Czytaj książkę: «Меня нет»

Посвящается тем, кто не сдается, как бы ни было страшно.

Пролог

– Я перегрызу ему глотку.

В черепной коробке закипала, застилая глаза, горькая злоба. Если бы существовала та сила, которая способна материализоваться физически, то она точно снесла бы весь этот городок с его претенциозными особняками и витыми воротами. Каждая улочка превратилась бы в груду камня и перебитого в крошку мрамора. Закрытый поселок за чертой города, устеленный ярко-зеленым газоном, с благоговейной буржуазной тишиной и архитектурой европейских городов превратился бы в город-призрак. И около сотни жителей вдруг стали бы бездомными страждущими, – жалкими, как они того и заслуживали.

Ярость заполняла все внутренности, едва перебиваемая ревом мотора. Давить на педаль газа – вот все, что оставалось делать в праведной ненависти ко всему живому. Пустая трасса, скачущая стрелка спидометра и барабанная дробь сердца.

Напряженная тишина в салоне, наконец, была грубо прервана: «может, остановимся и еще раз все обсудим?»

Обсуждать было нечего. Пять минут назад каждый, кто находился рядом, был проклят и послан самыми грубыми выражениями. Пути назад уже нет. Только вперед, – быстрее и быстрее, – пока стрелка не прорвется через кольцо и не снесет руль к чертям собачьим. Лишь тогда они, может быть, и остановятся.

– Заткнись.

Стрелка билась почти что в экстазе:

150…

180…

200…

Свет фар, крик, удар.

Глава 1
Во сне

15 апреля

Пробуждение оказалось тяжелым. Медленно, словно оттаивая, по мышцам к голове растекалась боль. Казалось, вот-вот начнется судорога, или я потеряю сознание, но, напротив, мысли начали бить по вискам молотом:

«Кто я? Где я? Что случилось?»

Как по картотеке я блуждала в поисках ответов, но находила лишь чистые листы. Ни имени, ни возраста, только яркая неоновая вывеска «амнезия». И паника, сильная, непреодолимая. Так до одури страшно, что хочется взвыть, закричать, биться в истерике. Но я держусь и вслушиваюсь в обрывки голосов за стенкой:

«Не виновата»

«Она почти мертва»

«Оставьте в покое»

Я дернула пальцами, зацепив холодную пластиковую трубку, – очевидно, я в больнице. Рискнула открыть глаза, уже предвкушая яркую вспышку боли. Белена ослепила, словно в лицо светят мощным прожектором. Лишь через несколько минут дымка рассеялась, и больничная палата заиграла новыми красками.

Затекшая шея едва не со скрипом позволила повернуть голову в сторону двери, которая в эту же секунду осторожно приоткрылась. На пороге оказалась красивая молодая женщина с полными усталости глазами, большими, как у куклы. Она застыла, видимо, заметив меня, и едва не упала, но вовремя удержалась за стену.

– Боже, дорогая, наконец-то! – пролепетала она и рванула ко мне, – как ты? Что чувствуешь?

Холодные ладони сжали мои щеки, и в порыве радостной нежности женщина расцеловала все мое лицо. На коже остались капельки слез, которые она поспешила утереть. Мне же хватало сил лишь вглядываться в её черты, изо всех сил стараясь вспомнить хоть что-то. Красивые осветленные волосы, две родинки на щеке, густые брови и темно-красная помада, которая наверняка осталась на моем лице.

– А вы кто? – шепнула я, и глубоко в её широких зрачках что-то рухнуло.

– В смысле? Солнышко, ты чего? Я твоя мама.

– Ма-ма, – протянула я, как бы пробуя это слово на вкус, – совершенно непривычно, – я ничего не помню.

Мир перевернулся едва ли не сотню раз, и теперь мимо лились тела и лица в замысловатом танце совершенно непонятных слов и эмоций. Были врачи, медсестры, и все они кружились вальсом с женщиной, которая назвалась моей матерью. Вряд ли от настоящей мамы должна быть такая зияющая пустота в душе, – но тем не менее, другой мне не предложили. А, значит, остается играть по правилам.

Меня зовут София, мне семнадцать лет и у меня полная потеря памяти, что принято называть амнезией.

***

17 апреля

Знали ли вы, что при потере памяти, многие приобретенные знания остаются словно выбитые на камне? Все, что ты когда-либо зубрил, изучал с неподдельным интересом, не принимая это как должное, может остаться в несчастной пустой голове. Так сказать, единственная возможность не превратиться сознанием в годовалого ребенка, способного лишь плакать. Таким образом, я знаю все о динозаврах, цветочных композициях, что в культуре Японии называют «икебанами», разбираюсь в архитектурных терминах и правописании большинства слов. Но не имею не малейшего представления, где я живу и как зовут моего отца.

