типов персонажей: «крутой», «плохой», «клоун» и «тёлка». Сюжет всегда сводился к тому, что «ровные» пацаны побеждали «неровных», ведь главное в жизни – это пацанская дружба и пацанские понятия. В конце, когда пацаны обнимались на фоне заката, Дюндель едва не плакал.

Остальное мундиморское кино недалеко ушло от рэперских шедевров. Антоха и Дюндель с удовольствием смотрели канал господина Какашкинда. Его фильмы отличались новизной и свежестью мысли. В каждом из них была заложена идея «потребляй побольше, но главное – это семья». Как можно с этим не согласиться? Только полный отморозок не умиляется на традиционно-благочестивые ценности.

Комедийные сериалы были уморительны: все они учили, как стать проституткой. Каналы светской хроники рассказывали о том, какого цвета трусы у очередной знаменитости. Рекламные блоки привлекали аудиторию до пяти лет. Цветастые ролики можно было смотреть хоть круглосуточно.

Антоха и Дюндель с головой окунулись в заманчивый мир безделья. Это было великолепно – отдохнуть от пережитых невзгод. Затворники могли подолгу не видеть мундиморийцев. Еду и всё необходимое привозили из магазинов. Первое время елдыринцы отсыпались, потом – осваивались на новом месте. За окнами бурлил мегаполис, однако внешний мир был запрещён. Следуя этому правилу, Аноха и Дюндель почти не интересовались тем, что происходило вокруг. Достаточно было той информации, которую они получали из транслятора – а её было действительно много. Свежие впечатления увлекли елдыринцев настолько, что острота прошлых потрясений сошла на нет. Казалось, вот-вот сюда приедут Бабельянц и Гоблинович, а милостивый генерал вновь поможет решить любую проблему.

Шли месяцы, менялось положение светил на небе, а новости всё не приходили. Несколько раз пленников возили к генералу на опознание тех, кого задержали в ходе очередного рейда против партизан. Ни Гоблиновича, ни Бабельянца среди задержанных не было. Постепенно в душе Антохи разрасталось беспокойство. Сначала это был маленький предательский червячок, который копошился где-то в глубине грудной клетки. Со временем он выпускал всё новые и новые конечности, как бы превращаясь из личинки в многопалого монстра. В конце концов чудище целиком опутало разум Антохи, и игнорировать его было уже невозможно.

Пытаясь отвлечь себя от тревожных мыслей, Антоха заедал их под какой-нибудь весёлый фильм. С каждым разом он ощущал всё меньше удовольствия. В конце концов ему надоели мундиморийские каналы. Теперь он воспринимал их как что-то привычное и абсолютно одинаковое. Антоха стал хуже спать и всё думал о дядьке, гараже и матери. Ожидание становилось невыносимым. Несколько раз он попытался сходить в тренажёрный зал, однако мундиморийцы не пускали туда чужаков. Любая попытка подружиться с ними заканчивалась провалом. Это были, что называется, «парни себе на уме»: невозмутимые и недоверчивые, они беззаветно подчинялись генералу. Зугард имел что-то наподобие личной гвардии и разведки. Он выбирал подходящих людей из нижних чинов и помогал им подняться.

Делать было нечего, и Антоха жил по инерции – ел, спал и смотрел мундиморийские каналы. Весь его мир слился во что-то единое, раздражающее, сытое и неинтересное. Череда цветных картинок вращалась бессмысленным круговоротом, а в центре было мучительное беспокойство, которое не покидало разум ни днём, ни ночью.

Дюндель намного легче переживал своё пленение. Мундиморийские каналы приводили его в восторг. Никогда в своей жизни он не видел таких оригинальных, потрясающих шоу. Он, разумеется, также беспокоился о родителях. Однако, будучи натурой незамутнённой, Дюндель охотнее воспринимал всё новое и жил сегодняшним днём. Наверное, поэтому его оптимизм оказался более живуч. В тихих беседах, которые друзья вели втайне от мундиморийцев, он убеждал Антоху «подождать ещё немного».

«Тебе-то хорошо, – угрюмо возражал Антоха, – твой дядька ведь не в плену у космической ведьмы… Неизвестно ещё, что она с мужиками делает».

Антоха представлял, как Хельмимира кастрирует мужиков хирургическими инструментами. Так, по его мнению, выглядел феминизм.

– Она их всех, наверное, того… – рассуждал Антоха.

– И Фёдор Михалыча?! – в ужасе спрашивал Дюндель.

– И его тоже.

От таких разговоров Дюнделю становилось очень страшно. По странной иронии, именно тогда и случился с ним непредвиденный восторг, который так свойственен любой поэтической натуре.

После разговора Антоха ушёл к себе, а Дюндель принялся смотреть любимые каналы. Между фильмами началась реклама популярных блогов… И тут сердце несчастного Дюнделя замерло: на вычурном фоне сидела девушка, красивее которой он никогда ещё не видел. Её полуобнажённая грудь была прекрасна, как перси богини-матери. Её пухлые губы так и манили к себе. Судя по роскошному маникюру и аккуратным бровям, красавица предпочитала дорогие салоны.

– Привет, с вами Гвендельфина Куколка, – проговорила она своим ангельским голосом. – В этом видео я расскажу, как правильно симулировать оргазм, чтобы получать шубы и драгоценности даже от нищебродов, и сколько денег должен зарабатывать мужчина, с которым не стыдно переспать на первом свидании…

«Гвендельфина Куколка! – с упоением повторил Дюндель, зачарованно глядя в монитор. – Брюнетка из моих эротических снов…» Некоторое время он находился в лёгкой прострации, следя за каждым движением восхитительного существа. Осознав, наконец, что реклама окончена, он метнулся к транслятору и, отыскав канал Гвендельфины, хотел подписаться… Канал, разумеется, был платным. Финансами всей компании распоряжались мундиморийцы.

Чтобы избавиться от напряжения, Дюндель пошёл в ванную. После этого немного полегчало, однако он долго не мог уснуть. Одно лишь воспоминание о гладкой, загорелой коже прекрасной Гвендельфины возбуждало в нём новые порывы несбыточной страсти. «Вот это тёлочка! – думал Дюндель. – Хотя, скорее всего, занята уже… Много у ней, наверное, богатых спонсоров…» Ему снились необыкновенно красочные сны: гибель какой-то звезды, ощущение полёта, сияющая бездна пространства-времени…

Утро выдалось пасмурным и каким-то похмельным. В эту пору года на джоселинском небе сперва появлялась Вера-Рубин, однако теперь она была скрыта под плотным слоем туч. Проснувшись, Дюндель сразу вспомнил о Гвендельфине – и тут же его знойное воспоминание натолкнулось на глухие стены каземата. Впервые за долгое время он почувствовал себя пленником.

Лёжа в кровати, он думал о том, как здорово было бы выйти из этой элегантной тюрьмы и пройтись по улицам Каролин-Порко. Возможно, он встретил бы Гвендельфину или просто поглазел бы на здешний народ. Между плотной рольшторой и рамой окна проходила полоска света. Дюндель поднялся с постели и отодвинул занавески. Перед ним был многоликий пейзаж огромного города: острые шпили небоскрёбов, изгибы трасс и архитектурные нагромождения неправильной формы… Там, далеко внизу, сновал наземный транспорт. Аэропути имели несколько уровней, проходили по ходу зданий и ограничивались специальными знаками. Почтовые и доставочные дроиды могли летать совершенно свободно. Изредка в небо поднимались капсулы для путешествий на Эстер-Ледерберг.

Любуясь городом, Дюндель как будто бы видел его впервые. Внезапно елдыринец изумился тому, что всё это время подобная красота оставалась для него недоступной. Ощутив полёт мысли, он пробовал было что-нибудь срифмовать, однако запутался в красочном потоке. Ему хотелось взмыть над небоскрёбами – седлая своё вдохновение, захлёбываясь им, забыв обо всём на свете…

Суровая реальность напомнила о себе довольно скоро. Проголодавшись, Дюндель отправился на поиски какой-нибудь снеди. Антоха ещё спал. За столом в кухне-студии молча и безразлично завтракали мундиморийцы. Елдыринец поздоровался и подошёл к холодильнику. Он взял еду и хотел уже вернуться к себе, как вдруг остановился у выхода и глупо уставился на тюремщиков.

– Мужики, – произнёс он, видя, что никто не обращает на него внимания, – подпишите меня ещё на один канал… а?

Ответ последовал не сразу. Спокойно дожёвывая свой завтрак, мундиморийцы равнодушно переглянулись.

– А не жирно будет? – проговорил, наконец, тот, который был чуть постарше. – Мы в прошлом месяце ещё два комплекта тебе докупали, с бонусами.

– Ну, мужики… ещё один… последний…

– А что за он? – спросил второй мундимориец. Ему принадлежала квартира.

Дюндель замялся, ощущая что-то наподобие ревности. Рассказывать о Гвендельфине этим скотам было каким-то кощунством. Он будто делился с незнакомцами самым сокровенным.

– Тёлка понравилась, – коротко произнёс Дюндель, краснея.

Мундиморийцы насмешливо переглянулись.

– А ну покажи! – скомандовал один из них.

Делать было нечего. Превозмогая отвращение, Дюндель пошёл в свою комнату, принёс транслятор и показал охранникам канал Гвендельфины.

– И что в ней особенного? – хмыкнул тот, что помоложе. – Таких шкур сейчас завались.

– А стоит эта шкура, как целый пакет каналов, – рачительно добавил его напарник и тут же принял решение: – Нет, парень, обойдёшься. Мы из-за твоих мадмуазелей в бюджет не влезем.

Звучало обидно – учитывая то, что иногда мундиморийцы заказывали себе шлюх. Сидя у монитора, Антоха и Дюндель с завистью слушали, как феи проходят в комнаты охранников. Чаще бывало так, что елдыринцы к этому времени уже спали. Из гордости ребята не говорили ни слова. Они надеялись, что и им когда-нибудь достанется парочка шлюх. Этого, увы, не происходило, и беднягам оставалось утешать себя лишь скромными радостями мундиморийской порнографии. И вот теперь, когда Дюндель пропросил у них всего одну виртуальную куртизанку, ему снова было отказано – унизительно и бесповоротно.

Обескураженный, он вернулся в свою комнату. Есть больше не хотелось. Весь день елдыринец провёл, переходя с одного канала на другой, не в силах побороть странное чувство, для которого не было названия в его нехитром лексиконе. Так и сидел он, уставившись в монитор, пока, наконец, его не зашёл проведать Антоха.

– Чё как? – поздоровался друган. – Посмотрим новые серии «Наркомана Бобика»?

Дюндель грустно кивнул. «Наркомана Бобика» они традиционно смотрели вместе. Заметив, что товарищ не в духе, Антоха напрягся.

– Ты чего такой кислый? – спросил он, пытаясь отыскать необходимый канал.

– Да так… – неохотно потянул Дюндель. – Обломали меня сегодня эти мордовороты…

В ответ на вопрос «А чё такое?» Дюндель рассказал другу об утреннем инциденте.

– Подумаешь, – хмыкнул Антоха. – Баб, что ли, мало? Подрочишь на кого-нибудь другого – делов-то…

Дюндель задумчиво пялился в окно. Вера-Рубин медленно садилась в свинцовые облака, в то время как Сесилия-Пейн, укрытая парой туч, всё ещё висела над горизонтом. Дело было вовсе не в том, чтобы помастурбировать на чьи-то молочные железы. Речь шла о красоте, о вдохновении, о бесконечном желании тонко чувствовать прекрасное… И, как ни странно, о свободе. Дюндель ощущал это всем своим горемычным нутром, хоть и не мог толком сформулировать.

– Антоха, – негромко обратился он к другу, – а давай генерала попросим нас выпустить?

Антоха усмехнулся. Он больше не верил ни в какие рассказы генерала об опасностях снаружи. Елдыринец смутно догадывался, что их заперли неспроста.

– Нельзя нас выпускать, – произнёс он. – Нас партизанские шпионы пристрелят.

– И что, если пристрелят? – не унимался рэпер. – Пацанская смерть.

– Смерть – в любом виде поганая сука, – произнёс Антоха, усаживаясь на пол возле кровати. – Дурак ты, Дюндель, и притом романтик… Что, в принципе, одно и то же.

Рольшторы были открыты полностью. Красноватые лучи Веры-Рубин, сливаясь с ярким светом Сесилии, делали комнату какой-то бархатистой. Мимо окна пронёсся дрон – скорее всего, почтовый или доставочный.

– Смотрел я недавно один канал, – продолжал Антоха, – что-то вроде новостей ихних… Знаешь, что там сказали?

– Что? – изумился Дюндель.

– А то, что нет на этой планете никаких партизан. Здесь у них вроде как ядро империи, а все партизаны по окраинам прячутся – сотни эризенов отсюда, не меньше.

– Может, врут по твоим каналам, – рассудил Дюндель. – У нас на Кривоцице новости всегда врут.

– А может, это генерал врёт? – с вызовом спросил Антоха. – Мне давно всё это не нравится… Почему, ты думаешь, он не даёт нам пойти в консульство? Почему не позволяет получить хоть какие-то документы? Приставил двух мордоворотов – пусть защищают нас, рэмбо хреновы! А эти сволочи не защищают, а только пасут. Прямо как мусора у нас на Кривоцице.

Дюндель молчал. Идентификационные карты ребят остались дома, а документы на гараж отобрали ещё при обыске на базе. Воспоминание о партизанах ранило Антоху, и от бессильной злобы он не знал, куда податься. Надежда вернуть корабль и дядьку таяла с каждым днём. Генерал мог в любой момент избавиться от них с Дюнделем.

– Короче, сами делов намутили – самим теперь вывозить, – горько усмехнулся Антоха. – Ещё неизвестно, когда отсюда выберемся – и выберемся ли вообще…

Дюндель продолжал сидеть, угрюмо уставившись в окно.

– А прикинь, – произнёс он не к месту, – какие здесь крутые рэп-вечерины в клубе «Золотая клетка»… Бесплатный вход по промокоду от блоггера Шкурябы.

– Ага, – подтвердил Антоха, – я видел рекламу.

– Вот бы сходить, – мечтательно вздохнул рэпер. – Только нас, наверное, мордовороты не выпустят…

– Да уж, не выпустят, – согласился Антоха. – Надоело, конечно, здесь сидеть.

Оба вновь замолчали. Транслятор погрузился в режим ожидания. Антоха чувствовал, как внутри него поднимается тупая, неотвязная досада – и с этим невозможно было ни бороться, ни жить.

– А вообще, прав ты, Дюндель, – заявил он с неожиданным напором. – Надо у этих гадов потребовать, чтобы хоть на вечерину выпустили. Что мы им, пленники? Заперли нас, как каких-нибудь женщин… А если закозлятся – скажем генералу, что они шлюх постоянно снимают.

– А вдруг после этого мы будем стукачами? – испуганно спросил Дюндель.

– Да мы ж не по-настоящему скажем! – успокоил его Антоха. – Так, припугнём маленько… Я, если честно, давно хотел бы задать им пару вопросов.

Беседа с мундиморийцами пошла не по плану. На все пацанские «предъявы» охранники реагировали с насмешливым спокойствием, и в конце концов бравада Антохи, что называется, «сдулась». В итоге бунтарей разогнали по комнатам.

Во время очередного визита к генералу старший охранник рассказал о мятежном настрое подопечных.

– Много вопросов задавать стали, – доложил он. – В консульство просятся. А ещё требуют шлюх и пьянки-гулянки.

– Совсем охренели, – усмехнулся Зугард. – Вот тебе, Готфрид, классический пример того, что сколько гуманоиду ни дай – всё мало.

Самому генералу, по правде говоря, тоже много чего хотелось от жизни: сверхмощный гравитатор, который мог бы сдвигать планеты с орбит, а также принцессу Визулинду и престол её бестолкового брата. Поиск технологии здорово затянулся, и это злило Зугарда больше всего. Тем временем Хельмимира залегла на дно, а партизаны притихли. Зугард понимал: эти культурные экстремисты явно что-то задумали. Допросы не приносили результатов. Партизаны уничтожали свои корабли прежде, чем их удавалось захватить. Иногда в руки военных всё же попадали отдельные суда. Их топливные баки содержали только чистый энтузиазм. Однажды кто-то обратил внимание, что в баках попадаются инородные частицы. Экспертиза показала, что это всего лишь побочные продукты реакции в неисправном материализаторе. О технологии было известно только то, что сказали елдыринцы.

Зугард был уверен, что Хельмимира давно уже вытрясла из профессора все его секреты. Очевидно было и то, что так называемый «дядя Кеша» являлся помощником учёного, а не просто случайным пассажиром.

«Возможно, этот полоумный Антоха на самом деле знает больше, чем говорит? – рассуждал Зугард. – Возможно, его туповатый друг – на самом деле молодой гений, преемник профессора?»

Иногда генералу хотелось вызвать елдыринцев к себе и устроить им настоящий допрос. Однако, двигаясь вслепую, он всё же чувствовал, что игру в «добрых полицейских» прерывать не стоит. Банальные пытки могли оказаться неэффективными: убьёшь информатора по неопытности – и всё, плакала зацепка. Разговор о жрицах любви натолкнул военачальника на интересную мысль.

– Готфрид, – обратился он к подчинённому, – есть у тебя в штате сотрудников какие-нибудь «медовые ловушки»? Нужно подсунуть их нашим пациентам.

В течение нескольких секунд Готфрид бессмысленно пялился на генерала, пока, наконец, не уловил его хитрый замысел.

– Есть парочка толковых, – ответил он.

– Свяжитесь с ними немедленно. Пускай вытянут из наших гостей всю информацию, какую только смогут.

Нужно было познакомить елдыринцев с девушками как-нибудь ненавязчиво, чтобы не вызвать у них подозрений. Сделать это решили в клубе на вечеринке. Узнав, что Зугард всё-таки позволил им с Антохой пойти в «холопское увеселительное место», Дюндель был счастлив, как ребёнок. Такая удача казалась немыслимой. Лёжа в постели, он думал о том, что иногда всё же стоит просить милости у вселенной.

Глава 11: Клуб «Золотая клетка»

За неделю до похода на вечеринку произошло кое-что удивительное. Проснувшись одним хмурым утром, Дюндель нашёл на своём трансляторе странный файл. Первым делом он проверил его на вирусы. Убедившись в том, что всё чисто, елдыринец открыл непонятную находку… Её содержание было настолько необычно и ново, что сперва заставило ужаснуться. Изумление, неприятие, испуг – вот что испытал несчастный Дюндель, когда прочитал следующие строки:

Полыхает пространство и время,

Прогибаясь под массой планет…

Зарисовки моих измерений

Наконец-то увидели свет.

Мне плевать на моё нездоровье

И не жаль бесполезных трудов;

Каждый раз наполняются кровью

Капилляры моих городов.

Небывалое, дикое счастье

Ощущается чутким хребтом…

Наполняясь читательской страстью,

Оживает бесплотный фантом.

Несмотря на абсурдную косность

И обилие всяких клише,

Мой причудливый, пламенный космос

Отражается в чьей-то душе.

Это было непостижимо и странно. Это не было похоже ни на что, виденное ранее. Сидя на полу, Дюндель заворожённо перечитывал текст – и с каждым разом его необычные рифмы всё пронзительнее отдавались в глубине сознания молодого елдыринца.

«Ощущается чутким хребтом… Оживает бесплотный фантом…» – повторял ошеломлённый рэпер, пытаясь понять смысл загадочных строк. Такие слова были слишком мудрёными для простого пацана, и всё же Дюндель чувствовал за ними какое-то волнительное волшебство.

– Антоха, зацени, – произнёс он, показывая другу творение неизвестного поэта.

Окинув строки заинтересованным взглядом, Антоха усмехнулся и снисходительно проговорил:

– Мне в детстве такую штуковину дядька показывал… «Стихи» называется.

– Круто, да? – воскликнул рэпер.

– А вот и не круто, – вяло возразил Антоха. – Как по мне, то вся эта лажа только для ботанов и соплежуев. Не по-пацански оно как-то… Вот рэпчик – другое дело.

В клуб решили идти перед выходным днём – так, чтобы попасть на самую крутую вечеринку. Мордовороты проявили небывалую щедрость и забронировали диван. Считая дни, Дюндель не находил себе места: скоро, скоро откроет перед ним свои двери загадочная, нарядная мундиморийская жизнь… От этой мысли захватывало дух и почему-то хотелось рифмовать. Однако следовало делать это развязно и по-пацански, чтобы нечаянно не стать «ботаном» или «соплежуем».

Наконец, долгожданный день настал. В последний момент елдыринцы спохватились о том, что у них нет нарядной одежды, и Готфрид нехотя заказал им пару вещей из круглосуточного магазина. Вещи были дешёвые, но всё равно выглядели лучше старых спортивных костюмов Антохи и Дюнделя. Преобразившись, ребята сияли. Дюндель открыто вертелся перед зеркалом; Антоха же делал это втихаря и с достоинством, боясь быть «похожим на гомика». Худшим кошмаром для молодого елдыринца было признать, что мать растила его одна. Во дворе ему внушили простую истину: тот, кто рос без отца, не может стать настоящим мужиком. И Антоха стремился доказать свою мужественность всеми доступными способами.

В клуб решили добираться на общественном транспорте. Сперва нужно было сесть в наземный аккубус и проехать несколько кварталов до небоскрёба, на крыше которого находилась остановка аэрокоптера. Тот, в свою очередь, мог доставить любого желающего на верхний уровень гигантского торгового центра, откуда несложно было дойти до «Золотой клетки» пешком. Непростой путь, который показался бы нудным привычному джоселинцу, выглядел настоящим приключением в глазах неопытных провинциалов. Затаив дыхание, ребята упоённо погрузились в заманчивую ночную жизнь столицы.

Это было потрясающе – впервые за долгое время оказаться вне стен квартиры. Вдыхая прохладный вечерний воздух, елдыринцы пьянели. Покинув пределы жилого комплекса, они были оглушены невероятным шумом одного из мегаполисов Каролин-Порко – и в этом сумасшедшем ритме чувствовалось дыхание самой цивилизации. Дюндель смотрел на город и не верил своим глазам: огромное пространство, раскинувшееся вокруг, сияло разноцветными огнями, пестрело разнообразием элементов, поражало своей необычайной живостью… Куполообразное серое здание, которое он привык видеть из окна, вблизи выглядело совсем иначе. Мимо проезжали наземные аппараты невиданной остроконечной формы, а наверху – прямо над улицей – проходила аэротрасса. На подсвеченных витринах помещались товары настолько удивительные, что ребята не могли даже предположить, каково их назначение. Поразило их и то, сколько различных видов гуманоидных созданий можно встретить в этом городе. Причудливые наряды прохожих, удивительные запахи, вспышки проносящихся фар – всё это составляло поразительный, величественный, ревущий поток, и было что-то волнительно-прекрасное в том, чтобы ощущать себя его частью.

Когда же все четверо погрузились в общественный аэрокоптер, елдыринцы совсем потеряли рассудок. Пейзажи ночного города простирались где-то под ногами, словно огромное бриллиантовое украшение. Прижавшись к иллюминатору, Антоха и Дюндель взволнованно смотрели, как далеко внизу проносятся нарядные улицы богемных районов. Путешествие было захватывающим, но недолгим. Уже через четверть джоселинского часа аэрокоптер высадил всех желающих на крыше торгового центра и умчался дальше по маршруту. Покачиваясь, елдыринцы вошли в лифт за своими провожатыми. Спустившись, они оказались на праздничной улице, сплошь усыпанной ресторанами и кафе. «Ух ты, не фига ж себе! – восторженно воскликнул Дюндель. – Я так много кабаков за всю свою жизнь не видел!» Запутавшись в цветастой паутине блестящих террас, каждая из которых манила аппетитным запахом и весёлой песней, мундиморийцы потеряли дорогу. Зачарованные прелестью этого гедонистического рая, ребята долго ходили кругами. Наконец, они волшебным образом оказались перед вывеской «Золотая клетка»… Чудесный путь был окончен. Зазывая неведомыми удовольствиями, начиналась чудесная ночь.

Как подобает любому приличному клубу, «Золотая клетка» встречала гостей суровыми качкоидами на входе. Оказавшись внутри, посетители проходили тщательный досмотр – и тут же Антохе вспомнились база партизан, корабль и дядька… Отогнав от себя неуместно болезненное воспоминание, он огляделся, примечая местных тёлок. Опытным взглядом Антоха видел: без денег к ним лучше не соваться.

Клуб состоял из нескольких уровней; посреди – примерно на высоте второго этажа – находилась единая сцена, стилизованная под клетку с позолоченными прутьями. В таких же клетках, развешенных по всему клубу, извививались полуобнажённые танцовцицы. Над толпой, управляя специальными аппаратами, летали официанты. Диван, который предусмотрительно забронировал Готфрид, стоял далеко в углу, и к нему пришлось пробиваться сквозь плотные слои отдыхающих. В основном это были девушки; иногда они бросали жгучие взгляды на мундиморийцев и даже тёрлись о них филейными частями. Антоху и Дюнделя красотки не замечали.

Посетителей становилось всё больше. Сверкая в лучах прожекторов, атомная вечерина лихо набирала обороты. Вот изменился ритм – и девчонки завизжали от восторга: ди-джей поставил крутой современный трек известного исполнителя.

Эх, диспансер!

Знакомые кровати…

Я после каждой ляди

Хожу лечиться к дяде.

Я засовываю член

И высовываю член.

Детка, я твой супермен,

Ты люби меня совсем.

Детка, я тебя хочу,

А потом иди к врачу.

Детка, после таких, как я,

Ждёт тебя курс лечения.

Эх, диспансер!

Знакомые кровати.

Я после каждой ляди

Хожу лечиться к дяде.

У меня постоянно эрекция,

Я собрал все в округе инфекции,

Поцелуй меня в засос,

Покажи мне свой хламидиоз!

Предъяви мне свой бензобак,

Там, наверное, зоопарк.

Думал, я тебя натяну,

Оказалось, я здесь тону…

Эх, диспансер!

Знакомые кровати…

Я после каждой ляди

Хожу лечиться к дяде.

Заходясь от возбуждения, толпа самозабвенно двигалась под единственную ноту стильной композиции. Потом на сцене выступили ещё двое брутальных мачо с животиками; свои произведения они исполняли гнусаво и с достоинством, не меняя суровой интонации ни на секунду. Даже Антоха заметил, что вокальные данные у них отсутствовали напрочь. «Какие-то лор-инвалиды», – подумал елдыринец. Публика, тем не менее, принимала их творчество на ура.

Диван стоял на небольшом возвышении и был ограждён. Рядом находилось парковочное гнездо, в котором официант мог оставить свой скутер. Столик представлял из себя сенсорную панель меню. Устроившись, мундиморийцы заказали еду и напитки.

– Ну вот, успели к началу программы, – довольно заметил Готфрид.

Клубный ритм затих, и на сцене началось шоу. Выступали знаменитые лор-инвалиды с различными диагнозами. Их песни были известны даже в Елдыринской Губернии. Все они эффектно спускались на сцену в каких-то навороченных летательных аппаратах. Дюндель не мог поверить своему счастью: находиться в одном помещении с кумирами было упоительно, невероятно, потрясающе… «Эх, если б наших пацанов сюда телепортировать! – мечтательно думал старокозлищенский рэпер. – Ничего, вот вернёмся – будем с Антохой самыми крутыми бандитами на районе!»

Сладостные фантазии наивного Дюнделя были прерваны чьи-то внезапным выкриком. «Смотрите! – послышалось откуда-то сверху. – Это же эм-си Бездарь!» Клуб, можно сказать, взорвало от оваций, а бедные старокозлищенцы вскочили со своих мест… На сцене появился лор-инвалид с самой тяжёлой патологией.

– Йоу, камон, – произнёс эм-си Бездарь под бурные апплодисменты преданной публики и, заслышав суровый бит, проговорил своим жёстким речитативом: – У меня метровый член, я пришёл к успеху совсем. Детка, скидывай трусы, не ломайся и не сы…

Публика заорала. Нескольких барышень пришлось вывести.

– Да как же вы, гондоны, задолбали со своими историями успеха, – устало заметил Готфрид.

– Мужики, мы это… пойдём к сцене… – возбуждённо проговорил Дюндель, вот-вот собираясь покинуть вип-зону.

– А ну сидеть! – быстро скомандовал младший мундимориец, которого звали Фридрих.

От неожиданности елыринцы испуганно замерли. Беспричинно грубая фраза, сказанная одним из охранников, неприятно застыла в воздухе.

– Я говорю, – нашёлся Фридрих, видя осуждающий взгляд своего напарника, – баб каких-нибудь привести надо… Без баб тухляк.

– Так вон их сколько, – произнёс Антоха, указывая на окрестных барышень. – Бери любых.

– Не, эти дорогие, – со знанием дела возразил Готфрид. – Стоят, как пятеро честных шлюх – а толку ноль. Пойдите вместе и приведите каких-нибудь… только чтоб не динамщицы были. А то есть такие, которые пожрать-выпить любят, а потом всё равно не дают.

Ни один генеральский космотугрик, по мнению Готфрида, нельзя было тратить впустую. Если угощать бабу – то только при условии последующего сексуального вознаграждения. За еду любая самка обязана была предоставить своему кавалеру весь спектр эротических услуг. Искусство, похоже, интересовало одного только Дюнделя.

Пробившись сквозь толпу, елдыринцы и Фридрих направились к сцене, где самозабвенно читал несравненный Бездарь. Это была композиция о том, как сложно простому гетеросексуальному пацану пробиться в шоу-бизнесе. «Прямо за душу, брат, – шептал Дюндель, зачарованно глядя на сцену. – Прямо до слёз…» Многие посетители снимали выступление на камеры.

Фридрих якобы вышел в туалет, а вернулся с двумя голоногими подругами. Антоха завистливо решил, что бабы предназначены мундиморийцам, а Дюндель на них даже не глянул. Довольно скоро одна из девушек начала оказывать Антохе недвусмысленные знаки внимания. Старокозлищенский мачо сию же минуту взбодрился. «Ты прикинь, – сообщил он другу на ухо, – мне, может, перепадёт от этой кучерявой». Надеясь на свой грубоватый шарм, елдыринский казанова стал подбивать клинья к прекрасной незнакомке. В глубине души Антоха боялся, что мордовороты внезапно всё испортят. Курчавую звали Фрида. Она была профессиональным сотрудником и умела играючи доставать информацию.

Тем временем на сцене происходили странные изменения. Под бурные овации Бездарь скрылся, уступив место ведущему шоу. Дюндель хотел было вернуться на диван, однако внезапно его сердце замерло от волнения: звуча из всех динамиков одновременно, ведущий объявил рэп-турнир среди посетитлей клуба «Золотая клетка»…

Дюндель почувствовал, как мышцы его напряглись. Не помня себя, он продолжал наблюдать за сценой, где вскоре появился первый участник. Это был устрашающего вида метис – полукачкоид-полуириасец. Его огромные мускулы, красное бульдожье лицо и множество татуировок говорили о том, что он реальный гангста. В груди старокозлищенского рэпера вдруг заныло от ощущения какой-то глухой безнадёги: несбыточный клуб, несбыточная сцена, несбыточная жизнь…

– Ну, – вопрошал ведущий, насмешливо обводя глазами притихшую толпу, – кто посмеет сразиться с непримиримым Джо Стальным Хреном?

На сцене показался ещё один участник – долговязый мундимориец в дорогом костюме. Он, похоже, был в стельку пьян. Дюндель смотрел на него с жалостью: едва ли замутнённый разум способен в полной мере отразить неповторимый экстаз единения артиста и публики. Натолкнувшись на некое подобие этой мысли, его нерешительность внезапно разошлась зыбкой рябью. Посреди абсолютной отчуждённости вдруг появился протест – против чего, непонятно.

– Итаааак, – весело потянул ведущий, – двое бойцов у нас уже есть! Где же третий участник? Неужели здесь так мало рэперов? Ну же, ребята, ведь требуется всего лишь голова, чтобы ею говорить!

Несмотря на то, что рэпером действительно являлся каждый второй, публика медлила. В этом молчании Дюндель ощущал какую-то странную необходимость безусловного усилия над собой. Закрыв глаза, он сделал шаг вперёд – и толпа расступилась, как море перед Моисеем…

– Куда пошёл? А ну стоять! – заорал ему вслед обалдевший Фридрих. Оттолкнув Антоху, он бросился догонять беглеца, однако не успел вовремя схватить его за капюшон. Толпа сомкнулась, и к сцене было уже не пробиться.

Через секунду Дюндель поднимался по крутой лестнице, а через полминуты его пухлая фигура виднелась на сцене рядом с нетрезвой тушей мундиморийца. Сотни пар заинтересованных глаз – карие, зелёные, жёлтые, голубые, фиолетовые – одновременно смотрели на участников. Опомнившись от какого-то мучительного марева, елдыринский рэпер стоял, оглядывая аудиторию… Впервые в жизни он видел перед собой такой огромный зал.

– А вот и третий конкурсант! – довольно воскликнул ведущий, приблизившись к Дюнделю на своём скутере и ободрительно похлопав его по плечу. – Как жизнь, толстяк? Есть у тебя крутое рэп-погоняло?

Кто-то из зрителей засмеялся. Сам ведущий был довольно тучным представителем гуманоидной расы, называемой «ниби». Его презрительное «толстяк», адресованное Дюнделю, звучало не столько унизительно, сколько самоиронично. Ещё немного – и ему запретили бы полёты на скутере.

– Моё рэп-погоняло – эм-си Суровая Мошонка, – запросто представился елдыринец, понемногу осваиваясь на сцене. – А вообще, меня Дюнделем звать.

Из-за столиков на втором уровне снова послышались развесёлые смешки. Тощий мундимориец, которого на сцену вытолкнули друзья, представился невнятной фразой «Всё нормально, пацаны». Казалось, он едва понимал, что происходит. Главный противник Дюнделя – Джо Стальной Хрен – был местной знаменитостью и постоянно побеждал в рэп-турнирах «Золотой клетки». Глядя на своих незадачливых соперников, он и сейчас рассчитывал на выигрыш в виде большой канистры дорогого пива.

Сперва Дюндель подумал, что состязание будет представлять из себя рэп-баттл, где малознакомые люди обычно поливают друг друга грязью. Тем не менее, поскольку участники являлись никем, поливать их грязью было неинтересно, и турнир проводился иначе. Конкурсанты по почереди читали свой рэп, а победителем становился тот, кому громче всех апплодировала публика. Специальные шумомеры были размещены по всему залу. Шум измерялся в мановарах.

Итак, состязание началось. Первым выпало читать мундиморийцу. Вместо того, чтобы исполнить рэп-композицию, он принялся неумело петь какой-то шансончик. Несколько секунд публика удивлённо молчала. Когда же, наконец, нелепая абсурдность ситуации стала совсем уж очевидной, аудитория зашлась хохотом. Отовсюду послышался громкий свист. Прервав своё выступление, мундимориец обвёл толпу недоумевающим взглядом. Не спеша останавливать спонтанную клоунаду, ведущий тихо посмеивался. Видя, однако, что шутка затянулась, он всё же спустился и припарковал свой аппарат рядом с горе-исполнителем.

– Ну всё, друг, – снисходительно произнёс тучный ниби, – пора тебе немного отдохнуть… Ребята, выведите его со сцены! Человеку явно нужен глоток свежего кислорода…

– Хреновое у вас тут караоке, – вяло отозвался мундимориец и, не дожидаясь посторонней помощи, поплёлся за свой столик на втором уровне, где его уже ждали шутники-товарищи. Публика едва не надорвалась от смеха.

Настало время настоящей брутальности и крутизны: микрофон оказался в руках у Джо Стального Хрена. «Мне конец», – пронеслось в голове у Дюнделя, и это было похоже на правду. Чёткие рифмы Джо звучали сурово и хлёстко – так, как и должен звучать рэп настоящего хастлы. Джо читал о том, что является самым крутым бандитом на районе, а его братки порвут задницу любому. О том, как он садится за руль пьяным, а служители правопорядка не могут ничего с этим поделать. О том, как он натирает свой огромный фаллос дорогим алкоголем… Всё это, безусловно, звучало хорошо, но была одна проблема: Джо выступал в «Золотой клетке» почти каждые выходные, и его потрясающие тексты почти ничем не отличались друг от друга. «Сколько можно? – угадывалось во взгляде некоторых посетителей. – Что нового или, не дай бог, умного ты ещё можешь сказать?» Однако, несмотря на избитость репертуара, Джо неизменно побеждал в рэп-турнире… Потому, наверное, что публика голосовала совсем не мозгами.

Воспевая свой фаллос, Джо действовал по проверенной схеме. «Вот уроды, – плевался Готфрид. – Лучше уж «Юпитерский централ», чем это позорище». Тяжело вздохнув, он взял приборы и принялся равнодушно поглощать свою трапезу. Фридрих, в отличие от него, был сильно встревожен. Осознав, что Дюнделя не вернуть, он кинулся к столу.

– Придурок на сцену полез, – взволнованно сказал он товарищу. – Что делать будем?

– А что тут сделаешь? – невозмутимо ответил Готфрид. – Подрыгается и обратно придёт. Ты, главное, стань у выхода и не упускай его из виду.

Выступление Джо Стального Хрена повергло публику в состояние умеренного одобрения, а Дюнделя – в настоящий ужас. Одолеть такого соперника было почти невозможно. Слушая суровые рифмы полукачкоида, он совсем забыл подготовить композицию и теперь судорожно пытался вспомнить что-нибудь из своего репертуара… Внезапно Дюндель заметил симпатичную брюнетку с большими карими глазами. Девушка была похожа на Гвендельфину Куколку – и тут же в памяти елдыринского рэпера ожил текст, написанный им в минуту особого лирического наваждения…

– Итак, остался последний участник, – произнёс ведущий, задорно подмигивая кому-то в зале. – Давайте-ка посмотрим, чего стоит этот парень… Держи микрофон, бро!

С этими словами он кинул Дюнделю микрофон – так, что тот едва успел его поймать. Настал момент истины: свет прожекторов, притихшая публика и упоительный шанс явить своё творчество на её строгий суд… Что ж, время начинать. И пусть Джо Стальной Хрен окажется круче – зато он, Дюндель, отдаст своё сердце этой огромной аудитории, выступая здесь, возможно, в первый и последний раз.

– Этот рэп, – медленно проговорил молодой елдыринец, чувствуя на себе пристальные взгляды множества гуманоидных созданий, – я хотел бы посвятить всем девчонкам, которые сейчас находятся в этом зале…

«Вот же хитрюга! – подумал Готфрид, энергично дожёвывая остатки своего ужина. – Знает, пройдоха, что тёлок здесь большинство… Сейчас точно пиво выиграет!»

Многие дамы вежливо поапплодировали. Внезапно Дюндель заметил в толпе Антоху: стоя в обнимку с темноволосой подругой, он ободряюще кивнул. Публика застыла в ожидании. Взяв микрофон обеими руками, Дюндель начал читать – и грубый материальный мир как-то сам собою растворился в бесподобном упоении творческого экстаза…

Я бунтарь,

В жопу мне фонарь!

Но встретил тебя – и нет пацана…

Ты такая стерва, но я тебя люблю,

А если изменишь мне, шлюха, я тебя убью,

Шкура, сучка, но за тебя умру,

У меня стальные яйца –

Тебя защитю,

Найду работу, соска,

Всё тебе куплю,

Трать мои деньги – ничего не жалко пацану!

Я любую тачку тебе задарю,

Набью морду бывшему твоему…

Монолог Дюнделя представлял собой типичное обращение любого елдыринского эм-си к своей «сучке». Именно этим словом рэперы называли женщин, с которыми спали. Однако зрители, казалось, уловили что-то неподдельно-душевное в искреннем, убогом творении наивного елдыринца.

«Ишь, как наяривает, – изумлённо думал Готфрид, наблюдая за выступлением елдыринца. – Прав был генерал насчёт этого парня: он, кажись, не дурак… Умеет же прикинуться, гадёныш!»

Когда Дюндель закончил, публика разразилась благодарными аплодисментами. Джо Стальной Хрен, оставаясь невозмутимым, пренебрежительно хмыкнул. «Это мой братишка!» – с гордостью произнёс Антоха, обращаясь к Фриде. Та, улыбаясь, лишь кокетливо тряхнула волосами. Её подруга, стоявшая рядом, продолжала пристально смотреть на Дюнделя, изредка оборачиваясь туда, где находился Фридрих. Его было почти не видно за множеством отдыхающих.

– Воу-воу, – весело воскликнул ведущий, подлетая к середине сцены на своём скутере. – Похоже, становится действительно жарко…

Пытаясь отдышаться, Дюндель смотрел по сторонам. В какой-то момент елдыринский рэпер уловил в ухмылке тучного ниби едва различимую хитринку.

– Итак друзья, – продолжал толстяк, – давайте же оценим нашего первого участника!

Из зала послышалось разрозненное хлопанье: какие-то весельчаки, по всей вероятности, решили в шутку поддержать нетрезвого мундиморийца. Сам герой давно спал за своим столиком. Результат голосования, впрочем, особого успеха не сулил. Бедняге удалось набрать всего лишь две десятых мановара.

– Друзья, почему так скромно? – измывался ведущий. – Здесь что, совсем нет любителей шансона?

Дюндель напрягся в мучительном ожидании: он знал, что вот-вот настанет очередь голосовать за Джо. Приготовившись к урагану, елдыринец втянул свою неприкаянную голову в плечи и немного прищурился… Ураган ожидаемо грянул. Открыв глаза, Дюндель недоуменно смотрел по сторонам… Сила стихии оказалась не такой разрушительной, как он предполагал.

– Полтора мановара, – насмешливо констатировал ведущий. – Меньше, чем всегда, но тоже неплохо… Что ж, давайте-ка оценим нашего третьего конкурсанта!

Дюнделю показалось, что ниби злорадствует. Кровь пульсировала в голове молодого елдыринца, в ушах шумело. Вероятно, именно поэтому он даже не понял, что звук оваций в его честь намного превзошёл все ожидания. Не веря своим глазам, он смотрел на шумомеры: они показывали два и одну десятую мановара.

– Потрясающе! – воскликнул тучный ниби, хватая руку Дюнделя и небрежно поднимая её вверх. – Эм-си Суровая Мошонка – победитель нашего сегодняшнего турнира!

Захлёбываясь от счастья, Дюндель едва соображал. Он видел перед собой толпу разнообразных гуманоидов – и все они апплодировали. Внезапно реальность поплыла перед глазами; волна неимоверного ликования пробила грудь ревущим потоком – и вот уже звуки доносились как будто издалека… Радостный Антоха крепко поцеловал изумлённую Фриду. Закрыв глаза, Дюндель представил, что прямо сейчас на него смотрят родители, Гвендельфина и друзья-старокозлищенцы. Некоторое время после того, как ведущий отпустил руку елдыринца, тот всё ещё держал её высоко над головой – так, будто не мог опомниться от своего триумфа.

– Тебя ждёт приз, – сказал тучный ниби уже без микрофона, – девочки проводят.

Обернувшись, Дюндель увидел двух полуобнажённых красавиц – почти таких же совершенных, как Гвендельфина. Улыбаясь, они взяли победителя под руки и повели к большому скутеру, что стоял в углу сцены. Смущаясь, Дюндель покорно взошёл на борт летательного аппарата. Одна из девиц встала за штурвалом и, когда дверь захлопнулась, все трое начали подниматься вверх, к третьему уровню клуба. Не понимая, куда его везут, Дюндель успел помахать оживлённой публике… Некоторые женщины махали в ответ.

Тем временем, скутер поднимался всё выше – и вот уже совсем рядом показались диваны и столики третьего уровня. Наконец, аппарат был припаркован в специальное гнездо. Красотки вывели ошеломлённого елдыринца наружу и повели по круговому коридору. Кое-где, перекинувшись через перила, стояли хорошо одетые гуманоиды. Дюндель заметил, что зоны отдыха здесь располагаются намного менее кучно, нежели внизу, и охраняются множеством качкоидов.

Наконец, ведущая девушка свернула вправо. Последовав за ней, Дюндель оказался у входа в чилаут.

– О нас доложили, – сказала охраннику полуобнажённая нимфа и, приоткрыв занавеску, исчезла внутри. Покосившись на Дюнделя, охранник остался неподвижен. Увлечённый неведомой авантюрой, Дюндель ступил за тканевый покров – и тут же оказался в роскошном помещении, которое выглядело даже лучше генеральского кабинета: красноватые стены, изящные витражи и много позолоченных украшений.

Сказать по правде, он мечтал увидеть там Гвендельфину Куколку. Однако, увы, вместо неё на кожаном диване восседал невысокий полноватый мундимориец с тёмными усиками и маленькими хищными глазами. Он, как водится, был окружён гаремом прекрасных женщин. Внимание Дюнделя привлёк фонтан прямо перед незнакомцем: судя по запаху, из него било игристое вино. «Точно хозяин клуба, – пронеслось в голове у рэпера. – Вот бы получить от него карту вип-гостя!»