Сутки меня не выпускали из больницы для десятка обследований. Двадцать три дня я провела в коме из-за ушиба головы, – это было единственное последствие страшной аварии. Бедному мозгу пришлось несладко, и он решил, что забыть всю жизнь – лучшее решение. Наверное, я легко отделалась, потому что в другом случае я могла бы стать калекой или вообще не проснуться. Пара царапин и амнезия при столкновении с фурой на огромной скорости, – это подарок судьбы.

Все это я выслушивала на протяжении двух часов перед выпиской, но легче почему-то не становилось. И теперь меня везли в мою жизнь, о которой я ничего не знаю. За стеклом проносились ровным строем особняки, больше напоминающие замки, пока у одного из них мы и не остановились.

– Вот мы и дома, – вздохнула мама, заворачивая во двор, как только кованые ворота разъехались в стороны.

Ар-деко в его лучшем обличии. Изящная мебель в китайском стиле, гобелены с человеческий рост, полированное темное дерево и сияние металла. Это было дорого, красиво, но так чуждо, что я невольно застыла на пороге. Один из многих домов в этом элитном поселке за линией города вызывал столько же эмоций, сколько и любой другой: восхищение величественностью и только. Ни тепла родных стен, ни приятных воспоминаний, разговоров по душам. Все это – не мое. Чье угодно, но не мое.

– А моя комната? – наконец пройдя в просторную гостиную, спросила я.

– Вверх по лестнице, дверь в конце коридора, – раздалось за спиной, и я, вздрогнув, развернулась. Передо мной стояла милая взрослая женщина в фартуке с корзиной яблок в руках, – меня зовут Елена, я экономка в вашем доме.

– Очень приятно снова познакомиться, – я улыбнулась, – и спасибо.

Комната подростка может многое о нем рассказать. Юношеский максимализм и творческое мышление превращает стены в живой дневник, – фотографии, плакаты, рисунки, даже беспорядок на столе и полу. Во всяком случае, у нормального подростка должно быть так. Моя же комната ответов не принесла. Идеальный порядок, чистый стол с парой цветочных горшков, белоснежный пушистый ковер и гирлянда на стене. Большое окно выходило на передний двор и дорогу за забором, – даже штор не было. Единственное, что цепляло извилины где-то глубоко в мозгу – потолок. Ренессанские ангелы и сплетение лилий по всему периметру. Вот она, первая частичка меня.

Усмехнувшись, я обернулась к зеркалу, – кажется, за все это время я еще ни разу не видела свое собственное лицо. В отражении на меня посмотрела незнакомка. Каждая родинка, морщинка – новые. Чужая улыбка, ямочки на худых щеках, темные густые брови и взгляд, – пустой, холодный. Эта девушка была недовольна мной, считала себя лучшей версией, она знала здесь каждый уголок. А теперь её не существует. На её месте я бы тоже злилась.

Врач уверенно заявил, что память восстановится, если я вернусь в привычную среду. То есть, не смотря на то, что я ни черта не помню, я должна вернуться к учебе, готовиться к экзаменам, общаться с чужаками, которых я когда-то называла друзьями, и делать вид, что все это меня совершенно устраивает. «Друзья, усердная учеба и каждодневная занятость – лучший способ вернуть себе себя,» – сказал он, а я засмеялась. Это было глупо. Меня веселила глупость? Смеялась ли я по пустякам? Может, я кусала губы, когда нервничала, или курила за школой, пока никто не видит. Я ничего не знаю о себе, о своих привычках, об окружающих меня людях. И, тем не менее, обязана влиться в общество озлобленных подростков уже завтра. А потому, я продумала немудреный план действий: быть паинькой, много слушать и при случае сетовать на амнезию.

Приняв долгий горячий душ в шикарной ванной, я снова спустилась в гостиную и услышала с кухни незнакомый (да неужели?) мужской голос.

Папа?

Я заглянула внутрь. Мужчина обнимал стоящую у плиты маму, которая хохотала с каждого его слова, а он сбивался, целовал её в висок и начинал рассказ снова. Явно дорогой пиджак на широких плечах, аккуратная укладка и седина на висках. Он был высоким, статным, голос его – низким и бархатистым. Даже со спины он создавал впечатление хозяина в доме.

– Здрасьте? – я облокотилась о столешницу бара и стянула из миски самую большую виноградину.

Мужчина вздрогнул от неожиданности и тут же повернулся в мою сторону. На его лице расцвела белоснежная улыбка идеально ровных зубов.

– Софа, поздравляю с возвращением. Рад тебя снова видеть. Как ты себя чувствуешь?

– Немного неполноценно, – я улыбнулась в ответ, – а вы…мой папа?

– Что? – он нахмурился, но тут же опомнился, – а, точно, прости. Меня зовут Виктор, и я бы очень хотел стать тебе отцом. Но это, к сожалению, не так.

Внутри что-то оборвалось. Словно тонкое, едва ощутимое чувство потери. Мой отец бросил меня? Умер? Возможно, я больше никогда его не увижу, а в моей памяти нет ни крупицы о нем. Может, я так и не вспомню его голоса, тепла объятий, отцовской любви.

– А где мой папа? – едва выдавила я.

– Думаю, вам нужно поговорить наедине, – Виктор поцеловал меня в макушку, проходя мимо, и бросил полный немой поддержки взгляд на маму.

Она выключила огонь под сковородой с полусырым блинчиком и села рядом со мной. Долго собиралась с мыслями, и поэтому я осторожно взяла её за руку.

– Твой папа сильно болел. Его больше нет с нами. Ты живешь здесь последний год. Мы развелись, когда тебе было восемь, и ты решила остаться с ним.

– Как его звали?

– Игорь. Он очень любил тебя.

Я кивнула и отвернулась к окну. Хотя правильнее назвать это стеклянной стеной. За ней раскинулся зеленеющий задний двор. Зацветали невысокие деревца вишни и абрикосов, яркий газон был усыпан нежно-розовыми и белыми лепестками. Середина весны. Перерождение природы, – мое перерождение.

Резкая боль пронзила ладонь, и я опустила взгляд на руки. Сама того не заметив, острыми ногтями я содрала кожу, – настолько сильно сжала кулаки. Длинные черные когти давно отросли, где-то лак скололся, потрескался. Даже не помня, кто я такая, стойко ощущала, что все это не мое. Переодеваясь после душа, я едва заметила вдоль позвоночника татуировку из непонятных узоров, и это стало второй вещью после потолка в комнате, которая показалась настоящей частью меня. Все остальное – словно пародия, жалкая попытка убедить меня в том, что я кто-то другой. Но меня не провести. Той меня нет.

***

18 апреля

«Элитная школа с многолетними обычаями, дизайнерской формой и лучшими учителями,» – так это место представила мне мама за завтраком. Было очевидно, что на деле все здесь кишит предрассудками и высокомерием, а лицо школы – это милые юбочки цвета бордо и куча бабла.

Юбки мне, конечно, нравились, но в остальном это место я уже презирала. Тем не менее, сидеть в четырех стенах тоже не хотелось, поэтому я завернула на большую парковку напротив главного входа.

«Вы прибыли к месту назначения,» – холодно отметил голос из навигатора.

Когда я спросила, кто отвезет меня в школу, мама невозмутимо кивнула в сторону прихожей и сказала «твоя – красная». Загадка была интересная, хоть на первый взгляд ответ был очевиден. Меня ждал красный кабриолет у гаража, идеально чистый, будто только с салона. Но загвоздки были три: мне семнадцать, я чуть не умерла в аварии меньше месяца назад и, черт возьми, я ничегошеньки не помню. Несмотря на разгорающуюся от головы до пяток тревогу, я уселась за руль и открыла бардачок. Права с моим фото, документы на машину, а на самом дне – маленькая книжка в мягком переплете. На обложку был небрежно приклеен ярко-розовый стикер с корявой надписью: «сопливой бунтарке». Где-то в груди отдало теплом. Открыть её я не решилась, поэтому закинула в сумку и завела мотор. Мягкий рев вдруг напомнил, что я сижу здесь, как влитая. Словно машину собрали по моим параметрам, словно в ней я и родилась. По неведомому наитию, я надавила на педаль газа и вырулила со двора на дорогу. И вождение далось мне так легко, что на пять километров пути мне потребовалось не больше пяти минут.

Гул голосов приятно ударил в уши, поэтому до школы я шагала с широкой улыбкой, оглядывая всех вокруг. Все, как на подбор: идеальные куклы с накрученными локонами и брендовыми сумками, самодовольные красавчики в белоснежных рубашках, налаченные и выглаженные. Все это напоминало сцену из самого идиотского не реалистичного ромкома, и по сценарию я никак не могла не напороться на чью-то широкую спину.

– Черт, – рыкнула я, отшатнувшись и потерев ушибленный лоб, – прости, не заметила.

Жертва моей невнимательности, – высокий крепкий парень, – развернулся на пятках и оглядел меня с ног до головы. Слишком внимательно для незнакомца, цепляясь за каждую деталь моего бренного тела, с гадким презрением и недовольством. Черная майка, совершенно не по уставу, такие же черные брюки и белый короткий ежик на идеальной формы голове. Одна рука была забита странными татуировками как у островитян. Парень молчал слишком долго, и что-то сказать хотела я, но он вдруг тихо усмехнулся и прошел мимо меня в противоположную от школы сторону.