– Приветствую юное дарование, – произнёс мундимориец, едва заметно усмехнувшись. – Вижу, тебе удалось выиграть у самого Джо Стального Хрена.

Не зная, что сказать в ответ, Дюндель несуразно стоял посреди комнаты, глазея на странного господина и его свиту.

– Я, по большому счёту, рад за тебя, – продолжал мундимориец. – Публика давно устала от таких парней, как Джо. Вся эта бандитская романтика становится невыносимо скучной.

Мундимориец рассуждал тоном уставшего от жизни философа. Во всём его облике, несмотря на элегантность, проскальзывало что-то совсем уж нафталиновое. Так выглядели актёры в фильмах докосмической эпохи на Кривоцице. Это было нисколько не круто и совсем не по-пацански. «Мужик, походу, перебрал шампуня, – подумал Дюндель. – Может, и для Антохи карту попросить?»

– Нам нужен продукт посвежее, – констатировал незнакомец. – Со временем публика умнеет, и постоянно приходится придумывать что-то новое, доступное… Ты, вижу, неплохой вариант. Можно попробовать.

Изумлённый Дюндель не понимал ни слова из того, что говорил этот зрелый, влиятельный господин. От него исходил пряный запах какого-то нереального парфюма. Елдыринский рэпер заметил странную стеклянность во взглядах девушек. Их глаза, лишённые жизни, напоминали глаза кукол. Позже, набравшись опыта, он поймёт, что среди них не было ни одной живой женщины – одни биодроиды.

– Что ж, – заключил хозяин чилаута, – думаю, это не последняя наша встреча… Вот, возьми.

С этими словами он полез во внутренний карман пиджака и достал оттуда пластиковую карту с жемчужным напылением. «Карта вип-гостя!» – радостно подумал Дюндель, хватая подарок, однако не тут-то было: на светлом фоне чёрным цветом было выведено единственное слово: «Харальдюф».

– Через два месяца у нас прослушивание, – сказал мундимориец, как бы не замечая поражённого взгляда, которым смотрел гость. – Приходи в офис на улице Хеди-Ламарр, здание триста пятьдесят два. Это здесь, недалеко, в секторе Ада-Лавлейс… Приложишь мою визитную карту к монитору входного дроида. Если повезёт, попадёшь в проект.

Едва понимая, что происходит, Дюндель оголтело пялился на заветный кусок полимера. Закончив свою речь, Харальдюф попрощался. Одна из девушек проводила гостя до выхода на лестницу и рассказала о том, где можно забрать канистру пива. Только оставшись наедине с собой, Дюндель понемногу осознал случившееся.

«Выходит, хозяин клуба – какой-то видный продюссер, – думал он, медленно спускаясь по ступенькам. – То-то я и смотрю, что одеколон у него слишком смахивает на женский…» Не в силах до конца поверить своему счастью, он понимал: его сегодняшняя встреча с продюссером и есть тот самый Большой Шанс, что выпадает один раз на миллион… Вот она, удача! Боясь спугнуть невероятное везение, Дюндель едва дышал – так, словно фортуна была какой-то фантастической птицей, присевшей ему на плечо. Канистра с пивом интересовала его в последнюю очередь.

Замечтавшись, елдыринец остановился отдохнуть у входа на первый этаж. Всё ещё находясь во власти своих иллюзий, он не сразу услышал голоса, доносившиеся откуда-то сверху. Внезапно молодого человека будто током ударило: в какой-то момент он понял, что голоса принадлежали его верным охранникам. Сорвавшись места, бедняга прижался к двери.

– Может, с бабой какой ушёл? – нервно вопрошал, по всей вероятности, Фридрих. – Забрали его к себе за стол какие-нибудь марамойки…

– Смотрел я за столами, – угрюмо отвечал Готфрид. – Не было его нигде. На третьем этаже искать надо.

– Если он сбежит, мы попали…

– Пойдём, хватит болтать.

Дюндель слышал, как оба охранника стали поспешно подниматься. Когда их шаги затихли, он, стараясь не шуметь, открыл дверь и опрометью кинулся в самую серидину танцпола. Слившись с толпой, рэпер немного успокоился. Заветная карта лежала глубоко во внутреннем кармане. Повинуясь древнему инстинкту, он решил не рассказывать о случившемся никому, кроме Антохи.

Последний, к слову, ждал его за столиком в обнимку с красоткой Фридой. Не было похоже, чтобы он сильно беспокоился о пропаже товарища. Вторая девушка с безразличным видом сидела напротив. Мундиморийцы явились минут через десять после Дюнделя. Выглядели они, мягко говоря, неважно, однако для отвода глаз тащили за собой каких-то совершенно случайных спутниц.

– А ты отлично выступил… там, на сцене, – вдруг сказала свободная девушка, обращаясь к Дюнделю. – Меня, кстати, зовут Марго.

Елдыринец вежливо и отстранённо представился. У девушки были каштановые волосы, и она ничем не напоминала Гвендельфину. К тому же, в голове у рэпера теснились абсолютно другие мысли. Фридрих настороженно пялился на него исподлобья; Готфрид невозмутимо пил, время от времени ругая модных исполнителей. Из всех гуманоидных созданий, находившихся за столом, веселились только двое: легкомысленный Антоха и его милая подруга Фрида.

Видя, что разговор не клеится, Марго откинулась на спинку дивана. Зная, что алкоголь рано или поздно «согреет» её унылого собеседника, она решила немного подождать. Внезапно Фридрих начал рассказывать увлекательные истории о том, как они с мужиками охотились на свинобобра. Тут произошёл курьёз: одна из девушек оказалась ярой защитницей животных.

– Я больше не намерена слушать того, кто хвастается жестоким убийством ради забавы! – возмущённо заявила она, вставая с места. – Офелия, мы уходим!

Собрав платье, барышня гневно покинула столик. Подруга неохотно последовала за ней. Готфрид проводил обеих девушек равнодушным взглядом. После этого он сказал напарнику «привести ещё каких-нибудь лядей».

– На восемнадцать космотугриков наели – одна и вторая, – заметил экономный мундимориец, когда Фридрих скрылся. – А толку, что называется, ноль.

Дюндель так и сидел, погружённый в свои мысли. Радость победы быстро улетучилась. Елдыринский рэпер знал, что мордовороты ни за что не пустят его на прослушивание. Иногда в нём всё же теплилась наивная надежда поговорить с ними по душам, но его сдерживал какой-то смутный страх. Впервые в жизни бедняге повезло по-крупному, однако и эта баснословная удача была отравлена. Проклиная злую иронию судьбы, Дюндель продолжал опрокидывать рюмки неизвестного алкоголя, пока, наконец, не захмелел. Тогда-то и накрыло его ноющее, тягостное чувство невообразимого одиночества.

Повернувшись, Дюндель снова заметил Марго и внезапно устыдился своей чёрствости: девушка явно хотела познакомиться, а он повёл себя по-дурацки. К тому же она была довольно красивой: не Гвендельфина, конечно, зато большие серые глаза и натуральная пышная грудь. Желая подступиться к незнакомке, Дюндель продолжал её разглядывать. Заметив нерешимость клиента, Марго посмотрела ему в глаза и улыбнулась.

– Странные они… да? – оробело произнёс Дюндель. – Ну, в смысле, девки эти, которые убежали…

– Почему странные? – всё так же улыбаясь, ответила собеседница. – Они могут позволить себе роскошь иметь чёткие принципы и нравственные ценности.

Не ожидав подобного ответа, Дюндель смутился ещё больше. Возникла неудобная пауза. В это же время вернулся Фридрих: на этот раз он привёл с собой двух симпатичных зумбулянок. Всем, кто был за столиком, снова пришлось немного потесниться.

– А ты, – неожиданно для себя спросил Дюндель, – можешь позволить себе чёткие принципы?

– Разумеется, нет, – уверенно заявила Марго. – Любое утверждение можно оспорить и оценить с противоположной точки зрения.

– А что насчёт нравственных ценностей?

Маргарита посмотрела Дюнделю в глаза и саркастически усмехнулась.

– Ты разве не знаешь, – произнесла она с оттенком самоиронии, – что женщинам не полагается никаких других ценностей, кроме замужества и ярких блёсточек?

Дюндель продолжал удивлённо таращиться на девушку, не понимая, говорит ли она серьёзно. «Занятная, – пронеслось в голове у елдыринского рэпера. – И сиськи что надо».

– Теперь твоя очередь, – сказала Марго. – Какие принципы есть у тебя?

Дюндель задумался. Действительно, какие у него принципы? И есть ли они у него вообще?

– Ну, – неуверенно произнёс елдыринец после небольшой паузы, – наверное, такие принципы, что «брат за брата – за основу взято» и «пацан сказал – пацан сделал»…

– Круто, – похвалила Марго. – А ценности?

– Ну… – здесь елдыринец снова задумался. На какую-то долю секунды ему показалось, что в металлических глазах прекрасной собеседницы горит насмешливый огонёк.

– Я думаю, – снова начал Дюндель, пытаясь правильно построить фразу, – что главная ценность в жизни – это чтобы всё было по-пацански.

Марго смотрела на него внимательно и с интересом. Первое время она думала, что парень просто шутит, и хотела даже подыграть. Дальнейшая беседа показала, что относительно пацанских принципов Дюндель серьёзен, как перед прокурором. «Он, похоже, клинически тупой», – скажет она впоследствие своему нанимателю. Тот, не поверив, заставит её копать глубже.

Весь остаток вечера Фридрих молчал, боясь испугать очередных «лядей». Когда же настало время ехать домой, то выяснилось, что зумбулянки совсем не настроены продолжать общение. Стереотип о том, что любая девушка в клубе готова отдаться первому встречному, был нещадно разрушен.

– Вот зараза, – плевался Готфрид, ругая Фридриха. – Ты что, не мог нормальных подобрать?

– А я-то откуда знаю? – оправдывался тот. – Они тут все как шлюхи выглядят… Попробуй их разбери!

Подразнив Антоху своей суровостью, мундиморийцы всё же позволили ему взять Фриду с собой. Чувствуя вопросительный взгляд Марго, Дюндель колебался. Разумеется, у него давно не было женщины, однако он не ощущал необходимого воодушевления. Обычно всё происходило иначе; теперь же перед ним сидела ухоженная и искушённая дама – такая, какие обычно с ним не спят. От неё веяло чем-то зрелым и недоступным.

– Эй, вы там идёте? – крикнул Антоха, видя, что ребята медлят. – Давайте быстрее, а то такси разберут!

Времени на раздумья не оставалось. Дюндель знал, что настоящий мужик не имеет права отказываться от случайного секса. Он будет лохом, если прямо сейчас не пригласит эту чужую, едва ли желанную женщину к себе домой. Мало ли, когда ещё будет возможность с кем-нибудь перепихнуться? Лучше сделать это «про запас».

– Может, это… – смущённо произнёс Дюндель, переминаясь с ноги на ногу, – поедем ко мне? Посмотрим какой-нибудь фильм…

Глаза Маргариты смеялись: впервые в жизни ей повезло работать с таким трогательным пациентом.

Глава 12: Ложь, предательство и поэты серебряного века

– А у тебя мило.

Дежурная фраза прозвучала уютно и искренне. Марго решила сменить тактику и больше не пугать пациента своим сарказмом. Уже на подлёте к дому Дюндель вспомнил, что у него не убрано, и как-то по-детски устыдился этого беспорядка. Сейчас, оказавшись наедине со своей гостьей, он бегал по комнате и распихивал вещи куда попало. Глядя на него, Маргарита умилялась.

– Это ведь не моя квартира, – попутно объяснял Дюндель. – Я просто у друга живу… А сам из Старокозлищенска…

– Угостишь кофечаем?

Дюндель задумался: где-то в недрах кухни-студии должен был находиться перколятор, которым обычно пользовались мундиморийцы. Дюндель практически не умел в нём заваривать: жители планеты Кривоцыца готовили напитки совсем по-другому. А ещё ему не хотелось будить охранников – и вовсе не потому, что они будут в ярости. Говоря начистоту, Дюндель боялся выглядеть перед мужиками полным неудачником. Все знают, что девку после клуба надо «жарить», а не распивать с ней безалкогольные напитки.

– Пойдём, помогу, – предложила Маргарита, видя его замешательство.

На кухне было тихо и тепло. Внезапно Дюнделю припомнились похожие посиделки у родителей: темень за окном, а в доме – вкусный ужин и неторопливая беседа. От воспоминаний защемило сердце. Множество тысяч эризенов, разделявшие Кривоцицу и Джоселин, показались таким чудовищным расстоянием, что елдыринец невольно содрогнулся от ужаса. «И всё-таки странно, – задумчиво рассуждал он, – что жители разных планет одинаково любят заваривать растения».

– Где стоят сиропы? – спросила Марго. – Хочу добавить в кофечай что-нибудь вкусное.

Дюндель тут же спрыгнул со стула и принялся наугад открывать кухонные ящики. В одном из них он обнаружил коробку со всевозможными добавками и протянул её гостье.

– Мммм, стесняшки, – довольно сказала Маргарита, увидев какой-то пакет среди бутылок. – Обожаю стесняшки!

«Стесняшками» назывались кусочки местного зефира. Эти сладости были предназначены для того, чтобы добавлять их в горячий напиток. Там они медленно таяли, превращаясь в густую сладкую пену. «Вот умора! – мысленно удивлялся Дюндель. – И как только они попали на кухню к мундиморийцам? Наверное, их прислали в подарок за крупную покупку». Внутренне смеясь, Дюндель осмотрел кухню-студию в поисках других необычных предметов. Наглазевшись, он повернулся обратно к Марго – и тут же увидел нечто ужасное: за то время, пока он таращился по сторонам, она успела добавить в его кофечай целую кучу стесняшек…

– Что ты делаешь?! – воскликнул Дюндель, вскакивая со своего места. – Я не буду это пить!

Маргарита невольно опешила: смирный пациент внезапно сделался буйным.

– Ты что, аллергик? – спросила гостья.

– Причём здесь мой характер? – возмутился Дюндель. – Неважно, аллергик я или холерик. Просто все эти симпатичные зефирки – только для баб и гомиков, а я нормальный пацан!

Марго едва не рассмеялась: пищевой кодекс «нормального пацана» выглядел несуразно и даже мило. Тем временем принципиальный Дюндель неравнодушно косился на пахучие сладости. Маргарита понимала: он совсем не прочь полакомиться запретным угощением, однако ему мешают пацанские принципы. Наблюдая за своим подопечным, она решила немного позабавиться с его моралью.

– Послушай, – сказала Марго, – мы ведь можем и не говорить никому, что ты пробовал стесняшки…

Смущённый, Дюндель оробело глянул на свой кофечай. За то время, пока он спорил с Марго, часть конфет уже успела растаять, и над поверхностью напитка возвышалась манящая пена.

– Я не могу… – лепетал очарованный Дюндель. – Это ведь не по-пацански…

– Давай, попробуй пару ложек, – уговаривала хищная Марго, – оно и впрямь нереально вкусно…

– А что я Антохе скажу?!

– Антоха не узнает. Никто не узнает, кроме меня.

– А если от этого зефира я больше не буду реальным бандитом? Если вообще перестану быть мужиком?

– Не волнуйся: я запросто докажу тебе обратное…

Стесняшки пахли потрясающе: это был аромат лучшей маминой выпечки, смешанный с какими-то цветами, фруктами и ещё неизвестно чем – туда, наверное, добавили само обожание. В какую-то секунду Дюндель подумал, что именно так должна пахнуть Гвендельфина Куколка. Сглотнув слюну, он снова забрался на стул и принялся неотрывно смотреть на чашку, переполненную воздушной массой. «А вдруг после этого я сразу стану геем?» – пронеслось у в голове у бедняги. Однако было поздно: рука сама потянулась к ложке, и вот уже на языке почувствовался божественный вкус…

– Ну как? – с улыбкой спросила Маргарита.

От восторга Дюндель едва не лишился дара речи. Не говоря ни слова, он довольно кивнул. Наслаждение боролось с пацанскими понятиями… На этот раз пацанским понятиям «не фартануло».

Съев ещё пару ложек, Дюндель снова посмотрел на Маргариту. «А вдруг я уже гей?» – с ужасом подумал он. Внимательно оглядев стройную фигуру молодой женщины, елдыринец понял, что по-прежнему находит её привлекательной. Тогда он немного успокоился.

– Расскажешь мне о своей планете? – попросила Марго.

Обитатели квартиры давно спали. В предрассветной тишине доносилось лишь негромкое похрапывание из комнаты мундиморийцев. После нескольких глотков душистого напитка Дюндель почувствовал приятное тепло во всём теле и окончательно расслабился. Желая развлечь гостью, он приправлял свои истории красочным вымыслом.

– А как вы попали на Джоселин-Белл-Бернелл? – спросила молодая женщина.

На секунду Дюндель умолк. Ему хотелось сказать Маргарите правду, однако он знал, что должен держаться легенды о холостяцком общежитии. «Если проболтаюсь – точно буду не мужик», – решил для себя елдыринец. К тому же, далеко не каждая девушка поверит в безумную историю об экскрементах космических лосей.

– Ну… – медленно потянул Дюндель, соображая, как бы выкрутиться, – меня, в общем-то, пригласили на прослушивание в один продюссерский центр… Если повезёт – стану звездой.

Маргарита усмехнулась. Она понимала, что пациент нагло и неумело врёт.

– И когда же у тебя прослушивание? – спросила она, хитро прищурившись.

– Через два месяца, – не моргнув глазом, ответил Дюндель.

– Ты, наверное, готовишься?

– В общем-то, не особо…

За окном пробивались первые лучи Веры-Рубин. Обоих – Дюнделя и Маргариту – начинало понемногу клонить в сон. Внезапно Дюндель посмотрел на гостью каким-то странным взглядом и тихо спросил:

– Хочешь, покажу тебе кое-что интересное?

Он поднялся из-за стола и жестом позвал Марго за собой. Та, разумеется, восприняла это как приглашение к соитию. «Ещё один гуру пик-апа, – шутливо подумала Марго. – Обожаю наблюдать за всеми этими девственниками». Когда же оба оказались в спальне, Маргариту ждал необычный поворот: вместо того, чтобы начать её домогаться, Дюндель взял свой транслятор и принялся что-то выискивать… «Наверное, ищет порно, – догадалась Марго. – Сейчас начнёт показывать мне свои сопливые фантазии».

«Сопливой фантазией» оказался текстовый файл. Пробежав по нему глазами, Марго поняла, что это стихотворение. Окончательно сбитая с толку, она прочла его несколько раз.

– Ну как? – спросил Дюндель.

– Это ведь… твоё? – наугад предположила Марго.

– Нет, не моё, – ответил елдыринец. – Просто пришло на мой транслятор. Мне оно очень нравится.

Внезапно Марго обнаружила почву для полезного разговора.

– Я, кажется, знаю, кто мог это прислать, – проговорила она. – Космические партизаны и подпольщики обычно рассылают своё творчество на трансляторы мирных жителей. Они делают это абсолютно бесплатно… Неужели ты совсем о них не слышал?

Дюндель глупо таращился, хлопая глазами. Только сейчас он заметил, что Маргарита, должно быть, намного старше его.

– А разве на этой планете есть космические партизаны? – удивлённо спросил рэпер.

– Здесь нет штаба, зато есть последователи. Иногда они подлетают к орбите Джоселин и взламывают спутники связи. Власти борются с этим, но не всегда успешно.

– А зачем они присылают людям все эти файлы? – допытывался Дюндель.

– Они протестуют против идейного курса империи, – объяснила Марго. – Требуют свернуть культурную программу, которую проводит маэсто Харальдюф…

– Кто-кто?!

От неожиданности глаза Дюнделя округлились. Марго невольно отпрянула.

– Маэстро Харальдюф, – поспешно повторила она. – Главный советник императора по вопросам культуры…

Потрясённый, Дюндель не мог вымолвить ни слова. То, что сказала Марго, было известно всем. Однако для елдыринца её слова явились откровением. «Ну и ну! – ошарашенно думал рэпер. – Так он, оказывается, ещё и большой чиновник!» Радуясь удаче, Дюндель неожиданно для себя нащупал сказочные перспективы… Возможно, этот могущественный министр обеспечит им с Антохой лучшую защиту, нежели генерал Зугард.

– А почему его называют «маэстро»? – спросил Дюндель.

– У него, кажется, первое образование музыкальное… Тебе зачем?

Поддавшись эйфории, Дюндель вновь захотел рассказать правду – и вновь остановил себя усилием воли. «Если скажу, как есть, разрушу свою же легенду», – сообразил он в последний момент. Марго смотрела на него пристальным взглядом. Подсознательно чувствуя нить разговора, она всё не могла ухватиться за неё своими холёными руками. Впрочем, ничего удивительного: первый вечер, новый клиент и уйма времени впереди. Торопиться явно не стоит.

– Послушай, – произнёс Дюндель после небольшой паузы, – я вот что хотел у тебя спросить…

Марго напряглась: она была вся внимание.

– Ты случайно не знаешь, – тихо и как-то стеснительно продолжал молодой человек, – где можно достать ещё таких стихов, как те, что я показывал?

Марго усмехнулась.

– А ты, я вижу, любитель запрещённого искусства, – проговорила она, прищурившись. – Вот возьму и донесу… Тебя тогда арестуют и обработают отупляющим лазером.

– Зачем?! – испуганно спросил Дюндель.

– Как это «зачем»? Чтобы ты с удовольствием смотрел комедии господина Какашкинда.

– Я и так смотрю их с удовольствием. Такие смешные, что угореть можно. Больше всех мне нравится та, где мужик в бабку переодевается… Мужик – в бабку! Вот умора!

Видя, что пациент непробиваем, Марго даже восхитилась. «Ну что ты с ним поделаешь, – рассуждала она, глядя в наивные глаза своего подопечного. – Придётся дать ему то, что он просит».

– Ладно, так и быть, – сказала Марго. – На самом деле у меня есть похожие стихи…

– Правда? – воскликнул Дюндель, не веря своему счастью.

– Ага. Я снимаю апартаменты в старом доме, ближе к Беатрис-Тинслей. Там есть библиотека… Знаешь, такие стихи нельзя распространять. Но у себя хранить можно – если осторожно. И будь уверен: то, что я принесу, ты больше нигде не найдёшь. Это действительно вне закона, первоклассная дурь… Этим балуются император и придворные.

Дюндель с благодарностью посмотрел в глаза своей гостье.

– Как же мне повезло тебя встретить! – радовался он. – Большое тебе спасибо!

– Пока не за что, – отозвалась Маргарита. – Я ещё ничего для тебя не сделала.

– Всё равно спасибо, – убеждённо проговорил Дюндель. – Приятно, что ты не назвала меня соплежуем из-за этих стихов… И ботаником, вроде, не считаешь.

– Поцелуй меня, дурачок.

В эту ночь елдыринский рэпер убедился в том, что стесняшки никак не влияют на гетеросексуальность и потенцию. «Хорошо, что я не его типаж, – думала Маргарита, наблюдая за спящим подопечным. – Надеюсь, буду мамочкой для этого несчастного». В глубине своей холодной, прагматичной души она ощущала смутную, предательскую жалость.

Утро после пирушки было на удивление радостным: с похмелья не болел никто. Проснувшись, ребята завтракали и смотрели комедийный сериал. Мундиморийцы довольно долго не выходили из своих комнат. В общем, события складывались удачно.

Ближе к обеду елдыринцы проводили подруг на площадку для аэротранспорта. Наблюдая за тем, как женщины садятся в такси, Антоха с сожалением вздохнул.

– Хорошего понемногу, – печально усмехнулся он, когда аппарат поднялся в небо. – Закончилась наша с тобой, Дюндель, крутая тусовка.

Дюндель обескураженно молчал. Ему хотелось наконец-то поведать другу о своём счастье, но он не знал, как подступиться к важному разговору.

– Пойдём, что ли, пива выпьем, – предложил рэпер.

Ребята притащили в комнату Дюнделя канистру и два стакана. То, что мундиморийцы называли «пивом», по вкусу напоминало бурбон. Антоха присел на корточки, Дюндель – на кровать. Было слышно, как в кухне-студии начал возиться кто-то из охранников. Притаившись, ребята ждали. Когда вновь наступила тишина, Дюндель достал из внутреннего кармана заветную визитку и молча протянул её товарищу.

– Это ещё что такое? – спросил Антоха, разглядывая непонятный предмет.

Дюндель шёпотом рассказал ему всё, что произошло в клубе. Выслушав, Антоха крепко задумался.

– А твой продюссер случайно не из этих…? – спросил он, двусмысленно кивая куда-то в сторону. – Знаешь, добрые дяденьки всегда рады нормального пацана продырявить …

– Ты чё, совсем?! – испуганно воскликнул Дюндель. – Я видел, там у него одни девки сидели. Вот был бы я какой-нибудь женщиной – тогда, конечно, пришлось бы отдаваться в три дырки…

– А по-моему, в этом их шоу-бизнесе всех без разбору трахают, – заметил Антоха. – Женщин, конечно, активнее, но и пацанам достаётся. Что заднице-то зря пропадать?

Задыхаясь от негодования, Дюндель не мог произнести ни слова. Антоха был прагматик и рассуждал с точки зрения бытовой философии. Все, кто повзрослел, знают: ничего в жизни не даётся просто так. Могущественный продюссер не обязан помогать бесплатно. Однако, несмотря на очевидные доводы рассудка, Дюндель всё же не мог поверить в окончательную циничность вселенной.

– А как же эм-си Бездарь? – произнёс он со странным упорством. – Он что, тоже из этих?

Антоха задумался: эм-си Бездарь и вправду был слишком брутален.

– Ну, – неуверенно потянул Антоха, – он, может, и не из них…

– И что, – продолжал Дюндель, – я не могу точно так же к успеху прийти?

Не зная, что сказать, Антоха смотрел на него с удивлением. Впервые в жизни покладистый Дюндель дал ему настоящий отпор. Ребята были знакомы с детства, но никогда прежде Антоха не видел в Дюнделе такой решимости. Теперь Антоха понимал, насколько сильно меняются люди, когда речь идёт о борьбе за мечту.

Вечером следующего дня Готфрид увиделся со своими сотрудницами в небольшой закусочной.

– Ну, бабоньки, – деловито произнёс он, – за сколько времени вы этих пациентов отработаете?

– А они точно важные информаторы? – с сомнением спросила Марго.

– Точнее некуда, – заявил мундимориец. – Так что насчёт сроков?

Женщины молчали. Готфрид ждал ответа, время от времени переводя взгляд с одной из них на другую.

– Три-четыре месяца, – проговорила, наконец, Марго. – Довольно сенситивный тип, ничего сложного.

– А что так долго? – возмутился мундимориец. – Если ничего сложного – то можно и быстрее.

– Не нравятся сроки – ищите других специалистов.

Готфрид недовольно прищёлкнул языком и постучал по столу своими длинными пальцами. Терять Маргариту он не хотел. Иногда на её пышной груди клиенты со слезами рассказывали свои детские травмы и секретные коды.

– А что у тебя? – спросил мундимориец, обращаясь к Фриде.

Фрида бросила на него мимолётный, неуверенный взгляд и тут же опустила глаза.

– Полгода минимум, – тихо произнесла она после паузы. – Там основная акцентуация личности – эпилептоид… Короче, тяжко придётся.

Транслятор Дюнделя не мог принимать звонки. Люди генерала устроили так, чтобы подписка была оплачена лишь на те каналы, где не было обратной связи. Несмотря на это, Дюндель умудрился создать себе аккаунт на форуме автолюбителей. Прощаясь, Маргарита запомнила адрес его страницы. В один прекрасный день елдыринец нашёл там сообщение:

«Привет. Помнишь меня? (ночь после клуба и стесняшки). У меня есть то, что ты просил. Увидимся?»

Дюндель знал, что Маргарита достала для него стихи. «Мне позарез нужно с ней встретиться!» – сказал он Антохе. Тот, задумавшись, спросил про Фриду. Вот уже много дней он украдкой вспоминал её с упоительной дрожью. Будучи прагматиком, Антоха понимал, что они с Фридой никогда больше не увидятся. Теперь, когда встреча стала возможной, он воспрял духом. В конце концов Антоха и Дюндель «наехали» на мундиморийцев. Ребята угрожали пойти к генералу и в консульство. Мундиморийцы якобы сдались под напором.

Девушек пригласили приехать через пару дней. Изнывая от предвкушения, Антоха готовился уволочь Фриду в спальню сразу же, как только она переступит порог квартиры. Однако не тут-то было: Марго явилась одна. Её подруга якобы сильно проcтудилась и передавала всем большой привет. Несолоно хлебавши Антоха скрылся у себя в комнате, громко хлопнув дверью. «У него, наверное, что-то болит?» – невинно спросила Марго.

На этот раз в жилище Дюнделя царил идеальный порядок. Заметив это, гостья одобрительно усмехнулась. На секунду замявшись, елдыринец жестом пригласил её присесть на ковровое покрытие, где он художественно разложил подушки. В комнате не было другой мебели, кроме кровати и гардеробной.

– Ну что, – интригующе сказала Маргарита, – готов увидеть сокровища древних гуманоидов?

Дюндель нетерпеливо кивнул. Тогда Марго полезла в сумочку и достала оттуда три небольших предмета продолговатой формы. Каждый из них был похож на сливу, продольно разрезанную вместе в косточкой.

– Это ещё что такое? – изумлённо спросил молодой человек.

Марго показала ему, как пользоваться голограммами. Необычная технология привела елдыринца в восторг. Смущаясь, он впервые попробовал «полистать» удивительные книги… Одна из них называлась «Есенин», вторая – «Блок», а третья – «Пастернак».

– Прикольные названия, – заметил Дюндель. – Интересно, что они обозначают?

– У меня для тебя есть ещё одно неприличное удовольствие, – произнесла Маргарита и медленно достала из сумки небольшой пакет стесняшек… Это была их с Дюнделем постыдная тайна.

– Ух ты, разноцветные! – воскликнул Дюндель.

– Заваривай перколятор, – сказала Марго. – Я покажу тебе, какие из стихов нравятся лично мне.

Весь вечер они читали и обсуждали поэзию. Рольшторы были опущены: мало ли, какой беспилотник застанет парочку за непристойным занятием? Содрогаясь от неведомого чувства, Дюндель заворожённо улавливал изящные рифмы: бледный отсвет неведомой эпохи, упоительный экстаз творчества, далёкое сияние истинного таланта… Это были всего лишь переводы на общегуманоидный язык, но даже они потрясли елдыринца до глубины души.

Сумерки сменила плотная, тягучая темнота. Всё пространство комнаты было освещено лишь голограммой. Утомлённые чтением, ребята в задумчивости сидели, допивая уже которую чашку сладкого кофечая. Гостья не спешила уходить; видя это, Дюндель смутился. Его душа находилась в тонком, трепетном состоянии, и ему совсем не хотелось близости. Однако он знал: синица в руках – это то, от чего никогда не откажется нормальный мужик. Он, в конце концов, не какой-нибудь импотент, чтобы не домогаться женщину, которая оказалась в его комнате. Из чувства долга, из какой-то благодарности он опустил свою руку Маргарите на плечо… Та мгновенно придвинулась ближе.

– Малыш, – сказал Дюндель, – посмотрим вместе какой-нибудь сериальчик?

Сериальчик попался на редкость плохонький – и впервые в жизни Дюндель почувствовал его ужасающую фальшь. То, с чем он столкнулся, так сильно контрастировало с убогой действительностью массовой культуры, что ему сделалось не по себе. Желая поскорее закончить вечер, он полез целоваться к Марго. Она, конечно, была не против.

Елдыринцы говорили подругам, что недавно прибыли в Мундимору и ещё не успели обзавестись средствами связи. Общались они на форуме, куда впервые написала Марго. Когда речь шла о запрещённой литературе, приходилось выражаться кодовыми фразами. Это было даже весело: Дюндель чувствовал себя героем шпионского фильма. Однажды Марго вздумалось выгулять подопечных. «Я знаю, что делаю!» – заявила она Готфриду, и уже на следующий день елдыринцев отпустили подышать свежим воздухом. На этот раз Фрида всё-таки явилась, но в конце концов уехала домой. «Таких жеребцов нужно сначала немного помучить, – говорила она, имея в виду Антоху. – Иначе они попросту тебя не оценят».

Марго и Фрида всё чаще приходили к елдыринцам. У каждой из них была своя легенда. Фрида якобы жила с родителями и работала маникюрщицей. Маргарита якобы делила аренду с несколькими подругами. Дюндель никогда не задумывался о том, сколько стоит снять старинный особняк неподалёку от императорской зоны. Следуя своей насмешливой фантазии, Марго представилась «почасовой няней-сидекой». Её давние научные работы были посвящены олигофрении у детей.

Вместе ребята гуляли и смотрели сериалы. Мундиморийцы как будто успокоились и не обращали на всё это безобразие никакого внимания. Просить у них деньги было унизительно, однако время от времени ребята водили девушек в недорогие заведения. Часто подруги платили сами за себя. Тогда Антоха думал, что феминизм, возможно, не так уж и страшен для нормальных пацанов.

Дюндель начинал всё больше волноваться о предстоящем прослушивании. Ему очень хотелось поделиться мыслями с Маргаритой, но это вскрыло бы всю его ложь. Он скорее стеснялся, нежели боялся предательства. Будучи в смятении, он не знал, что делать. Несмотря на безнадёгу, Дюндель понимал, что за последнее время его душа обогатилась частичкой чего-то важного.

– Знаешь, – признавался он Антохе, – иногда мне кажется, что Марго… как бы это объяснить получше… Она как будто тоже мне друг, понимаешь?

Антоха смотрел на него с удивлением и насмешкой.

– Ну ты чудо-юдо, – говорил Антоха. – Какой, спрашивается, из бабы друг? Они ведь только для того и существуют, чтоб мы их трахали.

От таких разговоров Дюндель замыкался в себе: ему вовсе не хотелось, чтобы его считали импотентом или гомиком. Иногда он недоумевал, почему такие красивые женщины проводят время с ними, когда вокруг столько успешных пацанов на крутых летательных аппаратах. Когда он задал этот вопрос Антохе, тот лишь многозначительно ухмыльнулся: «Бабы обожают мой член».

Однажды Марго принесла с собой бутылку крепкой настойки, и они с друзьями распили её на четверых… Наутро елдыринцы ничего не помнили. Стараясь не думать о плохом, ребята окольными путями пытались выведать, не сорвалось ли у них с языка что-нибудь лишнее. Увы, их глуповатые вопросы не дали результатов. Марго и Фрида вели себя, как обычно. Вскоре елдыринцы забыли об инциденте, и все их разговоры снова вращались вокруг прослушивания. Антоха даже хотел использовать подруг как «алиби» для того, чтобы Дюндель мог вовремя явиться в студию на улице Хеди-Ламарр, здание триста пятьдесят два. Дюнделю эта идея не нравилась: он не хотел втягивать Маргариту в опасное предприятие. Антоха только смеялся над его благородством: «Ты точно хочешь стать звездой?»

Впрочем, оба елдыринца сходились на том, что мундиморийцы прибьют их за малейший шаг без ведома генерала. Так бы, наверное, и мучились они в нерешительности. Однако в один прекрасный день случилось то, что подтолкнуло друзей к важному шагу.

Был вечер. Елдыринцы с подругами пошли гулять и зашли в недорогую закусочную. До этого времени Антоха и Дюндель уже успели выпить пива. Ребята беседовали и смеялись под резвые аккорды какой-то старомодной песенки. Марго предложила заказать чего-нибудь покрепче. Елдыринцы знали: с этими девчонками можно не опасаться неприятностей. Если что-то пойдёт не по плану, подруги запросто разделят с ними счёт. Молодые люди были уже и без того навеселе; когда принесли заказ, их вовсе разморило от еды, тепла и алкоголя. В конце концов Антоха решил сходить по малой надобности. Голова кружилась; только теперь ему стало ясно, что он перебрал. «Чёртовы местные настойки, – ругался Антоха. – Вроде, немного выпил, а как будто всю ночь квасили».

Кабинка туалета была всего одна. Подойдя ближе, Антоха обнаружил возле неё двух барышень. Проклиная хозяев закусочной, он стал думать, где бы отлить. Каким-то образом елдыринец оказался у запасного выхода. Там, к счастью, было открыто. Выглянув наружу, Антоха упёрся прямо в глухую стену. Слева был виден кусок улицы. Справа находились мусорные баки, возле которых Антоха различил какое-то движение. Сначала он даже испугался, но потом понял, что это всего лишь дроид-сортировщик мусора. Тот, впрочем, не обращал на гуманоида никакого внимания. Осмелев, Антоха прошёл чуть поодаль, за ящики: там стояло какое-то здание без окон – возможно, склад. Вокруг было пусто. Радуясь удаче, Антоха направился в подворотню и сделал своё дело. Вполне довольный собой, он хотел уже вернуться за столик, однако внезапно увидел Марго и Фриду. Они вышли покурить.

«А что, – подумал Антоха, – если подкрасться из-за угла и хорошенько их напугать?» От этой мысли он даже захихикал: идея показалась ему неимоверно смешной. Прижавшись к стене, елдыринец медленно двинулся туда, где стояли подруги. Услышав посторонний звук со стороны мусорных баков, они насторожились, однако, увидев дроида, перестали реагировать. Оказавшись прямо за углом, Антоха застыл в ожидании: ещё минута – и он выпрыгнет оттуда с каким-нибудь нелепым криком… Вот смеху будет!

– …нажрался, как скотина, – донеслось до Антохи. – Из него в таком виде любовник ещё хуже, чем обычно.

Сердце Антохи оскорблённо сжалось: говорила Фрида. Желание пошутить мгновенно исчезло – как и пьяная весёлость. Замерев, елдыринец мучительно слушал.

– Сама выбирала, – насмешливо заметила Марго.

– Выбор был невелик.

– Это твой шанс. В таком состоянии его гораздо легче расколоть. Он ведь уже проболтался, что был на партизанском корабле.

– А что сказал тебе толстяк?

– Нёс какой-то бред про фекалии космических лосей…

– Про что?!

Услышав забавную чепуху, Фрида рассмеялась. Покровы были сброшены, и отвратительная правда вылупилась наружу, словно мерзкая личинка из яйца насекомого. Готовый взреветь от стыда и злобы, Антоха не хотел верить собственным ушам.

– Ну и ну, – проговорила Фрида, немного успокоившись. – В такую ерунду не поверил бы даже тупица Фридрих!

– Ага, – подтвердила Марго, – я такого бреда не слышала со времён магистратуры в психлечебнице.

Вдоволь насмеявшись, подруги выбросили окурки от сигарет в мусорницу и скрылись в дверях. Антоха продолжал неподвижно стоять за углом, содрогаясь от ужаса. Паззлы сложились в его голове, и наступило страшное прозрение. Он вспомнил, как Фридрих впервые привёл женщин в компанию… Уже тогда следовало догадаться, что здесь нечисто.

Пытаясь выплеснуть из себя неимоверную злость, он повернулся и несколько раз ударил кирпичную стену. Боль его отрезвила. Хотелось немедленно прибить лживую суку Фриду, но он боялся мундиморийцев. Болезненно соображая, Антоха понимал одно: если он выдаст себя, то «раскалывать» его будут уже другим способом. После того, как генерал узнает секрет лосиных фекалий, они с Дюнделем ему больше не понадобятся.

Подавляя звериный гнев, Антоха вернулся за столик. «Почему так долго, малыш?» – спросила Фрида. Антоха молчал, скверно ухмыляясь. За весь остаток вечера он не выпил больше ни грамма алкоголя, однако и без этого чувствовал, как пространство содрогается в его голове. Домой добирались пешком. На этот раз Антоха не звал Фриду с собой, но она по-хозяйски проследовала с ним до квартиры. Понимая, что должен молчать, елдыринец угрюмо следил за тем, как Дюндель и Маргарита смеялись и обсуждали какую-то чепуху. Наконец, оба исчезли за дверью дюндлевой комнаты и, похоже, немедленно завалились «на боковую».

Мундиморийцы, скорее всего, давно спали. Желая последовать их примеру, Фрида буднично стелила постель. Остановившись напротив, Антоха внимательно следил за её движениями. Почувствовав это, она обернулась.

– Всё в порядке? – с улыбкой спросила Фрида.

Антоха неотрывно смотрел – и во всём его облике сквозила неуловимая ярость. Не получив ответа на вопрос, Фрида продолжила своё занятие. «Вот, значит, как, – ожесточённо думал Антоха. – Ты, значит, слишком хороша для меня…» Её красота, её самообладание и превосходство возбуждали в нём свирепую, неистовую горечь. Не в силах перебороть себя, он принялся медленно подходить ближе. Ощутив неладное, Фрида остановилась и вновь посмотрела на Антоху непонимающим взглядом. Приблизившись вплотную, он резко схватил её за подбородок и сжал его так сильно, что едва не поставил синяк.

– Ты что творишь?! – заорала Фрида, пытаясь освободить голову. – Чёртов псих!

Дав ей пощёчину, он бросил её на кровать. Прежде чем он упал сверху, она успела перевернуться и, закрываясь руками, оказалась на полу. Матерясь, Антоха схватил её за локти и с силой поднял вверх… Внезапно девушка ударила его ногой в пах. Пользуясь тем, что он скорчился, она выбежала из комнаты. Под громкие крики о помощи елдыринец бросился следом – и в конце концов просто сполз вдоль стены в прихожей… Спустя полминуты Фрида уже колотила двери в комнаты мундиморийцев, истошно вопя и осыпая Антоху ругательствами.

Наконец, из-за дверей появились охранники. Антоха слышал, как Фрида взволнованно рассказывала им произошедшее. Звуки доносились до елдыринца так, будто он лежал на дне глубокого колодца. Невозможно было различить ни слова из того, что говорила Фрида, но это не был общегуманоидный язык. Время от времени Готфрид вставлял какие-то фразы: он, по всей вероятности, пытался успокоить женщину. Потом все трое направились в сторону елдыринских комнат.

– Вы что, дебилы, охренели посреди ночи балаган устраивать? – сурово проговорил Готфрид, подходя к полулежащему Антохе.

Глядя на его рослую фигуру, елдыринец понимал, что не имеет ни сил, ни желания вставать. Из-за дюнделевой двери появилась испуганная Марго. Оглядев мизансцену, она мгновенно всё поняла.

– Мне нужен мой клатч, я ухожу! – гневно воскликнула Фрида.

Перешагнув через Антоху, Готфрид вошёл в его комнату и уже через несколько минут вернулся с дамской сумочкой. Схватив её, Фрида начала поспешно обуваться. Всё это время Фридрих стоял за её спиной и смотрел на Антоху с безразличным презрением. Маргарита исчезла в комнате Дюнделя и вернулась оттуда с вещами. Надев свои манто, женщины торопливо покинули квартиру.

– Ну уж нет, – услышал Антоха из-за закрытой двери, – я на такое дерьмо не подписывалась!

Окинув елдыринца раздражённым взглядом, Готфрид повернулся и зашагал в свою комнату. По дороге он бросил Фридриху какую-то фразу на мундиморийском. Тот, кивнув, постоял в прихожей ещё немного, после чего также ушёл к себе. Антоха очнулся спустя несколько часов; голова гудела. Опираясь о стену, он смог добраться до кровати. Всё это время Дюндель мирно спал. Он, разумеется, слышал какой-то шум, но не придал этому значения.

Утро обрушилось на Антоху ужасающим похмельем. Он, как ни странно, помнил все события предыдущей ночи до мельчайших подробностей. «Чёртова кукла!» – думал елдыринец, проклиная Фриду и всё, что случилось. Её обидные слова до сих пор стояли у него в ушах. Не в силах смириться с тем, как подло его обманули, Антоха чувствовал бессильную ярость. А страшнее всего было то, что они с Дюнделем выболтали секрет лосиных фекалий двум никчемным потаскухам.

В какой-то момент Антоха понял, что ему срочно нужно опохмелиться. Однако идти на кухню желания не было: он слышал оттуда голоса охранников. Внезапно к нему в комнату постучали.

– Друган, ты там живой? – послышался из-за двери голос Дюнделя.

Спустя секунду дверь приоткрылась – и Антоха тут же поблагодарил всех богов елдыринской мифологии. В руках у Дюнделя была канистра с остатками пива.

– Твою ж мать, как ты вовремя! – с облегчением воскликнул Антоха и, взяв канистру, принялся пить прямо из горла.

Дюндель наблюдал это зрелище в недоумении. Наконец, Антоха поставил тару на пол, закрутил её крышкой и, с размаху усевшись, безумно посмотрел на друга.