Как дура, я недоуменно смотрела ему вслед, изо всех сил стараясь вспомнить, пока кто-то не коснулся моего плеча.

– Софа? С возвращением.

Я обернулась и встретилась глазами с брюнетом, как и все, совершенно незнакомым. Он показался полной противоположностью тому загадочному придурку.

– Привет! А ты…?

– Рома, мы учимся вместе. Меня назначили все тебе тут показать и рассказать.

– О, слава богу! – выдохнула я, – у меня сотня вопросов! Где расписание, почему никто не заходит внутрь, что вообще делать?

Рома рассмеялся и, схватив за руку, потащил меня внутрь. Холл больше напоминал модный торговый центр с натертой до блеска белой плиткой на полу, броскими каменными панелями и люминесцентными лампами. Прямо напротив входа через стеклянную дверь виднелись этажи книжных шкафов, – библиотека. Вдоль коридора пестрили разрисованные шкафчики.

– Заходить в школу можно в любое время, просто желанием никто не горит, – новоиспеченный экскурсовод прошел дальше по коридору, – расписание у нас электронное, каждый кабинет подписан, но ты быстро привыкнешь и запомнишь сама, – он остановился у большой пробковой доски от потолка до пола, обклеенную листовками и объявлениями. Одно, самое яркое, бросилось в глаза:

«Вечеринка в стиле восьмидесятых.

Посещение строго парами.

6 мая, 19:30»

Возникли новые вопросы. Готовилась ли я к этой вечеринке? Была ли у меня пара и подходящий наряд? Насколько, вообще, я одинока в этой школе? Городе?

– Эй? – окликнул меня Рома, и я посмотрела на него. Кажется, мы друзья. Или хотя бы приятели.

– Прости, задумалась. Что у нас дальше?

– Это твой, – он отступил на пару шагов и указал на разрисованный шкафчик, – код узнаешь у заведующей.

Я провела по объемным акриловым лепесткам кривых цветочков пальцем и остановилась на кодовом замке. Словно сам собой ввелся набор из четырех цифр, что-то внутри щелкнуло, и дверца со скрипом отворилась.

– Ловко, – хмыкнул брюнет, – ты вспомнила?

– Не знаю, оно как-то само.

Пара учебников и тетрадей, неприкосновенный запас шоколада где-то на месяц, если не больше, и завядший цветок лилии. Снова лилии.

***

– Где ты находишь эти лилии? Они ужасно красивые.

– Я могу показать тебе.

– Прошу, покажи!

***

«Соблюдать устав школы»

«Твоя форма – твое лицо»

«Слушать учителей, соблюдать субординацию и проявлять уважение к старшим»

Я вчитывалась в таблички школьных правил, которыми были вдоль и поперек увешаны стены большого, просторного кабинета. Женщина, сидящая напротив, что-то лепетала, но пользы в этих льстивых речах было мало. Кажется, её звали Галина Васильевна, и она завуч, один из пяти, на каждый профиль обучения. Что за профили, и на каком нахожусь я, она, кажется, не сказала. Придется спрашивать у Ромы.

– Сейчас все одиннадцатиклассники работают над обязательным весенним проектом. Ты освобождена, поэтому можешь занять это время дополнительной подготовкой к экзаменам.

– Простите, но если есть такая возможность, я бы предпочла заняться проектом, – возмутилась я, – хочется войти в поток, пообщаться с ребятами. Врач сказал, что так будет легче реабилитироваться, – это была наглая ложь. Черта с два я буду учиться больше других, а весенний проект звучит довольно интересно. Будет, чем занять себя в выходные. Да и пообщаться с другими людьми, действительно, может быть полезно.

Заведующая вздохнула, хмуро посмотрев на меня, но, наконец, кивнула:

– Что ж, ты в группе с Романом Масловым, Валерией Кошкиной и Вячеславом Ковалевым. Все подробности проекта узнаешь у них.

***

– Тема урока – арт-терапия, – молодая, слишком красивая для учителя женщина расхаживала по кабинету, цокая высокими каблуками, – этот термин ввел в употребление художник Адриан Хилл, когда описывал свои работы с туберкулезными больными. Позже такие методы лечения были применены в работе с детьми, вернувшимися из концлагерей. Суть в том, – она остановилась у первой парты, – что творчество человека отражает его внутренние психические расстройства, страхи, даже обычные переживания. Именно этим мы сегодня и займемся.

Я сидела рядом с Ромой, изо всех сил стараясь вникнуть в тему урока, но насущные мысли о моей памяти никак не давали покоя. Одна билась усерднее всего: подойти к этой женщине за психологической помощью. Если она действительно разбирается в психологии, то есть маленький шанс получить полезный совет.

– Психология – это наш обязательный предмет? – шепнула я, наклонившись к соседу.

– Ну, у нас с тобой психологический профиль. Так что, да, обязательный.

– А какие еще есть направления?

– Классические – химбио, физмат, гуманитарный. И еще искусствоведческий, там творческие личности.

– С какого направления наши напарники по проекту?

– Они оба на искусстве помешаны. Лера актриса, а Ковалев, – на этой фамилии его голос стал жестче, – этот у нас музыкантишка.

– Вы что, не ладите? – хмыкнула я, – как он выглядит хоть?

– Арт-терапия, они сегодня с нами. Последняя парта у окна.

Я украдкой оглянулась через плечо и нашла указанное Ромой место. Сердце пропустило пару ударов, – тот самый таинственный парень, с которым я столкнулась перед школой, затягивался сигаретой, вальяжно покачиваясь на стуле, и смотрел на проплывающие за стеклом облака. Иногда он обращал взгляд в измятый лист бумаги, что-то черкал на нем и снова бросал ручку на парту.

– Почему ему не делают замечание? – недовольно фыркнула я, отвернувшись обратно.

– Нет смысла. Скандалы раз восемь оборачивались крахом. Против этого бунтаря нет оружия.

Женщина прошлась по рядам и раздала каждому по чистому листу, пропустив меня. Я недоуменно уставилась на пустой стол перед собой и все же постаралась вслушаться в длинную нудную речь:

– Несколько самых главных задач арт-терапии: дать выход агрессии, вычленить из глубин своего мозга сокрытые мысли и чувства. И, конечно же, установить контакт с участниками терапии, – она вновь остановилась у доски и оглядела класс, – мы с вами займемся традиционной изотерапией. Ваша задача: изобразить первое хорошее воспоминание, которое придет на ум.

Все встало на свои места. У меня нет никаких воспоминаний, и было бы совершенно идиотским решением дать мне это задание.

– Соня, не переживай, для тебя тоже есть задачка. Ты сегодня поможешь мне в изучении ребят. Тебе будет полезно.

– Я же не разбираюсь, – я пожала плечами, сжав рукав рубашки, – чем я помогу?

– Насколько мне известно, амнезия не блокирует приобретенных знаний. А ты очень способная девочка, и даже если действительно ничего не вспомнишь, мы на практике проверим чувственные возможности такого анализа.

Около десяти минут я слушала звук трения карандашей о бумагу. Из всего шума отчетливо выделялось редкое шипение тлеющей сигареты и тихий кашель, и я отчаянно боролась с желанием посмотреть на его рисунок, хоть одним глазком. Наконец, меня вызвали к доске, и я смогла оглядеть весь класс. Их заинтересованные взгляды вперились в меня, словно я зверюшка в зоопарке, и по телу прошла волна нервных мурашек. А после на плечи опустились теплые руки, и все мгновенно прошло.

– Итак, кто хочет, чтобы его работу проанализировал будущий выдающийся психолог?

– Можно я? – раздалось с задней парты.

Блондин поднялся со стула и, медленно пройдя ко мне, вручил лист бумаги. Его дыхание бархатным запахом табака лизнуло мою щеку:

– Поведай, что меня тревожит, – шепнул он и вернулся на свое место.

Я оглядела рисунок. Размашистое дерево у озера, искаженно отражающееся в его поверхности. Небо, усыпанное маленькими звездами-точками, и полная луна. Где-то на горизонте – мост и проезжающие по нему машины.

– Что ж, – я кивнула, показав рисунок всему классу, и почувствовала, как мысли рвутся наружу против здравого смысла, – рисунок большой, прямо-таки во весь лист. Это говорит о высокой самооценке, даже склонности к тщеславию, высокомерию. Звезды – показатель того, что ты любишь быть в центре внимания, и сходишь с ума, когда это не так. Тем не менее, то, как заштриховано дерево, говорит о том, что ты очень холодный, спокойный человек, тебя сложно вывести на эмоции, заставить проявить чувства. Волнистые линии – тебе плевать на чужие проблемы. На всех, кроме себя. Но…ты нарисовал пейзаж, довольно классический по стилю и композиции. В душе ты очень ранимый человек, сентиментальный и чувственный, хоть и усиленно стараешься это скрыть. Глупое решение.

Я подняла взгляд на парня, который с довольной ухмылкой смотрел на меня. Кажется, мой ответ его не тронул, а, напротив, повеселил. План задеть раздутое эго провалился. Он все так же раскинулся на стуле и словно даже не думал отводить от меня глаз, пока я не сдамся сама. И я сдалась, отвернувшись к преподавательнице, которая лишь удивленно хлопала ресницами:

– Ты отлично справилась. Но постарайся в следующий раз быть более тактичной.