– Бабы куда-то делись, – произнёс Дюндель, хлопая глазами. – Просыпаюсь – а Марго почему-то нет… Она мне утром вот что прислала.

С этими словами он вытащил транслятор из кармана и передал Антохе. Ухмыльнувшись, елдыринец прочитал следующий текст:

«Ночью твой друг напал на Фриду. Она была вынуждена просить помощи у ваших соседей. Ребята хотели вызвать дежурного комиссара, но Фрида не стала поднимать шум. Я боялась отпускать её одну, и мы уехали вместе. Ты так крепко спал… Очень хочу увидеться, но мне страшно. Объясни, что происходит».

– Вот же твари, – проговорил Антоха.

– Ты что несёшь?! – испуганно воскликнул Дюндель.

– А то и несу, – горько усмехнулся елдыринец. – Поимели нас бабы.

Убедившись в том, что мундиморийцы достаточно далеко от двери, Антоха отвёл друга в дальний угол и рассказал ему всё, что слышал на заднем дворе закусочной. Далее он со стыдом и горечью описал происшествие, которое повлекло за собой отъезд Фриды. Дюндель слушал его, изумлённо вытаращив глаза и обхватив голову обеими руками. «Этого не может быть, – повторял он, содрогаясь от ужаса. – Марго никогда бы так не поступила…»

Антоха только смеялся над его наивностью. Сердце Дюнделя было разбито. Бедняга пока ещё не думал о том, что люди генерала находятся в двух шагах от тайны, и могут избавиться от сведетелей. Все его мысли занимало гнусное предательство Маргариты… Вернее, можно ли назвать предательством изначальный обман?

– Развели нас, как недоумков, – грустно заключил Антоха.

Весь последующий день друзья угнетённо смотрели мундиморийские каналы. Боясь показаться охранникам на глаза, Антоха не выходил из комнаты. Дюндель носил для него еду и пиво. Благо, один из санузлов был расположен поблизости. Под вечер елдыринцы вконец ослабли от безделья и безнадёги.

– Антоха, – проговорил Дюндель, – я вот что думаю… Если бабы существуют только для того, чтоб мы их трахали, то почему нам обоим так паршиво?

Ещё несколько дней прошло в раздумьях. Марго ждала ответа. Прослушивание приближалось. Понемногу Дюндель понимал, что не может упустить свой Большой Шанс. Как-то разом ребята решили: надо валить.

Елдыринцы знали, что сделать это будет непросто. Они рассматривали даже варианты наподобие «залезть в доставочного дроида». К счастью, у ребят хватило ума отказаться от этой затеи. Вместо неё они разработали сомнительный, но всё же практичный план побега: симулировать раскаяние.

«Почему ты молчишь? – писала Маргарита в новом сообщении. – Мы могли бы вместе почитать Баратынского. Но, если не хочешь, я не настаиваю. И всё же объясни мне, почему твой друг напал на Фриду и что означает твоё молчание».

Дюндель едва не плакал. Где, спрашивается, ещё он достанет Баратынского? Однако следовало мужаться. Болезненное разочарование сделало душу елдыринца грубее. Теперь ни одна коварная сирена не соблазнит его древней поэзией!

«Моему другу очень стыдно, – отвечал хитрый Дюндель. – Просто у него на генетическом уровне есть потребность напиваться и бить свою самку. Так поступают многие мужики у нас на Кривоцице. Это просто такая традиция, духовные скрепы. Бить бабу – значит учить её уму-разуму. Антоха не хотел ничего плохого. Он извиняется и больше не будет».

Вскоре Маргарита прислала ещё одно письмо:

«Мы многого не знаем о традициях вашей планеты. Однако поверь: иногда их лучше там и оставить. А то понаедут со своими традициями – и потом не знаешь, как жить в этом долбаном зоопарке… Это шутка, не обижайтесь. Так когда мы увидимся?»

Антоха и Дюндель переглянулись. Последнее сообщение Маргариты содержало какой-то издевательский – а может, и вовсе политический – подтекст. Однако вникать в эти тонкости у ребят не было ни желания, ни времени.

– Напиши ей типа «давайте увидимся в кафешке», – сказал Антоха.

Склонившись над транслятором, Дюндель принялся старательно печатать, едва попадая пухлыми пальцами по мелким буквам. Марго понравилась идея встретиться вне стен квартиры. Дело оставалось за малым: выждать, когда подруги свяжутся с мундиморийцами. Клянчить космотугрики елдыринцам не хотелось, но их успокаивали три волшебных слова: это последний раз.

Сперва – для приличия – Готфрид грубо отмахнулся от просьб Антохи.

– Совсем охренели! – воскликнул мундимориец. – Ну уж нет, хватит мне твоих пьяных разборок с мадмуазелями. Не умеешь баб водить – не берись. И вообще, скоро генерал найдёт ваших друзей, а пока сидите тихо.

– Да ладно, – как бы невзначай заметил Фридрих, – секса-то хочется. Разреши ты ему шлюху, а то совсем одичает.

Антоха торжественно поклялся больше не устраивать ночных погромов. После этого елдыринцы назначили дату и время встречи. Друзья волновались: вдруг что-нибудь пойдёт не так? А ведь «не так» могло пойти что угодно. План побега не отличался гениальностью. Но другого у ребят не было.

Дюндель попросил Марго подождать их с Антохой в мини-баре на первом этаже своего дома. Окна бара выходили на аллею между высотками. Выйдя из подъезда, можно было обойти соседний дом так, чтобы не попасться подругам на глаза. Далее путь к остановке лежал через дворы. На остановке находился сенсорный таблоид: чтобы получить схему маршрута, достаточно было вбить туда необходимый адрес.

– Главное, – рассуждал Антоха, – это поскорее забраться в скотовозку…

– В аккубус, что ли? – переспросил Дюндель.

– Ага, он самый. Если нас не поймают до этого времени – считай, повезло. А уж если в аэрокоптер влезть удастся – тогда вообще праздник.

Денег елдыринцам выделили ровно на четыре чашки кофечаю и один десерт. Антоха волновался, как перед выпускными экзаменами в школе. Если бы он не сдал их хотя бы на тройки, мать бы его прибила… Теперешний экзамен, конечно, был не так серьёзен. Очень хотелось на свободу. Однако Антоха всё же чувствовал лёгкую дрожь от мысли, что им с Дюнделем придётся выйти из комфортного заключения в незнакомый, враждебный мир.

В назначенное время елдыринцы спустились на лифте вниз, вышли из подъезда и повернули направо – так, чтобы обойти соседний дом и остаться незамеченными. Сердце Дюнделя бешено колотилось; в руке он сжимал книги, принесённые Марго. Ребята молчали, стараясь не оборачиваться. Остановки в Мундиморе были крытые, и туда необходим был билет. На входе стояла очередь, которая длилась бесконечно долго – так, что елдыринцы взволнованно посматривали на дорогу. Оказавшись внутри остановки, они бросились к сенсорному инфотаблоиду.

– Быстрее, быстрее! – повторял Антоха, когда Дюндель вбивал туда необходимые координаты: зона Каролин-Порко, сектор Ада-Лавлейс, улица Хеди-Ламарр, здание триста пятьдесят два.

Через несколько секунд на мониторе появился маршрут, и ребята невольно вспомнили свой путь до «Золотой клетки». Чтобы добраться в сектор Ада-Лавлейс, нужно было сесть на тот же аэрокоптер, выйти на крыше того же небоскрёба, спуститься и пересесть в подземную электричку. Когда подошёл необходимый аккубус – электроприводная дура с шарнирным соединением вагонов – Антоха бросился туда, как оголтелый. Дюндель радостно прыгнул следом. Проехав несколько остановок, друзья всё ещё не могли осознать, что им удалось вырваться из заточения. Тревожно озираясь по сторонам, они боялись увидеть зловещие фигуры преследователей. Хотелось поскорее добраться под защиту Харальдюфа. Только оказавшись на борту аэрокоптера, елдыринцы почувствовали себя по-настоящему свободно.

Готфрид и его подчинённые обнаружили пропажу лишь тогда, когда ребята уже находились в вагоне аккубуса.

– Это вы их упустили! – гневно произнёс Фридрих, врываясь в кафе, где сидели подруги.

– Ах, вот оно что! – воскликнула Маргарита. – Да ты хоть знаешь, сколько времени занимает отработать пациента?!

– Копаться в голове у придурков не моя работа, а ваша!

– Тогда сиди и молчи со своим базовым образованием училища ефрейторов.

– Хватит! – раздражённо крикнул Готфрид. – Заткнитесь оба! Я здесь вообще-то думать пытаюсь…

Наблюдая за ними, Фрида молчала. Она была рада тому, что всё закончилось. Мундиморийцы поспешно бросились в погоню, однако потеряли след. Волей-неволей пришлось предстать перед генералом.

– И что нам теперь делать? – спросил Готфрид.

– «Что делать-что делать», – усмехнулся Зугард. – Ждать их у здания елдыринского консульства.

Глава 13: Бродячая жизнь

К счастью для ребят, им хватило денег добраться до сектора Ада-Лайлейс. Оказавшись на месте, друзья ахнули: здание триста пятьдесят два по улице Хеди-Ламарр было небоскрёбом. Его окружала высокая кованая изгородь. На входе стояла гуманоидная фигура в экзоскелете. Смутившись, елдыринцы даже поздоровались, однако это оказался всего лишь декоративный муляж. Дюндель вытащил из кармана заветную визитку; дрожащими руками он приложил её к сканирующему устройству на голове манекена. Послышался негромкий щелчок – и механические ворота, украшенные какими-то гербами, стали медленно разъезжаться в стороны.

Сердце Дюнделя зашлось от радости: оказавшись во дворе, он ощутил себя частью того мира, о котором знал только понаслышке. У входа бил фонтан. По обе стороны от него располагались густые стриженные газоны. Тропинка, ведущая к зданию, была выложена из какой-то горной породы. Приблизившись, ребята увидели вращающуюся дверь. Они попытались войти, однако механизм «вертушки» не двигался.

– Что ещё за подстава? – воскликнул Антоха.

Дюндель осмотрелся и заметил сбоку от двери сенсорный таблоид. На мониторе яркими буквами светилось меню: «Студия звукозаписи», «Концертный зал», «Кинозал»… Пунктов было много, и среди них елдыринец увидел надпись «Регистрация на прослушивание». Он тронул её рукой, и указатель мгновенно изменился на «Приложите входную карту». Не мешкая ни минуты, Дюндель снова полез в карман, достал оттуда визитку и сделал то, что требовал дроид. Послышался щелчок – и механические двери слегка двинулись по кругу. На экране возникло приветливое «Добро пожаловать!», которое тут же уточнилось более подробным «Холл на первом этаже».

В холле сидела красивая зумбулянка с большими чёрными глазами и голубоватой кожей.

– На прослушивание? – спросила она, оглядев гостей.

Дюндель кивнул. Стены огромного помещения были выложены солидным белым камнем, и от этого оно казалось ещё больше. Потолок уходил неимоверно высоко; по ходу он дополнялся балконами, образовывая что-то наподобие амфитеатра. Было почти безлюдно; двое качкоидов беседовали где-то поодаль, а из лифтовых кабин время от времени выходили незаметные господа, которые тут же исчезали за дверью.

– Скажите мне ваши имена, фамилии и название коллектива, – буднично проговорила зумбулянка.

Сперва ребята даже не поняли, о каком коллективе идёт речь. Антоха насупленно молчал: он всегда терялся, когда попадал в торжественную обстановку. Дюндель сообразил, что девушка приняла их за небольшую группу. Боясь, что Антоху выгонят, он поспешно произнёс:

– Наш коллектив называется «Суровая Мошонка».

Зумбулянка внесла их данные в голографический бланк. Дюнделю показалось, что он уже видел её ранее. Возможно, она была одной из тех, за кем пытался ухаживать неумелый Фридрих – как раз тогда, когда они вчетвером ходили в «Золотую клетку».

– Давайте сюда ваши радужки.

С этими словами зумбулянка встала и взяла со стола иридосканер – продолговатый предмет на толстой рукоятке. Каждый из ребят по очереди подставил ей оба глаза.

– Теперь верните мне визитку маэстро Харальдюфа, – сказала она после всех необходимых процедур.

– А как же мы попадём на прослушивание? – испуганно спросил Дюндель.

– Не волнуйтесь, вас пустят по данным сканирования, – улыбнулась зумбулянка. – Прослушивание состоится четвёртого шопенгауэра в пятнадцать часов шестьдесят пять минут.

– Это же через целых три дня! – возмутился елдыринец. – А раньше нельзя прослушаться?

Зумбулянка снова улыбнулась: до чего же забавный парень.

– Ну и календарь у этих мундиморийцев, – мрачно заметил Антоха, когда они с Дюнделем вышли из здания. – Шопенгауэра какого-то придумали – еле выговоришь. То ли дело у нас на Кривоцыце: теплыбрь, дождибрь, депрессябрь, морозябрь…

– Ага, – согласился Дюндель. – В дождибрь хорошо грибы собирать …

Сердце Антохи сжалось от невольного воспоминания: в дождибрь его мать всегда закатывала разносолы. А ещё приходил дядя Кеша: в доме у Гоблиновича было нетоплено, и иногда он ночевал у сестры. Тогда Антоха украдкой носил в гараж солёные вешенки, и они с друзьями закусывали ими «Саню Бумера». Играла душевная музыка – шансон или рэпчик; на улице было слякотно и мерзко, а у ребят – сухо и тепло. Домой возвращались через пустырь, поэтому в гараже всегда стояла лишняя пара резиновых сапог. Она, наверное, до сих пор там стоит – в гараже…

Пытаясь побороть невыносимую горечь, Антоха зашагал быстрее. Дюндель невольно засеменил следом. Трое суток им предстояло бродяжничать, скитаясь по чужому городу. Сектор Ада-Лавлейс выглядел ещё наряднее того места, где жил Фридрих. Где-то высоко – между небоскрёбами – проходила аэротрасса; повсюду были офисные здания, кафе, рестораны, дорогие бутики. Местные новости вещали с огромных мониторов; иногда они прерывались на социальную рекламу. «Муж-добытчик, жена-домработница – идеальная семья!» – провозглашали электронные плакаты. Многие дома были украшены лепниной и одновременно имели аэропарковки. Их то и дело сменяли зеркальные строения в стиле позднего постмодернизма, и на каждом этаже красовались цветущие террасы.

– Да уж, – усмехнулся Антоха, – в таком райончике бомжам не рады…

Ребята шли по дороге и таращились на всё подряд. Мимо проносились остроносые автомобили, громоздкие аккубусы и ещё какие-то продолговатые фургоны. Глядя на них, друзья рассуждали, как работают эти штуки.

– Народ здесь пафосный, – заметил Дюндель. – Сразу видно, зарплаты хорошие.

– А по-моему, все они на гомиков похожи, – брезгливо отозвался Антоха.

Прохожие пестрели разнообразием нарядов: мундиморийцы в строгих костюмах, зумбуляне в ярких кедах, ириасцы в шароварах с громоздкими цепями… Особый интерес ребят вызывали, конечно, девушки. Это было настоящее пиршество для глаз – почти как в «Золотой клетке»: изящные платья, открытые ноги, витые локоны, богатые кружева, мудрёные ботинки… Иногда попадались такие же красивые и элегантные женщины, как Марго и Фрида. На них друзья не смотрели: слишком живо было воспоминание о недавнем фиаско.

Весь день прошёл в праздном шатании. Оба елдыринца устали и проголодались. Денег было в обрез; ребята экономили их на тот случай, если прослушивание пройдёт неудачно. Тогда они планировали ехать в консульство. Чтобы добыть себе ужин, друзья решились выступать возле остановки: Дюндель читал рэп, а Антоха собирал деньги в полимерный стаканчик. Это было довольно унизительно. «Ничего, зато мать не узнает», – успокаивал себя елдыринец. Оказалось, что в Каролин-Порко живут высокомерные снобы, среди которых нет-нет да и попадётся добрая душа. Собрав немного денег, ребята зашли в лавку и купили себе поесть.

Темнело, и улицы города становились ещё красивее. Насытившись, елдыринцы бродили в поисках ночлега.

– Слышь, Дюндель, я вот что думаю, – говорил Антоха. – Вот станем звёздами – а вдруг нас генерал тогда выследит?

– Мы Харальдюфа попросим помочь, – отвечал Дюндель. – Харальдюф – большая шишка и наверняка может всё что угодно.

Воздух уже не пьянил, а потрясения сгладились. Привыкая к шумной жизни оживлённого мегаполиса, ребята замечали то, чего не видели раньше. К примеру, внимание Дюнделя привлёк автомат с напитками.

– Посмотрим, что за ерундовина? – предложил он другу.

Ребята много раз видели подобные автоматы на улице, но никогда ими не пользовались. Штука выглядела крайне любопытно. Подойдя ближе, друзья принялись рассматривать красочную жестянку со множеством ярких символов. Меню, впрочем, было довольно стандартное: стесняшки, горячий кофечай и сладкая вода.

– Ух ты не фига ж себе! – возмутился Антоха, увидев цену. – «Всё по двадцать пять космотугриков» – они что, сдурели?

– Смотри, здесь ещё сказано «Товар можно приобрести за один карло-саган чистого энтузиазма»…

Переглянувшись, друзья продолжали пялиться на яркие буквы. О чистом энтузиазме они уже слышали на борту корабля Хельмимиры, однако это воспоминание было напрочь забито последующими невзгодами. Ни в одном из фильмов или сериалов елдыринцам не попадалось ничего подобного. Помимо платёжного сканера и терминала для наличных, на панели машины была ещё одна ячейка с указателем «Вставьте палец руки»… Недолго думая, Дюндель подошёл и засунул туда мизинец: его, если что, было не жаль.

Раздался негромкий звук, и на экране автомата появилась надпись «Выберите товар». От неожиданности ребята слегка вздрогнули, однако Антоха не растерялся и выбрал сладкую воду. Внезапно что-то схватило Дюнделя за мизинец, и он как будто оказался в каучуковых тисках… Несчастный громко вскрикнул и попытался освободиться, однако автомат зажал его ещё сильнее.

– Отпусти меня, сволочь! – испуганно вопил Дюндель, бессмысленно дёргая пойманную руку.

Пытаясь помочь, Антоха несколько раз ударил проклятую машину. Внезапно Дюндель почувствовал, как у него потемнело в глазах… В одно мгновение хватка ослабла. Автомат буднично загудел, а внутри него послышалось негромкое журчание сладкой воды.

– Что это, мать его, было?! – воскликнул Дюндель, рассматривая покрасневший палец.

Антоха таращился на него ошарашенным взглядом. Заметив, что внутри автомата появился какой-то предмет, он аккуратно отодвинул заслонку…

– Не лезь туда, идиот! – закричал Дюндель. – Оно сожрать меня пыталось!

В камере автомата стоял обычный стакан со сладкой водой. Мучаясь от любопытства, Антоха быстро схватил его – так, чтобы чёртова машина не успела оттяпать ему руку. Заслонка, впрочем, не думала падать. Поднеся лимонад к носу, елдыринец задумчиво принюхался… Лимонад как лимонад – ничего особенного.

– Брось его! – посоветовал Дюндель.

Несмотря на предостережение, Антоха всё же попробовал воду губами, а затем и сделал глоток. Дюндель напряжённо стоял, ожидая вердикта. В глазах его застыло негодование.

– Слышь, – обратился к нему Антоха, – они нам, походу, лимонад нахаляву дали.

Мизинец Дюнделя перестал болеть почти сразу. Весь остаток вечера елдыринцы обсуждали странный случай, дивясь необыкновенной щедрости имперских властей. «Вот бы и у нас так было!» – мечтали друзья. Они решили хорошенько выспаться в сквере, а утром исследовать окрестности. Тогда, возможно, повезёт найти другие автоматы, в которых будет продаваться что-нибудь посытнее.

Ночная прохлада окутала город своим приятным дыханием. В сквере было тихо – несмотря на то, что совсем недалеко проходила дорога. Высокомерная Ада-Лавлейс в конечном итоге оказалась гостеприимной хозяйкой: она дала измождённым путникам и еду, и ночлег. Отыскав подходящую лавочку, друзья решили спать по очереди, чтобы не попасться патрульным. Сперва прилёг Антоха. Его товарищ расстелил толстовку прямо на земле и, опершись о ножку скамьи, погрузился в свои мысли. Иногда мимо него проходили запоздавшие конторщики и влюблённые пары. Дюндель почему-то стеснялся их взглядов и не мог спокойно спать, зная, что кто-то бродит поблизости. К тому же, он всегда считал, что под утро спится лучше.

«Интересно, – рассуждал елдыринец, – а что такое «чистый энтузиазм» и почему он измеряется в карло-саганах? Если за него мне дали целый стакан лимонада, то он у меня точно есть… Что же у меня есть такое, о чём я не знаю? Может, в каком-нибудь кафе или ресторане нас опять покормят за чистый энтузиазм?»

Понемногу на Дюнделя начала накатывать усталость. Глаза слипались, а мысли становились всё более спутанными. Ему до смерти хотелось перечитать стихи, однако он знал, что на этой планете поэзия запрещена. «А ведь было бы так хорошо, – мечтательно усмехнулся Дюндель. – Тёплая ночь, тихий парк, душевные стихи… А рядом – Гвендельфина Куколка».

Прохожих становилось всё меньше. Как-то незаметно для себя Дюндель уснул. Проваливаясь в пустоту, он пробовал зацепиться за край реальности – и потерпел неудачу. Сон был тяжёлый и тёмный, как пасмурное утро: вокруг стоял холодный старокозлищенский депрессябрь, листья давно осыпались с деревьев, а стёкла домов то и дело дрожали от ветра. Дюндель сидел на лавочке возле своего дома и вдруг увидел, как из соседнего подъезда вышел Готфрид. «Странно, – подумал Дюндель, – ведь уже давно не сезон собирать грибы… Может, остались ещё какие-нибудь поздние депрессята?» Внезапно мундимориец повернул голову и направился в сторону Дюнделя. Готфрид двигался коряво – как в замедленной съёмке – но эта нелепость придавала его походке нечто ужасающее. Задыхаясь от страха, Дюндель бросился бежать, а Готфрид смеялся и что-то кричал ему вдогонку… «Ощущается чутким хребтом! Оживает бесплотный фантом!» – доносилось до сознания Дюнделя, но это, наверное, был просто шум оживлённой улицы…

– Вставай, скотина! – услышал Дюндель откуда-то издалека. – Просыпайся, кому говорят!

Сильный удар заставил его очнуться. Открыв глаза, елдыринец увидел вокруг скамейки пятерых гуманоидов. Двое из них стащили Антоху на землю. Матерясь, он попытался встать, но его снова сбили. Не понимая, что происходит, Дюндель поднял голову – и тут же сполз ещё ниже… Перед ним стоял никто иной, как Джо Стальной Хрен.

– Вот так встреча, – нехорошо улыбнулся метис. – Попались, голубки!

От испуга Дюндель безотчётно затрепыхался, но его тут же вернули на место ударом в грудь. На самом деле – то есть по документам – Джо Стального Хрена звали Агафен Портянкин. В будние дни он работал на добыче ценного камня. Это была довольно прибыльная и абсолютно не романтичная профессия. Зато выходные были для Джо настоящей отдушиной. Представляя себя крутым, опасным бандитом, он пропивал все деньги, которые оставались у него после выплаты алиментов. Однако, соблазняясь криминальной романтикой, он время от времени позволял себе мелкое хулиганство. Полгода назад его даже посадили на несколько суток, и теперь он хвастался этим при каждом удобном случае.

Сегодня Джо со своими «хоммиз» выпили по большому стакану пива и отправились на поиски приключений. Проходя через парк, они обнаружили там два тела. Оказавшись рядом с ними, Джо не поверил своему счастью: на земле спал тот самый умник, что выиграл у него в «Золотой клетке»! Он был абсолютно беззащитен, и это позволяло отыграться.

– Я думал, жмурики, – намешливо сказал Джо, оглядывая Дюнделя сверху. – Ну, и что нам теперь с вами делать?

– Мужики… – робко попросил Дюндель. – Отпустите, а? Будьте людьми…

Гуманоиды рассмеялись. Антоха посмотрел на друга со злостью. Банда состояла из двух метисов, двух ириасцев и одного качкоида. Последний даже не догадывался о том, что Стальной Хрен втайне считает его своим телохранителем.

– Отпустить, говоришь? – издевательски скалился Джо. – Почему это я должен тебя отпускать?

Дюндель молчал, пытаясь выдумать причину. В это время Джо размышлял о том, каким же способом лучше унизить выскочек. Ему хотелось бы сделать это жёстко – и в то же время совсем не хотелось угодить за решётку. То есть, это конечно круто – быть реальным бандитом… но только так, чтобы оставаться при этом на свободе и в безопасности. Понимая, что должен вести себя, как в бандитских фильмах, Джо пафосно произнёс:

– Ты кем, сука, себя возомнил? Ты, падла, и впрямь считаешь, что твой рэп круче моего?!

Дюндель смотрел, недоуменно хлопая глазами.

– Наверное, нет, – ответил елдыринец. – Ты ведь не хуже меня тогда выступил… Я даже был уверен, что ты выиграешь.

От такого нехитрого ответа Джо Стальной Хрен смутился.

– А ты, вижу, сволочь языкастая, – произнёс он, решив, что Дюндель попросту издевается. – Зубы острить не мешают?

– Вроде, не мешают, – отозвался Дюндель, пожав плечами.

«Бандиты» опять рассмеялись.

– Это ж просто дурак малохольный, – сказал один из них, обращаясь к Джо. – Оставь ты его в покое.

– Этот дурак мне канистру пива должен, – сердито ответил Стальной Хрен, не отрывая взгляда от елдыринцев. – А ну гони сюда мою канистру!

– Нет её… – вздохнул Дюндель. – Выпили…

Приятели Джо в очередной раз покатились от хохота. Никто, кроме самого Стального Хрена, не воспринимал ситуацию всерьёз. Антоха умудрился подняться и теперь сидел прямо на земле перед скамейкой. Всё это время он с отвращением следил за разговором Дюнделя и Джо, ожидая расправы. Однако с расправой «бандиты» не торопились; вместо неё было одно только гадкое издевательство. В этот момент Антоха стыдился своего друга: безобидные реплики только усугубляли его злобу. Сжав челюсти, он терпел – терпел, ненавидя своё тошное бессилие.

– Коммуникатор есть? – спросил Джо.

– Нету, – ответил Дюндель.

– А если найду?

Дюнделю вспомнилось, как перед самым отлётом с Кривоцыцы они точно так же отобрали коммуникатор у одного «лоха» – тощего студента-первокурсника. Это был первый раз, когда елдыринский рэпер участвовал в ограблении. Говорил в основном Антоха; Дюндель же выполнял роль молчаливого подельника. Невезучий паренёк – видно, из какой-то деревни – безропотно отдал свой новенький гаджет. Вспоминая об этом, Дюндель чувствовал смутный стыд. Уже тогда ему было немного не по себе, но приходилось подавлять смущение: он, как-никак, «реальный бандит». Теперь же, когда он стоял перед пятью накаченными гуманоидами, от крутизны не осталось и следа.

– А ну выворачивайте карманы! – скомандовал Джо.

Не говоря ни слова, Дюндель запустил руки в толстовку и вытащил оттуда всё, что было там ценного… На ладони лежали книги – стихи древних поэтов.

– Это что ещё такое? – спросил Джо, хватая добычу.

Он активировал одну из голограмм и пролистал её до середины.

– Это, по-моему, запрещёнка, – заметил второй метис.

– А ты откуда знаешь? – резко спросил Джо, оборачиваясь.

– Знаю потому что знаю, – сказал собеседник. – А ещё знаю, где эту хрень можно загнать.

Оглядев обоих елдыринцев, Джо ехидно ухмыльнулся.

– Что, правда? – с издёвкой произнёс он. – Может, лучше проводим наших друзей в комиссариат?

Антоха похолодел от ужаса: угодить за решётку в чужой стране ему не хотелось. Был, разумеется, крохотный шанс, что их с Дюнделем депортируют. Воспоминание о гараже и дядьке больно резануло память: если он отправится домой, то всё будет кончено.

– Ну, голубки, – измывался Джо, – хотите в исправительное учреждение?

– Ты б ещё в Тайный Комитет с ними сволочился, – неожиданно произнёс качкоид, который стоял немного поодаль. – Серьёзно, парни, мне охота поскорее нажраться, а не торчать здесь с двумя имбецилами.

Его поддержал ириасец. Чувствуя бунт на корабле, Джо стал продумывать суровый и пафосный способ оставить несчастных в покое.

– Повезло вам, голуби, что у меня нет времени на мелкую шпану вроде вас, – произнёс он крутым и брутальным тоном. – Катитесь отсюда и больше не попадайтесь мне на глаза, а иначе…

Понимая, что от него отстанут, Антоха вздохнул с облегчением. Дюндель слушал, хлопая ресницами. Он всё ещё не мог принять утрату стихов – так, будто они были его ключом к спасению. Если бы он мог, то отдал бы Джо Стальному Хрену любой коммуникатор – только бы получить книги обратно. Однако, увы, коммуникатора у елдыринцев не было.

– … переломаю вам все кости, понятно? – говорил Стальной Хрен, увлечённый собственной крутостью. – Пожалеете, обсоски, что вообще родились…

– А что это там, вдалеке? – неожиданно спросил Дюндель.

Обернувшись, Джо и его друзья увидели вертикальный луч света. Начинался он где-то над кронами деревьев, а заканчивался в густой листве. Медленно двигаясь, он становился всё ближе.

– Вашу ж мать! – выругался тот самый ириасец, который хотел поскорее убраться из сквера. – Только патрульного дрона здесь не хватало!

– И что? – бесстрашно заявил Джо Стальной Хрен. – Мы ничего не нарушаем!

– По-моему, ребята, надо валить, – констатировал метис – тот самый, что разбирался в запрещённой литературе.

Несколько гуманоидов молча повернулись и, как ни в чём не бывало, пошли по аллее самым беззаботным, прогулочным шагом. Делать было нечего; сердито посмотрев на Дюнделя в последний раз, Джо поплёлся за ними. «Не фартануло, – грустно подумал елдыринец. – С другой стороны, хорошо, что со мной не было визитки Харальдюфа».

Тем временем, луч приближался. Сначала ребята не знали, что делать, но потом поняли: генерал может искать их различными способами. «Если попадёмся на камеру этой дуры – всё, пиши пропало: придут за нами наши мордовороты», – сказал Антоха. Ребята свернули на газон и быстро зашагали прочь.

Прятаться было негде: повсюду стояли карликовые деревья, за которыми виднелась полоса дороги. Через некоторое время Антоха обернулся и заметил, что беспилотник значительно ускорил движение. Аппарат, похоже, видел их спины.

– Вот дерьмо! – в сердцах выругался Антоха. – Сработали какие-то датчики!

– Зря мы с тобой на газон полезли, – с досадой отозвался Дюндель.

Инстинкт подсказывал ребятам уносить ноги от «мусоров». Не оглядываясь, друзья побежали. По счастью, забора не было; когда закончился сквер, елдыринцы оказались у дороги.

– Быстрее, в переход! – крикнул Антоха, заметив значок подземки.

Дюндель обернулся.

– Смотри, – неожиданно произнёс он, остановившись. – Дура, похоже, отстала…

Приблизившись к окраине сквера, беспилоник повернул на девяносто градусов, после чего принялся «ощупывать» следующий квадрат своей территории. Он, похоже, не был запрограммирован её покидать. Подобные дроны выпускались не для того, чтобы ловить настоящих преступников, а скорее для распугивания мелкого хулиганья. Данные камер поступали к дежурному; иногда по ним определяли тех, кто неправильно припарковался. Если удавалось засечь что-то подозрительное в каком-либо участке, туда немедленно отправляли патруль.

Оказавшись на противоположной стороне дороги, елдыринцы всё ещё старались идти быстрым шагом. Иногда они смотрели назад, боясь увидеть там очередной дрон. Лишь спустя несколько кварталов им удалось немного успокоиться. Друзья не заметили, как снова оказались в центре ночной жизни: повсюду были открыты нарядные террасы местных заведений. Сонливости как не бывало; елдыринцы шли по городу и вспоминали «Золотую клетку»… Теперь, однако, это воспоминание было омрачено горьким осадком недавнего позора.

Они долго бродили по городу, не зная, где провести остаток ночи. «Богемный» район сменился спальным. Антоха предложил заглянуть в какой-нибудь двор, но жилые комплексы были ограждены и хорошо охранялись. Ночевать на остановке было также нельзя: туда пускали только по билету. «Понастроили, – сетовал Антоха. – Нормальным пацанам и приткнуться негде».

В конце концов друзья вышли на набережную. По дороге им повезло встретить автомат и взять там по стакану горячего кофечая. Спустившись к воде, они уселись на корточки – прямо под каменным парапетом. Озеро Ада-Лавлейс, закованное в глыбы цивилизации, было неподвижно-гладким. На противоположной стороне подсвечивалось огромное здание шикарной гостиницы.

– Слышь, Антоха… – негромко произнёс Дюндель.

– Чё? – равнодушно отозвался Антоха, уставившись в пустоту.

– Мы, получается, лохи теперь, да? Нас вроде как поимели…

Антоха горько усмехнулся.

– Ты, главное, никому об этом не рассказывай, – посоветовал он. – Скажи спасибо, что бабки при нас и морды целы.

– Это точно… – согласился Дюндель, вспомнив, что послезавтра ему придётся торговать лицом на прослушивании у известного продюссера. Преребирая тексты своих песен, Дюндель устыдился. Теперь, наконец было ясно, что вся его бравада на самом деле не стоит абсолютно ничего.

– Антоха… – снова позвал Дюндель, кидая мелкий камешек в пустой стакан.

– Чё? – всё так же безразлично отозвался Антоха.

– А как думаешь, наши мордовороты поимели бы Джо, например, или того ириасца?

– Ясное дело, поимели бы, – с уверенностью произнёс Антоха. – Они ж военные. Их, видать, в специальных лагерях обучают.

– А есть во вселенной тот, кто поимел бы мордоворотов? – не унимался Дюндель.

– Понятно, что есть. Когда мы с тобой сбежали, генерал их точно поимел как надо.

– Ну, а самого генерала кто имеет? Император?

– Скорее всего, он. Больше некому.

– А императора тогда кто?

Антоха задумался.

– Ну, императора, выходит, никто, – произнёс он после паузы. – Разве что сама жизнь… Она всех имеет, без разбору…

– Да нет же! Я говорю, если б император оказался у нас на районе, и никто бы не знал, что он император…

– А, – понимающе потянул Антоха. – Тогда и мы с пацанами его поимели бы. Долго, что ль?

Круг замкнулся. Над ним, как водится, стояла сама Жизнь.

– Антоха, я вот что думаю, – тихо произнёс Дюндель. – Вот скажи мне: чего стоит крутизна, если обязательно найдётся тот, кто тебя поимеет?

– Ну ты дурень! – рассмеялся Антоха. – Смысл не в том, кто тебя поимеет. Смысл в том, чтоб сам ты мог поиметь хоть кого-нибудь.

– Хорошо, допустим… Но мы ведь поимели того лоха в Старокозлищенске. И разве нам от этого легче, когда поимели нас самих?

Стояла глубокая ночь. На озеро опустилась лёгкая дымка. Под парапетом было довольно прохладно, и всё же это место вполне годилось для ночлега. Не опасаясь простудиться, ребята легли на песок – туда, куда не добрался камень. Подложив под голову свою толстовку, Дюндель думал о том, чего же на самом деле стоит пацанская крутизна. Если она так сильно зависит от обстоятельств, то, может, вообще не следует возводить её в культ? И, если всё так относительно – тогда зачем делать её смыслом жизни и творчества?

Утро согрело набережную – а с нею и несчастных елдыринцев. Открыв глаза, Дюндель услыхал шаги первых пешеходов и звуки транспорта. Боясь, как бы их не обнаружили, он разбудил Антоху. Друзья решили позавтракать – благо, счастливый автомат был совсем рядом. Сидя на лавочке, ребята пили кофечай, ели конфеты и смотрели на прохожих. При свете дня, в центре оживлённой улицы ночное происшествие казалось Дюнделю дурным сном, который следует забыть поскорее. О нём напоминала разве что печальная пустота в карманах. Благо, некоторые стихи он знал наизусть – и это, пожалуй, было настоящим сокровищем.

Довольно скоро елдыринцы опять проголодались. Антоха предожил пойти и поискать ещё автоматы: возможно, среди них нийдутся те, что продают несладкие закуски к пиву. Внезапно Дюндель вспомнил вчерашние размышления в парке.

– А что, – предложил он другу, – если нас с тобой за этот чистый энтузиазм в какой-нибудь харчевне покормят? Хрен его знает, что это такое, но, может, попробуем?

Антоха задумался.

– Ну ты, конечно, голова, – произнёс он, помолчав. – Давай, попробуем.

Сказать по правде, ребята давно мечтали попать в харчевню: яркие вывески и ароматные запахи манили своей недоступной прелестью, а денег было в обрез. Открытие волшебного автомата перевернуло уличную жизнь Антохи и Дюнделя. Мечтая о вкусной снеди, елдыринцы отправились на поиски приличного заведения. Многие кафе были всё ещё закрыты, однако некоторые уже распахнули свои двери для посетителей. Антоха и Дюндель очень трепетно подошли к выбору харчевни. Туда, где было слишком пафосно, они заходить боялись; в иные же места заходить было попросту неприятно. В конце концов друзья остановили свой выбор на маленьком ресторане, который назывался «Жемчужина Грушевки».

Оказавшись на входе, ребята немного оробели. «Стремновато», – усмехнулся Дюндель, кивая на тяжёлую старомодную дверь. Осмелев, Антоха взялся за ручку и потянул её на себя. Та, поддавшись, неохотно заскрипела, и оба елдыринца оказались в тёмном полуподвальном помещении, обитом деревянными досками. Навстречу вышел молодой парень – официант или администратор.

– Добро пожаловать в «Жемчужину Грушевки», – проговорил он дежурным тоном. – Вы заказывали?

Не зная, что сказать, елдыринцы стушевались. Было прохладно, и отдавало сыростью – несмотря на чистые полы и сухие, белоснежные салфетки из грубой ткани. Почти такими же Дюндель представлял себе портовые кабаки из детских книжек о приключениях.

– Мы эта… – произнёс, наконец, Антоха, – поесть у вас хотим…

– Выбирайте столик, – лаконично отозвался администратор. – Вам всё меню или только первый завтрак?

Елдыринцы присели у окна. Меню им подали с претензией на «солидное заведение» – в виде голограмм. «Странные они, – заметил Дюндель. – Тут у них и «первый завтрак», и «второй обед», и «ночная трапеза»… Нет, чтобы просто пожрать». Названия блюд были приведены на общегуманоидном, однако иногда среди них попадались такие символы, которых не было в Единой Системе Письменности. Благо, картинки говорили красноречивее слов, и от этого слюна текла по подбородку. Еда выглядела потрясающе, а с кухни доносились не менее потрясающие запахи. Спустя некоторое время оттуда снова вышел тот парень, что встретил друзей на входе.

– Уже выбрали? – спросил он, приблизившись к столику.

– Ну, в общем-то, да… – неуверенно произнёс Антоха и, смущаясь, добавил: – Скажите, а здесь у вас только деньгами рассчитываются?

Официант посмотрел на него с удивлением – так, будто елдыринец предложил ему что-то неприличное.

– Мы принимаем имперские космотугрики, – сказал он, помолчав.

– Ясно… – проговорил Антоха. – А за чистый энтузиазм у вас не обслуживают?

На мгновение глаза молодого человека округлились: фраза, очевидно, его ошарашила.

– Не знаю, что сказать, ребята, – произнёс он с какой-то настороженной жалостью. – Вообще, у нас немного не то заведение… Вам, скорее всего, в столовую для нищих.

«Столовыми для нищих» назывались пункты, где кормили за чистый энтузиазм. В каждой зоне Мундиморы, кроме Беатрис-Тинслей, существовало два или три подобных заведения. Обычно туда приходили те, кто страдал наркозависимостью, или просто опустившиеся гуманоиды. Елдыринцы, конечно, не догадывались о том, что такие места существуют, и даже приняли фразу официанта за оскорбление.

– Каких ещё нищих?! – воскликнул Антоха. – Ты что, пацан, совсем охренел?

Официант смотрел на него с насмешкой. От обоих ребят воняло.

– А где находится эта столовая? – внезапно спросил Дюндель. – Сами мы не из ваших краёв, и денег у нас действительно немного.

Антоха кинул на Дюнделя взгляд, полный стыда и негодования. Официант, который только что готов был позвать охрану, внезапно смягчился.

– Ладно, ребята, – произнёс он снисходительно. – Подождите, я поговорю с хозяйкой.

Через пару минут из кухни вышла крупная женщина – представительница расы качкоидов. Она, очевидно, успела снять поварской колпак, но не успела снять фартук. Вытирая руки полотенцем, дама неторопливо подошла к столику и, оглядев гостей, властно спросила:

– Чего хотели?

Присмирев, елдыринцы озвучили ей просьбу покормить их за чистый энтузиазм.

– Двадцать пять карло-саганов, с каждого, – нахально заявила она в ответ. – Или выметайтесь отсюда.

Елдыринцы переглянулись: они совсем не понимали, сколько это – двадцать пять карло-саганов – однако фраза звучала жёстко и угрожающе. Тем не менее, обратной дороги не было, и друзья согласились.

– Пойдём со мной, – сказала им хозяйка и тут же добавила, обращаясь к официанту: – А ты позови Кронхарда, пусть с нами идёт.

Вчетвером они спустились в подвал – женщина, елдыринцы и огромный ниби, тоже в поварском костюме. Его, вероятно, взяли с собой ради безопасности. Пройдя по коридору, хозяйка остановилась около дальней двери и приложила свою радужку к системе иридосканирования. Щёлкнул засов, и дверь открылась. Пропустив остальных вперёд себя, женщина заперлась изнутри.

Это было небольшое складское помещение, посреди которого находился продолговатый ящик с системой проводов и большим сосудом сбоку. У стены стояли какие-то канистры. «Интересно, а что это такое?» – подумал Дюндель. Тем временем хозяйка открыла щиток и включила питание. Внутри ящика мгновенно загорелись светодиоды – так, что от неожиданности елдыринцы отпрянули.

– Кто первый? – спросила женщина.

Антоха браво выступил вперёд.

– Раздевайся, – безразлично сказала дама, после чего направилась к ящику и принялась распутывать какие-то провода.

От такого поворота событий Антоха смутился. Всё это время ниби стоял у двери. Оглянувшись на него, елдыринец принялся нехотя снимать с себя одежду.

– Поживей, – сказала хозяйка. – Тебе жрать охота или как?

Антоха ускорился. Оставшись в одних трусах, он вопросительно посмотрел на суровую даму.

– Ну, чего стоишь, как вкопанный? – усмехнулась та. – Материализатор готов, подходи. Первый раз, что ли, замужем?

«Замужем» Антоха действительно был впервые. Приблизившись к ящику, елдыринец интуитивно понял, что нужно ложиться внутрь. Оказавшись на спине, он взволнованно следил за тем, как хозяйка закрепляет на его теле какие-то провода: два располагались на висках, два – на груди, столько же – в районе живота и на конечностях. Это было похоже на то, как когда-то в городской поликлинике Старокозлищенска ему «снимали» кардиаграмму.

– Должно хватить, – сказала женщина, после чего захлопнула крышку. Впрочем, ящик не был герметичным, и под крышкой была широкая щель.

То, что случилось после этого, Антоха предпочёл бы забыть навсегда. Внезапно ящик загудел, и пространство озарилось каким-то необычным светом, источник которого находился как бы везде и одновременно нигде. Присоски мучительно впились в тело елдыринца – и тут же в глазах у него помутнело. Боль, которую он испытал, была нечеловеческой. Хотелось плакать, кричать, биться в крышку материализатора – так, будто на Антоху обрушились все страдания вселенной. Он пробовал двинуться – и не мог даже пошевелить мизинцем. «Я больше не выдержу», – пронеслось у него в голове. Содрогаясь, он видел, как темнеет пространство над ним – и, внезапно утратив осязание, растворился в каком-то тёмном беспамятстве…

– Он что, вырубился? – донеслось откуда-то издалека.

– Проклятье, – послышался голос хозяйки. – Быстро дай мне аптечку!

Резкий запах аммиака привёл Антоху обратно в чувства. Открыв глаза, он увидел над собой женщину-качкоида.

– Вот дерьмо, – ругалась она, измеряя пульс на его шее. – Понарожают хлюпиков…

– А ты что хотела? – отозвался ниби, который стоял позади. – Они ж истинно люди, из них больше двадцати карло-саганов не достанешь.