***

Пока я договаривалась с психологом о встрече после занятий, все куда-то смылись, и теперь я в полном одиночестве шагала по удивительно пустому коридору. И куда все успели пропасть? Наконец, я заметила девочку, которая выбежала через неприметную дверь во двор, и поспешила за ней. Но кто-то вдруг грубо схватил меня за воротник и затащил в темное помещение.

Пару секунд глаза привыкали ко мраку, поэтому я молча слушала тяжелое дыхание, не решаясь пошевелиться. За такое короткое время я успела перебрать около сотни возможных вариантов, кому прошлая я могла помешать, и как теперь меня будут убивать. Пока все же не разглядела перед собой лицо Ковалева.

– Какого черта? – рыкнула я, но он зажал мой рот ладонью.

– Че ты орешь? Спалят же! – шепнул он и убрал руку.

– Какого черта? – повторила я гораздо тише.

Мы вдвоем едва помещались в этой маленькой каморке, поэтому он буквально прижимал меня своим телом к холодной стене. По бокам стояли ведра и швабры, одна из которых едва не касалась моего лица. Долбанная подсобка?

– У тебя отлично выходит прикидываться дурочкой, – он усмехнулся, еще сильнее приблизившись ко мне, отчего я вжалась в стену настолько, насколько смогла, – амнезия! Как остроумно!

– Ты больной? Выпусти меня из этой вонючей каморки. Со мной так играть не надо. Если прошлой мне это нравилось, то сейчас это просто крипово!

Мне не нравилось стоять так близко к нему, но внутренний трепет от такого необычного положения намекал, что когда-то подобное было замечательной авантюрой. И это страшно раздражало. Какой идиоткой надо быть, чтобы влюбляться в плохих парней?

Я еще раз вгляделась в его лицо, серое от отсутствия света, но от этого не менее аристократичное. Острые черты, грубые, жесткие. Так сказать, в характере персонажа. Рядом с ним ловить нечего, кроме бесконечного расстройства.

– Врешь, – вдруг прошипел он.

– Отвали от меня, не будь придурком. Я не знаю, кто ты такой, так что оставь мне возможность представить, что ты чуть более приятная личность, чем есть на самом деле.

Блондин отпрянул, словно от удара током, и молча вышел из подсобки. Неприятный осадок будто пригвоздил к полу, и выбраться вслед за ним я смогла не меньше, чем через пару минут. И то, только когда вспомнила, что спешила во двор за той девчонкой.

Рома нашелся на лужайке за школой, где собрались почти все старшеклассники, и даже не заметил меня. Двое крепких парней дрались, катаясь по зеленой траве, но не было похоже, что они в ссоре. Скорее дружеский спарринг или глупая игра.

– И что это они делают? – я дернула брюнета за руку, но он лишь приложил палец к губам и продолжил громко болеть за кого-то из них. Различить, кто есть кто, казалось невозможным. Я присмотрелась, и почти вникла в процесс. Однако, веселье быстро закончилось: внезапно все затихли и расступились перед высоким мужчиной в строгом костюме.

– Что я говорил про драки на переменах? – рявкнул он. Его голос больше напоминал раскат грома и никак не вязался с солидным, интеллигентным видом.

– Но, Андрей Владимирович, уже в эти выходные соревнования, – возмутился один из борцов, не вставая с земли, – мы же совсем чуть-чуть.

– Это нарушение устава школы. Ваши азартные игры до добра не доведут. К директору, оба! – он оглядел толпу и остановил взгляд на мне, – а остальные на занятия. Нечего тут смотреть.

Шагая за Ромой до кабинета математики, я не могла перестать оборачиваться на этого Андрея Владимировича. Его взгляд мне не понравился, и червячок в голове не давал покоя: «что-то нечисто, выясни, выкопай». И я готова была копать.

– В воскресенье у нас что-то вроде подпольных соревнований по боксу. Правда, я бы назвал это боями без правил, – тихо рассмеялся Рома, поглядывая на учителя, который уже что-то вычерчивал на доске, – финальный бой, сразятся самые сильные. А прошлый победитель попробует защитить свой титул.

– И в чем прикол?

– В ставках. Рекомендую поучаствовать.

– Ну, не знаю. Я же не разбираюсь, – я пожала плечами, но он вдруг ткнул мне в лицо телефон с фотографией огромного парня, накаченного до состояния баскетбольного мяча, со злобным, просто ужасающим оскалом.

– Федя, закончил в прошлом году. Стероидный, безбашенный монстр. Трехлетний победитель. А против него выступят те два парня со двора, еще пара хлюпиков. Ну и, – он на мгновение запнулся, – и Ковалев.

– Чего? Этот мамин бунтарь будет драться? – я едва не захохотала.

– И не поверишь, у него большие шансы на победу.