– Первый и последний раз я на такое соглашаюсь… Жив, герой?

Антоха смотрел на хозяйку, не чувствуя абсолютно ничего – так, будто его душу высосало с помощью какого-то невероятного насоса. Кое-как ему удалось подняться. Шатаясь, он направился к тому месту, где лежала одежда – и чуть было не упал от бессилия.

– А ты что? – спросила хозяйка, обращаясь к Дюнделю. – Тоже будешь мне в обмороки падать? Предупреждать надо, что такие нежные… Ладно, иди сюда. Достану хоть сколько-нибудь.

К этому времени Дюндель уже добросовестно снял с себя одежду и теперь стоял в одних трусах, ожидая своей очереди. Беззаботно приблизившись, он лёг в материализатор. Хозяйка проделала с ним то же, что и с Антохой. Когда крышка захлопнулась, он, разумеется, почувствовал боль и страдание – но длилось это сравнительно недолго. Выйдя наружу, Дюндель был напуган, потрясён и обессилен – однако держался неплохо.

– Видишь, – сказала женщина, показывая цифру на панели аппарата, – я добыла из твоего организма всего лишь десять карло-саганов… Так уж и быть, что с тебя возьмёшь? И вообще, скажите мне спасибо, ребятки: в столовой для нищих вас накормили бы хрючевом. А у меня стряпают хорошо и вкусно – не хуже, чем у вашей мамочки.

Воспоминание о матери больно резануло Антоху. Да, она была строга с ним в детстве – и сейчас он попросту боится услышать от неё очередной упрёк… «Заткнись, злобная стерва», – отчаянно думал елдыринец, пытаясь попасть ногой в штанину. Голова трещала, а в глазах двоилось.

– Чистейший, – одобрительно сказала хозяйка, разглядывая ёмкость с энтузиазмом. – Как самогон моего дедушки.

Елдыринцы почти не помнили, как снова оказались за столиком. Женщина велела им заказывать всё, что они пожелают. Ребята смотрели в меню безразлично и тупо: есть им больше не хотелось… Не хотелось вообще ничего.

Столик наполнялся яствами. Помимо того, что выбрали сами гости, хозяйка приготовила для них пару закусок «от шефа». Женщина не обманула: еда в её ресторане и вправду была хороша. Однако елдыринцы не чувствовали вкуса – так, будто их нервные окончания перестали работать. «Какая разница, хрючево оно или нет, если всё равно ни черта не понятно?» – думал Дюндель, пережёвывая безвкусную массу.

То, что не доели гости, им аккуратно упаковали с собой. Выйдя из ресторана, Антоха чуть было не выбросил упаковку. «Всё дерьмо», – произнёс елдыринец, горько усмехнувшись. Дюндель вовремя взял у него контейнеры, перевязанные специальным шнуром. Этой снеди могло хватить по крайней мере на день. Ребята пошли по улице Хеди-Ламарр – молча, без всякой цели. Глядя вокруг себя, Дюндель не мог понять, что же с ним не так. Наконец, елдыринец осознал простую и страшную истину: он больше не чувствовал прекрасное.

Несколько часов друзья скитались по городу. Великолепные красоты Каролин-Порко теперь не вызывали у них ни малейшего восхищения, а на девушек ребята и вовсе не смотрели. В какой-то момент Антоха почувствовал себя особенно паршиво, и елдыринцы отправились в парк. Там, несмотря на множество гуляющих, было спокойнее, чем возле дороги. Отыскав подходящую скамейку, ребята опустились туда в изнеможении – так, будто до этого они тяжело работали весь день.

– Эй, – робко произнёс Дюндель, обращаясь к другу, – ты, вообще, как?

Антоха не ответил. Запрокинув голову, он смотрел на небо. Им владели одновременно тоска, равнодушие и чувство безнадёги – причём последнее было таким невыносимым, что хотелось умереть. Антоха пробовал взять себя в руки, однако ничего не выходило. То, что он испытывал, невозможно было контролировать никаким усилием воли. Наконец, ему удалось провалиться в тяжёлый сон – и время от времени он вздрагивал, мучаясь безобразными кошмарами.

Дюндель чувствовал себя получше, но тоже был подавлен. «А нам после сбора энтузиазма даже выходной не дают», – пожаловался официант, когда елдыринцы выходили из ресторана. Не обращая внимания на разговоры прохожих и детские визги, Дюндель пытался собраться с мыслями. Понемногу к нему приходило осознание того, что же такое этот чистый энтузиазм. «Выходит, – рассуждал елдыринец, – работники харчевни тоже иногда отдают свой чистый энтузиазм той поварихе…»

Так прошёл остаток дня. Проснувшись, Антоха чувствовал невыносимую головную боль, и часть космотугриков пришлось потратить на лекарство. Ночевали елдыринцы на заднем дворе какого-то бара, где хозяйничали дроиды-мусорщики. До прослушивания оставалось немного. Хуже всего было то, что, готовясь к выступлению, Дюндель не мог срифмовать ни строчки. Теперь он понимал: намного лучше выступать на улице, собирая деньги у прохожих, чем отдавать свой чистый энтузиазм за еду.

Глава 14: «Стойло замечательных талантов» и Внутренняя Вагина

Весь последующий день елдыринцы восстанавливали силы. К вечеру Дюндель почувствовал себя намного лучше. В какой-то момент он понял, что к нему возвращается способность создавать. Антоха всё ещё болел. Ребята больше не злоупотребляли «бесплатными» напитками и обходили стороной автоматы. Доедали в основном вчерашнюю снедь из харчевни. Когда Дюндель пошёл на поправку, еда начала пропадать гораздо быстрее. Именно тогда он оценил кулинарные способности суровой хозяйки.

Ночь перед прослушиванием была беспокойной. Антоха пытался уснуть на лавочке, в то время как Дюндель перебирал своё творчество в поисках достойной композиции. За последнее время он здорово пересмотрел свои взгляды на искусство. Многое из того, что он создал ранее, больше не казалось ему чем-то стоящим. «Вот я бестолочь!» – ругал себя елдыринец, понимая, сколько времени он потратил впустую. Вместо того, чтобы гулять и развлекаться, Дюндель мог запросто написать текст для прослушивания. С другой стороны, он понимал: всё, что произошло за последние месяцы, явилось источником драгоценного опыта.

Поспать удалось немного. Проснувшись, Дюндель вдруг вспомнил о том, что выглядит неряшливо и, наверное, воняет.

– Ничего, – усмехнулся Антоха, которому заметно полегчало. – Для мужика это даже сексуально – быть грязным и потным. А вообще, все пацаны от природы красавчики.

Немного успокоившись по поводу своей внешности, Дюндель устроил небольшую репетицию прямо на набережной. Он даже умудрился собрать немного денег, но внезапно пришёл комиссар и спугнул незадачливого артиста. Впрочем, до прослушивания оставалось ещё много времени. Пятнадцать часов было зенитом рабочего дня.

– Тогда-то и встают все эти шишки, – заметил Антоха.

– Чего?! – испуганно воскликнул Дюндель.

– Я говорю, – пояснил Антоха, – что все эти большие продюсеры только в такое время и просыпаются.

По дороге в студию ребята обсуждали своё выступление. Дюндель должен был читать рэп, а Антоха – попросту мычать на заднем фоне. «Тогда все подумают, что ты тоже рэпер», – объяснял Дюндель. Он чудовищно волновался и время от времени умолкал, чтобы додумать новые детали.

Когда вдалеке показался небоскрёб, елдыринцы испуганно притихли. Неумолимой громадой надвигалась их судьба. «Я должен, должен попасть на проект!» – убеждал себя Дюндель, собирая волю в кулак. Антоха был язвителен и безразличен. Приблизившись, ребята увидели длинную очередь: у ворот стояла девушка, которая сверяла данные иридосканирования, а качкоиды обыскивали тех, кто прошёл проверку, и пускали их внутрь. Елдыринцы подошли и встали позади. Когда девушка подозвала их к себе, они заметили на её лице неприязненную гримасу. «Ну и вонища, – произнёс один из охранников. –Угораздило же прийти в таком виде». Женщины-качкоиды обыскивали юных красавиц, жаждущих славы. «Ничего, скоро вас опять облапают», – усмехнулась какая-то дама.

Оказавшись в холле, ребята увидели дроида, который помогал участникам не потеряться. «Помещение концертного зала, второй этаж», – повторял он так, будто его заклинило. Точно такой же робот находился у лифта и указывал путь с помощью несложной карты. Двери концертного зала были распахнуты настежь. Участники могли занимать любые места. Следуя какой-то хулиганской привычке, елдыринцы уселись на последний ряд.

Народ собрался разношёрстный: от ириасцев до зумбулян. Одни вели себя с большим гонором, другие смущались. Все девушки имели внушительный размер груди – иных не регистрировали.

– Хорошо, что пацанам не нужно иметь модельные параметры, – заметил Дюндель. – А то у меня, наверное, не было бы шансов.

Ещё один джоселинский час прошёл в ожидании. В какой-то момент позади ребят послышались громкие шаги. Повернув голову, елдыринский рэпер содрогнулся: по коридору шагал маэстро Харальдюф в окружении свиты. Заметив его, участники мгновенно затихли. Не здороваясь, важные господа прошли в свою ложу. Сердце Дюнделя затрепетало: вот-вот начнётся судьбоносное испытание!

Первыми отбирали девушек. Это было даже не прослушивание, а, скорее, осмотр. Все красавицы раздевались до трусов и подходили к членам жюри. Те, в свою очередь, добросовестно ощупывали их потенциал. Иногда женщин лапали даже охранники.

«Как это, наверное, унизительно, – неожиданно для себя подумал Антоха, – раздеваться у всех на глазах и терпеть чьи-то потные лапы… А вообще, так им и надо, шлюхам. Если хотят прославиться – пускай раздвигают ноги». Мысль о том, почему крутой парень Дюндель не обязан платить бесчестьем за успех, даже не приходила в его белобрысую голову.

Отобрав необходимых участниц, господа продюсеры сообщили им о втором туре состязания. Все девушки обязаны были явиться к гостиничному комплексу «Потаскуево», чтобы члены жюри как следует оценили всю глубину их вокальных данных. «Слава яйцам, что я не баба», – с облегчением подумал Дюндель.

В отличие от прекрасных дам, конкурсанты мужского пола вовсе не должны были раздеваться. Их, похоже, действительно пригласили на прослушивание в прямом смысле этого слова. Оценивая соперников, Дюндель отметил для себя несколько приличных композиций. Волнуясь, ребята настороженно ждали. Каждый выход мог оказаться их собственным шансом попасть на сцену.

В какой-то момент ведущий шоу назвал фамилии ребят. Как бы не готовились елдыринцы, а всё же оба вздрогнули от неожиданности. Стоя перед жюри, Дюндель смотрел на Харальдюфа. Он знал, что маэстро не любит бандитскую романтику, и подготовил для него нечто неординарное – поппури из всех бунтарских композиций, которые он когда-либо писал.

– Ну, ребята, – произнёс мундимориец, – покажите, на что способны.

Дюндель поднялся к пульту звукорежиссёра и выбрал себе нужный бит. «Удобная штука – рэпчик, – подумал он мимоходом. – Всегда можно подстроиться». Вернувшись на сцену, он сделал знак Антохе: пришло время показывать класс.

Два, два, восемь… погнали!

Я всего сам добился,

Я к успеху пришёл!

Мои яйца из стали,

Мои яйца йоу-йоу!

Меня выгнали из школы за то, что я был в подпитии –

Да, да, я такой – я реально дерзкий!

И упомянули отставание в развитии…

Я не знаю, что это, но мой рэпчик зверский!

Мне насрать на общество –

могу насрать в подъезде!

Все вокруг лживые суки –

только мы с пацанами в тренде!

Я бунтарь,

В жопу мне фонарь,

Опасный ублюдок –

Трамвай мне в желудок…

Дюндель замечал, что Харальдюф и другие продюсеры одобрительно кивали в такт его речитативу – и это придавало уверенности. Когда выступление было окончено, к елдыринцам подошёл ассистент маэстро и пригласил их в ложу. «Вы произвели настоящий фурор, – заметил он, таинственно улыбаясь. – Такого отупляющего рэпа здесь давно не слышали».

Ребят повели туда, где находились места для членов жюри. Оказавшись напротив, Дюндель рассматривал их обрюзгшие лица и презрительные глаза. Те, в свою очередь, пялились на него, как на занятную зверушку.

– Весьма недурственно, – произнёс Харальдюф. – Тебя, насколько я помню, нашли в «Золотой клетке»?

Дюндель поспешно подтвердил, что именно там его и «нашли». Это была довольно странная формулировка, но стоило ли обращать внимание на такие мелочи?

– Ты, по-моему, был тогда один… – продолжал маэстро, поглядывая на второго елдыринца. – Что это за парень вместе с тобой?

– Это кореш мой, Антоха, – объяснил Дюндель. – Нам обоим просто жить негде – вот я и взял его бэк-вокалистом. Думал, может у вас на проекте общагу дают.

– Если я вам не нравлюсь, то могу и уйти, – добавил Антоха.

Члены жюри переглянулись. «Нечасто попадаются такие экспонаты», – пробормотал какой-то господин в жилете с высоким воротником. Ребята, похоже, и вправду были натуры творческие.

Значение слова «общага» дошло до Харальдюфа не сразу. Отпустив ребят, он продолжал прослушивание. Когда объявили результаты, имена елдыринцев оказались в списках победителей. «Мы сделали это, сделали!» – радостно прошептал Дюндель, сжимая кулаки. «Сделали-то сделали, – скептически отозвался Антоха. – А жить нам теперь где?»

Ребятам не оставалось ничего, кроме как снова идти к Харальдюфу. На входе в ложу их грубо оттолкнул охранник. «Чувак, пойми, нам реально надо!» – убеждал его Антоха, но качкоид был непреклонен. К счастью для елдыринцев, их заметил помощник маэстро.

– Чего хотели? – спросил он.

– Мы это… – объяснил Антоха. – Нам жить негде. Может, работа есть?

Смущаясь, ребята вкратце рассказали о том, что приехали в Мундимору искать лучшей жизни и потеряли документы. Подкатив глаза, помощник нехотя подошёл к Харальдюфу и повторил их жалкую просьбу. Выслушав его, маэстро улыбнулся: он просто обожал бесправных гуманоидов.

До начала проекта друзей поселили в самом дешёвом номере гостиницы «Потаскуево». За день им приходилось писать около сотни рэп-текстов соответствующего качества. Кормили ребят неплохо – остатками шведского стола. «Ну, хоть энтузиазм сдавать не приходится», – радовались елдыринцы. Однажды им даже пообещали сделать документы. Как только появилась возможность связаться с родными, Антоха и Дюндель отправили им несколько писем.

Проект носил неординарное название «Стойло замечательных талантов». Участников якобы собрали в специальном «общежитии», где они должны были заниматься творчеством. Попутно их заставляли ссориться между собой – так, чтобы шоу напоминало мыльную оперу. Продюсеры знали: аудитория любит дешёвые скандалы и грязное бельё. Раз в неделю организаторы устраивали концерт, на котором участники показывали свои так называемые успехи. После этого один из них обязательно выбывал. Зрительское голосование, разумеется, было полностью поддельным. Проект шёл на канале Харальдюфа. Он приносил ему немалые деньги и помогал «раскрутить» подопечных. В основном это были дети важных чиновников и элитные эскортницы. Простых парней и девчонок брали туда «на мясо» – так, чтобы было кого выкидывать вначале. Если кто-то хотел задержаться, ему приходилось ездить «на субботники» к Харальдюфу и его друзьям. Подписывая контракт, участники обязывались отработать все деньги, которые вложил в них маэстро.

Антоха выполнял на проекте роль сельского жеребца. По сценарию, он вечно лез в драку, а если противник оказывался сильнее – то неизменно отступал под каким-нибудь тщеславно-трусливым предлогом. Зумбулянин по прозвищу «Моня» был постоянной жертвой его травли. Зачастую Антоха запирался в шкафу вместе с какой-нибудь самкой – и эту тему ещё много дней обсасывали скучающие фанаты. Вокальные данные елдыринца были неимоверно плохи. В конце концов его с треском выгнали из «Стойла». Его напарница была следующей. Некоторое время после «Стойла» Антоху таскали по различным шоу. Он ненавидел всю эту мерзость, но участвовать соглашался: нужны были деньги. Харальдюф использовал его и выбросил, как ненужную вещь – и всё-таки не обманул насчёт документов: сразу после отбора Антохе дали вид на жительство. Выйдя из-под опеки маэстро, елдыринец тут же вспомнил про генерала.

– Валить отсюда нужно, – сказал он Дюнделю, прощаясь. – Хорошо ещё, что документы на другое имя. Соберу денег – домой поеду.

– Подожди, может, вместе свалим, – убеждал его Дюндель. – Мне здесь тоже недолго осталось.

На самом деле он кривил душой: все знали, что после проекта Харальдюф будет его «раскручивать». В конечном итоге так и вышло. Подписывая контракт со студией, наивный Дюндель даже не обратил внимания на формулировку «обязан отработать в течение восьми лет».

«Вот она, удача!» – думал Дюндель, представляя себя звездой межгалактического масштаба. Его жизнь и вправду сильно изменилась: теперь она состояла из долгих, изматывающих репетиций, концертов и вечеринок. Это было время, когда Дюндель чувствовал себя по-настоящему счастливым: он творил, ни в чём не нуждаясь. И не беда, что на жизнь ему давали копейки: нужно ведь с чего-то начинать. В награду за пережитые невзгоды он получил, наконец, то, о чём всегда мечтал: свободу творчества и благодарных фанатов.

Как и Антоха, Дюндель опасался мести генерала. Живя на проекте, он был защищён от внешнего мира толстыми стенами и надёжной охраной. Оказавшись на свободе, елдыринец боялся встречи со старыми знакомыми. Однако вскоре страх улетучился: являясь протеже Харальдюфа, рэпер надеялся на его покровительство. Спустя несколько месяцев Дюндель стал чувствовать себя в городе как дома.

Народная известность пришла довольно скоро. Денег было по-прежнему немного – зато теперь для простого елдыринского парня открылись двери в богемную тусовку. Бармены угощали его почти в каждом заведении; богатые гуманоиды звали к себе за стол, а тринадцатилетние девочки писали страстные фанфики. Иногда из рабочей зоны к нему приезжал Антоха, и вместе они шли развлекаться. Ни с кем из популярных исполнителей подружиться не удалось, зато всегда находились подружки.

Однажды во время весёлого рейда по ночным заведениям произошла неожиданная встреча. Как-то случайно Антоха и Дюндель снова оказались в «Золотой клетке». Оба к этому времени были уже пьяны, и страх перед генералом заметно притупился. Пробившись сквозь толпу гостей, они сели за барную стойку. Дюндель рассматривал знакомые интерьеры, чувствуя светлую грусть: отовсюду веяло теплом воспоминаний о первом успехе. «Золотая клетка» принадлежала одному из друзей Харальдюфа, и бармен тотчас же узнал елдыринцев. Рекой потекли напитки и разговоры; две девушки попросили автограф. Забывшись, Дюндель стал рассказывать им какие-то забавные истории. Внезапно кто-то положил руку ему на плечо. Смеясь, елдыринский рэпер повернул голову – и тут же умолк, замерев от ужаса: позади стоял Джо Стальной Хрен.

Заметив его, Антоха вскочил с места. Ошарашенный и смятённый, Дюндель продолжал пялиться; за спиной метиса возвышались его «хоммиз» – те самые, что были тогда в парке.

– Т..тебе чего? – испуганно спросил Дюндель.

– Слышь, бро, – проговорил Стальной Хрен, обдавая собеседника мощным перегаром, – ты это… не злись на меня, лады?

Едва удерживаясь на ногах, Джо тупо смотрел на Дюнделя стеклянными глазами. Он был мертвецки пьян, как и его собратья. Презрительно хмыкнув, Антоха вернулся на место и как ни в чём не бывало продолжал пить.

– Лады, брат, – произнёс Дюндель, пытаясь избавиться от неприятного соседства. – Проехали, забыли.

– Точно, брат? – осторожно спросил Джо.

– Точнее некуда, брат, – отозвался Дюндель.

– Дай угощу тебя, брат! –воскликнул Стальной Хрен. – Ты реально талантище, брат!

– Не надо, брат…

– Ты что, не уважаешь меня, брат?

Комедия могла бы продолжаться вечно, однако в какой-то момент Дюндель посмотрел набок – и тотчас же сердце его воспламенилось; вселенная, ослепительно вспыхнув, остро сузилась на единственном создании… Там, у противоположного конца барной стойки, сидела Гвендельфина Куколка.

Это определённо была она; Дюндель узнал её по ярким, словно огромные тёмные вишни, глазам и мягкой, неповторимой линии профиля. Возможно, он почувствовал её каким-то нутром: его мечта, его женщина. Облокотившись, она держала в руках высокий бокал и мечтательно смотрела на сцену. Девушка была абсолютно одна; в смазанном пространстве около неё Дюндель различал женские силуэты – бледные тени её красоты…

– Нормально, брат, всё в порядке, брат, – пробормотал елдыринец, отстраняя от себя Джо. – Я пойду, брат…

Не отрывая взгляда от Гвендельфины, он медленно встал со стула и, словно под гипнозом, направился к ней.

– Ты куда, брат?! – орал Стальной Хрен.

Дюндель его не слышал – как не услышал изумлённый вопрос Антохи. Гвендельфина сияла где-то впереди, словно самое желанное сокровище. Приближаясь, елдыринец чувствовал неумолимую дрожь во всём теле – так, будто девушка могла лишить его жизни одним своим отказом. Ноги подкашивались, в глазах темнело – и вот, дрожащий и смущённый, Дюндель оказался прямо перед лицом прекрасной незнакомки.

– Привет, – произнёс елдыринец. – Ты очень красивая. Можно тебя угостить?

Гвендельфина окинула его насмешливым, оценивающим взглядом.

– А деньги у тебя есть, малыш? –спросила она приземлённо.

Дюндель поспешно закивал и тотчас же полез в карман, чтобы предъявить ей свои космотугрики.

– Ладно, – снисходительно сказала Гвендельфина. – Купи мне какой-нибудь коктейль и конфеты «Симона де Бовуар».

Конфеты были дорогие, но Дюндель расщедрился на всю коробку. Оценив этот широкий жест, Гвендельфина сделалась приветливей. Желая произвести впечатление, Дюндель рассказал ей о том, что он известный рэпер. Девушка явно заинтересовалась: она писала книги о соблазнении миллионеров, хотя сама их в жизни не видела. «Наконец-то повезло! – думала Гвендельфина, с аппетитом поглощая конфеты. – Не князь, так хоть звезда эстрады».

Из разговора Дюндель понял, что его избранница – духовно богатая дева, которая любит фитнес, шоппинг и увлекается эзотерикой.

– В глубине каждой женщины живёт Внутренняя Вагина, – рассказывала Гвендельфина, в то время как Дюндель таращился на её декольте. – Иногда она играет под дождём. Иногда, закутавшись в тёплый клетчатый плед…

«Она такая умная… – восторженно думал елдыринец. – Я вообще не понимаю, что она говорит».

Антоха, которому пришлось выслушивать пьяные откровения Джо Стального Хрена, завистливо посматривал на сладкую парочку. Дюндель, казалось, напрочь забыл о его существовании.

– …сейчас многие женщины не знают о своей Внутренней Вагине, – продолжала Гвендельфина. – Они занимаются бизнесом, наукой, работают в сфере высоких технологий – и всё это ведёт к тому, что из их вагины уходит женская энергия. Внутренняя Вагина увядает. Для того, чтобы этого не происходило, мужчина должен постоянно давать женщине деньги…

– Как интересно! – воскликнул Дюндель. – Ты такая начитанная!

– Я не только начитанная, – похвасталась Гвендельфина, – но и сама пишу книги.

– Вот это да! Я, например, вообще не понимаю, как это возможно – написать целую книгу…

– Это легко. Нужно просто соединять знакомые слова в предложения.

Клуб начинал понемногу пустеть. Стального Хрена давно увели друзья; Антоха нашёл себе симпатичную подружку. Она долго не хотела верить, что он и вправду приятель Суровой Мошонки. Подведя её за руку, Антоха предъявил ей Дюнделя во всей красе.

– Э, чел, – проговорил Антоха, потрясывая друга за локоть. – Домой поедем?

В это время Дюндель, развесив свои доверчивые уши, внимал рассказам о прелестях Внутренней Вагины. Опомнившись, он обернулся. Облик подвыпившего друга вернул его в действительность.

– Домой, говорю, поедем? – не унимался Антоха. – Бери свою тёлку и погнали на хату.

Смутившись, Дюндель обратил свой пылающий взгляд на прекрасное лицо Гвендельфины.

– Малыш… – произнёс он, содрогаясь от волнения. – Поехали ко мне?

Отпрянув, Гвендельфина помрачнела.

– Я думала, ты понимаешь, – с обидой проговорила она. – Я порядочная девушка и не буду спать с тобой после клуба!

– Но… я думал… духовная близость… – растерянно бормотал Дюндель, боясь упустить своё счастье.

– Ты можешь пригласить меня на свидание и что-нибудь подарить, – заявила Гвендельфина.

– Хорошо! – обрадовался Дюндель. – Проводить тебя до дома?

В ту ночь он отдал Антохе ключи от своей квартиры и, проводив Гвендельфину, бродил по городу, пытаясь прийти в себя. Неистовое счастье захлестнуло его с головой. Он улыбался прохожим. Когда хмель полностью выветрился из его головы, он всё ещё чувствовал себя опьянённым.

Не поспав и часа, елдыринец отправился на репетицию – и поразил коллег необычными рифмами. Вечером ему нужно было отрабатывать концерт, а после этого он надеялся увидеть Гвендельфину. День прошёл в радостном ожидании. Дюндель был на таком подъёме, что ему удалось привести публику в настоящий восторг, и его не хотели отпускать со сцены. Несколько малолетних фанаток привязались к нему у гримёрной. «А ведь Гвендельфина не младше Марго», – думал смущённый рэпер, убегая от них по коридору.

Перед свиданием он успел заскочить домой.

– Слышь, – пожаловался Антоха, – девки вообще борзые пошли… Моя подарок требовала. Я ей так и сказал, что бабла у меня нет. А она почему-то свалила…

– Ты не понимаешь, – приводя себя в порядок, отозвался Дюндель. – У ней просто Внутренняя Вагина не расцвела.

Антоха посмотрел на него, как на чокнутого, и отправился восвояси последней электричкой. Вечером Дюндель заехал за Гвендельфиной на аэротакси. Ребята планировали поужинать в кафе и погулять по ночному торговому центру.

– Не думай, что я какая-то меркантильная, – говорила Гвендельфина, примеряя дорогую бижутерию. – Просто когда мужчина дарит женщине подарок, у них синхронизируется энергия. Открываются специальные чакры, и увеличивается связь с Внутренней Вагиной. Чем дороже подарок – тем крепче связь.

«Тогда понятно, почему бабы подарки требуют! – подумал Дюндель. – Это их духовная природа…» В тот вечер он купил Гвендельфине платиновую цепочку и набор жемчужных украшений. Это был его гонорар за несколько шоу. «Женщина, трать свои деньги только на шмотки!» – призывала социальная реклама.

– Моя Внутренняя Вагина рассматривает тебя с явным интересом, – сказала Гвендельфина, счастливо улыбаясь.

Остатки денег ушли на ужин в дорогом рестране. Сладкую парочку даже фотографировали: творческий тандем пошёл на пользу карьере обоих. Дюндель и Гвендельфина развлекались без памяти. Оба выпили совсем немного – и при этом чувствовали себя, как на самой безумной вечеринке. Когда под утро модные кафе и магазины стали закрываться на короткий перерыв, девушка поняла, что смертельно устала.

– Отвезти тебя домой? – спросил Дюндель.

Ожидая аэрокоптер, влюблённые стояли на крыше торгового центра. Опьянённый счастьем, Дюндель едва дышал: рядом находилась красивейшая женщина в мире. Её потрясающую близость невозможно было выразить словами; её аромат сводил с ума. Укутавшись в манто, она с нетерпением посматривала на небо и хмурилась, когда очередное такси подлетало к другой стоянке. Дюндель был вне себя; он всё ещё не верил, что может к ней притронуться.

– Почему ты так сморишь? – спросила девушка, заметив его безумный взгляд. – На мне косметика размазалась?

Внезапно Дюндель взял Гвендельфину за руки и притянул к себе. Содрогаясь от волнения, он рассказал ей о том, как впервые увидел её канал среди множества других; о том, как вдохновился ею во время своего первого выступления; о том, как мечтал о ней в парке под звёздами… Он признался даже в том, что представлял её во время мастурбации.

– Малыш, как романтично… – шептала Гвендельфина, полузакрыв глаза.

Он едва не задохнулся от счастья, когда в такси она позволила ему гладить своё округлое колено. Девушка жила на окраине Каролин-Порко со стороны агрокомплекса. Квартира была маленькая, дряхлая и располагалась в одном из тех домов, которые часто называют «ульями»: крошечный санузел, тонкие стены и постоянный плач соседского ребёнка.

– Я здесь только временно снимаю, – врала Гвендельфина, пытаясь оправдаться. – В моём пентхаусе ремонт.

Мебель была старая. Все деньги, которые зарабатывала Гвендельфина, уходили на брендовые вещи, дорогие салоны и развлечения «для богатых». Если бы ей не хватало на эти скромные потребности, она взяла бы государственный займ. Несмотря на ветхость и безвуксицу, обстановка показалась Дюнделю уютно-милой. «Прямо как у нас в Старокозлищенске», – подумал он, разглядывая старомодные вышивки на спинках кресел.

– Хочешь кофечаю, малыш? – гостеприимно спросила Гвендельфина.

Дюндель смущённо согласился. Жилых комнат было всего две: в одной хранился гардероб хозяйки, другая служила одновременно гостиной, спальней и студией для работы. Елдыринец взволнованно опустился на диван, чувствуя при этом что-то наподобие священного трепета: именно здесь Гвендельфина сняла то видео, которое перевернуло его жизнь. «Забавно, – усмехнулся Дюндель, вспоминая дурацкий блог своей возлюбленной. – Неужели она считает меня парнем, с которым не стыдно переспать на первом свидании?»

Гвендельфина вернулась в комнату с подносом, и Дюндель заметил в ней какую-то неуловимую перемену. Она предстала перед ним босая и немного растрёпанная. Лишившись показного глянца, она была ещё красивее; из-под дешёвого кокетства проступила первобытная, мудрая женственность. Невольно ощутив её нутром, Дюндель почувствовал восторг и вожделение.

– Я сделала без добавок, – сказала Гвендельфина. – Если хочешь – положу пряности.

Волнуясь, Дюндель едва не пролил на себя горячий напиток. Он захотел было спросить про стесняшки, но побоялся испортить впечатление крутого парня: мужик обязан быть каменной стеной, а не соплежуем, который добавляет в кофечай пушистые зефирки. «Когда-нибудь я расскажу ей правду», – решил для себя Дюндель. Он так желал её, что готов был казаться кем угодно.

Всё, что выглядело бы заурядным соитием в глазах какого-нибудь изощрённого пошляка, явилось для обезумевшего елдыринца пламенной бездной. Ощущая Гвендельфину каждым своим чувствительным нервом, он подсознательно разгадал её природную искренность и беззаветность – сокровища, спрятанные в тупиках повреждённого разума несчастной. Когда же таинство было окончено, в который раз произошла невольная подмена – и Дюндель, опоённый жарким настоем прелести, не заметил её посреди сияющих граней своего блаженства.

«Моя Внутренняя Вагина танцует краковяк на барной стойке любви», – пробормотала Гвендельфина, проваливаясь в глубокий утренний сон. Обезумев, Дюндель рассматривал каждую пору на её смуглом лице – и благодарил судьбу за все невзгоды. В конце концов, оно того стоило.

С утра он снова отправился на репетицию. Чтобы не нарушать драгоценный сон возлюбленной, Дюндель оставил для неё голосовое сообщение через микрофон холодильника. Вечером они пошли в бар, который принадлежал Харальдюфу. Их угощали за счёт заведения. После вечеринки Гвендельфина пожелала осмотреть жилище Дюнделя – и осталась вполне довольна. Квартира, которую он снимал, была похожа на те апартаменты, что Зугард выбил для Фридриха. Желая произвести впечатление, Дюндель соврал о том, что вот-вот собирается выкупить жильё у хозяев. При этом он чувствовал неприятный холодок, но жребий был брошен: Гвендельфина любила успешных, состоятельных мужчин, а не бездомных эмигрантов.

С тех пор влюблённые стали видеться почти каждый день. Это было упоительное время. Иногда, правда, Дюнделю приходилось одалживать деньги или отрабатывать по несколько программ кряду. Зато потом Гвендельфина получала в подарок новую камеру или абонемент в дорогой салон красоты. Антоха, который навещал своего друга всё реже, молча крутил пальцем у виска.

Дюндель понимал, что любит Гвендельфину безумно и безнадёжно – и ничего не мог поделать со своей страстью. Он обожал её в мелочах – когда, бывало, она говорила с ним, едва проснувшись. Вместе они смотрели комедии господина Какашкинда и весело смеялись над персонажем, который переодевался в пожилую женщину. Если ироничная Марго заставляла Дюнделя чувствовать себя глупо, то Гвендельфина, казалось, нарочно давала ему ощущение превосходства: крутой рэпер, настоящий бандит, блистательный мачо… И плевать на то, что Дюнедль скрывал перед ней свою истинную натуру, боясь показаться слабым.

Однажды он всё-таки решился поделиться с любимой кое-чем сокровенным. Стихи, которые отобрал Джо, до сих пор не давали Дюнделю покоя. «Я должен, должен отыскать их!» – решил для себя Дюндель. Ему невероятно хотелось почитать Гвендельфине Блока, Пастернака и Гумилёва.

Вечером накануне выходного дня елдыринец отправился в «Золотую клетку». Стальной Хрен, как всегда, участвовал в рэп-состязании, и Дюндель даже отдал ему свой голос. «Это мой друган! – вопил Джо, указывая на Дюнделя. – Выпьем, брат?»

Пришлось уступить и пройти с ним за столик. Там сидели всё те же «хоммиз» – угрюмые герои ночного парка. Понимая, что всё панибратство Стального Хрена имеет целью простой выпендрёж, Дюндель выпил с ним пару бокалов трофейного пива.

– Как я выступил, брат? Тебе понравилось, брат? – не унимался, Джо, пьянея. – Может, замолвишь за меня словечко перед продюссером?

Дюндель кивнул. Ему было смешно и вместе с тем противно.

– Послушай, брат, – проговорил Дюндель, когда восторги за столом поутихли. – Я вот что хотел спросить…

Стараясь не вдаваться в детали, елдыринец напомнил собеседнику про книги, которые тот отобрал у него далёкой шопенгауэрской ночью прошлого года. «Мне нужна запрещёнка, брат», – подытожил он со всей откровенностью. Стальной Хрен внимательно выслушал. Некоторое время он молчал, обдумывая, стоит ли давать наводку. «Брат, реально надо», – по-человечески попросил Дюндель.

Джо подозвал второго метиса, которого звали Фернандо, и молча уступил ему своё место рядом с елдыринцем. Дюндель повторил для Фернандо свою просьбу. Усмехнувшись, Фернандо задумался: он явно не доверял малознакомому парню, которого когда-то ограбил. Видя это, Дюндель пообещал Фернандо несколько своих гонораров. Размышляя о том, как бы обставить дело наиболее безопасным образом, метис колебался. Тогда Дюнделю пришлось накинуть ещё пару сотен космотугриков. Добыча выглядела очень жирной – и сердце упрямого Фернандо, наконец, растаяло.

– Так и быть, – произнёс он неохотно. – Постараюсь достать для тебя какую-нибудь запрещёнку. Те самые стихи не обещаю, но что-то похожее точно найду.

Место встречи несколько раз менялось: продавец опасался банальной «подставы». Хотя Фернандо торговал запрещёнными книгами отнюдь не впервой. Сделка произошла посредством удалённой ячейки. Дюндель и сам немного струсил, забирая оттуда «товар» – голографическую лайку. Сердце его заходилось от счастья: вот-вот он познакомит Гвендельфину с волшебством поэзии!

Достать удалось только Ахматову. Прежде чем показывать стихи девушке, нужно было прочитать их самому. Ёрзая в такси, елдыринец думал только о том, как бы поскорее добраться до дома. Оказавшись, наконец, в квартире, он плотно занавесил шторы и дрожащими руками активировал книгу… Тотчас же его охватило изящное очарование рифмы; забывшись, он растворялся в причудливых оборотах слова и мысли. Это было потрясающе – снова, как в первый раз, встретиться с литературой древних гуманоидов.

«Удивительная точность, – думал Дюндель, – рифма и ритм будто математически выверены». В каждой строфе заключалась гармония и красота. Неспособный добиться её в своих текстах, Дюндель ощущал тупую, бессильную зависть к тем далёким поэтам, что умерли давным-давно. А самым страшным было то, что его чувство к Гвендельфине невозможно было описать стандартным набором «пацанских» фраз. «Как же все эти люди слушают меня и мне подобных, когда существует… это?» – думал Дюндель, познав какое-то неведомое откровение. – Возможно, им просто нравится крутой, современый бит»…

Волнуясь, елдыринец ждал возлюбленную. Больше всего на свете несчастный Дюндель боялся того, что Гвендельфина сочтёт его ботаном и соплежуем – и всё же не мог не показать ей стихи. Наконец, она явилась – томная, благоухающая, в стильном бирюзовом платье с пайетками… Он любовался, пока она снимала туфли в прихожей. «Из-за смога перекрыли аэротрассу… Я чуть не умерла, пока ехала наземным транспортом!»

– Малыш, – обратился к ней Дюндель, набравшись смелости, – я хотел бы подарить тебе кое-что необычное.

Улыбаясь, Гвендельфина вошла в комнату – и тут же увидела перед собой активную голограмму, раскрытую над столом.

– Что это? – спросила она.

– Это стихи, – объяснил елдыринец. – Я очень люблю стихи… И вот решил поделиться ими с тобой.

Усевшись на мягкий пуф, Гвендельфина принялась водить глазами от строчки к строчке. Выражение её лица менялось по мере того, как она перелистывала страницы: удивление постепенно оборачивалось тревогой.

– Тебе что, не нравится? – спросил Дюндель, почувствовав неладное.

Гвендельфина не отвечала, продолжая пялиться в текст – и губы её неразборчиво повторяли ахматовские четверостишия. Внезапно она посмотрела на Дюнделя каким-то странным, не в меру осознанным взглядом и тихо произнесла:

– Я помню эти стихи наизусть.

Елдыринец стоял, ошарашенно хлопая глазами. Он знал, что его избранница – высокоинтеллектуальная дива, и всё-таки не ожидал ничего подобного. Реакция Гведельфины здорово смутила беднягу.

– Ну, – проговорил Дюндель, – в следующий раз достану для тебя что-то более оригинальное…

– Нет-нет, мне очень нравится! – успокоила его Гвендельфина. Это было приятно: впервые в жизни она не восприняла подарок как должное.

– Ну, тогда я рад, – сияя, произнёс елдыринец. – А где ты выучила эти стихи?

Гвендельфина нахмурила брови и попыталась собраться с мыслями.

– Я… не помню, – призналась она после короткого молчания. Мысль, которая напряжённо формировалась в её голове, снова расклеилась на мелкие кусочки.

Это был необыкновенно странный вечер. Вместо того, чтобы смотреть очередную комедию господина Какашкинда, влюблённые сидели в тишине и обсуждали творчество Ахматовой. Никогда ещё речь Гвендельфины Куколки не звучала так осмысленно. «Повреждённые связи между клетками головного мозга способны ненадолго восстанавливаться», – скажет по этому поводу принцесса Визулинда.

– Я откуда-то помню, что её мужа и сына арестовало правительство, – грустно сказала девушка.

– За что? – испуганно спросил Дюндель.

– Они были космическими партизанами, – ответила Гвендельфина, усмехнувшись горькой шутке.

– Ну, это вряд ли, – возразил Дюндель. – Космических партизан тогда ещё не изобрели. И вообще, древние гуманоиды могли путешествовать только на соседнюю планету… Какой, спрашивается, из Николая Гумилёва космический партизан? Ерунда получается…

Гвендельфина посмотрела на него каким-то скорбным, сумрачным взглядом и тихо произнесла:

– Разговоры о Внутренней Вагине – вот что действительно ерунда.

Стояла поздняя ночь. Не поднимая штор на окнах, елдыринец включил массивные светильники. Он был здорово озадачен – и одновременно ощущал небывалое упоение: рядом с ним, поджав ноги, сидела улучшенная версия его возлюбленной. Каким-то удивительным образом Гвендельфина открылась в новом свете – и вот, помимо плотского влечения, Дюндель чувствовал близость её души. То, что ранее он воспринимал лишь тонким естеством, теперь, наконец, утвердилось и стало ясно, как день.

Вернувшись за стол, девушка перелистывала книгу. Глядя на неё, Дюндель понимал, что не напрасно затеял покупку запрещённых стихов. «Нужно снова связаться с дилером, – невольно пронеслось у него в голове. – И, в конце концов, для чего мне такой дорогой монитор?»

– Посмотри, – внезапно проговорила Гвендельфина, – вот это четверостишие… Как ты его понимаешь?

Подойдя ближе, елдыринец наклонился над её плечом. Гвендельфина показывала ему отрывок из известного стихотворения «Мужество».

Не страшно под пулями мертвыми лечь,

Не горько остаться без крова,

И мы сохраним тебя, русская речь,

Великое русское слово.

– Ну… даже не знаю, – проговорил Дюндель, почесав затылок. – Здесь явно про какую-то войну…

– Мне кажется, – задумчиво сказала Гвендельфина, – Ахматова пыталась сохранить свою культуру перед лицом чего-то действительно ужасного.

Поздним утром, когда влюблённые проснулись в огромной кровати, от ночного разговора не осталось и следа. Волшебство растаяло. Гвендельфина вела себя, как обычно: разговоры о шмотках, Внутренней Вагине, модных кафе… Увы, даже лучшие образцы поэзии неспособны справиться с тяжёлой степенью лазерной идиотии. Однако, несмотря на чудовищные поражения головного мозга, Гвендельфина понимала: теперь ей будет не так легко говорить на камеру свой псевдоэзотерический вздор.

Глава 15: Тачка, жрачка, колбаса и моральные страдания

За последнее время Дюндель изрядно потратился и был почти на мели. Ему приходилось даже придумывать мифические предлоги для того, чтобы не видеться с Гвендельфиной. Разлука была невыносима, однако Дюндель знал: настоящий мужик не имеет права говорить фразу «у меня нет денег». «Пусть лучше думает, что я по бабам хожу», – решил для себя елдыринец. Сама же гордая Гвендельфина никогда не надоедала избраннику звонками. От этого его бедное сердце рвалось на части: он боялся, что красотка найдёт себе кого-нибудь другого.

 Дюндель знал, что концерты приносят хорошую прибыль организаторам. Он получал только малую долю того, что удавалось заработать. В какой-то момент ему это осточертело. «В конце концов, кто здесь рэп-звезда? – возмущался елдыринец, глядя на афиши. – Пойду и потребую у Харальдюфа больше денег!»

 Как и все важные чиновники, маэстро жил в Беатрис-Тинслей и появлялся в Каролин-Порко лишь иногда.

– Хочу просить прибавки, – сказал Дюндель своему менеджеру.

– Ишь, какой борзый! – усмехнулся тот. – Ничего ты не получишь.

 Прорваться к Харальдюфу оказалось нелегко. Наконец, Дюнделю это всё же удалось. Оглядывая мраморную роскошь кабинета, бедняга немного оробел.

– Ну, чего ты хочешь? – нетерпеливо спросил Харальдюф, поспешно листая какие-то голограммы. – У меня мало времени.

– Я… это… – произнёс Дюндель, собираясь с мыслями. – Короче, денег не хватает.

 Свернув документы, маэстро тотчас же окинул его хлёстким, выразительным взглядом.

– Денег? – проговорил он с притворным удивлением. – Каких ещё денег?

 Над кабинетом нависла неловкая тишина. Дюндель смотрел, почти не моргая. Неужели не ясно, каких? Обычных денег – таких, за которые можно купить элегантное манто или сборник стихов Баратынского.

– Хотел бы изменить условия контракта, – пробубнил Дюндель, опустив глаза. – Увеличьте мне процент.

 В течение нескольких секунд Харальдюф смотрел на него едким, презрительным взглядом.

– Ах ты ж наглая морда, – произнёс, наконец, маэстро. – Как ты смеешь являться ко мне в кабинет и чего-то требовать?!

 Елдыринец сидел, потупившись в узорчатый край стола. Харальдюф заставил его почувствовать себя ничтожеством. Первой мыслью было уйти, однако что-то удерживало на месте.

– Вспомни, тля, где я тебя нашёл, – произнёс маэстро, желая приструнить музыкантишку. – И ты, гнида, ещё требуешь прибавки? Подумай-ка своим микроскопическим мозгом, сколько времени тебе придётся её отрабатывать!

– В контракте сказано о восьми годах, – упрямо проговорил Дюндель. – Если вы увеличите процент, я могу работать на вас дольше этого срока.

 Харальдюф рассмеялся – надменно и уничижительно.

– Я вижу, ты и вправду тупой, – сказал он, понемногу успокаиваясь. – Какие восемь лет? Пройдёт ещё немного – и публика здорово устанет от твоих «пацанских» откровений. Будешь тогда за три копейки на корпоративах выступать… И скажи спасибо, если найдутся олухи, готовые отдавать свои деньги убогому бездарю.

 Сердце Дюнделя сжалось от обиды и возмущения. Он вспоминал слова генерала о своём творчестве. Внутри у елдыринца что-то переломилось. Ужас и отчаяние превратились в безрассудную, бессильную, опрометчивую ярость.

– Вы заработали на моих концертах ни один миллион космотугриков, – неожиданно для себя сказал Дюндель. – Так что могли бы и повежливее с «убогим бездарем».

 Харальдюф едва не потерял дар речи: презренный червяк посмел дать отпор его хамству. Мелкие глазки маэстро увеличились вдвое; пыхтя, он в бешенстве смотрел на Дюнделя.

– Ах ты жалкое чмо, – проговорил Харальдюф. – Ты, может, ещё и гением себя возомнил? Так вот запомни, шваль: если тебя жрёт тупое быдло – это ещё не значит, что ты талантлив!

 Дюндель горько усмехнулся: терять было нечего.

– А вы, как я посмотрю, уважаете публику, – произнёс елдыринец.

– Ты идиот, – сказал маэстро, нажимая на кнопку вызова охраны. – Публика, которая готова потреблять что угодно, не заслуживает никакого уважения.

 Крепкие ребята вышвырнули Дюнделя вниз по лестнице. Пока летел, он многое понял. Настал момент, которого Дюндель так сильно боялся: пора было признать, что все эти «яйца йоу-йоу» – всего лишь однодневная жвачка для широких масс. Без Харальдюфа он никто, а завтра о нём даже не вспомнят.

 Хромая, Дюндель забрался на крышу и вызвал аэротакси. Он, похоже, сильно ушиб поясницу: опыт – штука болезненная. Пролетая над городом, он перебирал тексты собственных песен – и не находил в них ничего, за что могли бы увековечить его потомки. «То ли дело древние поэты, – думал Дюндель. – Они наверняка заслужили бессмертие». Внезапно вспомнились произведения Ахматовой – и тут елдыринец наткнулся на страшную мысль: «Она действительно пыталась защитить свою культуру… от таких, как я».

 И вновь помчались безумные дни: концерты, гастроли, репетиции. Раньше Дюнделю приходилась по вкусу такая жизнь. Даже тогда, когда известность стала рутиной, он по-прежнему чувствовал удовольствие, находясь на сцене. Теперь же всё было иначе; вместо упоительного творческого экстаза бедняга ощущал внутреннюю пустоту. Размышляя над стихами древних поэтов, он стал ненавидеть себя за то, что не может создать ничего достойного. «Много думать вредно, – говорил ему Антоха. – У меня от этого дядька спился». Вместе они вспоминали былые времена и потерянных друзей.

 Тем временем продюссеры требовали от рэпера всё больше новых текстов. Однажды на вечеринке для знаменитостей Дюндель встретил эм-си Бездаря. «Я, пока сидел в туалете, сочинил такой удачный альбом!» – похвастался тот. Он, похоже, был под веществами.

 За то время, что Дюндель вращался в кругах богемной тусовки, ему пришлось повидать многое. Почти все его знакомые употребляли карфаген и другие наркотики. Для одних это был мощный стимулятор, для других – способ уйти от реальности. Случалось так, что Дюнделю предлагали попробовать, но он отказывался. Влюблённость – ни с чем не сравнимый наркотик. Помимо этого, елдыринец знал: карфаген – удовольствие не из дешёвых… А Гвендельфине всегда нужны были подарки и развлечения.

 Так или иначе, тема стимуляторов ещё никогда не касалась Дюнделя напрямую. Ни с кем из знаменитостей он не дружил, на вечеринках бывал нечасто. Поэтому, наверное, те продавцы, которые обслуживали звёзд, не имели доступа к доверчивым ушам рэпера. Всё поменялось, когда в один прекрасный день его менеджер Феликс – тощая помесь мундиморийки и зумбулянина – предложил ему «чудесную» таблетку.

– Я вижу, ты стал занудой, – сказал он как бы в шутку. – Знаешь, у любого творческого человека в какой-то момент наступает кризис. И тогда он не может обходиться без… своего рода стимуляции. Понимаешь, о чём я?

– Понимаю, – покладисто ответил Дюндель.

– Так вот, – продолжал Феликс, протягивая елдыринцу небольшой пакет, – это от Харальдюфа. Ему жаль, что всё так вышло у него в кабинете.

Дюндель недоуменно уставился на странный подарок.

– Но у меня нет денег… – растерянно произнёс он.

– Денег не нужно. Просто положи это под язык и напиши ещё парочку хитовых композиций.

 В пакете, очевидно, был карфаген. Дюндель давно слышал о его необыкновенных свойствах: якобы все великие произведения создавались «под таблеткой». А ещё он помнил, что когда-то на Кривоцице в доме его родителей жила чета наркоманов: страшная, как сметный грех, бабища и её опустившийся хахаль. Бабища зарабатывала проституцией, а безработный хахаль избивал её каждые выходные. Потом кабальеро скончался от гепатита зю, а подругу забрали в диспансер. Эта история заставила Дюнделя усомниться в том, что наркотики делают людей гениальными.

 И всё же подарок пришлось принять. Дюнделя терзали смутные сомнения: он знал о том, до чего доводит наркомания, и пробовать ему не хотелось… Но одна только возможность создать что-то потрясающее заслоняла собой любые угрозы. Однажды, когда все попытки написать приличную песню оказались особенно бесплодны, Дюндель, в конце концов, решился на опасный эксперимент. «Во имя искусства – это не наркомания!» – утешал себя елдыринец, глотая таблетку.

 Совсем скоро его настроение переменилось. Не в силах сдерживать свой душевный подъём, Дюндель ходил по квартире и говорил сам с собою. Из этого получился неплохой рэп – и счастливый елдыринец тут же бросился его записывать. «Я величайший рэпер во вселенной! – думал бедняга, задыхаясь от какого-то неимоверного ликования. – Тачка, жрачка, колбаса – мы танцуем три часа… Это, мать его, гениально!»

 Так было написано ещё несколько куплетов. «Какую же ноту выбрать для своей композиции? – мучительно думал Дюндель. – До, ре, ми… или, может, ля?» Никогда ещё Дюндель не был настолько окрылён творчеством. Рифмы так и ложились в единый, потрясающий текст: «Я сегодня очень крут – мне ботинки вообще не жмут… Грязные танцы на подоконнике – мы как будто в зелёном слонике…» Закончив свой шедевр, Дюндель решил немедленно отправить его Феликсу: «Лови крутой новый трек, братюня… Это просто улёт!»

 Его трясло ещё несколько часов. Под утро он стал немного приходить в себя: по крайней мере, перестали колотиться руки. «Как бы не спалиться, что я упорот?» – думал Дюндель, направляясь на репетицию. Ему хотелось, чтобы все считали его неимоверно талантивым. Когда беднягу, наконец, «отпустило», мучительная правда жизни опять явилась ему во всей печальной ясности… То, что он написал «под кайфом», никуда не годилось.

 К этому времени Дюндель заметно устал и едва держался на ногах. Содрогаясь от невыносимого стыда за свою ночную выходку, он решил объясниться с менеджером. «Как бы к нему подойти? Я, походу, кусок дебилоида».

 Феликс встретил его на удивление дружелюбно.

– Слышь, бро… – несмело начал Дюндель. – Я это… короче, фигню тебе случайно прислал…

– Какую? –спросил Феликс.

– Ну… я просто вчера был немного обдолбан…

– Бывает. И что?

– Я написал полную ересь. Тот странный файл, который я отправил тебе вчера ночью… удали его, пожалуйста.

 Феликс удивлённо посмотрел на Дюнделя и сказал:

– Брат, я уверен, что не получал от тебя никаких странных файлов.

– Что, правда? – обрадовался Дюндель.

– Правда! Мне что, историю сообщений тебе показать?

 С души несчастного Дюнделя словно сбросили тяжёлый камень. «Слава искривлению пространства времени! – облегчённо подумал елдыринец. – На этот раз пронесло!»

– Кстати, – проговорил Феликс, – новый трек – просто бомба! Надо попробовать его в студии, с нормальной аранжировкой. Вот увидишь, скоро твоя «Тачка, жрачка, колбаса» взорвёт танцполы!

 В одно мгновение Дюндель побледнел от ужаса. «Неужели мне действительно придётся исполнять это перед зрителями?» – пронеслось у него в голове. Если бы кто-то из нормальных поэтов написал такую дичь, он бы повесился.

– Я мог бы ещё немного подработать трек, – с надеждой произнёс Дюндель. – Слегка подправить неровности…

– Зачем, бро? – усмехнулся Феликс. – Больше альбомов – больше денег. Так что иди и пиши новые тексты.

 Премьера композиции состоялась в «Золотой клетке». В тот вечер цена за вход увеличилась: ещё бы, ведь выступал эм-си Суровая Мошонка! Спускаясь на сцену в специальном аппарате, Дюндель испуганно смотрел на публику: «Неужели, неужели она всё проглотит?» Увы, елдыринец оказался прав: уже к середине припева он видел, что посетители в восторге… Внезапно Дюндель почувствовал: он больше не объединяется с аудиторией. Он просто считает её тупым быдлом. «Ахматова действительно пыталась спасти от меня свою культуру, – с грустью думал рэпер. – И она проиграла».

 Спустя какое-то время «Тачка, жрачка, колбаса» заняла первые строчки всех чартов на Джоселин-Белл-Бернелл. «Это претендует на звание лучшего трека тысячилетия», – с восторгом говорили модные ди-джеи. «От этого, похоже, умирают клетки головного мозга», – с ужасом говорила Хельмимира. Мучаясь от содеянного, Дюндель твёрдо решил больше никогда не употреблять вещества.

 Однако, видя успех «Тачки, жрачки», Феликс вновь стал предлагать елдыринцу карфаген – и довольно настойчиво. Понимая, что Харальдюф от него не отстанет, Дюндель брал таблетки – и сбывал их Фернандо. Так у Гвендельфины появился частный летательный аппарат – телекоптер. Она быстро овладела навыками пилота и получила лицензию. Это было совсем не женственно, и Гвендельфина всерьёз испугалась за свою Внутреннюю Вагину.

– Что, если от управления сложной техникой я вдруг превращусь в мужика? – говорила Гвендельфина Дюнделю. – Нужно посвящать больше времени влагалищной медитации. Иногда, когда ты читаешь мне стихи, я почему-то вижу перед собой штурвал. Не знаю, как это объяснить, но я точно помню, что уже летала раньше…

– Как бы там ни было, теперь всё в порядке, милая, – успокаивал её Дюндель. – Твой аппарат розового цвета – а значит, женская энергия в безопасности.

– Постараюсь быть плохим пилотом. Если делать вид, что ничего не понимаешь, то можно сохранить природную женственность.

– Ты такая мудрая! С тобой я чувствую себя настоящим альфа-самцом…

– Пойду и расскажу об этом в своём блоге!

 Несмотря на личное счастье, Дюндель ощущал неудовлетворённость жизнью. Разочарованный в своём творчестве, он жаждал создать что-то действительно стоящее – и не мог найти в себе ту самую искру. Повседневные хлопоты, которые когда-то казались ему такими весёлыми, перестали приносить радость. «Я всего лишь звезда-однодневка, – думал елдыринец. – Исчезну – они и не заметят». Продюссеры требовали новый альбом каждый месяц. Понимая, что народу плевать на художественную ценность, Дюндель писал отборную дичь уже без всяких наркотиков. Сначала он жутко стыдился, а потом привык.

 Оглядываясь назад, елдыринец скучал по тем временам, когда всё было легко и просто: он любил выступать, а зрители любили его творчество. Антоха был прав: много думать вредно. Гораздо легче жить по шаблону и мыслить стереотипами. «Хорошо, что я не такой грамотный, как дядя Кеша, – рассуждал Дюндель. – А то давно бы запил».

Стихотворение, с которого начался интерес Дюнделя к поэзии, осталось у Фридриха, однако рэпер помнил его наизусть. Купив себе лайку, он записал туда знакомые строки в виде текстового файла. Со временем Дюндель почтил забыл о его существовании, однако в один прекрасный день случайно наткнулся на знакомый ярлык. Елдыринец перечитал стихотворение несколько раз – и тут же почувствовал пронзительное укол восторга. Весь последующий день Дюндель был сам не свой. Где-то в глубине его нехитрого естества бродило и зрело то свежее, что он, бывало, испытывал давным-давно – тогда, когда сочинил свой первый рэп и исполнил его друзьям.

 В тот вечер Дюндель провёл концерт на удивление душевно. «Откуда же всё-таки берётся вдохновение?» – думал елдыринец по дороге домой. Несмотря на усталость, он был на подъёме. Там, где он выступал, уже стояла глубокая ночь, а в Каролин-Порко всё ещё догорал закат. Отблески небоскрёбов ослепляли его мгновенными вспышками, а розовые облака на красноватом небе миловидно топорщились, укладываясь во взъерошенные миражи. Безумно хотелось увидеться с Гвендельфиной – и плевать на то, что деньги ему обещали только послезавтра… Увы, Гвендельфина была занята на презентации своей новой книги.

 Дюндель долго не мог уснуть: непонятно откуда накатывали необыкновенные, отчаянные идеи и рифмы. Наконец, Дюндель он, что не в силах побороть лихорадку своего разума. Какой, к чёрту, сон, когда его распирает от желания написать что-то неслыханное? Эта одержимость – похлеще любого карфагена!

 Встав с постели, дюндель направился туда, где обычно творил: в его квартире была специальная комната, оборудованная под студию. Впервые за долгое время елдыринец чувствовал удовольствие от работы. Строки ложились сами собой; в них было всё, что довелось пережить за последнее время – боль, ярость, разочарование, надежда… В конце концов Дюндель уже не мог контролировать своё исступление, которое кровью сердца лилось из его открытой души…

Внутри клокочет… Выход за грань?

Это не то, чего хочет публика -

Заработаешь, парень, дырку от бублика…

Лучше пиши популярную дрянь.

Кассовый – значит массовый.

Штампуй рифмы, как автомат.

Угождай, ублажай, обсасывай –

Ради того, чтоб вписаться в формат.

Публика – быдло, мозги проштампованы.

Выйти за рамки? Слишком рискованно.

Дели их на группы: это – дядино, это – тётино,

Каждому – свой кусок стандартной блевотины…

 Закончив с текстом, Дюндель положил его на музыку довольно легко. Продукт был неидеален – однако он всё-таки вписывался в теперешние дюнделевы понятия о качестве. Елдыринец сожалел об упущенном времени; он чудовищно стыдился того, что на полном серьёзе писал в прошлые годы… Сейчас, наконец, ему было не стыдно. Это было для него наградой за стойкость: вместо того, чтобы подсесть на наркотики, он выбрал любовь и поэзию.

 Дюндель назвал новую композицию «Прозрение», отослал её Феликсу и отправился в постель. Теперь всё будет иначе. Что бы ни говорили продюссеры – больше никакой халтуры!

 Новый день начался особенно радостно. Проснувшись, Дюндель позанимался на тренажёрах, что случалось с ним крайне редко. Собираясь на репетицию, он предвкушал восторги по поводу нового трека. «Это вам не какая-нибудь тачка-жрачка, – смеялся про себя довольный рэпер. – Хотел бы я увидеть лицо Харальдюфа, когда он услышит мой настоящий хит!»

 На репетиции Дюндель импровизировал, пытаясь улучшить свои старые тексты. Наконец, настало время триумфа: Дюндель спросил у Феликса, можно ли исполнить «Прозрение» прямо сейчас.

– Пожалуй, не стоит этого делать, – сухо отозвался тот. – Зайди ко мне, когда освободишься.

 Обескураженный, Дюндель продолжил репетицию. Он думал только о том, как бы поскорее закончить. Его смутила фраза, которую сказал Феликс. Елдыринец так разволновался, что даже перепутал слова в одном из своих треков – и этого, конечно, никто не заметил. «Возможно, композиция немного сыровата, – рассуждал Дюндель, – и следует подработать некоторые детали».

 Услышав, наконец, долгожданное «все свободны», Дюндель с нетерпением направился к Феликсу.

– Ну что? – спросил он без всяких предисловий. – Понравился новый трек?

 Феликс смотрел на него без особого восторга – и елдыринец тут же почувствовал неладное.

– Знаешь, – медленно проговорил менеджер, – боюсь, нам не стоит включать его в программу…

 Сердце Дюнделя замерло.

– Почему? – спросил он, побледнев.

– Боюсь, публика не оценит… Ты ведь понимаешь, о чём я.

 Дюндель понимал – вернее, смутно чувствовал . Гуманоиды не любили критику.

– Видишь ли, – продолжал Феликс, – популярность – довольно капризная штука… Публика не терпит, когда кто-то начинает ругать её вкусы. Чтобы удержать аудиторию, нужно делать то, что ей нравится. А твои откровения только отпугнут фанатов. Не обижайся, бро, но трек – неформат. Хочешь заработать? Пиши по-старому.

 Дюндель вышел от Феликса потрясённый. Единственное произведение, за которое он мог бы себя уважать, было отвергнуто. «Прав был Антоха, – думал елдыринец, – запрещённые стихи принесли мне одни беды… Но как мне теперь писать по-старому?» Дюндель чувствовал себя так, будто его карьера окончена. От «пацанских откровений» было тошно. А тем временем трек «Тачка, жрачка и колбаса» признали лучшей песней года.

 Тогда-то Дюндель понял, почему в Мундиморе запрещают многие произведения. «Они пытаются создать особую культурную среду, – догадался Дюндель. – Без качественных, талантливых образцов гораздо легче навязать своё – незатейливое и бездарное».

 С тех пор бедняге приходилось жить в отвратительной двойственности. Он по-прежнему исполнял свои старые хиты и машинально писал новые: «тачка», «сучка», «бухло», «бабло»… Однако, приходя домой, он украдкой садился за клавиатуру и пытался поймать ноту более тонкого вдохновения. Оно приходило далеко не всегда – зато, приходя, вознаграждало сторицей. Контракт с Харальдюфом запрещал Дюнделю распоряжаться своим творчеством. Стихи и треки елдыринец писал «в стол». Единственными критиками были Антоха и Гвендельфина. Иногда Дюндель размышлял о словах Феликса. «Неужели он действительно прав?» – думал елдыринец. Однако Дюндель чувствовал: среди слушателей найдётся немало тех, кто полюбит его «неформатные» произведения.

Несмотря на то, что Дюндель потерял контакт со своей аудиторией, в его жизни всё ещё оставались две главных ценности: любовь и поэзия. Гвендельфина была его вдохновением. Ему не хватало с ней дружеского плеча, как с Маргаритой, но этот недостаток восполняла страсть. Гвендельфина сводила елдыринца с ума. Лишь иногда, во время чтения стихов, Дюндель мог услышать от неё разумное слово – и тогда между ними случались интересные беседы. Гвендельфина менялась на глазах: её взгляд становился ясным, а речь – осознанной. Эта метаморфоза была недолгой: через несколько часов Гвендельфина вновь превращалась в модную блоггершу. И всё же бедняга Дюндель прощал ей глупость: она ведь женщина, что с неё взять? Ради коротких моментов счастья елдыринец готов был терпеть многое.

В один роковой вечер Дюндель попробовал связаться с возлюбленной – и не получил ответа. Накануне молодые люди договорились встретиться. Волнуясь, Дюндель написал сообщение и принялся ждать – мало ли, вдруг любимая занята? Так прошло много времени. Стояла уже глубокая ночь, когда елдыринец позвонил Гвендельфине снова – и снова никто не взял коммуникатор. Такое случилось впервые. О том, чтобы поспать, не могло быть и речи. В сознании Дюнделя возникали красочные сцены измен со знаменитыми миллионерами. Пытаясь унять тревогу, елдыринец выпил несколько стаканов крепкого алкоголя. Но беспокойство достигло высшей точки, и медлить было нельзя… Одевшись, Дюндель вызвал аэротакси и помчался домой к возлюбленной. Не беда, если соперником окажется известный боксёр… Намного лучше быть избитым, чем терпеть неизвестность.

Дома никого не оказалось – по крайней мере, никто не открыл. Дюндель позвонил снова – и внезапно услышал за стеной знакомый сигнал коммуникатора Гвендельфины… Впрочем, елдыринец не мог бы поручиться наверняка. Первой мыслью было оставаться тут же – под дверью. Когда Гвендельфина вернётся домой – или выйдет из дому – сердитый Дюндель задаст ей немало вопросов.

Елдыринец провёл у двери Гвендельфины несколько часов. Всё это время он чувствовал себя полным идиотом и лишь мучительно ждал, когда же она отзовётся… Он звонил на коммуникатор; он звонил на видеофон и барабанил в дверь… Под утро алкоголь окончательно выветрился из головы бедняги. Измождённый, он покинул свой пост.

После короткого сна Дюндель пошёл на репетицию. Он вновь пытался связаться с Гвендельфиной – и всё безрезультатно. Елдыринец был так мрачен, что коллеги с недоумением переглядывались. «Неужели она меня бросила? – спрашивал себя Дюндель. – Нам было так хорошо вместе!» И вправду, ничто не предвещало разлуки. «А вдруг что-то случилось?» – внезапно испугался Дюндель. – Авария, ограбление, инцидент у врача…» В какую-то минуту Дюндель подумал про генерала и его людей – и содрогнулся от ужаса. «Если она у них, то со мной свяжутся», – догадался он.

Стараясь не думать о плохом, Дюндель попытался найти друзей и знакомых Гвендельфины. Странное дело: только теперь он понимал, что ничего не знает ни о её семье, ни о её прошлом. Когда-то Гвендельфина говорила ему, что родилась на Эстер-Ледерберг. Там остались её мать и отец. Она также упоминала брата, но вскользь: «Мы не общаемся с тех пор, как жили в том роскошном доме на Нэтти-Стивенс. Там была ещё дама-патронесса и симпатичный зумбулянин. Потом, кажется, было какое-то восстание. Мне приходилось носить некрасивую форму».

Дюндель не обращал внимания на весёлую болтовню избранницы: мало ли, что там эти кокетки щебечут? Гвендельфина была прекрасна – остальное не имело значения. Стоило ли елдыринцу думать о том, что подруга в полтора раза старше него? Женщины Мундиморы долго оставались молодыми. Возраста не чувствовалось: от Гвендельфины совсем не веяло тем зрелым, чем веяло от Марго. Внешне её нельзя было отличить от девчонки; с Дюнделем они смотрелись гармоничной парой.

Только теперь, после исчезновения возлюбленной, Дюндель понимал: за её плечами находился некий кусок жизни, о котором она не говорила. Он знал, что Гвендельфина работала в Каролин-Порко около полугода. «Интересно, а где она была до этого?» – невольно думал Дюндель. Его коробило то, что всё это время он жил с человеком, о котором не знал почти ничего. Он поражался тому, насколько мало разумные гуманоиды интересуются друг другом, даже если влюблены.

А тем временем Гвендельфины не было уже много дней. Дюнделю удалось найти только одну её знакомую. В последний раз она видела Гвендельфину около месяца назад, и больше они не общались. Содрогаясь, Дюндель понимал, что был едва ли не единственным близким человеком для своей возлюбленной… Или был кто-то, кроме него?

Сервер, откуда отправлялись её видеоролики, принадлежал огромной студии, на которую работали сотни таких же блогеров. Связавшись с оператором, Дюндель выяснил, что Гвендельфина Куколка просрочила выпуск. Сотрудники компании тоже не могли с ней связаться. После этого стало ясно: Гвендельфина пропала без вести.

Дюндель был в отчаянии. Антоха, который приехал его поддержать, не мог долго находиться рядом. Каждую минуту елдыринцы ждали звонка от подручных генерала. Словно в каком-то бандитском фильме, герой должен был спасать возлюбленную из грязных лап злодея… Но у него не было ни оружия, ни блестящего прошлого в спецназе, а вместо команды крепких друзей был только Антоха. Окончательно сломленный, Дюндель пошёл к Харальдюфу. Забыв о гордости, он едва ли не на коленях умолял его помочь. «Слушай, – сказал ему маэстро, – я, правда, понятия не имею, где может быть твоя пассия… И вообще, зачем так убиваться из-за какой-то женщины, когда их вон сколько? Обратись, если хочешь, в Комиссию Уголовных Расследований. Я тебе не патрульщик, чтобы всяких мадмуазелей искать».

Дюндель слушал его равнодушную речь, словно в бреду. Отупев от безысходности, елдыринец пошёл в отделение. «Вряд ли они помогут, – сказал Антоха без обиняков. – У нас на Кривоцице менты обычно дурью маются».

Время шло, а поиски не приносили результата. Сначала Дюндель держался: ходил на репетиции и кое-как выступал перед публикой. С каждым днём становилось всё труднее. Находиться дома было невыносимо: каждый угол напоминал о потерянной возлюбленной. По вечерам Дюндель топил своё горе в крепких напитках, а потом валялся в пьяном забытьи до следующего обеда… Это напоминало ежедневное самоубийство и унылое воскрешение. Несколько раз елдыринец снова пробовал карфаген и потом не спал несколько суток. «Нужно что-то потяжелее», – думал Дюндель. Однако у него не было сил искать новое лекарство.

Первое время среди заголовков светской прессы то и дело появлялась новость об исчезновении Гвендельфины Куколки. Со временем шумиха улеглась. Однажды, когда елдыринский рэпер снова пошёл в отделение комиссии, его вдруг повели в комнату для допросов…

– Парень, – сказал ему хамоватый следователь, – ты, конечно, звезда и всё такое… Но, может, это ты и грохнул свою подружку?

По спине Дюнделя прошёл озноб; в горле пересохло. Захотелось наброситься на ублюдка и набить его наглую морду. Однако вместо этого Дюндель молчал, не в силах произнести ни слова… В горле стоял какой-то невообразимый ком, и было тошно.

В конце концов, Дюнделя отпустили под подписку о невыезде. Он добрался до своей квартиры в безразличном оцепенении – но, оказавшись наедине с собой, вдруг затрясся от неумолимой злобы. «Хватит, хватит, – повторял Дюндель, сжимая кулаки до боли в пальцах, – пора уже сделать хоть что-нибудь!» В голове его давно бродила призрачная мысль… Она звала, терзала, не давала покоя. По мере того, как бедняга постепенно терял рассудок, мысль эта всё более уплотнялась и набирала вес. То, что произошло в участке, стало последней каплей. «Завтра же я снова пойду к Харальдюфу, – решил для себя елдыринец. – Плевать на Антоху, плевать на всех!» Потеряв надежду, несчастный Дюндель намеревался выдать секрет лосиных фекалий за помощь в поисках любимой. «Если не получится – поеду обратно в квартиру Фридриха», – заключил он с холодной готовностью.

Приняв решение, Дюндель повеселел. План попахивал сумасшествием, однако он выглядел как единственный якорь спасения. Рэпер даже не подумал о том, что рассказ об экскрементах космических лосей может показаться маэстро полным бредом. Не подумал Дюндель и о возможном обыске. Кому какое дело, что в его квартире хранится запрещённая литература? «Скажу, что в курсе был я один, – говорил себе елдыринец, думая про Антоху. – Скажу, что друг не при делах…» Минуты бесконечной, душной ночи потекли быстрее.

Увлекшись рассуждениями, он опрокидывал стакан за стаканом. Мало-помалу его мир помутнел и сделался совсем дружелюбным. Это были остатки дорогого алкоголя: Дюндель допивал свои сбережения. В последнее время он не мог выступать. Как-то раз крепкие ребята маэстро даже поколотили его, но что толку? Елдыринец не просыхал – и продюссеры поставили крест на его карьере. Авторские права на все композиции теперь принадлежали Харальдюфу.

Всё это было уже не важно. «Завтра опять начнётся моя новая жизнь!» – весело подумал Дюндель, засыпая. Ему снились удивительные сны: Гоблинович на сцене «Золотой клетки», читающий стихи Мандельштама; бородатый бог верхом на чёрной собаке; космический лось с головой Бабельянца… «Ощущается чутким хребтом! Оживает бесплотный фантом!» – кричал космический лось, улетая в жерло пространства-времени. А синие карлики танцевали вокруг чучела Харальдюфа, восхваляя Внутреннюю Вагину.

…Дюндель проснулся от того, что вся комната озарилась ярким светом. Прищурившись, он хотел было перевернуться на бок и дальше смотреть свой дивный сон. Однако что-то внутри болезненно ёкнуло – и тут же елдыринец мгновенно очнулся… За окном перед посадочной площадной, повиснув в воздухе, находился аппарат Гвендельфины.

Словно в бреду, Дюндель поднялся с дивана и направился на площадку. Всё ещё плохо соображая, он повернул тумблер – и вот защитные ворота автоматически разъехались в разные стороны. Телекоптер опустился на стоянку; дверь аппарата стала медленно открываться. Дюндель смотрел, не моргая. То, что он увидел в кабине, едва не лишило его остатков разума… За штурвалом сидела Гвендельфина.

– Залезай! – сказала она, не заглушая двигатель.

Не помня себя, Дюндель шагнул внутрь телекоптера – полусонный, полупьяный, в одних только майке и спортивных штанах. «Всё это просто моё воображение», – подумал он мимоходом. Тем временем дверь закрылась, и аппарат начал подниматься в воздух. Гвендельфина похитила Дюнделя, как Европу похитил волшебный бык.

Глава 16: Легионеры, Солнцеподобный и новая Гвендельфина

– Гвендельфина! – радостно закричал Дюндель, и тут же обмер от удивления: на местах для пассажиров сидели Антоха, Гоблинович и Бабельянц. Последний был одет в длинную шубу и тёмные очки. Рядом с собой он держал целый ящик дорогого коньяка.

Не веря своим глазам, Дюндель плюхнулся прямо на пол и, поджав под себя скрещенные ноги, уставился перед собой.

– Ну здравствуй, – улыбнулся Гоблинович. – Давно не виделись.

Он был гладко выбрит и выглядел подтянутым – так, будто не пил уже очень давно. Дюндель смотрел – и всё не мог сообразить, сон это или нет.

– Хе-хе, – крякнул Бабельянц, пытаясь открыть бутылку, – что уставился, как на покойников? Или шуба моя понравилась?

Дюндель бросил на Антоху вопросительный взгляд. Тот, пожав плечами, встал со своего места и принялся буднично герметизировать вход. Только теперь Дюндель понял, что кабина заметно уменьшилась. На потолке была установлена система генерации кислорода.

– Держитесь, ребята, – сказала Гвендельфина. – У нас тут лёгкий перевес, но, думаю, прорвёмся.

Внезапно скорость увеличилась, и друзей прижало к спинкам сидений, а Дюндель и вовсе покатился по полу. Аппарат стремительно набирал высоту. Спустя какое-то время Дюндель посмотрел на мониторы и понял, что аппарат он находится в наружных слоях атмосферы.

– Что ты делаешь?! – вскричал Дюндель, обращаясь к Гвендельфине. – Этот аппарат не предназначен для выхода в космос!

– Теперь предназначен, – сказала Гвендельфина. – И вместо грузового отсека ещё один двигатель.

– Угадай, на каком топливе мы сейчас летим, – улыбнулся Антоха.

Дюндель ущипнул себя за ногу – и ничего не изменилось. Впрочем, с каждой минутой он всё отчётливее понимал: то, что с ним происходит – никакой не сон. В это время аппарат отдалялся от Джоселин-Белл-Бернелл на огромной скорости. Это был уже не телекоптер, а капсула для космических путешествий на малые расстояния.

Изумление сменилось эйфорией. Внезапно Дюндель осознал, что любимая цела и невредима, друзья живы, а он вырвался, наконец, из кабалы маэстро Харальдюфа и летит в какую-то весёлую неизвестность.

– Как же я рад вас видеть! – признался Дюндель, оглядываясь. – Но, объясните, что здесь происходит? Где вы были всё это время?

В кабине возникла неудобная тишина.

– Ну, в общем, это долгая история… – нерешительно произнёс Иннокентий, почесав затылок, и тут же обратился к Антохе и Бабельянцу: – Расскажем ему сейчас или на корабле?

Старик, пожав плечами, глотнул коньяка прямо из бутылки. Антоха отстранённо улыбнулся.

– На каком ещё корабле? – удивлённо спросил Дюндель. – Гвендельфина, скажи хоть ты!

Гвендельфина молчала, уставившись в панель управления. Дюндель почувствовал неладное – и бессознательно замер в ожидании удара.

– Нет больше, парень, твоей Гвендельфины, – произнесла молодая женщина. – Ты уж прости…

Внутри у елдыринца будто что-то оборвалось. Не помня себя, Дюндель вскочил со своего места и бросился к креслу пилота.

– Что ты такое?! – воскликнул он, хватая незнакомку за предплечье. – Что ты сделала с Гвендельфиной?

– Отпусти мою руку! – закричала незнакомка.

Аппарат накренился. Это заставило Дюнделя отпрянуть. Обезумев, он стоял у кресла и продолжал ошалело пялиться на двойника своей потерянной пассии.

– Если бы я знала, что ты такой псих, то не стала бы с тобой связываться, – сказала псевдо-Гвендельфина, выравнивая ход аппарата, и, смягчившись добавила: – Хотя физически это всё ещё я… Если, конечно, это тебя успокоит.

Окончательно сбитый с толку, Дюндель снова опустился на пол. Гоблинович смотрел на него с жалостью. Антоха, казалось, тоже ничего не понимал.

– А я, как видите, шубу прикупил по случаю, – похвастался Бабельянц. – Выглядит не хуже, чем у дона Косячелло! Когда за вами, придурками, лететь собрались – тогда я и придумал, что в столице-то можно и отовариться … Серьёзному бизнесмену без шубы в наше время нельзя: несолидно.

– Старый жлоб, – усмехнулся Антоха.

– Молчать, пёс! – воскликнул пожилой модник. – По документам вы все – моя свита!

Между ним и Антохой завязалась перепалка. Дюндель сидел почти неподвижно. Хмель и сонливость всё ещё сковывали его тело, голова кружилась. Тем не менее, он пытался прийти в себя. Потрясение, которое он испытал после слов Гвендельфины, заставило его забыть про Бабельянца и Гоблиновича. Устыдившись за свою выходку, Дюндель чувствовал, что вопросов задавать не стоит. Потрясённый, он мучительно ждал стыковки.

Тем временем аппарат стал приближаться к большому астероиду. Пролетая над его поверхностью, Гвендельфина замедлила ход. Внезапно в одном из кратеров показался корабль.

– Шурик, я Ида Ноддак, – проговорила Гвендельфина, пытаясь установить радиосвязь с кабиной космического судна. – Я вам денежки принёс. За квартиру, за январь.

– Ида Ноддак, я Шурик, – донёсся из динамика молодой мужской голос. – Вот, спасибо, хорошо. Положите на комод.

Дюндель занервничал. «Кто такой этот, мать его, Шурик?» – пронеслось в голове у бедняги.

– Открывайте конюшни! – кричал подвыпивший Бабельянц. – Барин приехал!

Гвендельфина уже выключила микрофон. В итоге стыковка прошла успешно. Оказавшись в отсеке для космических кораблей, аппарат плавно опустился в специальное гнездо.

Прибывших никто не встретил. Впрочем, Гвендельфина и Гоблинович чувствовали себя как дома, не говоря уже о Бабельянце. Старик постоянно хлебал из горла и называл друзей «челядью». В конце концов, это порядком надоело Иннокентию, который за ним присматривал.

– Давай дружище, – примирительно сказал Гоблинович, забирая у друга полупустую тару, – с тебя на сегодня хватит.

– Сатрапы! Свободу прогрессивной буржуазии! – вскричал Бабельянц, но вскоре затих.

Корабль был небольшой; в кабине оказались довольно быстро. Ожидая, пока откроются механические двери, Дюндель украдкой посматривал на возлюбленную. Она, кажется, немного похудела; теперь её волосы были заплетены в тугой высокий хвост, а талия затянута широким кожаным поясом. Помимо этого, произошла ещё одна разительная перемена. Дюндель заметил её не сразу, однако, заметив, сильно удивился: её губы имели совершенно обычный размер. Без косметики Гвендельфина выглядела менее ярко; появилась некая строгость черт. В какой-то момент елдыринец даже подумал о том, что теперь его любимая не такая красотка.

Наконец, все пятеро вошли в кабину. Из-за панели управления вышел молодой человек с карими глазами. «Я, кажется, видел его раньше», – внезапно подумал Дюндель.

– Знакомьтесь, это мой брат Гардиальд, – сказала Гвендельфина-Стефания, обращаясь к ребятам. – Вы уже встречались… Но теперь, конечно, не вспомните.

Она была права: елдыринцы хоть убей не припоминали никакого Гардиальда.

– Учитывая то, что с ними сделали, это ожидаемо, – произнёс Гардиальд, оглядев гостей.

– А что с нами сделали? – ошарашенно спросил Дюндель. – И кто такой Шурик?

Возникла пауза. Брат и сестра переглянулись. Гоблинович стоял поодаль, держа открытую тару с бутылками за специальную рукоять. В нём ощущалась необычная закалка.

Внезапно Бабельянц выразительно зевнул.

– Что-то, холопы, мне бы прилечь не мешало… – сказал он, потягиваясь.

Гоблинович сдержанно усмехнулся и поставил ящик на пол.

– Ну, надо так надо, – произнёс он со вздохом. – Давай, старый, помогу тебе добраться до каюты.

Поддерживая Бабельянца, Иннокентий аккуратно повёл его к выходу. Антоха таращился им вслед. С момента «воссоединения семьи» у них с Гоблиновичем состоялся лишь один короткий разговор в кабине телекоптера. Проводив обоих елдыринцев глазами, Гардиальд обернулся к панели управления, чтобы проконтролировать параметры полёта.

Когда Бабельянц и Гоблинович скрылись, Дюндель сосредоточенно посмотрел на любимую в надежде на откровенный разговор. Чувствуя немой вопрос во взгляде елдыринца, Гвендельфина попыталась собраться с мыслями.

– Может, объяснишь мне, что происходит? – спросил Дюндель.

– Да, разумеется, – проговорила Гвендельфина. – Во-первых, мне жаль, что всё так вышло…

– Тебе жаль? Я чуть с ума не сошёл!

– Прости. Но я действительно не могла с тобой связаться. Теперь, наконец, мы сумели вас забрать.

– Куда мы летим?

– Туда, где вам помогут.

Елдыринцы не понимали, о какой помощи идёт речь.

– Лично я здесь только ради дядьки и гаража, – внезапно произнёс Антоха. – Вы мне что, ещё и материально помочь хотите?

Гвендельфина тяжело вздохнула.

– Ты понятия не имеешь, о чём говоришь, – сказала она Антохе. – Вас обоих, скорее всего, облучили отупляющим лазером. Теперь понятно?

Ребята молчали, ошарашенно хлопая глазами.

– Но как это возможно? – спросил Дюндель. – Я, например, не помню ничего подобного…

– Разумеется, ты не помнишь! – воскликнула Гвендельфина. – У тебя ведь стёрта память! Отупляющий лазер действует так, что старые связи между клетками мозга разрушаются, а новые создаются с трудом. Человек теряет способность мыслить логически и трезво оценивать ситуацию. Чаще всего он остаётся имбецилом. Личность меняется, превращаясь жалкое подобие разумного гуманоида… Вспомни, какой я была, и ты всё поймёшь.

– А что с тобой было не так?

– Вот видишь! Об этом я и говорю: ты тоже не в порядке!

– Но как ты узнала?

На секунду Гвендельфина задумалась.

– Никогда нельзя знать наверняка, – произнесла она со вздохом. – Жертвы отупляющего лазера имеют практически те же социальные навыки, что и нормальные люди. Однако при этом они не могут эффективно заниматься умственным трудом. Иногда у них бывают извращённые идеи наподобие Внутренней Вагины…

– Так Внутренней Вагины на самом деле не существует? – удивился Дюндель.

– Нет. Я поняла это, когда прошла курс антилазерной терапии. А потом я вспомнила тексты песен, которые ты писал… К тому же, тебе ведь нравились фильмы господина Какашкинда? Это трудно признать, но ты, скорее всего, болен.

То, что сказала Гвендельфина, повергло елдыринцев в шок. Им нужно было время, чтобы хоть как-то осмыслить её слова.

– У меня в голове не укладывается… – тихо произнёс Дюндель после небольшого молчания. – И когда же нас могли отупить?

– Вы были в плену, – ответила Гвендельфина. – Это могло случиться когда угодно.

– Всё равно не пойму, – вмешался Антоха. – Вы что, по одним только фильмам о людях судите? Ну, нравятся ему комедии про бабку лёгкого поведения… Чего сразу дебил-то?

– Есть специальный тест, который позволяет определить степень идиотии, – сказала Гвендельфина. – Его результаты не всегда точны, но это пока единственный способ выявить пострадавших.

– А что за он?

– Вы пройдёте его, когда мы прибудем на место. Я помню только пару вопросов оттуда… К примеру, такой: возьмёте ли вы кредит на свадьбу, когда ваша невеста беременна, а сами вы живёте в общежитии?

Гвендельфина устремила на Антоху испытующий взгляд. Елдыринец задумался.

– Не, ну а чё… – произнёс он, соображая. – Лимузин там, все дела… А большой кредит?

– Поздравляю, – скептически усмехнулась Гвендельфина-Стефания. – Правильный ответ «Ни за что!»

Елдыринец почесал затылок и задумался ещё крепче. Дюндель восторженно смотрел на любимую: это была та самая девушка, с которой он обсуждал стихи Анны Ахматовой.

– Ну, допустим, нас реально отупили этим вашим лазером, – произнёс Антоха, немного помолчав. – Так что мы теперь, сдохнем?

– Пожалуй, нет. Ваша форма идиотии совместима с жизнью.

– А нахрена тогда лечиться?

Гвендельфина-Стефания изменилась в лице. Простой вопрос Антохи поразил её так сильно, будто елдыринец не знал, откуда берутся дети или как нужно правильно дышать.

– Что значит «нахрена лечиться»? – проговорила она, изумлённо уставившись на Антоху. – Если ты пройдёшь курс, то снова научишься думать как разумный человек. Это означает радость осмысленного существования. Радость постижения, творчества, исследования мира…

– А зачем оно мне надо?

Стефания смутилась ещё больше. Гардиальд молча следил за разговором, поставив на автопилот.

– Как это «зачем»? – с недоумением воскликнула девушка, упрямо пытаясь объяснить элементарное. – Если ты не вылечишься, то так и будешь тупым приматом, который только ест, ходит в туалет и неразборчиво потребляет продукты массовой культуры!

– И что? – возразил Антоха. – Мне нормально. И денег я с такими мозгами заработаю.

Не веря своим ушам, Стефания растерянно смотрела на обоих елдыринцев по очереди. Наблюдая за ней, Дюндель узнавал возлюбленную в мелочах. Под слоем дешёвого грима скрывалась истинная красота – и теперь покровы были сняты. Всё наносное, фальшивое, случайное рассеялось, обнажив под собой цветущий сад. Не существовало больше разговоров о Внутренней Вагине – зато существовала та, кто говорил о спасении культуры поэзией. И тут же, посреди радостного прозрения, елдыринец почувствовал болезненный укол тревоги: «А вдруг я больше не достоин этой новой Гвендельфины? Она что, и вправду считает меня тупицей?»

Внезапно в кабину вошёл Гоблинович.

– Ну вот, – довольно произнёс он, потирая руки, – уложил деда спать.

– Уже и спать-то и некогда, – возразил Гардиальд, вставая со своего места. – Лететь осталось полтора часа.

– Ничего, деду хватит…

Гардиальд приблизился и стал напротив Иннокентия. Только сейчас елдыринцы заметили, что он одет в комуфляж. «Где-то я уже видел этого молодчика», – думал Дюндель, нервически вспоминая. Внезапно события на борту «Фёдор Михалыча» всплыли у него в голове с необыкновенной ясностью: жерло пространства-времени, Эрих-Мария, качкоиды, кабинет Хельмимиры…

– А чего это старик такой борзый? – внезапно спросил Антоха. – Таскается в этой шубе, как клоун…

– Он у нас теперь хозяин жизни, – усмехнулся Гоблинович.