Глава 2
Отголоски

Изливать душу, оказывается, довольно сложно, когда ты сам с собой не знаком. Есть стойкое ощущение, что каждое чувство может оказаться ошибочно неправильным. Может, я всегда была такой, и дело вовсе не в амнезии? Хотелось бы рассказать, как в детстве кто-то страшно меня обидел, и теперь я травмированная дурочка. Но детство стерлось, и все обиды вместе с ним.

– Внутри меня пусто. Какое-то эхо, будто я среди гор абсолютно одна. Меня избегают, смотрят, как на диковинного зверька. И я слышу, как все обсуждают, что со мной случилось. И ведь не подойдут, не спросят лично! – я коснулась пальцами щеки, ощутив горячие капли слез, и подняла взгляд на женщину, – простите, я не помню вашего имени.

– Ничего, – она улыбнулась, – Ольга Николаевна. Послушай, в твоем положении такие чувства вполне нормальны. Уверяю, у тебя есть друзья, и все они скоро придут на выручку.

Я заметила, как взгляд её скользнул мне за спину, на дверь.

– Вы думаете, я скоро привыкну? Не сойду с ума?

– Не сойдешь. Первые дни всегда самые сложные. Предлагаю договориться о встречах в моем офисе. Раз в неделю будешь приходить и делиться чувствами и результатами. Что скажешь?

Терапия. Неужели, без этого не обойтись? Мне плохо, больно, одиноко. Все твердят, что это пройдет, но здесь и сейчас – я тону. И могу захлебнуться прежде, чем все успеет встать на круги своя. А мне это никак не сдалось. Я просто хочу жить, как все подростки, ходить на вечеринки и готовиться к экзаменам.

– Хорошо, только напишите мне адрес и время, – кивнула я, утерев слезы, и встала из-за стола.

– Держись Ромы. Насколько я знаю, он всегда тебе помогал.

Стоило мне открыть дверь кабинета, как передо мной возникла компания из четырех человек во главе с Ромой. Они выглядели забавно, словно сошли с обложки детской книги, и их светящиеся радостью лица тут же подарили веру в то, что все не так уж и плохо. Вот, что за таинственный взгляд был у Ольги Николаевны.

– Итак, знакомься, это Вика, – Рома указал на кудрявую шатенку, которая тут же расплылась в улыбке, обнажив блестящие брекеты, – А это Петя и Катя, они близняшки.

Парень и девушка, темноволосые и как две капли похожие, одновременно поприветствовали меня, словно репетировали, и также синхронно толкнули друг друга в бока.

– Надеюсь, ты скоро нас вспомнишь, а то надоело уже доказывать, что я самый классный из всех, кого ты знаешь, – хмыкнул Петя и бросил взгляд на часы, – так мы идем в «Сакуру»?

– Куда? – недоуменно переспросила я.

– Японская забегаловка. Лапша там просто отпадная. У нас традиция, каждую среду после уроков пир.

Как по сигналу, заурчал живот, и я осознала, что не ела с завтрака, – слишком уж насыщенным оказался первый день в школе. Вонючая подсобка, бои без правил, арт-терапия. Пюре с котлеткой просто не осталось шанса. Да только какая мне «Сакура» с совершенно незнакомыми людьми? О чем с ними разговаривать? Как себя вести? И есть еще одна прискорбная загвоздка:

– Я бы с радостью, но я без денег. Даже не думала о них, – замечательная отмазка, показалось мне, но Катя перебила мою фантастическую тираду о ценности денег:

– Да брось! Деньги не проблема. Ты забыла, кто мы? – она тут же запнулась, – ой, прости!

Я не сдержала смеха, пока она краснела до самых ушей, и, все же, кивнула:

– Ладно, покажите мне вашу отпадную лапшу.

***

Лапша, действительно, оказалась невероятно вкусной, а место – уютным. Столик в отдалении, у большого окна с видом на залитую солнцем парковку и тихая трель китайской флейты.

– А потом она вылила всю колбу прямо ей на голову! – Вика всплеснула руками, даже привстав с места, и захохотала, – и знаешь, что было потом?

– Что? – я невольно подалась вперед.

– Её волосы загорелись синим пламенем! Пуф, и она уже бегает, верещит как бешеная. Долго не понимала, что огонь не горячий. Зато миллион просмотров на видео. Ну, и другой проект придется придумывать.

– С ума сойти, – я хлебнула коктейль из трубочки и глянула на Рому, – а у нас какой проект?

– О, а с кем вы в команде? – заинтересованно пробормотал Петя, продолжая набивать рот лапшой.

– У нас команда мечты! – он закатил глаза, – попробуй угадать с трех раз.

– Ясно, Ковалев и Кошкина, – почти в унисон произнесли близнецы.