– Не понял… – растерянно произнёс Антоха. – Это как?

– Да есть у нас один заводик, – всё также посмеиваясь, ответил Гоблинович. – Корпорация «Копрорация».

Гоблинович рассказал о том, что в распоряжении Хельмимиры оказался завод по производству удобрений и искусственного грунта. Бабельянца сделали подставным директором. По факту, всем занимались Гардиальд и Гоблинович, а прибыль уходила на борьбу против имперского искусства. Слово «удобрения» старик произносил как «удобрении» – и это было забавно.

– Вы нашли нас через Гвендельфину? – спросил Дюндель.

– Намного раньше, – ответил Гоблинович. – Однажды нам попалось одно отупляющее шоу… Я глазам своим не поверил: смотрю, а мой Антоха с какой-то бабой в шкафу запирается!…

Всякое воспоминание о проекте отзывалось в душе Антохи мучительным уколом. Елдыринец и сам не понимал, отчего ему было так противно. Его, вроде бы, показали «нормальным пацаном», который ведёт себя «по понятиям»… Тогда в чём же дело? Неужели в том, что за ним наблюдали другие разумные гуманоиды? Но, если он вёл себя «как надо», то откуда беспокойство? С другой стороны, если он беспокоится, то откуда знает, что выглядел «не так»?

– Не дрейфь, матери не скажем, – добродушно усмехнулся Гоблинович. – Я, ей-богу, чуть было слезу тогда не пустил: живы мои пацаны, слава фундаментальным взаимодействиям…

– Почему ты не забрал меня сразу? – спросил Антоха.

Гоблинович замялся.

– Хельмимира опасалась того, что вы перевербованы, – ответил за него Гардиальд. – Мы присматривали за вами через нужных людей. Потом удалось излечить сестру. Она, можно сказать, взяла вас на поруки…

– Как это – взяла на поруки? – изумился Дюндель.

– Хельмимира не хотела забирать вас до окончания операции, – объяснила Стефания. – Я убедила её в том, что вы никак не связаны с имперцами… Кстати, вы помните, как выбрались из лагеря для военнопленных?

Дюндель ошарашанно смотрел на любимую: о чём вообще она говорит? Антоха так же недоуменно пялился на девушку. В какой-то момент елдыринцы встретились глазами – и оба содрогнулись от какой-то ужасающей тревоги.

– Вы ведь были в лагере для военнопленных? – уточнила Стефания, оглядывая ребят с испуганной надеждой. – По данным нашей разведки, вас держали в районе Эллен-Своллоу-Ричардс…

– Мы… не помним… – внезапно проговорил Антоха, пытаясь скрыть панику. Дюндель смотрел на него, как на предателя – и в тоже время не мог произнести ни слова.

– Вот видишь! – воскликнула Стефания, обращаясь к брату. – Я говорила, их точно отупили лазером!

– Или этот подонок Зугард снова «скормил» нам ложную информацию, – скептически отозвался Гардиальд.

– Надеюсь, – произнёс Гоблинович, – вы никому не успели проболтаться о лосиных фекалиях…

Елдыринцы разом побледнели.

– Если бы ребята проболтались, – убеждённо сказала Стефания, – то фекалии лосей давно уже были бы в руках имперцев. А мы ведь знаем, что это не так.

– Вовремя мы вас вытащили, – усмехнулся Иннокентий.

Осторожный Гардиальд постоянно проверял, нет ли за ними «хвоста». Наконец, корабль оказался в системе газового гиганта Генриетты-Ливитт. Приблизившись к одному из спутников огромной планеты, пассажиры космического судна запросили разрешения на посадку.

Это была небольшая каменистая луна, лишённая атмосферы. Вращаясь вокруг Генриетты, она всё время была повёрнута к ней лишь одной стороной. Снижаясь, ребята заметили на её поверхности огромный грузовой корабль. «Здесь, наверное, и спрятана база партизан!» – подумал Дюндель.

Вскоре аппарат оказался в большом ангаре.

– Узнаёте? – весело спросил Иннокентий. – Это ж «Фёдор Михалыч»!

– Ну и ну, – усмехнулся Антоха. – Не думал, что окажусь тут снова.

Их, как и в прошлый раз, встретили вооружённые качкоиды. Проходя мимо них, елдыринцы чувствовали себя не в своей тарелке – так, будто снова были пленниками. Только Бабельянц кричал что-то наподобие «Легионеры! Узрите Солнцеподобного!». Впрочем, «легионеры» не обращали на «Солнцеподобного» никакого внимания.

Прибывших обыскали. После этого каждому из них отсканировали радужную оболочку глаза. Всем, кроме Антохи и Дюнделя, задали персональный кодовый вопрос. Это была мера безопасности, которая позволяла обнаруживать дроидов-двойников.

– Мы пойдём и отчитаемся Хельмимире, – сказал Гардиальд, когда вся компания оказалась у выхода из ангара. – А вы идите в пищеблок и ждите нас. Возможно, понадобится чистый энтузиазм.

Брат и сестра взошли на подъёмник. Несчастный елдыринец успел окинуть любимую быстрым взглядом – и вот она исчезла за перекрытием верхнего отсека.

– Эй, парень, ботинки возьми, – сказал какой-то качкоид, протягивая Дюнделю новые берцы. Бедняга совсем забыл, что прилетел босой.

Гоблиновичу выдали рацию, после чего он повёл друзей по длинным коридорам гигантского судна. Оглядываясь по сторонам, Дюндель невольно думал о пережитых злоключениях. У него была неплохая зрительная память, и некоторые фрагменты «Фёдор Михалыча» казались ему знакомыми. Вот коридор, по которому они огибали центральную кабину, вот небольшой подъёмник, вот лестница…

– Дядя Кеша, – внезапно сказал Дюндель, – а тут, помнится, было такое большое пространство из нескольких отсеков… Его что, застроили?

Гоблинович усмехнулся.

– Ещё как застроили, – произнёс он, помолчав.

– Здесь теперь секретная лаборатория! – похвастался Бабельянц.

Иннокентий укоризненно покосился на друга. Спустя некоторое время все четверо оказались в пищеблоке – крупном помещении, которое состояло из множества небольших секций. В каждой из них стояли стол и несколько стульев. Между секциями находилась транспортная лента; теперь она была неподвижна. Где-то вдалеке виднелась пустая раздаточная. Похоже, елдыринцы были одни на весь пищеблок.

– Ну вот, пришли, – сказал Иннокентий, усаживаясь неподалёку от выхода.

Спутники последовали его примеру. Любознательный Дюндель проверил, насколько плотно прикручена мебель.

– А ты, я вижу, снюхался с партизанами, – проговорил Антоха, оглядывая дядьку. Вместо никчемного алкаша перед ним сидел новый человек.

– Да уж… – усмехнулся Гоблинович. – Я и сам никогда бы не подумал, что окажусь в отряде.

Вспомнив давнюю ссору, Антоха устыдился.

– Ты прям боец, – шутливо произнёс он, пытаясь скрыть смущение.

– Какой там боец? – скромно возразил Иннокентий. – Так, снаряды подношу…

Он рассказал племяннику о том, что после космического сражения их с Бабельянцем увезли на какую-то далёкую базу. Елдыринцы сообщили партизанам всё, что знали об экскрементах космических лосей. Пленников больше не считали имперскими шпионами, однако вовсе не спешили отпускать. Через несколько дней Гоблинович попросил «сто грамм». Качкоид, который дежурил у каюты елдыринцев, послал гостя по известному адресу. Несколько дней подряд Иннокентия лихорадило; во рту было сухо и неимоверно хотелось пить. Сердце учащённо билось – так, что невозможно было оставаться на месте – и тогда бедняга ходил по камере, как пойманный зверь. Не зная, как прекратить страдания, он пытался отвлечь себя книгой. Иногда ему даже удавалось погрузиться в сюжет настолько, чтобы не чувствовать болезненного озноба. Потом он всё же приходил в себя, и пытка усиливалась.

В конце концов, Гоблинович снова потребовал выпить. Охранник едва ли отреагировал на просьбу.

– Сжалься, человече! – умолял елдыринец. – Надо мне, понимаешь?

С каждым днём ему становилось только хуже. Зверея, он проклинал всех: племянника, партизан, Бабельянца… А больше всего Иннокентий злился на себя. Опасаясь расправы, старик попросился в другую каюту. Оставшись в одиночестве, Гоблинович страдал от ощущения безысходности. Его мучили кошмары, и он почти не спал. В конце концов, отчаяние достигло высшей точки – и тогда он стал биться в стены своего изолятора, крича и требуя поговорить с Хельмимирой…

В какой-то момент дверь каюты неожиданно открылась. На пороге стоял Исаак.

– Ты, дружище, присел бы, – тихо сказал качкоид, заходя внутрь.

От неожиданности Гоблинович бессильно съехал вдоль стены. Устроившись на табурете, Исаак спокойно и доходчиво объяснил елдыринцу, что он болен и ему нужна помощь.

– А если не захочешь лечиться, – дружелюбно добавил качкоид, – я тебя головой о стол приложу…

Вскоре Гоблиновича доставили в медицинский отсек. Некоторое время он находился там под присмотром. Когда, наконец, Иннокентий снова оказался в каюте, он чувствовал себя намного лучше. Терапия продолжалась, но уже «на дому». Единственным развлечением для Иннокентия были тексты. Партизаны охотно давали своим пленникам читать запрещённую литературу.

Однажды к нему вновь зашёл Исаак. Он принёс новости об Антохе и Дюнделе: якобы тех держали в лагере для военнопленных и инакомыслящих. Гоблинович обрадовался: ребята были живы. Впрочем, Исаак отметил, что информация неточная, а проверить её почти невозможно. Слово за слово – и суровый качкоид разговорился с пленником. Сначала обсуждали древних авторов, потом – современную жизнь. Уходя, Исаак обещал похлопотать о том, чтобы елдыринцев поскорее выпустили.

Когда Иннокентий как следует восстановился, к нему вернули Бабельянца. Оказалось, что всё это время партизаны допрашивали старика о Кривоцице и Пищимухе. За вкусный паёк, мирный сон и лекарства Бабельянц охотно сотрудничал с людьми Хельмимиры.

– Я думаю, они за какахами поедут, – рассудил дед. – Плакали, Иннокентий, наши денежки…

Вскоре пленникам позволили передвигаться по блоку без охраны. Тогда же они впервые узнали, что означает фраза «добывать чистый энтузиазм». «Этот материализатор – просто казнь египетская!» – сетовал Бабельянц. Однако, несмотря на возраст, из него всегда получали на удивление много жизненной энергии.

Когда Исаак пришёл снова, они с Иннокентием долго беседовали, и между ними возникло подобие дружбы – так, по крайне мере, хотелось бы думать пленному елдыринцу. Однажды Гоблинович рассказал качкоиду историю своего падения. До этого он ни разу не задумывался о том, как докатился до жизни горького алкоголика. Теперь, наконец, ему становилось ясно, что причина не только в отсутствии воли и перспектив… Сама жизнь в Старокозлищенске словно бы толкала людей за черту. Как можно верить в светлое будущее, когда вокруг только грязь, хамство, безграмотность?

– Иногда мне кажется, что у нас тоже действовала какая-то Программа Всеобщей Дебилизации, – признался Иннокентий.

Слушая их разговор, Бабельянц тоже похвастался тем, что распространял запрещёные книги. В порыве откровенности Исаак признался, что из первого запоя его вытащила Хельмимира… И из второго тоже.

– Я-то сразу смекнул, что они трахаются! – довольно заметил хитрый дед, обращаясь к Антохе и Дюнделю.

Спустя некоторое время Гоблинович вызвался помогать партизанам. Сначала ему доверяли только самые несложные занятия. Попутно он читал и даже начал писать своё произведение – небольшую пьесу под названием «Шла бы она лесом, эта Депрессия». Главная героиня – девушка по имени Депрессия – действительно шла по лесу и, словно Колобок, попадала в различные нелепые ситуации. Многие из партизан не понимали, что означает слово «лес», и приходилось объяснять на пальцах.

Потом Гоблиновичу доверили более высококвалифицированную работу – собирать чистый энтузиазм. Он так расположил к себе космических партизан, что ему позволили учиться пилотировать. Однажды он даже помогал технику боевого корабля во время битвы.

– Так-то, ребятки, – заключил Иннокентий. – Теперь у меня новая жизнь…

Антоха и Дюндель изумлённо слушали его историю. Оба парня были под впечатлением – и одновременно думали о том, следует ли рассказывать правду о «лагере для военнопленных и инакомыслящих». Партизаны вряд ли простили бы им генеральское гостеприимство… А самым страшным было то, что спьяну ребята выдали секрет космических фекалий Марго и Фриде. «Хоть бы пронесло!» – с надеждой думал Антоха.

Внезапно посреди тишины раздался резкий, высокий сигнал коммуникатора. Звонила Стефания.

– Дядя Кеша, вы в пищеблоке? Я иду к вам!

Сердце Дюнделя забилось чаще. Спустя некоторое время Стефания показалась в дверях столовой, и Гоблинович помахал ей рукой. Заметив его и остальных елдыринцев, она двинулась по направлению к ним – уверенная и бойкая. Дюндель смотрел и не мог насмотреться: это была всё ещё она, его Гвендельфина, и он любил её даже больше, чем красотку-блогершу.

– Как идут дела? – спросил Иннокентий.

– Всё хорошо, – ответила Стефания. – Но во втором стерильном блоке вышел из строя сепаратор вещества. Нужен чистый энтузиазм…

– Не надо! – заорал Бабельянц. – Только не меня!

Елдыринцы притихли. Содрогнувшись, Антоха вспомнил тот день, когда они решили поесть «нахаляву».

– Сколько карло-саганов не хватает? – буднично спросил Гоблинович.

– Двенадцать.

– Хочешь, я помогу? – внезапно предложил Дюндель.

Антоха поражённо уставился на друга. Бабельянц высунул голову из воротника своей шубы. В какой-то момент на лице девушки отразилось удивление – и тут же глаза её радостно засияли.

– Да, спасибо! – произнесла она. – Нам, правда, очень нужна энергия.

Вдвоём они спустились туда, где стоял материализатор. Дюндель буднично разделся и лёг – так, будто каждый день из него добывали жизненные силы.

– Сколько энтузиазма я могу взять? – спросила Стефания.

– Бери, сколько надо, – отважно ответил елдыринец.

Стефания смутилась.

– Двенадцать карло-саганов – это немало, – предупредила она. – Я, к примеру, отдала только десять – и уже чувствую себя разбитой.

– Я сказал, бери всё, – упрямо произнёс Дюндель.

– Хорошо, как скажешь.

Стефания подсоединила клеммы, закрыла аппарат и нажала на рычаг. В глаза елдыринцу ударил яркий свет – и тот невольно зажмурился. Внезапно его сознание помутнилось; Дюндель едва соображал, где находится, а любая попытка прийти в себя оборачивалась невыносимой головной болью. Однако, даже расслабляясь и отдавая себя на милость неведомой стихии, он не испытывал облегчения. Душу несчастного разрывала невыносимая, горестная безысходность, от которой хотелось умереть. Чувство было то же, что и тогда, когда исчезла его Гвендельфина – только теперь оно многократно усилилось. Успокоиться было невозможно: спасительные мысли разрушались, не успев как следует сформироваться. Всё, что оставалось Дюнделю – это страдать.

Когда, наконец, всё закончилось, Дюндель пришёл в себя на удивление быстро.

– Ты как? – спросила Стефания. – Не вставай сразу. Сейчас принесу воды.

Голова кружилась. Сквозь пелену перед глазами елдыринец видел любимую: её точёные руки, женственные бёдра под грубой тканью комбинезона и ярко начищенные ботинки. На каких-то полминуты она исчезла в глубине помещения – и тут же вернулась со стаканом в руке. Отпив немного, Дюндель поставил его рядом и попытался обнять Гвендельфину… Смущаясь, она поддалась.

– Я хотел бы спросить тебя кое о чём, – тихо произнёс Дюндель. – Ты уверена, что меня отупили?

Стефания посмотрела ему в глаза с глубоким сожалением.

– Да, увы, – печально проговорила она.

– А если бы, – продолжал Дюндель, – ты вдруг узнала, что всё это неправда? Выходит, нынешняя версия Гвендельфины Куколки слишком хороша для такого идиота?

Стефания смутилась.

– Всё не совсем так, как ты говоришь, – произнесла она уклончиво. – Есть прямые факты, которые указывают…

– Я понимаю, не продолжай. Скажи мне только одно: ты действительно считаешь, что все мои тексты плохи?

Стефания задумалась.

– Пожалуй, не все, – сказала она, помолчав. – Последние намного лучше ранних.

Дюндель вздохнул с облегчением: это было как раз то, что он хотел услышать. Стефания всё так же стояла перед ним – и бедняга едва не обнял её от радости.

– Понимаешь, – проговорил елдыринец, – в какой-то момент я и сам осознал, что мои тексты плохи – и тогда мне захотелось расти и учиться. Я будто застрял в песочнице из дешёвого пафоса – но сейчас-то понимаю, что нужно двигаться дальше… Это и есть развитие. Неужели тот, кого отупили, способен развиваться?

Стефния улыбнулась.

– Так происходит потому, что ты читал хорошие стихи, – сказала она. – Ещё во время восстания генерала Кермунда Хельмимира выдвинула теорию о том, что нужно читать книги и думать над их содержанием. Тогда последствия отупляющего лазера сходят на нет, и появляется устойчивость связей между клетками головного мозга. Мы, партизаны, за то и боремся, чтобы вернуть качество литературы…

– Тогда я мог бы излечиться самостоятельно! – не унимался Дюндель.

Стефания вновь посмотрела на него с грустной нежностью и сказала:

– Вполне возможно, что прямо сейчас ты находишься на пути к излечению, но идти по нему в одиночку – задача не из лёгких. Я, кстати, сначала тоже не верила, что меня отупили…

– А как тебя заставили пройти курс? – изумлённо спросил елдыринец.

Стефания вздохнула и аккуратно освободилась от объятий.

– В тот самый вечер, когда мы с тобой договорились посмотреть «Ёлки-87654572», – проговорила она, усаживаясь напротив материализатора, – мне внезапно позвонил брат. Он сказал, что находится на Джоселин-Белл-Бернелл. Я так обрадовалась: мы не видели друг друга целую вечность…

Далее Стефания рассказала о том, что Гардиальд попросил забрать его из промзоны на границе с Беатрис-Тинслей. «Моя подруга открыла здесь новый салон красоты, – упомянул он как бы мимоходом. – Если хочешь, могу попросить для тебя бесплатную процедуру». Собираясь на встречу, Гвендельфина Куколка забыла дома свой коммуникатор…

Гардиальд встретил её на крыше какого-то здания и проводил вниз.

– Этот салон красоты напоминает школьный кабинет химии! – с улыбкой говорила Гвендельфина, заходя в лабораторию принцессы Визулинды. – А где стойка администратора?

«Администратором» оказалась сама принцесса. Вместе с ней в лаборатории были ещё какие-то люди. «Знакомые лица, – думала Гвендельфина. – Откуда я могу их знать?»

– Сейчас вам сделают инъекцию красоты, – спокойно сказала Визулинда. – Положите-ка сюда свою руку…

– А почему в вену? – удивилась Гвендельфина Куколка.

– Для того, чтобы вены тоже были красивыми.

Ассистент ввела иглу – и вскоре сознание Гвендельфины помутнилось. Препарат для лечения лазерной идиотии, который изобрела принцесса, был разведён в снотворном.

– Вот и всё, – сказала Стефания, подводя итог своего рассказа. – Мою бездыханную тушку погрузили в капсулу, потом – на корабль. Очнулась я уже на базе, где прошла весь курс.

Дюндель слушал, не перебивая. К концу истории он был бледен и всё также молча смотрел на любимую.

– Ты расстроен, что всё так вышло? – спросила Стефания.

– Не то, чтоб сильно расстроен, – отозвался елдыринец, – а скорее в ярости… Набить бы морду твоему братцу.

– Не говори так! – воскликнула Стефания. – Неужели ты не понимаешь, что он хотел спасти близкого человека – точно также, как я сейчас пытаюсь спасти тебя?

– Зачем? – горько усмехнулся Дюндель.

– Потому, что ты искренне относился ко мне – пусть даже в ипостаси Гвендельфины Куколки…

– То есть ты допускаешь, что какая-то часть Гвендельфины Куколки всё же была тобой?

Стефания бессильно вздохнула.

– Это не имеет никакого значения, – терпеливо сказала она. – Важно то, что сейчас я могу помочь хорошему человеку.

Елдырнец почувствовал в груди неприятный холодок. Чем-то равнодушным повеяло от этого «хорошего человека».

– Выходит, – мрачно проговорил Дюндель, – ты больше не любишь меня?

Стефания подняла на него печальные глаза и неожиданно спросила:

– А ты? Ты любишь новую Гвендельфину?

– Да, разумеется, – убеждённо заявил Дюндель.

Стефания смутилась ещё больше.

– Послушай, – проговорила она, – тебе, возможно, кажется что ты меня любишь – просто потому, что тебя сбивает с толку моя внешность. Но поверь: то гуманоидное существо, с которым ты имел дело на Джоселин, не имело со мной ничего общего.

– Тогда как ты можешь судить о том, хороший ли я человек? Вполне возможно, что из-за лазера я тоже изменился, а после курса снова стану сволочью.

– От лазера страдают интеллект и волевые качества. Склонность к эмпатии, как правило, остаётся прежней.

– Выходит, какую-то часть тебя я всё-таки знаю.

– Да, но для любви этого недостаточно. Визулинда говорит, мой случай довольно тяжёлый. Когда-то я училась на разработчика игр виртуальной реальности. Теперь я ничего не помню. Болезнь изменила мою личность особенно сильно.

– Выходит, личность – это только интеллект и волевые качества?

– По большей части, да.

– Но я ведь полюбил тебя совсем не из-за них…

– Разумеется, нет. Ты полюбил некую совокупность признаков. Но кто знает, понравится ли тебе новый набор, в котором осталась только часть исходного.

Елдыринец смотрел на любимую. Теперь их разделяла чудовищная пропасть.

– Одевайся, – сказала Стефания. – Нас люди ждут.

Опомнившись, Дюндель принялся поспешно натягивать на себя одежду. В это время Стефания отсоединила от материализатора ёмкость с чистым энтузиазмом.

– Я, кстати, Стеша, – внезапно произнесла Стефания.

– А я, кстати, Витя, – отозвался елдыринец.

– А как же «Дюндель»?!

– А «Дюндель» – это так, дворовое прозвище…

Открутив крышку, Стефания принялась переливаливать энтузиазм из ёмкости в канистру. «Возможно, она права, – рассуждал Дюндель, – и меня на самом деле отупил кто-то из мордоворотов…» Теперь он стыдился своего простодушия. А ещё он понял одно: любить женщину только за красоту – глупость. На такое способен лишь тот, кто пострадал от отупляющего лазера. «С другой стороны, – думал елдыринец, – каналы, которые я смотрел в плену у генерала, и были чем-то вроде отупляющего оружия».

Взяв канистру, Стефания направилась к выходу.

– Я хотел сказать тебе ещё кое-что, – внезапно произнёс Дюндель.

Стефания обернулась.

– Мы с Антохой не были ни в каком лагере для военнопленных, – признался елдыринец.

– То есть… как?! – воскликнула Стефания, едва не выронив канистру.

– Вот так. Всё это время мы жили у генерала под присмотром.

Несколько секунд Стефания безумно пялилась на Дюнделя, не желая верить его словам.

– Так вы… завербованы? – в ужасе спросила она.

– Нет. Мы сбежали.

– Они знают про ускоритель?

Упуская подробности, елдыринец рассказал ей всё, что произошло после захвата «Карло Гольдони» войсками Зугарда. Стефания внимательно слушала и время от времени задавала вопросы. Не желая говорить про «Золотую клетку» и отношения с Марго, Дюндель сочинил историю о том, что якобы отправил свой трек на канал маэстро Харальдюфа…

– Ты говорил Харальдюфу о фекалиях лосей?

– Нет. Но ещё немного – и сказал бы… Я должен был найти тебя.

– Вы идиоты! Нужно было признаться во всём до того, как мы стыковались! Ты понимаешь, что за нами могла быть слежка?

Дюндель стоял, растерянно любуясь раздражённой Гвендельфиной. Он чувствовал себя неимоверно глупо – и всё же теперь ему было намного легче. Стефания злилась; она досадовала на елдыринцев за то, что они едва не поставили под угрозу всю операцию. Себя, впрочем, она обвиняла ещё больше: чего, в конце концов, она ожидала от тех, кого отупил гнусный Зугард?

– А что за операция? – спросил Дюндель. – И что это за секретная лаборатория за перегородкой?

– Мини-завод по производству препарата для лечения лазерной идиотии, – ответила девушка. – Мы заболтались, нам нужно спешить…

Внезапно раздался резкий сигнал тревоги. Сначала Дюндель даже не понял, откуда исходит звук; потом, осмотревшись, он заметил на потолке оповещатель. Он мигал красным.

– Ну всё, попали! – сердито произнесла Стефания. – Нас явно заметил патруль!

– Ты расскажешь о нас Хельмимире? – спросил Дюндель, понимая, что беды не миновать.

– Если расскажу – она пристрелит вас обоих. Так что помалкивайте.

Глава 17: «Ох уж этот Зубарев!» и фанатичные интеллигенты

– Нужно предупредить твоего друга, а то разболтает, – сказала Стефания по дороге в стерильный блок. – И согласуйте легенду: вас будут допрашивать по отдельности.

Во рту у Дюнделя пересохло. Теперь, когда он вновь обрёл друзей и любимую, судьба-злодейка приготовила ему очередное испытание. Внезапно сработал коммуникатор Стефании: Хельмимира вызывала их с Дюнделем в командный пункт «Фёдор Михалыча». «Вполне возможно, что скоро меня пристрелят», – пронеслось в голове у елдыринца.

Волнуясь, влюблённые поспешили в кабину.

– Я клянусь, что не выпускал их из виду! – твердил Гоблинович, стоя возле Антохи. Того, поставив на колени, держали два качкоида.

– Хельмимира, это всего лишь партуль, и он пока ещё нас не заметил, – говорил хладнокровный Гардиальд. – Если он приблизится, наши корабли одолеют его в два счёта. Когда подойдёт подкрепление, мы будем уже далеко.

Хельмимира стояла спиной к выходу и молча смотрела на данные радаров. Затем она резко обернулась к Стефании.

– Что это, мать твою, значит? – грубо спросила мундиморийка.

– Хельмимира, за ними следили больше полугода! – воскликнула Стефания. – Они не могут быть связаны ни с кем из генералов!

– Их выпустили из лагеря как приманку… А я, старая дура, повелась.

– Хельмимира, не руби с плеча, – сказал Гардиальд. – Я точно знаю, что хвоста за нами не было. Мало ли, какой патруль здесь бродит?

Имперские корабли подходили всё ближе. Когда они оказались там, откуда могли заметить базу, Хельмимира приказала атаковать. Несколько партизанских аппаратов, которые всё это время дежурили на разных спутниках Генриетты-Ливитт, немедленно ринулись в бой. Тем временем, Хельмимира связалась с лабораторией.

– Как скоро будет готова текущая партия? – спросила она, обращаясь к кому-то по рации.

Ей ответили, что необходимо ещё около получаса.

– Хорошо, заканчивайте, – сказала мундиморийка. – Новую не начинать.

Идея со «спасением» елдыринцев была спорной. Никто не мог сказать, насколько сильно их отупили. Ребятам было известно о свойствах фекалий, и в любом случае не мешало бы закрыть им рот. Гоблинович, который возвысился в отряде благодаря дружбе с Исааком, слёзно умолял вернуть Антоху домой. Стефания просила за Дюнделя. Исходя их этого, Хельмимира была совсем не против похитить информаторов и отправить их подальше. Возможно, их даже следовало ещё немного отупить, чтоб не болтали. «Никто даже разницы не заметит», – втайне рассуждала Хельмимира.

С другой стороны, Хельмимира знала, что Дюндель – протеже Харальдюфа. Какое-то время она даже была уверена, что елдыринский рэпер давно завербован. То, как им с Антохой удалось выбраться из лагеря, до сих пор оставалось тайной. Однако, если бы Харальдюф знал о технологии, то армия давно использовала бы все силы для зачистки партизан. Это была бы настоящая охота. Несколькими операциями со стороны Зугарда явно бы не обошлось.

За елдыринцами установили слежку. Ничего особенного не замечали. Спустя некоторое время Дюндель подружился с Фернандо Карендо – информатором подпольной ячейки – и стал покупать у него запрещённую литературу. Несколько раз подряд у него была возможность «сдать» своего дилера – однако, несмотря на это, Фернандо оставался на свободе. К тому же, оба елдыринца вели довольно скромную жизнь и вовсе не купались в щедротах маэстро.

Генриетта-Ливитт находилась «на отшибе» ядра империи – в системе, где не было обитаемых планет, но всё ещё близко к Джоселин. Принцесса могла свободно возить туда фармсубстанции для производства. Узнав о том, что систему спутников Генриетты выбрали в качестве базы, Стефания выпросила у Хельмимиры разрешение забрать елдыринцев. В день операции Гоблинович поехал вместе с ней: вдруг Антоха не поверит молодой женщине? Старика взяли за компанию: он давно хотел приодеться в каком-нибудь дорогом столичном магазине.

Всё шло по плану. Елдыринцы оказались на борту «Фёдор Михалыча», а завод принцессы Визулинды вот-вот должен был закончить производство препарата против лазерной идиотии. Однако, увидев патруль, Хельмимира заволновалась. Прошло ещё несколько минут изнурительного ожидания. Мундиморийка уже собралась отправить ещё несколько кораблей на подмогу партизанам – но тут пришло сообщение о том, что враг уничтожен.

– Что я говорил? – усмехнулся Гардиальд. – Окончим партию и свалим. Берегите нервы, госпожа редактор.

Хельмимира приказала качкоидам отпустить елдыринцев и идти готовить корабль к старту.

– Куда пошёл? – прикрикнула она на Антоху. – Ты и твой друг оставайтесь в кабине.

Внезапно, словно гром среди ясного неба, раздался сигнал радиосвязи. От неожиданности Хельмимира резко обернулась к панели управления.

– «Фёдор-Михалыч», я «Сомерсет-Моэм», – послышалось из динамика. – Код – «Головлёвы»…

Услышав сообщение, Хельмимира мгновенно изменилась в лице. «Это, мать его, не патруль!» – пробормотала она, бросаясь к микрофону.

– «Сомерсет-Моэм», я «Фёдор-Михалыч»! – быстро проговорила Хельмимира. – Код – «Раскольников»!

Беседа Хельмимиры и начальника боевой группы означала следующее: к базе приближались имперские корабли, и мундиморийка отдала приказ немедленно мобилизовать против них все силы.

– Нагревайте чистый энтузиазм! – проговорила Хельмимира, обращаясь к подручным. – Уходим отсюда как можно скорее!

Гардиальд и Стефания мгновенно уселись за командную панель, подготавливая системы к старту.

– Мы все умрём? – испуганно пробормотал Бабельянц, стоя в углу кабины.

– Чего ты ждёшь? – резко спросила Хельмимира, посмотрев на Иннокентия. – Свяжись с Визулиндой. Пускай сворачиваются.

Гоблинович поспешно взял коммуникатор. Тем временем, Хельмимира следила за данными радаров и обзорных камер. Ситуация была неутешительной: партизанские корабли терпели поражение от многочисленного имперского войска. Счёт шёл на минуты: вот-вот «Фёдор-Михалыч» должен был подняться в воздух, чтобы спасти изобретение принцессы… Внезапно пришёл сигнал о том, что неподалёку приземлился вражеский корабль. Хельмимира отправила туда несколько бомбардировочных дронов, однако все они были сбиты.

И вот, когда «Фёдор-Михалыч» уже чуть было не сорвался с места, произошло непредвиденное. Данные обзорных камер изменились: чёрное небо вдруг затянула прозрачная пелена желтоватого цвета.

– Проклятье! – воскликнула Хельмимира. – Это, мать её, белиберда!

Было очевидно: один из имперских кораблей имел на себе генератор поля белиберды и сумел- таки охватить им всю планету. Белиберда не пропускала вещество, но пропускала излучение. Послышался сигнал радиосвязи: с партизанами пытался связаться неприятель.

– Эй вы, фанатичные интеллигенты, – проговорил чей-то грубый голос. – Ваши силы уничтожены. Немедленно сложите оружие и пустите наших людей на базу!

Хельмимира усмехнулась: она знала, что белиберда – слишком дорогая субстанция, и надолго её не хватит.

– Будьте готовы к старту, – проговорила она, отключив микрофон.

Обратившись к подчинённым по рации, Хельмимира приказала защищать «Фёдор-Михалыча» до последнего. Тем временем, вражеские капсулы и беспилотники окружили базу.

– Немедленно сложите оружие! – повторил командир имперского отряда. – Ваш кислород закончится раньше, чем у нас закончится белиберда. Откройте шлюзы – и вам будет сохранена жизнь!

Хельмимира обвела взглядом всех, кто находился в кабине.

– Впустим их и перебьём, – хладнокровно произнесла она. – Одного возьмём в плен и заставим сказать, что база под контролем. Они уберут свою белиберду – а мы уберёмся отсюда.

– Боюсь, их слишком много, – мрачно проговорил Гардиальд.

– Кислорода хватит ещё на сутки, – сказала Стефания. – Что, если их белиберда всё-таки закончится раньше? Можем обороняться и ждать.

– Если у них будет заканчиваться белиберда, они уничтожат нас из космоса, – проговорил Гардиальд.

– Тогда задействуем план «Муций Сцевола», – решительно сказала Хельмимира.

В кабине воцарилось молчание. План «Муций Сцевола» был разработан для самых безнадёжных ситуаций и предполагал уничтожение корабля вместе с заводом. А поскольку «Фёдор Михалыч» являлся всё же грузовым судном и не имел передовой системы самоликвидации, партизаны создали её древним кустарным способом. В потайном отсеке прямо под командным пунктом была заложена взрывчатка. Туда шёл провод. Отсек был полностью изолирован от внешней среды. Кнопка взрывателя находилась в кабине.

– Что за «Муций Сцевола»? – дрожащим голосом спросил Бабельянц. Его, конечно, никто не слышал.

Внезапно в дверях показалась молодая мундиморийка. «Это ещё кто?» – подумал Антоха, оглядывая её светло-русые волосы и большие синие глаза. Женщина молча подошла к панели управления и остановилась, глядя на мониторы.

– Мы окружены, Ваше Высочество, – печально произнесла Хельмимира.

– Чьи это корабли? – взволнованно спросила принцесса. – Кто из генералов ими командует?

– Не знаю, они не представлялись. Образцы в порядке?

– Их упаковывают мои люди.

– Какова их масса вместе с ящиком?

– Два с половиной кошкоградуса.

– Отлично.

Хельмимира вновь обернулась ко всем, кто находился в кабине – и Дюндель различил на её лице выражение какой-то стоической иронии.

– Что ж, господа, – произнесла она, – вот, пожалуй, и всё… Впрочем, у нас мало времени. Итак, в ангаре нижнего отсека стоит мой аппарат «Мэри Шелли». Предельная взлётная масса в наших условиях позволит взять на борт семерых пассажиров. Ценный груз в приоритете. Ваше Высочество, заберите образцы из лаборатории. У вас будет возможность провести «Мэри Шелли» через подземный тунель и спрятаться на дне ближайшего кратера. Когда поле белиберды будет снято – немедленно улетайте. Топлива и зарядов должно хватить надолго. Вам помогут Гардиальд и Стефания.

– Мои помощницы должны ехать со мной, – твёрдо проговорила принцесса.

– Хорошо. Итак, это ещё два места…

Дюндель плохо понимал, о чём говорила Хельмимира. Однако, видя встревоженные лица партизан, он смутно чувствовал, как надвигается нечто неотвратимо-ужасное.

– Что ж, – сказала Хельмимира, посмотрев на Гоблиновича, – можно взять ещё двоих…

Иннокентий нервно сглотнул. Ему вспомнилось, как во время последней поездки за пищимухинским топливом он тайно встретился с сестрой – и его сердце горестно заныло от невыносимого сожаления.

– Хельмимира, – произнёс Гоблинович, приложив руку к груди, – я готов остаться здесь и умереть за дело космических партизан… Но, прошу, вытащи отсюда моих пацанов. Я их матерям обещал…

Растерянный и жалкий, застыл он перед Хельмимирой в нелепой позе просителя. Его глаза выражали такое отчаяние, что Антоха невольно содрогнулся. Он стал понимать, что происходит – и тут же в груди у него похолодело.

– Хельмимира, я тоже хотела бы остаться, – внезапно произнесла Стефания.

Дюндель испуганно посмотрел на любимую.

– Что ты несёшь?! – воскликнул Гардиальд. – Ты не в себе!

– Я говорю это не потому, что из меня выкачали много чистого энтузиазма, – всё так же спокойно проговорила Стефания, не глядя на брата. – Мне хотелось бы искупить всё зло, которое натворила Гвендельфина Куколка. Я мечтаю об этом с тех пор, как излечилась.

– Что происходит?! – спросил Дюндель.

Стефания обернулась и посмотрела на него в упор.

– Извини, парень, – вздохнула она. – Я привела тебя сюда, но скоро всё исправлю.

– О чём ты? – не унимался елдыринец.

– Этот корабль нужно уничтожить. Спасай свою шкуру, пока его не разнесло к чертям собачьим.

– А как же я? – в испуге мямлил Бабельянц, едва не плача. – Я жить хочу!

– Заткнись, – коротко сказала Хельмимира.

– Стефания, прекрати! – закричал Гардиальд, срываясь с места.

– Не смей мне указывать! – воскликнула Стефания. – Я жила как ничтожество – но умру как достойный человек. Сколько девушек отупело из-за моего блога?

Поражённый, Гардиальд молчал – и только смотрел на сестру, пытаясь подавить невыносимую горечь. Он знал Стефанию с детства и понимал, что не остановит её от безумного шага. Это была её личная борьба – борьба, в которой она могла победить лишь посмертно.

Хельмимира подошла и взяла Стефанию за запястья.

– Ты молода, – сказала мундиморийка, – а я давно живу на свете совсем не ради удовольствия… Ты действительно хочешь остаться?

– Да, хочу, – не задумываясь, ответила Стефания.

Несколько секунд Хельмимира внимательно смотрела на неё.

– Будь по-твоему, – проговорила, наконец, Хельмимира. – И знай, что умираешь не напрасно. Тебя будут чтить как героя.

Дюндель едва мог поверить тому, что видел и слышал; его вселенная рушилась прямо на глазах. Его счастье не ускользало из-под пальцев – оно спокойно уходило, не считаясь с его мнением. Что сделал бы «настоящий мужик» на месте бедняги? Конечно, взял бы девушку на руки и выволок бы её из горящего корабля против воли… Красивая, романтичная сцена! Однако – посреди абсолютной безысходности – елдыринец внезапно осознал: поступив таким образом, он вытер бы ноги о мнение любимой женщины.

Прощаясь, Гардиальд обнял сестру. Потом подошла Визулинда.

– Будь уверен, – сказала Хельмимира, пожимая руку Иннокентия, – что мальчики будут в порядке. Я лично прослежу за тем, чтобы их доставили домой.

Антоха смотрел, ошарашенно хлопая глазами. Он смутно понимал, что будет помнить эту минуту до конца своих дней – и, возможно, никогда не простит себе того, что случилось.

– Ну, – спокойно сказал Гоблинович, кивая в сторону племянника, – маме привет…

В груди Антохи мучительно заныло – так, что он был не в силах говорить и двигаться. Отдав последние распоряжения, Хельмимира повернулась и зашагала к выходу: она ненавидела прощаться…

– А как же я? Возьмите меня! – тихо скулил Бабельянц, которого никто не слушал.

– Да ладно тебе, дед, – успокаивал его Иннокентий, – мы с тобой уже порядком пожили – дай теперь другим…

– Гвендельфина, я не уйду, – внезапно проговорил Дюндель.

Хельмимира резко остановилась. Взгляды всех, кто был в кабине, устремились на Дюнделя. Стефания тоже смотрела – и в глазах её была ярость.

– Убирайся отсюда, мать твою! – воскликнула девушка, бросаясь на Дюнделя едва ли не с кулаками. – Ты что, ради симпатичной куклы сдохнуть готов?

Дюндель стоял перед ней, словно голый – и сердце его наполнялось болью и нежностью. Ему было почти плевать на то, что она говорила. Он и сам знал, что ведёт себя, как дурак… знал, но не мог иначе.

– Всё это так гадко и сложно, – произнёс елдыринец. – Я просто хочу остаться с тобой.

В кабине воцарилась тишина. Даже перепуганный Бабельянц невольно умолк.

– Ну, вот мы всё и решили, – сказала, наконец, Хельмимира. – Иннокентий, ты с нами.

Хельмимира вновь направилась к выходу. Антоха застыл, поражённо уставившись на Дюнделя. Тот, опустив руки в карманы, смотрел на него с невозмутимым спокойствием. Визулинда и Гардиальд поспешили вслед за Хельмимирой: времени оставалось немного.

– Эй вы, поехавшие гуманитарии, – донеслось из динамика, – вы там что, ритуальный суицид затеяли? Если сейчас же не ответите – мы откроем огонь по вашей базе!

Внезапно Гоблинович подошёл к Дюнделю – и врезал ему прямо в лоб. Дюндель пошатнулся, теряя сознание. Его успел подхватить Антоха.

– Спасибо, дядя Кеша! – воскликнула Стефания и, включив микрофон, сказала: – Вниманию имперских войск! Мы, «Фёдор Михалыч», сдаёмся…

Теперь счёт пошёл на минуты. Хельмимира и её подручные поспешили в стерильный блок; Антоха тащил полуобморочного Дюнделя. Их ждали две ассистентки; ценный груз был готов к перевозке.

Прямо из лаборатории они направились в тайный ангар. Препарат поместили в грузовой отсек; действовать приходилось аккуратно, но быстро. К тому времени, когда имперцы вошли на борт, Хельмимира уже вела свой небольшой корабль по туннелю. Остановившись на дне кратера, она принялась наблюдать за небом: вот-вот должны были снять белиберду… Внезапно, словно из ледяного сосуда, Хельмимиру окатило страшным прозрением…

– Проклятье! – сказала она, поражённая запоздалой мыслью. – Нужно было пристрелить старика!

Когда «Мэри Шелли» покинула ангар, Стефания нажала на кнопку взрывателя. Таймер был установлен на двадцать джоселинских минут.

– Не грустите, дядя Кеша, – с улыбкой произнесла Стефания. – Мы умираем за великое дело космических партизан.

Гоблинович видел, как приближаются имперские корабли; видел, как они заходят в открытые шлюзы. Красивое лицо Стефании озарилось неестественной, спокойной радостью: она ликовала – и от этого Иннокентию было не по себе. Внезапно он понял, что его не так пугает близкая смерть, как это фанатическое торжество.

– О, а вот и мальчики, – беззаботно сказала Стефания, наблюдая за тем, как солдаты выходят из кораблей. – Ничего, мы и их с собой захватим. А если повезёт – захватим и главного… Хотя, наверное, нет. Осталось не так много времени.

Только теперь Иннокентий заметил, что Бабельянц куда-то исчез. Военные ворвались в кабину как раз тогда, когда «Фёдор Михалыч» должен был взлететь на воздух…. Однако этого не произошло. Громадный корабль оставался невредим и через двадцать, и через тридцать минут, и позже.

А спустя некоторое время в кабину вошёл молодой широкоплечий мундимориец в повседневном чёрном кителе с генеральскими нашивками.

– Не это ищите? – обратился он к Стефании и Гоблиновичу, показывая взрыватель.

Сердце Стефании упало. Взгляд её помутнился; будто в кошмарном сне, она увидела Бабельянца, который семенил рядом с командиром.

– Полюбуйтесь-ка, генерал Зубарев, на этих камикадзе! – говорил дед. – Не коллектив, а общество любителей пиротехники!

Имперские солдаты заняли командный пункт «Фёдор Михалыча». Пленников увели по каютам. Оставшись наедине с Гоблиновичем, Стефания глухо зарыдала.

– Ничего, – успокаивал её Иннокентий. – Главное, что мы с тобой живы. А там как-нибудь сложится.

Тем временем люди Зугарда осматривали завод. Сам генерал, заходясь от радости, мысленно потирал руки. «Здесь, наверное, производят какое-то сверхтопливо!» – думал Зугард. – Повезло так повезло!»

– Генерал, – внезапно доложили ему, – захвачен ещё один корабль. Группа партизан пыталась бежать. На борту неизвестный груз.

– Немедленно обыщите их и доставьте сюда! – приказал генерал.

Он едва ли мог дождаться, когда приведут пленников. «Наверняка там кто-то из верхушки», – догадался Зугард и почему-то предположил, что это непременно Исаак Бергдис Варда. Когда-то качкоид был его охранником, а после этого подло дезертировал прямо в объятия ведьмы Хельмимиры. «Хорошо ему, небось: из простого солдата – в ключевые фигуры влиятельной шайки…» Тем не менее, когда ввели партизан, среди них не было ни одного качкоида. Был какой-то поджарый малый – возможно, один из близких подручных Хельмимиры; за ним следовали две мундиморийки (где бы генерал мог их видеть?); а вот и те самые шуты, которые привели имперцев на базу… Впрочем, кому они сейчас интересны?

Внезапно Зугард почувствовал немыслимую, жгучую дрожь по ходу позвоночника… За спиной одного из елдыринских клоунов показалась принцесса – его обожаемая, порочная, строптивая Визулинда. «Вот так добыча! – ухмыльнулся генерал. – А тощая вобла, кстати, Хельмимира».

Стараясь выглядеть как можно более подтянутым и спокойным, Зугард не спеша направился к пленникам. Всё это время Визулинда следила за ним своими насмешливыми глазами. Она была иронически невозмутима.

– Вот мы и встретились, Ваше Высочество, – произнёс генерал, подойдя ближе. – Такого я, признаться, не ожидал… Можно узнать, что вы здесь делаете?

– Я делаю здесь историю фармакологии, – проговорила Визулинда. – А вы?

– А я – историю Мундиморы, – ответил Зугард. – Пообщаемся?

– Похоже, у меня нет выбора.

– Конечно, нет, – с издёвкой произнёс генерал. – И будьте уверены: уж вас-то я допрошу по полной программе! Возможно, придётся даже применить нестандартные методы допроса.

– Так вот, как вы обращаетесь с пленными, негодяй, – усмехнулась Визулинда.

– Только с вами. Вы только и делаете, что нарываетесь на наказание.

Все, кто находился поблизости, изумлённо слушали разговор генерала и принцессы.

«По-моему, здесь происходит что-то неприличное», – подумала Хельмимира.

– Эти двое явно трахаются, – заметил Бабельянц, обращаясь к какому-то солдату. – Ох уж этот ваш Зубарев!

Глава 18: Колодец и маятник

Стефания давно успокоилась и теперь неподвижно сидела, опустив руки и уставившись в одну точку. Иннокентий листал книгу-лайку, которую нашёл в ящике жестяной тумбы. «Хорошо, что у партизан всегда есть что почитать», – радовался елдыринец. Нужно было хоть как-то скоротать невыносимое время до прихода палачей. Бедняга искал среди прочих рассказов «Колодец и маятник» Эдгара По.

Внезапно дверь каюты распахнулась. Стефания вздрогнула; Иннокентий резко поднял голову. Шагая один за другим, в проёме появились поочерёдно Антоха, Гардиальд и Дюндель. Не веря своим глазам, Иннокентий быстро свернул голограмму и вскочил с места. Стефания издала болезненный вздох и уронила голову. Всё было кончено. Не спаслись даже те, кому она пыталась помочь.

– Препарат у имперцев? – спросила Стефания.

Гардиальд ничего не ответил и мрачно опустился на противоположную койку.

– Проклятье, проклятье! – бормотала Стефания, содрогаясь от бессильной ярости.

– Как вышло так, что корабль не взорвался? – спросил Гардиальд. Его душу разъедала горечь – и одновременно он был счастлив видеть сестру живой.

– Старик, – ответила Стефания, и в голосе её послышалась неумолимая злоба. – Он предал нас всех!

– Он, может, нам жизни спас, – тихо сказал Гоблинович.

Стефания гневно сверкнула глазами. Гардиальд тоже поднял голову – однако в его облике Иннокентий усмотрел лишь отчаяние. Антоха и Дюндель так и продолжали глупо стоять у входа. На лбу у Дюнделя красовался свежий «фонарь».

– Садитесь, ребята, – сказал им Гоблинович. – В ногах правды нет.

Оба елдыринца опустились на койку рядом с Гардиальдом.

– Где Хельмимира? – спросил Иннокентий.

– Увели отдельно, – ответил Гардиальд.

– А принцесса?

– Осталась в цеху, и с тех пор я её не видел. Вначале нас держали вместе с лаборантками, а потом почему-то перевели сюда.

В каюте воцарилось молчание. Обсуждать было нечего. Оставалось лишь мучительно ждать. Иннокентий вернулся к своим голограммам. Брат и сестра сидели друг напротив друга – и на лицах обоих застыло одинаковое выражение безысходности. Поглядывая исподтишка, Дюндель сравнивал их похожие профили. Время от времени Стефания поднимала на него глаза – и тут же отводила их в сторону. Ей было невыносимо больно и стыдно. Так прошло около часа по джоселинскому счёту.

– Ребята, хотите книжки почитать? – предложил Иннокентий, показывая два лиловых полуэллипса.

Антоха изумлённо посмотрел на дядьку – и внезапно почувствовал приступ ярости.

– Ты что, совсем поехавший?! – воскликнул он. – Какие нахрен книжки?! Ты понимаешь, что мы все скоро сдохнем?!

– Может и сдохнем, – согласился Гоблинович, – зато хотя бы грамотными…

Антоха невольно осёкся.

– А стихи есть? – неожиданно спросил Дюндель.

– Стихов нет, – проговорил Иннокентий. – Зато есть «Ярмарка тщеславия», «Мартин Иден», «Пигмалион», «Превращение»…

– Что за «Пигмалион»? – спросил Дюндель.

Антоха посмотрел на него, как на ненормального.

– «Пигмалион», – объяснил Гоблинович, – это про то, как девка из грязи человеком становится…

– А «Превращение»? – снова спросил Дюндель.

– А «Превращение» – это, наоборот, из человека в насекомое…

На секунду в глазах Дюнделя загорелся любопытный огонёк – так, будто бы и не существовало вокруг него всей этой ужасающей безнадёги. Он посмотрел на Стефанию. Девушка улыбнулась ему печально и нежно – сквозь невыносимую горечь.

Внезапно щёлкнули засовы – и взгляды пленников устремились на дверь. Через секунду в каюте оказались несколько солдат.

– На выход! – скомандовал тот, что был в звании ефрейтора. – По одному.

Пленники подходили один за другим. Военные сканировали их радужки надевали наручники на каждого. После этого конвой с арестантами двинулся по коридорам «Фёдор Михалыча». Иннокентий невольно вспомнил тот изначальный день, когда он впервые познакомился с космическими партизанами. «Отвык я ходить здесь пленником», – с грустью думал Иннокентий.

Дорога была ему знакома: кратчайший путь до ангара. Теперь там стояли боевые корабли имперцев. Гоблинович ожидал увидеть, как оборудование завода погружают на борт какого-нибудь тяжёлого крейсера. Однако вокруг было тихо. Наконец, пленников подвели к одному из кораблей. Шлюз был открыт – и Гоблинович заметил внутри аппарата корпус «Мэри Шелли». У входа на борт показалась фигура с автоматом. Опустился трап – и ефрейтор приказал арестантам подниматься. Идти пришлось недолго: камера, в которую их посадили, находилась неподалёку от входного отсека. «И что толку? – усмехнулся Иннокентий. – Куда мы денемся с космического корабля?» Дверь закрылась – и вот пятеро несчастных гуманоидов оказались в перевозке для военнопленных. Она была ещё меньше, чем каюта на «Фёдор Михалыче». У стены находилась единственная узкая скамейка.

– Плавали, знаем, – горько заметил Антоха, оглядевшись. Им с Дюнделем было не впервой.

Пленники расположились на скамейке. Руки приходилось держать за спиной, и они страшно затекали. Дюнделю хотелось в туалет, а проситься было неловко. Ещё некоторое время корабль оставался в ангаре «Фёдор Михалыча». Наконец, пленники ощутили, как тронулись в путь. «Скорее всего, на Джоселин», – сказал Гардиальд.

Первое время в пути прошло также, как и последний час на борту захваченного судна. Сжав зубы, Антоха угрюмо пялился перед собой. Гардиальд был равнодушно подавлен. Его сестра теперь казалась поникшей. Дюндель сидел рядом и сожалел, что не может взять её руку. Всё, что произошло во время этого безумного путешествия, выглядело абсолютным бредом. Дюндель то оказывался на вершине счастья, то падал в бездну мучений. Кулак Иннокентия опустился на него как один из ударов судьбы. Дюндель очнулся уже на борту аппарата Хельмимиры, который тут же снова захватили – и бедняга понял, что ничего не окончено. Стефания была жива – но в руках негодяев. «Возможно, это всё ещё дурацкий сон», – с надеждой думал Дюндель, ожидая увидеть танцующих карликов. Однако вселенная вокруг него была слишком осязаемой.

Внезапно откуда-то сверху послышался грохот. Пленники испуганно переглянулись. Свет в каюте погас.

– Что за… – проговорил Антоха и, не успев окончить фразу, резко обернулся по направлению к двери. Её пытались открыть.

Стефания вскочила с места. Гардиальд настороженно вытянул голову. Входная створка отодвинулась, и в темноте пленники различили высокий силуэт гуманоида. В руках он держал фонарик.

– Повернитесь, – произнёс незнакомец, – я сниму наручники.

Ошарашенные, пленники медлили.

– Быстрее, – сказал гуманоид. – Пока не сработали резервные генераторы.

– Ты кто? – спросил Гардиальд.

– У нас мало времени, – отозвался незнакомец.

В коридоре было темно. Никто из пленников не решался двинуться.

– Снимайте наручники! – произнесла, наконец, Стефания и повернулась.

Незнакомец приблизился к ней – и через секунду её руки были свободны. Остальные пленники последовали её примеру. Сняв наручники со всех, незнакомец выключил фонарь.

– Двигайтесь как можно тише, вдоль стены, – сказал он. – Я выведу вас к ангару.

Пленники выбрались из камеры ощупью. Осторожно, на полусогнутых, они двинулись за своим провожатым. Вначале шла Стефания, за ней – Дюндель, Антоха и Гардиальд. Иннокентий был замыкающим. По дороге елдыринец пытался представить себе схему коридоров корабля. За то время, которое Гоблинович провёл в отряде, он успел изучить многие модели мундиморийских аппаратов. Все они имели шаровидную (реже – эллипсоидную) форму и были поделены на сегменты. В разных кораблях могло быть неравное количество отсеков и уровней, однако принцип строения был один и тот же: кабина управления, реактор и энергостанция – посредине, ангары – по краям, каюты – между кабиной и ангарами. «Скоро должен быть поворот к тому отсеку, где я видел «Мэри Шелли», – рассуждал Гоблинович. – Если только вход на этом уровне».

И вправду, вскоре Иннокентий нащупал угол и повернул за него. Впереди выругался Антоха. «Чего это он?» – пронеслось в голове у Иннокентия, однако он не успел додумать и едва не споткнулся о что-то мягкое. По ощущениям оно было похоже на человеческое тело. «Не наступи», – запоздало шепнул ему Гардиальд. «Вот так молодчик! – подумал Иннокентий, имея в виду провожатого. – Неужели это он в одиночку всю охрану уложил?»

Внезапно Гоблинович наткнулся на Гардиальда. Процессия остановилась. Некоторое время никто никуда не двигался. Недоумевая, Дюндель успел даже тронуть Стефанию и спросить, в чём дело. Стефания ограничилась коротким «Тсс». Внезапно появился свет. «Ёперный театр!» – воскликнул Антоха, увидев на полу нескольких солдат. Тем временем, провожатый принялся переговариваться с кем-то по рации. Теперь пленники видели, что он тоже был одет в военную форму. Послышался щелчок – и дверь в ангар стремительно двинулась вверх.

– Быстрее, ищите тот аппарат, на котором вы пытались бежать с грузового судна, – сказал незнакомец, обернувшись к пленникам. – Мои ребята заняли командный центр. Они откроют шлюзы.

– Спасибо! – сказала Стефания и бросилась в ангар. Пленники поспешили за ней. Гоблинович успел рассмотреть нечаянного спасителя: мундимориец, карие глаза и рыжие волосы.

Стараясь не отставать друг от друга, пленники бежали по ангару. Партизаны пытались высмотреть очертания знакомого аппарата. Гардиальд и Стефания знали код, по которому можно было попасть в кабину. Наконец, у самого шлюза они увидели «Мэри Шелли». Ребята устремились к ней – однако тут же изумлённо замедлили шаг: дверь корабля приоткрылась. На борту явно кто-то был.

– Это ловушка! – воскликнул Гардиальд.

Ребята замерли, не решаясь двинуться дальше. Внезапно из кабины выглянула Хельмимира.

– Живо на борт, идиоты! – закричала она сердитым голосом.

– Не слушайте её! – настаивал Гардиальд. – Это копия!

Тогда мундиморийка высунулась из аппарата всем телом и покрыла беднягу отборными, изощрёнными ругательствами. После этого сомнений не оставалось: перед пленниками действительно была Хельмимира. Стефания радостно вскрикнула и бросилась в кабину «Мэри Шелли». Гардиальд смущённо потрусил следом. Когда все пленники оказались на борту, Хельмимира заблокировала выход. Спустя некоторое время открылся спасительный шлюз – и «Мэри» устремилась навстречу свободе. Оказавшись между первыми и вторыми воротами, беглецы боялись, что там застрянут. Однако всё обошлось – и аппарат на полном ходу покинул вражеское судно.

Оторвавшись от имперского корабля на много эризенов, Хельмимира взяла курс на ближайшую партизанскую базу. В кабине царило молчание: беглецы всё ещё не верили, что их беды окончены. Антоха и Дюндель изумлённо переглядывались, как бы спрашивая друг друга, не мерещится ли им чудесный подарок судьбы. Гоблинович смотрел по сторонам и улыбался, как дурак. Стефания, смягчившись, подарила Дюнделю короткое, счастливое объятие.

– Ты уверена, что за нами не следят? – спросил Гардиальд, обращаясь к Хельмимире.

– Уверена, – спокойно отозвалась та.

– Может, объяснишь, что всё это значит? – продолжал допытываться Гардиальд. – Что за союзники в рядах имперцев?

– Подпольная организация военных, – невозмутимо ответила Хельмимира, продолжая смотреть на данные обзорных камер.

– Почему мы раньше о ней не знали?

– Наверное, потому, – усмехнулась Хельмимира, – что военные подпольщики не обязаны рассказывать о себе каждому встречному.

Гардиальд умолк. Остальные путники тоже притихли, слушая разговор.

– Хорошо, допустим, – вновь произнёс Гардиальд. – Скажи: как ты оказалась на борту?

– За мной пришли в каюту и куда-то повели, – объяснила Хельмимира. – Попутно мне сказали, что саботируют поломку энергостанции. Я попала в ангар до того, как это случилось, и там нашла «Мэри Шелли». Потом появились вы – а дальше ты знаешь.

– Но как они сумели провести тебя по кораблю незаметно для командиров? – не унимался Гардиальд. – Там повсюду камеры!

– Я знаю только то, что наши союзники захватили заложников. Возможно, кто-то из командования тоже на нашей стороне.

Гардиальд снова замолчал, обдумывая слова Хельмимиры.

– Да успокойся ты уже, – сказал ему Гоблинович. – Не можешь просто порадоваться?

– Да уж, порадоваться! – воскликнул Гардиальд. – База уничтожена, препарат у имперцев, наши товарищи в плену или погибли, а мы, возможно, на крючке у генерала!

Смуглое лицо Стефании вновь стало бледным. Дюндель знал: она обвиняет себя во всём, что случилось. Кроме того, он мучился осознанием и своей вины. Они с Антохой запросто могли привести генерала на базу. «Хоть бы это было не так! – с надеждой думал Дюндель. – Возможно, имперцы разнюхали про препарат каким-нибудь другим способом?» Однако правду не мог сказать никто – и они со Стефанией теперь делили мрачную тайну.

База, куда взяла курс Хельмимира, находилась в жерле потухшего вулкана каменистой планеты. Не разобравшись, кто есть кто, партизаны сначала попытались обстрелять своих же. Однако всё закончилось благополучно, и путникам позволили стыковаться с одним из кораблей. Хельмимира приказала проверить «Мэри Шелли».

– Я сам это сделаю, – заявил Гардиальд.

К счастью, на базе нашлось несколько свободных коек. Антоху, Гоблиновича и Дюнделя разместили втроём, Гардиальда «подселили» к одному из партизан, а Стефании выделили одиночную каюту. Хельмимира сказала, что отдыхать не будет.

– Что теперь? – спросил Антоха, когда елдыринцы остались одни.

Гоблинович усмехнулся.

– Теперь домой поедете, – благодушно произнёс он, откидываясь на койку. – Матери привет от меня передашь. Только скажи, что пить бросил… Она, может, порадуется.

Антоха смотрел на морщинистое лицо дядьки, вспоминая, как тот едва не умер, пытаясь спасти их с Дюнделем. Антоха чувствовал восторг и благодарность. А ещё ему было невыносимо стыдно – за то, что накричал на Иннокентия в тяжёлые часы их плена… Да и за всё остальное тоже.

– А гараж, – решился спросить Антоха, – он всё ещё у партизан?

– Конечно! – весело проговорил Гоблинович. – Его, правда, разобрали. Но ты не боись: починят и вернут в лучшем виде.

Сердце Антохи сжалось. Он вспомнил, как в детстве Гоблинович водил его в парк, и вместе они мастерили кормушки для птиц… А ещё дядька научил Антоху читать намного раньше, чем тот пошёл в школу. Наверное, хотел его нормальным человеком вырастить.

Иннокентий рассказал ребятам, что дома на них даже успели написать заявление – не из-за коммуникатора, а из-за той «ласточки», которая находилась в гараже. Впрочем, это было совсем не важно для убитой горем матери. Позже явился Гоблинович и принёс новости про Антоху. На радостях женщина дала денег хозяину машины – и тот забрал заявление обратно.

– Так что порядок, можно смело возвращаться, – довольно заключил Иннокентий.

– А я даже документы не взял, когда на базу летели, – вздохнул Дюндель.

– Ничего, повезём тебя в скрытом отсеке, когда снова за какахами полетим, – успокоил его Гоблинович.

Дюндель странно смутился и опустил взгляд.

– Спасибо за синяк, – тихо сказал он.

– А это ты меня научил, – отозвался Гоблинович.

Дюндель оторопел. Лицо Иннокентия озарилось усмешкой – хитроватой и снисходительной.

– О чём вы говорите? – удивлённо спросил рэпер.

– А помнишь, когда лось чуть было гараж не протаранил? – весело произнёс Гоблинович. – Ведь это ты повернул рычаг… Тогда-то я и понял, что нужно не только думать, но и действовать. Нас, интеллигентов, часто упрекают в слабости. Потому что мы слишком много думаем и сомневаемся. А те, кто понаглее, идут напролом. Партизаны в этом плане молодцы: не только рассуждают, но и борются.

Ребята слушали дядьку – и внезапно Антоха понял, почему «пацанское» сознание так сильно презирает образованных людей.

– Помните, ребята, я рассказывал вам о Программе Всеобщей Дебилизации? – спросил Гоблинович.

Елдыринцы знали о программе давно – ещё с тех пор, как жили у Фридриха.

– Так вот, – продолжал Иннокентий, – теперь мне кажется, что и у нас в Елдыринской Губернии существовало – или существует – что-то подобное. Судите сами: народ совсем перестал читать – а если и читает, то только псевдонаучную псевдофантастику или вовсе бульварщину. Люди тупеют и опускаются. Зачем развиваться, если это не принесёт тебе денег? Врачу, преподавателю или учёному много не заплатят. Единственный способ заработать – это покупать за два и продавать за пять. К чему тут образование? Но и у тех, кто купил за два и продал за пять, рано или поздно отберёт государство… Так и живём без перспективы – среди хамства, невежества, безразличия…

Иннокентий печально вздохнул. Его простая речь звучала как откровение. Внезапно Дюндель осознал, почему Иннокентий стал партизаном.

– Ладно, ребята, – сказал Гоблинович, вставая с койки. – Пойду спрошу, не нужна ли нигде моя помощь. Вы тут пока отдыхайте… Думаю, скоро должны покормить.

Он вышел. Ещё некоторое время друзья сидели молча.

– Слышь, – произнёс Дюндель, – я вот что думаю… Это, наверное, мы генерала на базу привели…

– Не факт, – возразил Антоха. – Мало ли, какие у них там разборки… Может мы, а может и нет.

Некоторое время Дюндель молчал, а потом произнёс:

– Знаешь, иногда я боюсь, что нас тоже отупили.

Антоха громко хмыкнул.

– Не было такого, – заявил он уверенно.

– Я не говорю про лазер. Но сам подумай: те шоу, которые мы смотрели… Разве от них не тупеешь?

Антоха задумался. Ещё пару лет назад он даже не понял бы, о чём речь. Теперь же он ощущал в словах Дюнделя несомненную правоту.

– Ну, в общем-то, да… – неохотно согласился Антоха. – Есть такое дело насчёт всех этих шоу… Но знаешь, они ведь для того, чтобы прийти с работы и просто повтыкать – а не для того, чтобы думать.

– А можно ведь одновременно отдыхать и думать…

Антоха изумлённо посмотрел на Дюнделя.

– Дома у нас тоже культура не ахти, – продолжал Дюндель. – В школе толком не учимся, книжек дома нет… Возможно, от всего этого мы и вправду тупеем? Ты никогда не думал, что нужно заставлять себя читать и смотреть то, что поначалу кажется тебе неинтресным – просто чтобы не деградировать? Знаешь, невкусные продукты часто полезны. Мне стало казаться, что многие неинтересные вещи тоже полезны – в плане развития.

– А если я не хочу этого твоего развития? – усмехнулся Антоха.

Дюндель посмотрел на друга с недоверчивым укором – и оба понимали, что Антоха упрямится только по привычке. Развитие было неизбежно.

За всеми этими разговорами Дюндель совсем забыл о главном. Необходимо было согласовать с Антохой легенду на случай допроса. Внезапно он испугался: что, если вот-вот их вызовут в кабинет Хельмимиры – а история ещё не готова?

– Короче, – снова обратился он к другу, – я рассказал Стефании про наш с тобой «лагерь военнопленных» …

Антоха тут же вскочил. Голова бедняги едва не задела верхнюю койку.

– Какой ещё Стефании?! – испуганно переспросил елдыринец. – Ты что, совсем дебил?

– Стефания – это Гвендельфина, – объяснил рэпер.

Антоха продолжал ошарашенно пялиться.

– Нахрена ты это сделал? – воскликнул он с негодованием. – Нас, мать твою, расстреляют!

– Никто нас не расстреляет. Нам просто нужно придумать легенду. Давай договоримся, когда и как мы попали в лагерь, и почему нам удалось бежать…

Ребята худо-бедно придумали историю. Оба надеялись, что их никто не слышит. Оставалось только рассказать легенду Стефании, чтобы она подправила недочёты.

Спустя некоторое время партизаны объявили трапезу. Антоха и Дюндель тоже отправились в пищеблок. Он выглядел точь-в-точь, как на «Фёдор Михалыче»: множество секций и транспортная лента между столами. Антоха набросился на еду, а Дюндель смотрел на неё без аппетита. «Они нас угощают, а мы их едва не погубили», – думал Дюндель, имея в виду партизан. Ему вновь сделалось гадко. Бедняга даже отказался от порции и взял только напиток. На протяжении всего ужина он смотрел по сторонам. Наконец, он заметил Стефанию: она сидела за одним столом с Гардиальдом, Хельмимирой и ещё каким-то мундиморийцем – возможно, командиром базы.

– Ну и когда нас начнут допрашивать? – тихо спросил Антоха.

– Не знаю, – отозвался Дюндель. – Хотел бы я, чтобы про нас забыли…

После трапезы кто-то из партизан отправился готовиться к отбою, а кто-то сменил товарищей на боевых постах. Снова заработали раздаточные – и вот уставшие защитники базы пришли в столовую поесть и отдохнуть. Выйдя из пищеблока, Дюндель отправился в каюту Стефании.

– Не спишь? – спросил Дюндель, заглядывая.

– Заходи, – сказала Стефания.

Когда елдыринец оказался внутри, она вновь заблокировала дверь. Дюндель уселся рядом с любимой. После ужина она успела сходить в душ и переодеться: волосы были ещё влажные, а потёртый комбинезон сменился бесформенным – явно не по размеру – спортивным костюмом. Она сидела на койке лицом к Дюнделю – скрестив ноги и немного поджав их под себя.

– Странно всё получилось, да? – спросил Дюндель.

Стефания усмехнулась – и эта усмешка была хуже любых рыданий.

– Катастрофа – вот что получилось, – сказала она после паузы. – И я виновата в ней больше остальных.

– Послушай, – обратился к ней Дюндель, – хватит уже винить себя…

– Ты тоже хорош! Нельзя было сразу во всём признаться?

– Нас точно никто не слышит?

– Нет.

– Ты уверена, что именно мы привели генерала на базу?

Несколько секунд Стефания молчала.

– Я не знаю, – вздохнула она. – Хотя, если честно, всё это именно так и выглядит.

Дюндель рассказал ей легенду, которую придумали они с Антохой. Девушка выслушала и подправила несколько важных деталей. Елдыринец постарался запомнить названия зон и объектов. Влюблённые шептались, словно заговорщики. Грустная тайна сблизила их ещё больше.

– Знаешь, я очень благодарна тебе за то, что ты здесь, – призналась девушка. – Мне даже легче. Когда я остаюсь одна, то мучаюсь воспоминаниями.

– О чём? – решился спросить елдыринец.

– О том, что творила Гвендельфина Куколка. Я ненавижу её всем сердцем.

Дюндель почувствовал невольную обиду. Они ведь были так счастливы вместе!

– Неужели ты не помнишь ничего хорошего из нашей прошлой жизни? – тихо спросил елдыринец. – Я был крутым гангстером, ты была моей девочкой. А мир вокруг нас напоминал сериальчик на канале Харальдюфа, где полным-полно красивых шмоток и нет ни боли, ни смерти…

– Ни смысла, – добавила Стефания. – Смысла там тоже нет.

Дюндель умолк, мысленно соглашаясь.

– Знаешь, – продолжала Стефания, – меня тошнит от таких сериальчиков. В реальной жизни красивая девочка может иметь сильную волю и хороший мозг. В реальной жизни крутые парни иногда болеют, нищают и проигрывают. Неуязвимых нет. Мы все иногда бываем унижены и неправы. А люди всё продолжают гоняться за романтикой, которая, по сути, нежизнеспособна. Они пытаются строить свою судьбу по фальшивым схемам – а потом удивляются, почему вселенная к ним жестока… И вот их – эти кривые, фальшивые схемы, эту ложную романтику – Гвендельфина Куколка транслировала молодым женщинам. Теперь ты понимаешь, почему она должна была сдохнуть?

Дюндель смотрел на любимую. В её глазах застыло бессильное страдание.

– Прости её, – внезапно произнёс елдыринец.

Стефания замерла, уставившись на него. Безнадёжная тоска сменилась удивлением.

– Знаешь, я тоже совершил много плохого, – продолжал Дюндель. – Помнишь мои старые композиции? Это же ужас! Удивляюсь, как вы меня ещё не расстреляли …

Стефания слабо улыбнулась.

– Я и сам сожалею о многом, – признался рэпер. – Но разве можно казнить себя за то, что не родился идеальным? Я был глуп, а с тобой случилось несчастье. Теперь нужно просто двигаться дальше, чтобы исправить свои ошибки. Кстати, как раз об этом я и хотел с тобой поговорить…

Стефания слушала, не перебивая. Дюндель заметил, что лицо её немного просветлело.

– Так вот, – произнёс елдыринец, собравшись с мыслями. – Я много думал и решил стать космическим партизаном.

Глаза Стефании, которые и без того напоминала огромные тёмные вишни, расширились ещё больше.

– Ты это серьёзно? – переспросила она. – Это… из-за меня?

– Я люблю тебя, – ответил рэпер, – но совсем не поэтому хотел бы пойти в отряд. Мне не нравится то, что происходит – и здесь, и у меня на родине. Я скучаю по старой жизни, по дворовым пацанам – но понимаю, что больше не разделяю их ценности. Мне нечего делать в родном городе. А если бы я мог вернуться на Джоселин и дальше работать на Харальдюфа, то стал бы ещё несчастнее… Единственное, чего я по-настоящему хочу – это начать новую жизнь. Я готов бороться. Вы примете меня?

Несколько секунд Стефания молча смотрела на Дюнделя. Теперь её лицо выражало нечаянную, неуверенную радость – и одновременно было что-то тревожное в её облике.

– Послушай, – произнесла она, подвигаясь ближе к Дюнделю и беря его руку, – всё может быть не так просто…

– В чём дело? – изумился Дюндель.

– Хельмимира думает, что тебя и твоего друга отупили в лагере. Только поэтому она позволила мне привезти вас на базу.

– А мы скажем, что я не сильно отупел…

– Не выйдет. Она слышала твою «Тачку, жрачку, колбасу».

Дюндель выругался так цензурно, как только мог.

– Что же делать? – произнёс он в отчаянии.

– Мы могли бы сказать, что тебе помогла запрещённая литература, которую ты покупал у Фернандо Карендо, – предложила Стефания. – Не факт, что это сработает. Но попробовать стоит.

Вместе они отправились в командный центр базы, который находился на том же корабле. Как и всегда, Хельмимира заняла помещение недалеко от кабины, однако теперь это была намного более светлая и просторная каюта. Рабочий стол располагался в самом центре; в углу стояла койка. На потолке, ничем не прикрытые, виднелись элементы системы воздухоотвода. Чуть ниже, на стене, был расположен клапан для кислорода с фильтром. Влюблённые застали Хельмимиру за изучением космических карт.

– Ты что-то хотела? – спросила мундиморийка, завидев Стефанию.

Оробев, Дюндель остановился у входа.

– Хельмимира, – произнесла Стефания, – нам нужно поговорить…

Хельмимира оторвалась от голограмм и окинула её вопросительным взглядом.

– Это Витя, – продолжала Стефания, указывая на елдыринца. – И он хотел бы стать одним из нас.

Наступила пауза. Хельмимира, которая до этого разговаривала исключительно со Стефанией, посмотрела на Дюнделя с надменным любопытством.

– Ты ведь знаешь, что идиот хуже предателя? – спросила Хельмимира. – Зачем нам в отряде тупой?

– Затем, что я хотела бы помочь ему, – ответила Стефания.

– Как можно помочь ему без препарата?

– С помощью литературы. Ему намного лучше после того, что он покупал у Фернандо – и я намерена продолжать.

– Подарим ему лайку, пусть лечится дома.

– Ему близки наши идеи. Он может быть полезен, когда выздоровеет.

– С чего ты вообще взяла, что он выздоровеет?

– Когда-нибудь мы снова наладим производство препарата.

– Вряд ли это произойдёт в ближайшее время. Визулинда, скорее всего, арестована. И её люди тоже.

Стефания обескураженно умолкла. Хельмимира смотрела на неё, прищурившись и слегка наклонив голову.

– Виктор – мой близкий человек, – сказала девушка после паузы.

– Разумеется, близкий, – произнесла мундиморийка. – Но есть вещи поважнее, чем твои романтические отношения.

Лицо Стефании исказила гримаса обиды. Её губы болезненно сжались.

– Я доказала тебе свою преданность! – запальчиво проговорила она. – Я доказала, что готова умереть за идеалы партизанского движения!

– И теперь будешь этим спекулировать? – невозмутимо отозвалась Хельмимира.

– Не был я ни в каком лагере, – внезапно произнёс Дюндель.

Обе женщины устремили взгляды в его сторону. Стефания едва не издала испуганный возглас, а Хельмимира лишь усмехнулась – так, будто фраза елдыринца вовсе не была для неё новостью.

– Я расскажу вам правду, – продолжал рэпер. – Никто не отуплял меня. Я соврал про лагерь, потому что хотел попасть в отряд.

Не упуская подробностей, Дюндель признался Хельмимире в том, что они с Антохой просили помощи у имперцев. Он описал беседу в кабинете генерала, жизнь в Каролин-Порко и побег к Харальдюфу. Хельмимира слушала с большим вниманием; Дюнделю казалось, что каждую секунду она пытается подловить его на какой-нибудь незначительной лжи. Елдыринец старался быть как можно более честным – и всё же не хотел подставлять друзей. Пришлось, например сказать, что Антоху отупили, когда тот поссорился с «вертухаями».

– А как насчёт Стефании? – спросила Хельмимира. – С каких пор вы в сговоре?

– Ни с каких, – упрямо произнёс Дюндель, потупившись. – Она ничего не знала до этого момента.

Хельмимира уничижительно рассмеялась, и Дюндель почувствовал себя идиотом.

– Вы что, и вправду подумали, что можете обвести меня вокруг пальца? – проговорила Хельмимира, и в голосе её послышалась странная весёлость.

Стефания стояла, опустив глаза. Сердце Дюнделя сжалось от невыносимого ощущения обиды и несправедливости: как смеет эта мундиморийка осуждать его возлюбленную?! Внезапно Дюндель понял, что больше не боится ни Хельмимиру, ни её телохранителей.

– Мадам! – заявил он, глядя в глаза Хельмимиры. – Я рассказал вам правду, и я ни в чём перед вами не виновен. Возможно, я навредил вам, спасаю свою шкуру – а возможно и нет. Но я действительно не знаю, кто привёл на вашу базу войска генерала Зугарда. Однако вы можете расстрелять меня – если вам угодно расстреливать людей за то, что они не идеальны.

Хельмимира смотрела на елдыринца надменно и насмешливо – однако он видел, что его смелость произвела на неё впечатление.

– Пошли вон с глаз моих, оба, – беззлобно приказала Хельмимира.

Влюблённые отправились в каюту Стефании. А через пару часов Хельмимира вновь вызвала их к себе и объявила, что принимает Дюнделя в отряд.

Глава 19: Антоха в стране чудес

Гараж находился на одной из партизанских баз далеко за пределами «ядра» империи. Сначала его пытались разобрать в поисках таинственной технологии. Потом елдыринцы рассказали Хельмимире секрет лосиных фекалий, и она потеряла к гаражу всякий интерес. Детали полуразобранного аппарата погрузили в специальный контейнер. Долгое время он стоял в ангаре «Фёдор-Михалыча». Когда же «Фёдор Михалыча» стали готовить к операции на спутнике Генриетты-Ливитт, контейнер переместили на борт другого грузового корабля – «Александра Островского».

В то время, когда елдыринцы вновь оказались на базе, «Островский» находился в составе литературной пивной «Градус неадеквата». Хельмимира собиралась лететь туда, чтобы встретиться с Исааком.

– Я возьму твоего племянника с собой, – сказала она Иннокентию. – Его корабль соберут в ремонтном ангаре. Потом твой племянник отправится домой вместе с экспедицией на Пищимуху.

Узнав, что Дюндель остаётся в отряде, Антоха даже не удивился. Прощаясь, рэпер попросил товарища передать письмо своим родителям и вручил ему голографическую лайку. Гоблинович обнял племянника и пожелал ему хорошей дороги. Было больно покидать близких, но мысль о гараже делала Антоху счастливым.

Сидя на борту «Мэри Шелли» между двумя качкоидами, Антоха думал о своём невероятном приключении. За штурвалом была Хельмимира. «Никогда ещё не видел таких баб, – рассуждал Антоха. – Ну, разве что маман и директрису школы… И пловчиху Катьку по прозвищу «амазонка»…» Антоха всё ещё чувствовал раздражение по поводу того, как это мужики позволяют женщине быть командиром. Однако он видел Хельмимиру в действии – и у него не оставалось сомнений в том, что она умеет руководить. Зато теперь его удивляло другое: как ясноглазая принцесса умудрилась создать новый препарат?

Ещё одним удивительным событием стал для Антохи поступок Гвендельфины-Стефании. Антоха всегда считал, что бабы трусливы и мелочны, и у них не может быть иных принципов, кроме сомнительной «девичьей чести». То, что произошло в кабине «Фёдор-Михалыча», потрясло Антоху до глубины души. Это касалось не только отношения к женщинам. Рушились схемы, по которым он жил. Всё началось с одного памятного разговора возле озера Ада-Лавлейс. И теперь елдыринец сомневался во многом, чему его учили «пацаны с района».

База, куда везли Антоху, находилась на астероиде. Узнав, как она называется, елдыринец едва не рассмеялся. Наконец, «Мэри Шелли» вошла в шлюз «Островского». Вместе с другими охранниками её встречал Исаак. Те, кто прибыл на базу, стали спускаться по трапу – и Антоха заметил, как изменилось выражение лица Исаака. Он едва сдерживал счастливую улыбку. Не погибшая, не плененная, Хельмимира шла ему навстречу.

Мундиморийка приказала отвести Антоху в ремонтный ангар. Это было огромное помещение, которое занимало почти половину верхнего уровня. Следуя за своим провожатым, елдыринец глазел по сторонам. Вдоль стены стояли контейнеры, а с другой стороны в специальных гнёздах находились полуразобранные корабли. Возле каждого из них были дроиды: огромные многорукие чудовища. Они состояли из «коробки» для процессора и «конечностей», которыми орудовали, когда получали приказ. Отсек напоминал густую чащу леса: там не было прямой дороги, и приходилось идти зигзагами. Посредине было огромное пустое пространство. Перед ним находился пульт управления, а позади него – ещё один огромный металлический ящик.

– Настасья! – позвал провожатый.

«Ну и погоняло у чувака», – подумал Антоха. Внезапно он вспомнил, что у одного парня из соседнего дома была кличка «Маня». Откуда-то из недр отсека вышла женщина-качкоид – большегрудая, большеглазая, с приятными чертами лица.

– Чего хотели? – спросила она, поставив руки на пояс.

Провожатый объяснил, что необходимо собрать тот корабль, который привезли с «Фёдор Михалыча». На секунду Настасья задумалась.

– Раритет, что ли? – уточнила она.

– Ага, – ответил партизан.

– Ну так не вопрос, – весело сказала женщина. – Сделаем.

Антоха долго не мог понять, что происходит. Елдыринец всё ждал, когда же появится механик. Внезапно его окатило страшным прозрением. «Механик – баба?!» – с ужасом думал Антоха, надеясь, что ошибся. Его охватило отчаяние: как может баба собрать гараж? Вдруг она что-нибудь перепутает? «Дайте мне механика нормального пола!» – хотел прокричать Антоха, покрываясь холодной испариной. Однако его проводник уже скрылся за кораблями, оставив беднягу… с ней.

– Подходи сюда, парень, – дружелюбно сказала Настасья, усаживаясь за пульт.

Женщина установила связь одним из роботов и принялась работать какими-то манипуляторами. Внезапно один из дроидов «ожил». Передвигаясь на четырёх конечностях, он двинулся к контейнерам и взял один из них. После этого робот повернулся и зашагал обратно. Оказавшись в центре пустого пространства перед пультом, он аккуратно опустил контейнер на пол и замер на месте.

– Вот так, – сказала Настасья и пересела за другой манипулятор.

Она снова установила связь – только уже с другим роботом. Это был маленький летательный аппарат с отвёрткой. Летая в воздухе, как диковинная муха, он открутил крепежи, которые держали крышку контейнера. Потом Настасья вернулась на прежнее место и снова принялась действовать роботом-тяжеловесом. Он снял крышку контейнера и принялся доставать детали гаража. Антоха наблюдал это зрелище с замиранием сердца: вот появилась часть приборной панели, вот монитор, вот внешняя камера… «Только бы не уронила!» – волновался елдыринец. Однако Настасья цепко брала детали. Стол, диван и всё, что относилось к «СТО гараж автозапчасти», пришлось отсортировать и уложить отдельно. Внезапно какой-то ящик за спиной Антохи подсветился изнутри.

– Что это? – спросил Антоха.

– Сканер, – ответила Настасья. – У меня в базе нет голограммы деталей. Такие аппараты, как твой, у нас не встретишь.

Робот начал носить и помещать внутрь сканера по одной детали. «Слава яйцам, гараж разобран только наполовину», – думал Антоха. Информация передавалась в виде файлов на главный компьютер – и вскоре перед Настасьей появились голографические копии составных частей гаража. Женщина принялась крутить их перед собой, разглядывая со всех сторон.

– Ну, здесь всё легко, – рассуждала она. – Топливные баки, двигатели… У тебя аппаратный отсек сбоку располагался? В отдельной камере?

Антоха подтвердил, что так оно и было. Он внимательно смотрел, как Настасья «примеряла» детали друг к другу. Иногда она увеличивала изображение и соединял детали между собой, не упуская ни одной мелочи. Антоха боялся, что баба вдруг начнёт творить ерунду. В любой момент он готовился спасать гараж. Внезапно елдыринец понял, что и сам не знает, как сделать лучше неё.

– Парень, – сказала Настасья, нахмурившись. – У тебя дичевтиратель сломан.

Антоха, конечно, знал об этом давно.

– И что делать? – спросил он.

– Поищу, чем заменить.

Настасья открыла другой файл и стала листать модели дичевтирателей. Во всей базе данных не было ни единой подходящей.

– Да ладно, – безразлично произнёс Антоха. – Дома поставлю.

– Погоди! – воскликнула Настасья. – Давай-ка посмотрим…

Она приблизила изображение елдыринского дичевтирателя и снова покрутила его перед собой. Потом открыла одну модель из базы.

– Попробую напечатать переходник, – сказала Настасья.

Она присоединила дичевтиратель из базы на место неисправного и стала смотреть, как бы лучше включить его в систему. Потом активировала графический модуль и создала деталь, которая подходила и к новой модели, и к гаражу.

– Ну вот, – произнесла Настасья, сохраняя своё изобретение на лайку.

Они с Антохой отправились в помещение, где располагался объёмный принтер. Спустя некоторое время переходник был готов. Антоха держал его в руках, не веря своим глазам. Он состоял из устойчивого полимера.

– Его ещё нужно отсканировать, – улыбнулась Настасья.

Работа продолжалась. Антоха заметно расслабился. Теперь он не следил за женщиной испуганным взглядом, каждую минуту ища подвох. Елдыринцу даже стало как-то скучно – и он ненадолго вышел в тамбур между отсеками. Вернувшись, Антоха увидел, что перед Настасьей красуется голографический макет гаража – и сердце его растаяло от нежности.

– Готово, – сказала Настасья. – Теперь сохраним и отправим на дроидов.

Она снова установила связь с несколькими роботами. Они получили подробную схему для сборки и могли действовать сами, без манипуляторов. Антоха смотрел на то, как дроиды собирают гараж, и едва не задыхался от счастья. Вот платформа, вот система шлюзов к топливным бакам, вот сами баки, вот двигатели… «Давай, давай!» – волновался Антоха. Настасья, в отличие от него, наблюдала сборку со спокойным удовлетворением.

Наконец, гараж был собран – и, забыв про стыд, Антоха бросился к нему, как оголтелый… Сердце Антохи едва не выпрыгивало из груди, когда он ощупывал каждую клавишу приборной панели, каждую деталь в аппаратном отсеке… Антоха проверил работу камер, связался с командным центром по радиосвязи. Внешне всё выглядело прекрасно. Однако елдыринец ждал подвоха. «Что, если не полетит?» – думал он с трепетом. Настасья была хороша в своём деле, но всё же баба – поэтому ей нельзя было доверять. Наконец, Антоха решился: «Опробую в космосе! Если что не так – меня партизаны спасут». Елдыринец помчался аппаратный отсек «Островского» за перзюзием и оксикуркулем. К счастью, у партизан были разные виды топлива.

– Думала, уже тебя не дождусь, – сказала Настасья, когда Антоха вернулся в ангар.

– Можно вывести его на орбиту? – спросил Антоха.

– Можно, – разрешила Настасья. – Но используй только те двигатели, которые на перзюзии, чтобы аккуратно выйти из шлюза. Иначе пробьёшь нам корабль. И да, нужно предупредить командование.

Вскоре всё было готово к старту. Настасья открыла первые ворота. От волнения Антоха задрожал. Наконец, открылся сам шлюз, и елдыринец вывел свой аппарат в космическое пространство. «Невероятно!» – с восторгом думал Антоха. Гараж ещё никогда не был таким послушным. Ближайшая звезда тускло мерцала на расстоянии десяти миллиардов эклов. Не веря, что снова оказался посреди Вечной Пустоты, Антоха ощутил странную свободу. Все системы работали отлично: в гараже была комфортная температура, кислорода хватало. Елдыринец решился обогнуть астероид. Он проделал это несколько раз – и внезапно с ним связались по радиосвязи.

– Немедленно возвращайтесь на базу! – сердито произнёс незнакомый голос. – Не привлекайте к себя внимание!

Вновь оказавшись в ангаре, Антоха плавно посадил гараж туда, где он стоял ранее. Настасья предусмотрительно убрала всех дроидов и теперь ждала Антоху у приборной панели. Антоха разгерметизировал выход, открыл двери и направился к ней. Его охватил такой приступ радости, что он готов был расцеловать Настасью, забыв о недоверии.

– Спасибо тебе! – воскликнул елдыринец, приблизившись.

– Рада помочь, – ответила Настасья. – Мне тут сказали, вы скоро на Пищимуху летите …

– Точно, – подтвердил Антоха. – А я дальше, на Кривоцыцу, домой к себе полечу.

Настасья смотрела на него добродушным, чуть хитроватым взглядом.

– Приглянулся ты мне, парень, – с улыбкой произнесла она. – Приходи перед отбоем в мою каптёрку… Я тебя кофечаем с баранками угощу.

Настасья была уже не молода, но всё же сохранила гладкость кожи, свежесть щёк и блеск в глазах. Несмотря на это, Антоха обомлел от предложения попить с ней кофечаю. Вроде, видная баба – но чтоб так сразу… К таким поворотам жизнь его не готовила.

– Эта… – смущённо проговорил Антоха, почёсывая затылок.

– Ты не бойся, я женщина опытная, – успокоила его Настасья. – А, вообще, как знаешь…

– Короче, приду, – пообещал елдыринец. Была ни была!

«Каптёркой» называлось помещение, которое прилегало к ремонтному ангару. Там жила Настасья – а ещё хранились некоторые детали. Сразу после трапезы Антохе дали таймер.

– В ангар нужно явиться через восемь джоселинских часов, – объяснил ему командир экспедиции на Пищимуху.

Не теряя времени, елдыринец отправился на верхний уровень. Настасья объяснила, как быстрее попасть в каптёрку. Пройдя мимо контейнеров, Антоха повернул в небольшой коридорчик и очутился у двери в каюту. «Вроде, здесь», – подумал он, стучась. Внезапно Антоха заметил, что дверь не заблокирована, и заглянул внутрь. Настасья ждала его с горячим перколятором и целой тарелкой баранок.

– Проходи, – улыбнулась она. – Не стесняйся.

Антоха смущённо опустился на койку рядом с ней. На столе была скатерть в цветочек. «Ну и ну!» – усмехнулся елдыринец. Настасья поставила перед ним биополимерный стакан с кофечаем. Сперва беседа не клеилась, но потом, когда начали обсуждать недавнюю сборку, Антоха оживился. Слово за слово – и вот уже они общались, как старые знакомые.

– А как ты оказалась в отряде? – спросил Антоха.

Настасья рассказала ему свою историю. Сама она была родом с планеты Лиза-Мейтнер. Её муж держал мастерскую по ремонту небольших аппаратов – капсул и телекоптеров. Увы, он погиб, оставив ей маленького сына. Сначала Настасья думала продать мастерскую, а потом решила: что, если попробовать изучить профессию мужа? В мастерской остался работать его напарник. Настасья пошла учиться на курсы механиков, где была единственной женщиной. Над ней часто подшучивали. Тем временем, напарник мужа попытался отобрать мастерскую. Настасья бросилась судиться с ним и выиграла.

– Ну, и что ты надеешься заработать? – сказал он ей на прощание. – Ты баба и всё равно не сможешь заниматься этим сама. У тебя мозги неподходящие. А твои работники будут обворовывать тебя на каждом шагу.

Сначала дела шли из рук вон плохо. Увидев, что мастер – женщина, многие клиенты разворачивались и уходили. Настасья наняла себе в помощь молодого парня. Тяжёлым трудом она зарабатывала себе хорошую репутацию.

– Я всегда рада помочь, – говорила она девушкам, которые доверяли ей свои телекоптеры. – Но и ты учись хоть немного понимать, как работают эти штуки.

– Я не смогу, – отвечала какая-нибудь трусиха. – Говорят, у девочек мозги неподходящие…

– Ещё как подходящие! Ты просто не ленись.

К тому времени, когда началось восстание Кермунда, сын Настасьи уже учился на инженера. Планета оказалась в руках повстанцев, и он проникся идеями просвещения. Молодой качкоид стал добровольцем и помогал издавать книги. Так продолжалось до тех пор, пока Лизу-Мейтнер вновь не захватили имперцы. Войска мятежников теперь отступали обратно к Ву-Цзяньсюн. Однажды вечером домой к Настасье пришли с обыском – и, разумеется, нашли запрещённую литературу. Не раздумывая, Настасья взяла всю вину на себя. За день до этого она узнала о том, что её будущая невестка беременна.

Несколько суток Настасья провела в следственном изоляторе. Потом была комиссия, которая назначила ей пребывание в лагере для инакомыслящих. Бараки на Лизе-Мейтнер были забиты до отказа, и новую партию заключённых решили везти на Виви-Уоррен, в соседнюю звёздную систему. По дороге на конвой напали партизаны и отбили пленников.

– Такие дела, – заключила Настасья. – С тех пор, вот, чиню корабли на «Островском». А что тут такого? Я сначала тоже думала: баба, не пойму ничего. А потом пробовала. Оказалось, моё. Ты пей, пей, не стесняйся…

Она расспрашивала Антоху о его семье. Тот рассказывал неохотно. Да и что было рассказывать? Вырос без отца, мать вкалывала день и ночь, дядька иногда помогал ей…

– А почему ты с этим кораблём так носишься? – внезапно спросила Настасья.

– В смысле? – удивился Антоха.

– Ну, как с писаной торбой. Думаешь, не видно?

Антоха ощутил приступ болезненного стыда.

– Я его мамане вернуть должен, – признался елдыринец. – А то она билась-билась, а я нормальным человеком так и не стал…

В порыве откровенности он рассказал ей про отжатый коммуникатор. Настасья слушала с недоумением.

– И зачем тебе это было надо? – произнесла она, наконец. – Жрать, что ли, не на что?

Антоха задумался. Ему всегда было на что жрать, покупать себе вещи и развлекаться. И вовсе не нужда толкнула его на преступление. Они с Дюнделем отжали коммуникатор лишь потому, что крутые парни обязаны доминировать. Сильный подавляет слабого. А если ты никого не подавляешь, то слабый – это ты сам…

– Мне сейчас как-то гадко от всего этого, – неожиданно для себя сказал Антоха.

В каюте было довольно тепло, даже жарко. Антохе казалось, что и от Настасьи веяло чем-то жгучим. К тому же, елдыринца разморил горячий напиток. Близость случилась сама собой. У Настасьи были мягкие губы и такая шикарная грудь, что Антоха едва не отказался лететь с экспедицией. «Вот так баба! – восхищался елдыринец. – И приласкает, и корабль починит, и на районе с ней не страшно… ».

За час до отлёта Настасья вернула Антохе всё его СТО и «ласточку». Прощаясь, она дала ему пакет с баранками.

Гараж вышел из ремонтного ангара, чтобы стыковаться с кораблём экспедиции. На борту находились те партизаны, что были не в розыске. Им удалось достать карты пребывания Елдыринской Губернии. По легенде, они везли гараж на выставку раритетных аппаратов. Антоху посадили в скрытую каюту, куда выходила одна из ветвей системы подачи кислорода. Вытяжка была хитро припрятана между трубами сверху от входа, который тут же запаяли. Было немного страшно оказаться замурованным в одиночестве, и Антоха даже ощутил что-то наподобие приступа клаустрофобии. Время от времени ему приходилось включать вытяжной вентилятор.

Оставшись наедине с собой, елдыринец ещё долго обмусоливал воспоминания о Настасье. Он больше ни разу не усомнился в том, что гараж будет ходить, как новенький. На душе у елдыринца было невероятно светло – так, что он и сам дивился этому чувству. «Наверное, из-за секса», – думал Антоха, развалившись на койке. Он мог лишь подсознательно догадываться о том, что примирился с той частью энергии Вселенной, которую до этого отрицал. Внезапно ему стало понятно многое. Мать растила его одна – и, тем не менее, в их доме всегда были вкусная еда и удобная мебель. Всё это время он злился на мать – за то, что выгнала отца и никогда не просила у него помощи. Антоха знал, что сыновья без отцов вырастают соплежуями. Чтобы этого не произошло, он старался вести себя, «как мужик». Свои представления о мужественности он черпал из дворовых понятий. Что может быть более «пацанского», чем избить очкарика из параллельного класса? За это мать ругала его, и в семье случались скандалы. Антоха всегда оказывался подавлен железной волей маман – и злился ещё больше. Потом он выходил во двор и строил из себя альфа-мачо со стальными яйцами… А мачо, как известно, презирают баб.

Осознавая всё, как есть, Антоха чувствовал болезненные уколы совести. Теперь он думал про дядьку. Гоблинович никогда не был для него авторитетом. Какой, спрашивается, авторитет из интеллигента-неудачника? Именно поэтому Антоха отбрасывал всё, что предлагал ему Иннокентий. Какой смысл в книгах, которые учат человечности? На районе за человечность и побить могут. Антоха даже не был особенно благодарен дядьке за то, что тот его вырастил. Оно ведь само собой разумеется – к чему лишние сопли? И ни разу, ни разу в жизни Антоха не попытался вытащить Иннокентия из пьянства – так, будто его алкоголизм был чем-то естественным.

Осознавая свои ошибки, Антоха чувствовал глубокое сожаление. «Каким же я был идиотом!» – сокрушался елдыринец. Ноги сами собой поднесли его к единственной тумбочке, которая была в каюте. Он открыл ящик – и увидел несколько лаек. За то время, пока они с Дюнделем жили в Мундиморе, Антоха научился читать голограммы. Он уселся за стол в углу и активировал носитель. Там, разумеется, были книги партизан. Антоха принялся листать страницы. Ему даже сделалось немного стыдно: читает книжку, как какой-то ботаник… Видели бы его сейчас пацаны с района!

И всё-таки он продолжал перелистывать голограмму, будто какая-то неведомая сила приковывала его взгляд. Ему попадались различные названия; некоторые из них были непонятны. Что означает, к примеру, слово «мизантроп»? Антоху привлекли рассказы одного автора по фамилии Горький. «Ну и дела! – усмехнулся елдыринец. – Если есть Горький – то должен быть и Сладкий… Фу, гадость какая!»

Он и сам не заметил, как провёл за чтением уйму времени. Одни истории были интересные, а другие – не очень. Антоха не пожалел, что взял книгу в руки. «Занятная штука, – рассуждал он. – Это как кино, только здесь всё самому представлять надо». И всё-таки за множеством символов скрывалась неведомая магия. Героям книг Антоха сопереживал гораздо больше, чем персонажам фильмов. А в тех геройских боевиках, которые они с пацанами смотрели у Дюнделя дома, вообще было некому сопереживать.

Антоха съел свой паёк, провёл некоторое время в санитарной комнате и лёг поспать. «Интересно, – думал он, – где мы сейчас находился? Уже добрались до Свободных Художников?» Елдыринец закрыл глаза – и вновь увидел голограммы. Он знал: если долго заниматься чем-то однообразным, оно потом видится. Однако заснуть удалось довольно легко. Во сне Антоха вновь пытался убежать из какой-то тюрьмы – и непременно попадал обратно в лапы имперцев. «Плебеи, – говорил Зугард. – Вы что, сбежать нормально не можете?» И внезапно генерала съедал огромный космический лось…

Антоха проснулся от того, что прямо возле его каюты послышались чьи-то голоса.

– Не может это быть частью вентиляции! – сердито говорил какой-то гуманоид.

– Ну, по документам-то оно так, – невозмутимо отвечал командир отряда. – За что купил – за то продаю.

– Оставь их в покое, – сказал кто-то третий. – Здесь всё чисто.

Осознав, что происходит, Антоха замер. «Патрульные!» – пронеслось у него в голове. Елдыринец слышал, как один из них стучал по корпусу его каюты. Едва дыша, Антоха вжался в койку. Попутно он понял, что звук идёт из вытяжного отверстия.

– Почему тут запаяно? – снова спросил патрульный.

– А я откуда знаю? – отозвался партизан. – У бывшего хозяина надо спрашивать.

– Пойдём, ничего у них нет, – раздался голос «доброго полицейского».

– Пускай предъявят мне акт о покупке.

– Предъявим, не вопрос!

– Тебе что, заняться нечем?

– И да, забыл посмотреть документы на аппарат в ангаре…

Наступила пауза. Антоха чувствовал, как потеет.

– Аппарат в ангаре – модель для выставки, – нагловато заявил командир отряда. – И не предназначен для полётов. Мы, если хотите знать, его сами сделали, из старых деталей.

– Ишь, реконструкторы! А если проверю, как ходит?

– Да пойдём уже отсюда…

– Не трогайте наш экспонат! – подала голос какая-то партизанка. – Мы вашему начальству пожалуемся!

Её слова, кажется, достигли нужного эффекта. Вскоре Антоха услышал удаляющиеся шаги. «Неужели пронесло?» – с надеждой подумал он. Некоторое время елдыринец продолжал прислушиваться: вдруг патрульные снова придут его «распаковывать»? Однако всё было тихо. Судя по времени, патруль остановил их уже на окраине Мундиморы, и теперь корабль должен был оказаться в космическом пространстве Свободных Художников. Ещё немного – и они достигнут Мурластой Галактики, в которой располагается и Елдыринская Губерния. Там, на окраине Свободных Художников, есть жерло пространства-времени, через которое они попадут в окрестности Кривоцицы.

В конце концов, Антоха совсем успокоился и снова решил почитать. Среди имён писателей он находил названия партизанских кораблей и тихо посмеивался. Ему, наконец, стало понятно, кто такие Эрих Мария и Фёдор Михалыч. Иногда Антоха уставал читать и ходил взад-вперёд по каюте. Внезапно корабль содрогнулся – и тогда елдыринец понял, что они вошли в жерло. «Скоро Кривоцыца!» – обрадовался он. На выходе из жерла корабль снова досматривали – теперь уже елдыринские пограничники. С ними всё прошло гладко.

Спустя ещё несколько часов Антохе показалось, что корабль снизил скорость. Впрочем, елдыринец не мог судить об этом наверняка. Читать надоело, и теперь Антоха чувствовал воодушевление: вот-вот он увидит родную планету! В какой-то момент снаружи стали раздаваться голоса и шаги партизан. «Что-то оживились, – подумал Антоха. – Значит, скоро и меня выпустят».

– Двоих затянем туда, где сейчас елдыринец, – услышал он голос командира.

– Двое не поместятся, – возразил ему другой партизан. – Они ж здоровые!

Наконец, Антоха услышал, как партизаны разрезают стену его камеры специальным аппаратом. «Свобода!» – пронеслось у Антохи в голове. Когда «дверь» была готова, её аккуратно извлекли. Антоха заметил, что в этот раз партизаны сделали намного более широкое отверстие, чем то, что было до этого.

– На выход, – сказал начальник экспедиции, заглядывая в каюту.

Антоха готов был бежать в ангар, даже не зная пути. К счастью, он и его спутники явились туда довольно скоро. Оказалось, что корабль давно уже стоял на Пищимухе. Внезапно открылся шлюз – и оттуда вошли несколько партизан в костюмах химзащиты. С ними был дроид – такой же, какого Антоха видел в ангаре у Настасьи. Один из гуманоидов держал в руках пульт управления, а робот тащил что-то наподобие носилок. Антоха пригляделся – и увидел, что на носилках лежал космический лось. Его, похоже, усыпили.

– Чего уставился? – одёрнул Антоху командир экспедиции. – Забирай свой корабль и можешь быть свободен.

Гараж стоял недалеко от шлюза. Увидев его, Антоха обомлел. Он почувствовал себя так, будто окончились все его беды. Не веря своему счастью, Антоха вновь посмотрел на командира. Тот молча кивнул. Не теряя времени, Антоха устремился к гаражу и, оказавшись внутри, активировал все системы. Дожидаясь, пока разогреются двигатели, он принялся задраивать вход. Партизаны связались с ним по радиосвязи.

«Внимание, открываем шлюз», – сообщил женский голос, и уже через несколько минут гараж победоносно взмыл над Пищимухой. Антоха радостно закричал «Поехали!». Впереди, чуть прикрытый полутенью, виднелся голубоватый абрис Кривоцицы.

Всю дорогу сердце Антохи едва не выпрыгивало из груди. Он ввёл координаты того места, где раньше стоял гараж, и внезапно испугался: что, если там уже появилась другая постройка? «Переведу на ручное управление», – решил Антоха, подлетая к поверхности планеты.

Сквозь рассветную дымку внизу показался Старокозлищенск: ветви дорог, а между ними – крошечные домики… Вот появился родной пустырь. «Не занято!» – обрадовался Антоха, увидев место, на котором когда-то располагалось «СТО Гараж Автозапчасти». Он легко посадил корабль. Грунт был мягкий, и нижний отсек снова оказался на уровне подвального помещения.

Антоха наспех разгерметизировал выход, распахнул дверь – и тут же повеяло ему в лицо пряными травами. Стояло раннее утро. «Теплыбрь», – догадался Антоха. Он запер гараж и, пошатываясь, направился в свой район. Только теперь его начинало потрясывать от волнения – так, будто он возвращался с гулянки, а дома сердитая маман готовилась задать ему взбучку. Проходя мимо кооперативных строений, он утопал в мелком щебне. Оказавшись на противоположной стороне от шоссе, он чуть было кубарем не свалился в овраг… Захлёбываясь от восторга, Антоха просто шёл домой – готовый броситься в объятия своей кровной, неприветливой глубинке.

Он поднялся по лестнице и позвонил в квартиру. Открыла заспанная мать. Сначала её лицо выразило лишь недоумение – так, будто бы она не поверила, что видит сына. В течение нескольких секунд они молча смотрели друг на друга. Внезапно женщина закрыла рот рукой – и её черты исказились в гримасе рыдания.

– Мама, я вернулся, – произнёс Антоха.

Мать со слезами бросилась обнимать его. Она, кажется, что-то говорила, но из-за всхлипов было не разобрать.

– Я вернул гараж, – твердил Антоха, – я ничего не просрал… Я вырос нормальным человеком…

А мать всё рыдала. Внезапно дверь соседней квартиры потихоньку открылась, и оттуда осторожно выглянула соседка тётя Клава.

– Ну и ну, – произнесла она, увидев Антоху, – где ж ты пропадал, болезный?

Был выходной. Мать и сын беседовали почти до самого вечера, а потом Антоха долго спал. Проснувшись, он поел и отправился к родителям Дюнделя. К этому времени все знакомые уже знали, что Антоха вернулся домой. «Может, отсидел, – говорили некоторые соседи. – Интересно, а дружок его куда подевался?»

Мама Дюнделя тоже расплакалась, увидев Антоху. Мигом подбежал отец. Вдвоём они повели гостя в комнату и, волнуясь, принялись расспрашивать о сыне… Антоха рассказал всё, как было.

– Вы не грустите, – успокаивал он родителей друга. – Витёк это сам выбрал. В конце концов, что ему здесь делать? Он у вас талантище! Вот, письмо вам просил передать…

Антоха отдал им лайку и показал, как активировать голограмму. Родители Дюнделя бросились читать. Чтобы не мешать им, Антоха удалился.

Вечером он зашёл к Корявому. «Может, сказать им, что я и вправду сидел?» – подумал Антоха, прежде чем встретиться с друзьями. Увидев его, пацаны громко заорали и кинулись брататься. Антоха пригласил их в гараж. Ребята взяли ящик «Сани Бумера» и несколько банок консервов. О своих приключениях Антоха рассказывал неохотно и часто врал. Пришлось, например, сказать, что они с Дюнделем попали в передрягу из-за дядьки, который связался с бандитами. Каждый раз при слове «бандиты» лицо Корявого превращалось в серьёзную, почтительную мину. Видя это, Антоха лишь улыбался. Он понимал, что больше не хочет быть гопником. Разговоры о тачках, сучках и отжатых коммуникаторах навевали на него тоску. Он вовсе не чувствовал себя умнее или лучше своих друзей – однако между ним и пацанами теперь лежала огромная пропасть.

На следующее утро Антоха спросил у матери, где находятся ключи от дядькиного дома.

– Тебе зачем? – удивилась та. Не так давно она ходила туда прибирать.

– Да так… – уклончиво ответил Антоха. – Возьму там кое-что.

По дороге в дом Гоблиновича он снова вспоминал о том, что случилось в системе Генриетты-Ливитт. «Неужели девка готова была умереть… ни за что?» – спрашивал себя Антоха. Позавчера, находясь на борту партизанского корабля, он хотел незаметно взять оттуда книги – и почему-то не посмел этого сделать. Возможно, Антоха просто испугался, что его обыщут на выходе… «Кстати, не мешало бы», – усмехнулся елдыринец.

За то время, пока он был в Мундиморе, знакомые районы ничуть не изменились. Лифт с выжженными кнопками всё также не работал; овраг был загажен, а стены домов – расписаны ругательствами. Теперь Антоха смотрел на всё это другими глазами. Даже та рабочая зона, куда он переехал из Ады-Лавлейс, казалась ему фешенебельным кварталом по сравнению с родными улицами. «Интересно, – думал он, – а будет у нас хоть когда-нибудь также? И почему одно государство живёт в шоколаде, а другое – в дерьме?»

Махнушка осталась позади, и Антоха оказался в частном секторе. Он увидел дом Иннокентия издалека и почему-то вспомнил, как однажды в детстве сбежал туда от матери – после того, как она дала ему ремня за какую-то пакость. Гоблинович пообещал, что ничего ей не расскажет, и племянник жил у него дней десять. Потом Антоха нечаянно подслушал, как дядька и мать говорили по коммуникатору.

Антоха поднялся на крыльцо, вынул ключ из кармана, открыл дверь – и тут же почувствовал затхлый запах нежилого дома. «Интересно, сколько уже я здесь не был? – промелькнуло в голове у елдыринца. – Кажется, ничего не изменилось». В прихожей стоял комод, который Антоха помнил ещё с детства, а в гостиной лежал знакомый ковёр.

Антоха прошёл дальше, в маленькую комнату, которая располагалась между гостиной и санузлом. Она служила Иннокентию чем-то вроде кладовки. Антоха включил свет и осмотрелся. В углу стояло большое кресло, на котором покоилась гора коробок. «Наверное, мать положила», – подумал елдыринец. Вдоль стены стоял сервант. Антоха открыл его – и оттуда выпали книги, которые были в беспорядке навалены за стеклом. Елдыринец убрал всё лишнее с кресла, придвинул его к серванту и стал разбирать книжные завалы. Фамилии многих авторов были диковинные, и среди них внезапно обнаружился Шопенгауэр… «Ну и ну! – рассмеялся Антоха. – Совсем как месяц на Джоселин». Елдыринец находил у Гоблиновича произведения с партизанской лайки. Это было неудивительно: у всех гуманоидных рас был единый предок – а значит, одна и та же древняя культура. Вместе с книгами лежали журналы, где были опубликованы рассказы Гоблиновича… Только теперь Антоха осознал, что никогда не читал их. «Захвачу несколько журналов с собой», – решил елдыринец. Он хотел спрятать их под куртку – на случай, если встретит знакомых – и внезапно разозлился на себя за малодушие. «Ну уж нет! – подумал Антоха. – Пусть только попробуют обозвать меня ботаником… Я им Шопенгауэра в задницу засуну!» Он выбрал повесть Олега Донцова «Никто не хочет обижать кота» и читал до самого вечера.

Антоха вернулся домой поздно.

– Ты где это был? – спросила мать.

– Вот, – сказал Антоха, вываливая на стол журналы, – у дядьки нашёл… Знала ты, что он рассказы пишет?

Испуганная женщина удивлённо смотрела на сына.

– Я, мать, – объяснил Антоха, – напарника себе возьму вместо Дюнделя… Хочу на университет заработать.

На следующий же день Антоха отправился искать новое место для гаража – побойчее. «Аренда будет стоить дороже, зато и прибыль увеличится», – решил елдыринец. Немного погодя к нему присоединился второй механик. Перед тем, как сменить адрес, пришлось ещё немного поработать на пустыре. Старые друзья постоянно пытались напроситься в гости. Антоха был не прочь с ними отдохнуть, но делал это теперь гораздо реже. Он чувствовал, как неизбежно отдаляется от тех, кого когда-то называл «своими пацанами». Антоха взял за правило не пить в рабочие часы, а напарник и вовсе попался непьющий. Спустя некоторое время честный заработок начал приносить им доход.

Зная тайну космических лосей, Антоха не мог ею не воспользоваться. Время от времени он летал на Пищимуху, чтобы пополнить запасы топлива. Это позволяло здорово экономить. На мегарынке в соседней звёздной системе, где Антоха покупал детали, они стоили в два раза дешевле, чем на Кривоцице. Благодаря лосиным фекалиям Антоха так разжился, что решил открыть ещё один автосервис.

– Знаешь какого-нибудь спеца толкового? – спросил он у напарника. – Я вторую точку открывать собираюсь.

– Так возьми Оксану, – посоветовал тот.

– Какую ещё Оксану? – удивился Антоха.

– Сестру мою, – объяснил напарник. – Она родила и с ребёнком сидела. А теперь племяннице четыре года – так Оксанка опять работу ищет.

Ошарашенный, Антоха не мог произнести ни слова. Его напарник говорил о бабе-механике с таким обыденным спокойствием, будто это было в порядке вещей – и внезапно Антоха сам себе показался каким-то нелепым и старомодным.

– А умеет она что-нибудь, сестра твоя? – недоверчиво спросил Антоха.

– Ещё как умеет! – воскликнул напарник. – Она получше любого мужика в машинах разбирается! «Ласточку» свою всегда сама ремонтирует. Раньше запчасти продавала, а потом ещё у Михалыча в СТО подрабатывала…

На несколько секунд Антоха задумался. Внезапно он понял, насколько глубоко отложились в его сознании те вековые предрассудки, которые с детства диктовало ему общество.

– Зови её сюда! – произнёс Антоха назло себе, назло своему недоверию, назло всему, от чего он отказался ради новой жизни.

Прошло ещё немного времени, и Антоха получил посылку от Дюнделя. Вместо рассказа о партизанском отряде там был его новый альбом. Рэпер записал его без всякого сопровождения – возможно, прямо в каюте какого-нибудь космического судна. Альбом назывался «Прозрение» – также, как и первая композиция. Антоха перевёл его в нужный формат и всегда слушал в дороге – особенно когда летал на Пищимуху. «Жаль, не вышел из меня попаданец-нагибатор», – смеялся Антоха, вспоминая свои приключения. Он благодарил судьбу за за всё, что ему довелось пережить.

Однажды вечером Антоха вернулся домой с работы – и внезапно услышал, как в новостях рассказывали про Мундимору. Он сделал громче – и тут же обмер от удивления: в империи был совершён государственный переворот.

Глава 20: История Зугарда. Часть 1

Зугард Вильгельм Ахриман родился в богатой и знатной семье. Такое происхождение давало ему право стать офицером высшего командного состава мундиморийской армии. После учёбы в кадетском корпусе он поступил в Императорскую Военную Академию, окончил её с отличием и вышел оттуда в звании «капитан-риттер».

Вскоре ему доверили одно из подразделений авиационно-космических войск. Он быстро научился отдавать простые приказы, строя при этом сложные планы; выполнять часть грязной работы сам, убедившись, что его солдаты непременно об этом узнают; подавлять бравых самовольщиков, подрывая их авторитет перед товарищами… Иногда он заступался за подчинённых – но только в том случае, когда его отношения с начальством не могли пострадать. Среди его солдат царила безупречная дисциплина. Начальство ставило его в пример сослуживцам. Одним словом, Зугард отлично чувствовал себя в армии. И только одна тайная страсть не давала ему покоя. Время от времени, запершись у себя в кабинете, он предавался гнусному графоманству – и ничего не мог с собой поделать.

К тому времени, когда случилось восстание Кермунда, Зугард был уже в звании майора. Перед этим он даже успел поучаствовать в небольшой военной кампании. Имперские власти вели её на территории Свободных Художников. Объединённые войска обоих государств воевали против банды «Творческий кризис». В этой борьбе многие офицеры получили боевой опыт.

О том, что началось восстание, Зугард узнал только на обратном пути из Свободных Художников. Он решил не оставаться в стороне от перспективной заварушки. «Я им что, какой-нибудь благоразумный идиот?» – думал Зугард, заходясь от нетерпения.

Войска Кермунда двигались со стороны Ву-Цзяньсюн, а Свободные Художники находились на противоположном конце галактики. Зугарду удалось без помех вернуться на Джоселин. Едва сойдя с корабля, он тут же направился к другу своего отца – генералу Альдагору – главнокомандующему войсками императора.

Альдагор встретил Зугарда крайне радушно. Силы, которые вернулись из Свободных Художников, теперь можно было бросить подавлять восстание.

– Только в такие времена и видно, кто настоящий офицер, а кто отребье в погонах, – говорил пожилой главнокомандующий. – Эниброн, Ротигерн и остальные предатели перешли на сторону Кермунда.

Зугард уверил Альдагора в своей абсолютной верности императорской семье. На следующий же день Альдагор дал Зугарду сразу несколько гаргрифов. Зугард немедленно отправился на фронт: ему совсем не нужна была репутация штабной крысы. «Если здесь у нас театр военных действий, – рассуждал он по дороге, – значит, должен быть и режиссёр».

Первые две операции оказались провальными. Войска империи не сумели захватить планету Нэтти-Стивенс, которая находилась в руках повстанцев. Наступление армии Кермунда было неизбежным – и Зугард пытался отсрочить его любыми способами. Ожидая подкрепления, он надеялся выиграть время. Чтобы заставить противника рассеять свои силы, приходилось хитрить. «Что может быть лучше старого доброго подделывания радиопереговоров?» – думал Зугард. Он называл это «радиоспектаклями» и сам писал сценарии. А однажды он распространил среди пленных информацию о том, что готовится атаковать Лизу-Мейтнер в обход Нэтти-Стивенс. Потом, как бы невзначай, пленникам позволили бежать… Вскоре из Свободных Художников на подмогу Зугарду прибыли ещё два гаргрифа. Повстанцы отвели часть своих кораблей к Лизе-Мейтнер. Зугард напал на оставшиеся их силы и одержал победу.

Постепенно ход войны переломился в пользу имперцев. Теперь они гнали войско Кермунда обратно к Ву-Цзяньсюн, отвоёвывая планету за планетой. Наконец, под их контролем оказалась Макнамара. К этому времени силы мятежников распались на отдельные отряды, которые следовало просто добить. Многие командиры бежали на планеты Забархан-Шахада.

Тогда-то и произошла с Зугардом одна удивительная история. Находясь в недрах Ву-Цзяньсюн, он заметил, что у одной из необитаемых планет есть спутник, не обозначенный на карте. Мучаясь от любопытства, Зугард отправил туда разведывательные дроны. Их данные были интригующими: на спутнике обнаружились какие-то постройки. Зугард попробовал связаться хоть с кем-нибудь, кто мог находиться внутри, однако ответа не последовало. Наконец, он решился штурмовать объект – и был вознаграждён: здания оказались заброшенным военным заводом.

Впрочем, «таинственное» появление спутника у планеты не было чудом. На самом деле это был астероид, орбита которого проходила поблизости. Он обращался вокруг звезды Ву-Цзяньсюн за шесть джоселинских лет. За это время он заходил в Забархан-Шахад и там становился спутником уже другой планеты. Завод, вероятно, начали строить именно тогда, когда астероид находился достаточно далеко, и имперские власти им не заинтересовались. «Ах вы коварные негодяи!» – восхищённо думал Зугард, имея в виду ву-цзяньсюнских князей. Они явно выкупили у лидеров Забархан-Шахада разрешение водить туда свои корабли. А ко времени восстания астероид как раз «подъехал» ближе.

Озадаченный, Зугард не знал, что делать с заводом. Совсем скоро астероид должен был оказаться в самом центре системы Ву-Цзяньсюн, и его запросто могли заметить. Оставлять там гарнизон было дорого – разве что снабжать его с тех планет, мимо которых он проходил. Завод был разграблен, не хватало оборудования. В конце концов, Зугард оставил его в покое. Впереди было ещё много сражений с мятежниками.

После победы Зугарда вызвали в столицу. Альдагор присвоил ему звание полковника и сделал его одним из подручных. «В военное время полковником становится любой щенок», – говорили завистники. «Не щенок, а вундеркинд», – отвечал Зугард. На банкете во дворце его представили императору. Теперь Зугард не просто был вхож в высшее общество Мундиморы – он стал одним из придворных.

Спустя некоторое время в столицу прибыл принц Брандомонд – наследник мундиморийского престола. Из-за мятежа он скрывался на одной из дальних планет. Когда же имперцы одержали окончательную победу, Брандомонд вернулся на Джоселин. В честь этого он устроил роскошный приём.

Тогда-то Зугард и повстречал свою Визулинду. Всё произошло в помпезном холле, перед показом какого-то раритетного фильма. «Вот это пиршество для глаз!» – думал Зугард, оглядываясь по сторонам. Всюду были мозаики из редких минералов, диковинные инсталляции и фонтаны с дорогими винами, а закуски гостям предлагали биороботы – копии знаменитостей. Но главным украшением праздника были молодые дамы – так, по крайней мере, казалось восхищённому Зугарду.

Полковник не забывал и о главной своей цели – завести побольше выгодных знакомств. Ожидая начала сеанса, он беседовал с адъютантом одного из генералов – пижоном по имени Хэцу. Тот, сияя от гордости, хвастался своей «тусовочной» жизнью. «Этот попугай мне пригодится, – думал Зугард. – Сплетники бывают крайне полезны».

– Смотри-ка, – неожиданно произнёс Хэцу, кивая куда-то в сторону, – явилась дочь императора. Эту книжную моль нечасто здесь встретишь.

Зугард обернулся – и внезапно увидел то, о чём так долго мечтал… Молодая женщина стояла вполоборота и беседовала с какой-то почтенной дамой. «Вот тебе и книжная моль», – подумал Зугард, оглядывая стройную фигуру принцессы и аккуратные черты её лица.

Принцесса, вероятно, почувствовала на себе его взгляд и подняла глаза. Всё произошло в течение нескольких секунд. Заметив, как пристально смотрит на неё Зугард, она тут же повернулась обратно к собеседнице и принялась неестественно живо ей что-то рассказывать. Зугард стоял как вкопанный – пока, наконец, не осознал, что бесстыдно пялится на императорскую дочь. К счастью, болтливый Хэцу в это время был слишком занят своим монологом.

На протяжении всего вечера Зугард искал возможности втайне полюбоваться принцессой. Он ещё не осознавал масштабов катастрофы – однако точно знал, что всю ближайшую бессонницу будет мечтать о Визулинде. Для отвода глаз пришлось завести разговор с какими-то дамами. Зугард почти не понимал, что ему говорят, почти не видел лица своей собеседницы – и только следил за принцессой чутким нутром. Она всё также стояла вполоборота; её руки были сцеплены впереди, и время от времени она поправляла сбившийся локон… Объявили начало сеанса, и гости направились по местам. Ложа принцессы была недосягаема для взора бедняги Зугарда.

Даму, с которой беседовала Её Высочество, звали Нотибрена. Она была женой генерала Тэву, которого недолюбливал Альдагор. Используя того же болтливого Хэцу, Зугард узнал, что в доме Тэву собираются придворные либерального толка. Иногда там бывает и Визулинда. «Плохо дело, – думал Зугард, – такими темпами нас никогда не представят друг другу». К тому же, все считали Зугарда консервативным монархистом, и он вряд ли понравился бы девушке с либеральными взглядами. Ему захотелось стать военным диктатором и сделать принцессу своей наложницей.

Однако в тот же вечер Зугард понял, что отчаиваться не стоит. Хэцу намекнул ему, что Визулинда – вовсе не драгоценное дитя, а опальная и нелюбимая дочка. Это придало Зугарду решимости. Во время сеанса он обдумывал всевозможные манёвры, которые позволили бы ему пообщаться с принцессой поближе. Узурпировать власть в империи казалось неплохим вариантом. Ещё можно было подойти к Визулинде на выставке или конференции. «В конце концов, есть много способов познакомиться с женщиной, – успокаивал себя Зугард. – Иногда для этого даже не нужна военная техника».

Фильм подходил к концу. Это была какая-то муть для утончённых эстетов, и Зугард ничего не понял. «С другой стороны, как можно обойтись без военной техники? – рассуждал он, выходя из зала. – На чём тогда подъехать к принцессе?» Стараясь не привлекать к себе внимания, он ждал, что она снова окажется в холле. Увы, этого не произошло: Визулинда, судя по всему, поднялась на верхний уровень и улетела со стоянки на крыше.

Оказавшись дома, Зугард упал на первую попавшуюся мебель и уставился в потолок. Он валялся так до тех пор, пока не пришло время идти на службу. Следующий день прошёл в томительном ощущении полуреальности. Зугард надеялся, что его отпустит – но действие принцессы на организм продолжалось. Ещё вчера он присматривал себе в подруги какую-нибудь выгодную девицу из старинного рода – а теперь понимал, что не согласен на компромиссы. Визулинду ему хотелось больше всех.

По различным каналам Зугард пытался побольше узнать о принцессе, о её прошлом и прошлом её семьи. (Спустя некоторое время Визулинда сама рассказала ему подробности; однако до этого бедняга довольствовался лишь сторонними сплетнями). То, что он слышал, смутило бы любого порядочного мужчину. Говорили, что у принцессы ужасный характер и неправильные взгляды на жизнь. Она считала, что семья не единственное предназначение женщины. Она сочувствовала ву-цзяньсюнцам и осуждала Программу Культурной Доступности. Сплетники называли её синим чулком – и одновременно развратницей… От этого Зугард распалялся так, что совсем не мог спать. Он понимал: для того, чтобы подъехать к Визулинде, нужна как минимум боевая орбитальная станция.

Отец Визулинды, император Сигрис Гордетольф, был женат пять раз. Его первая супруга не могла иметь детей. Спустя пару лет он снова женился. Вскоре молодая императрица родила девочку. Второй её ребёнок тоже был женского пола. «Роди мне, наконец, нормального наследника!» – возмущался Сигрис Гордетольф. Не дождавшись сына, он бросил жену. «Может, повезёт с третьей», – успокаивали его друзья.

Третья супруга, как назло, снова родила девочку.

– Проклятье над нашим родом! – сокрушался император.

– Можно запрограммировать пол ребёнка с помощью технологий, – говорили придворные.

– Я что, сам не могу сына сделать?!

Наконец, императору повезло: на свет появился долгожданный сын. Это событие праздновали на всех планетах Мундиморы. Увы, наследник прожил недолго: он погиб в подростковом возрасте, управляя собственным шаттлом.

Император долго не мог оправиться от горя. Он искал утешения в объятиях любовниц. Обычно он выбирал себе помоложе, но в один прекрасный день соблазнился красивой вдовой, которая к тому же имела учёную степень. Лаборатория, которую она основала, занималась исследованиями в области генной инженерии. «Женщина-учёный – это ересь, – говорил генерал Альдагор. – Что может изобрести твоя Френегунда?»

История любви Сигриса и Френегунды была короткой и бурной. Громкие ссоры чередовались со страстными утехами. В один прекрасный день Френегунда сказала императору, что беременна девочкой. Взбешённый, император потребовал избавиться от ненужного чада. Френегунда отказалась повиноваться. Более того, она спокойно выходила в свет и говорила правду об отце ребёнка. Последний скандал между любовниками произошёл через пару месяцев после рождения Визулинды. Поговаривали, будто Сигрис Гордетольф задушил Френегунду в порыве гнева. Так или иначе, люди императора постарались замять эту историю. Ребёнка поспешно отправили к родственникам на Нэтти-Стивенс.

Император женился на очередной юной княжне. Спустя некоторое время его мечта сбылась: родился принц Брандомонд. Теперь Визулинда интересовала его ещё меньше. Несколько лет девочка провела в горном поместье прабабки – пожилой герцогини. После её кончины юная принцесса вновь стала никому не нужна. Пытаясь пристроить неудобное чадо, император предложил Визулинду замужней и бездетной тётке. Та, однако, не спешила брать ребёнка себе.

– Проклятая пустышка! – возмущался император. – Ладно бы супруг, но она… Как смеет женщина не хотеть нянчиться с детьми? Как смеет она уклоняться от своего предназначения?!

– Прикажите ей, Ваше Величество, – советовал Альдагор. – Прикажите под страхом смерти!

Однако император всё же взял девочку на Джоселин-Белл-Бернелл. О том, чтобы Визулинда жила во дворце, не могло быть и речи, и её поселили в доме покойной Френегунды.

– Я буду хорошим родителем для этого несчастного дитяти, – объявил император на одном из светских раутов. – Я дам ей правильное воспитание – чтобы она не стала такой же блудницей, какой была её мать.

– Вы – само благочестие! – восхищались придворные куртизанки.

«Правильное воспитание» поручили госпоже Алопеции – гувернантке, которая вырастила уже несколько благородных девиц. Это была высокая, сухая мундиморийка с вытянутым лицом, которая всегда одевалась в строгие платья. «Хороший родитель» навещал своё чадо раз в год. Всё остальное время Визулинда и Алопеция были предоставлены друг другу. Суровая мадам пыталась вылепить из неуклюжего ребёнка настоящую женщину. Любознательная принцесса задавала неудобные вопросы.

– Хочу сходить на выставку роботов завтра вечером, – однажды попросила Визулинда.

– Боюсь, это невозможно, – заявила Алопеция. – Завтра вечером у вас занятия по придворному этикету. К тому же, девочкам не пристало интересоваться наукой.

Визулинда была обескуражена. Последняя фраза почему-то возмутила её до глубины души. Хотя, казалось бы, Алопеция говорила известные вещи, и обижаться было не на что.

– А почему девочкам нельзя интересоваться наукой? – спросила принцесса.

– Потому, что их мозг вовсе не предназначен для этого, – объяснила гувернантка. – У них другое предназначение.

– А как же те, чьими именами названы светила? – не унималась Визулинда. – Как же Сесилия Пейн и Вера Рубин?

– Наивное дитя! – засмеялась Алопеция. – Это всего лишь архаические богини звёзд, и их никогда не существовало.

– А Джоселин Белл Бернелл? Моя учительница по астрофизике говорит, что Джоселин Белл Бернелл открыла пульсары.

– Это древняя легенда.

– Но ведь бывают женщины-учёные!

– Бывают, но это скорее исключение.

– А что в них исключительного?

– У них мужской ум. Они, в отличие от большинства женщин, способны создавать и изобретать.

– А как узнать, мужской у тебя ум или женский?

– У вас, Ваше Высочество, явно женский. Уж слишком вы миленькая.

– А как я это пойму, если даже не попробую что-нибудь создать или изобрести?

– Вашему Высочеству пора спать.

Стыдясь внебрачного ребёнка, Сигрис Гордетольф организовал для дочери домашние уроки. Однако время шло, и сплетни о мёртвой любовнице императора понемногу утихали. К тому же, император дряхлел. Наступала новая эпоха.

Будучи подростком, Визулинда стала посещать гимназию в Беатрис-Тинслей. Многие предметы пришлось нагонять; это было даже весело. К тому времени госпожа Нотибрена добилась того, чтобы мальчики и девочки учились вместе, по единой программе. Сначала девочек не хотели принимать в научные кружки; потом туда стали брать только тех девочек, кто добился блестящих результатов. Одной из них стала Визулинда. На одном из заседаний биологического кружка её торжественно посвятили в юные учёные.

– Вы добились больших успехов, – сказал принцессе преподаватель. – Вы доказали, что достойны стать одной из нас.

– Благодарю, это честь для меня, – ответила Визулинда. – И всё же странно: любого мальчика вы принимаете сюда просто так, а девочка непременно должна вам что-то доказать.

В тот день Визулинде снова пришлось выслушать лекцию про «мужской и женский ум», про «исключения» и про «предназначение женщины». «Только не это, снова!» – в сердцах думала Визулинда. Подобные разговоры она слышала отовсюду – и они возбуждали в ней бессильную злость и отчаяние. Оставалось только доказывать свои способности хорошей учёбой – но даже это не спасало Визулинду от мучительного осознания несправедливости. «Неужели я одна это вижу?!» – думала принцесса, запираясь в своей комнате от гувернантки. К счастью, Визулинде повезло: в один прекрасный день она поняла, что не одинока.

Однажды госпожа Нотибрена прислала Визулинде приглашение посетить её книжный клуб. «Нет ничего плохого в том, что дамы обсуждают книги», – сказала Визулинда госпоже Алопеции. Несмотря на запрет гувернантки, принцесса отправилась в особняк семьи Тэву – и с тех пор стала самым преданным членом клуба.