– Еще и завтра идти в логово льва. То есть, львицы. Нам надо организовать праздник для приюта. С финансированием сейчас туго, главный меценат умер недавно. В общем, что-то вроде благотворительного вечера, только в парке и посреди дня.

– И как можно было додуматься собрать такую фантастическую группу?

– Кому-то ответственная работа, кому-то нравственный урок.

Я задумчиво покрутила вилку:

– Расскажите мне о Кошкиной. Кто она такая?

Ребята переглянулись, видимо, подбирая слова. Наконец, голос подал Петя:

– Ну, она однозначно горячая штучка.

– Фу, мерзость какая, – Катя тут же пихнула его в плечо, – ужасная стерва, одевается, как на панель. И вьется около нашего Славика, – она бросила взгляд в окно, – ну вот, легок на помине.

Я тут же проследила за её взглядом и заметила Ковалева, облокотившегося о капот большой, черной машины с сигаретой в зубах. Даже из-за черных очков я почувствовала пристальный, липкий взгляд. Он бросил окурок на землю и двинулся ко входу в кафе. Лишь бы не подошел, лишь бы даже близко его не видеть.

Вновь повернувшись к ребятам, я поймала украдкие попытки девчонок поправить прически и сесть в наиболее выгодную позу. Словно ждали, что одну из них (а может и сразу обеих) он подхватит на руки и увезет в свой золотой замок. И, что удивительно, он правда остановился около нашего столика, и, подцепив ногой стул, оседлал его спинкой вперед.

– Как дела? – он облизал губы и схватил из моей тарелки самую мясистую креветку.

– Че ты здесь забыл? – прорычал Рома, до треска сжав палочки.

– Жду свой заказ. Надеялся, вы скрасите мое ожидание, – он оглядел всех с довольной улыбкой, – у вас прямо клуб неудачников собрался, – его взгляд снова остановился на мне, – и что ты с ними забыла? Моргни, если они воспользовались твоим беспамятством и затянули в свою ловушку.

– Блин, Слав, не провоцируй, – не сдержалась Вика, – ты знаешь, что она всегда с нами, а твоя мерзкая компашка её никогда не интересовала.

– Ой, – я оживилась от такого неожиданного факта, – а ты так хотел, чтобы я тусовалась с тобой? Блин, так мило. Но, даже будь они на самом деле неудачниками, я бы все равно предпочла их, а не команду заносчивых придурков.

Он удивлено приподнял бровь, но через пару секунд разразился хохотом и встал из-за стола:

– Ты просто чудо, – грубо потрепав меня по волосам, он забрал из-за бара большой пакет и поплелся на выход. Кажется, он даже присвистывал какую-то веселую песенку.

Между нами повисло неловкое молчание, пока Ковалев не уехал. Но стоило его джипу скрыться за поворотом, Катя подала голос:

– И почему он так тебя обожает? – вздохнула она со всей вселенской тоской, – со всеми такой грубый, злой. А ты для него как цветочек какой-то.

– Сейчас вы можете наблюдать приступ ревности у Паво Катикус, – вкрадчиво прошептал Петя, – в простонародье, Павлин Катюша. «Вот бы Ковалев на вечеринку пригласил», «Славик такой красавчик», – он театрально закатил глаза, схватившись за грудь, пока не получил оплеуху от сестры.

– Замолкни, никому он не нравится! Это странно, вот и все! – она глянула на меня, – Соф, прости, я не хотела так это обсуждать.

– Да брось, мне наоборот интересно. Я раньше что-то о нем рассказывала?

Вика задумчиво пожала плечами:

– Да ты всегда как-то избегала разговоров о нем. Ругалась, что мы его обсуждаем.

Мог ли мне нравиться красавчик с огромным самомнением и надуманной важностью? За день он попадался мне четвертый раз, а так и не сказал ничего хоть чуточку вразумительного. Но тогда почему меня так тянет эта его идиотская загадочность? От тяги разгадать его тайну чесались ладони, пока разум молил в это не лезть. Может, именно этого я хотела до аварии? Желала изучить мальчишку, как подопытного кролика, а в итоге привлекла его внимание больше необходимого. Какой же бред…

***

– Говорят, если найдешь опавшую со стебля лилию, то можно загадать желание. И оно обязательно сбудется.

– На таком огромном поле наверняка сотни опавших лилий.

– Давай проверим?

***

19 апреля

Я вскочила с кровати и, как ужаленная, начала собираться. За окном едва выползал красноватый диск солнца, где-то вдалеке чирикали утренние птицы, а я натягивала джинсы и все прокручивала разговор из сна. Ловила тонкую нить ощущений, пыталась вспомнить хоть одну деталь этого проклятого поля цветов. Что-то ужасно важное теплилось в груди, но зацепиться за него не выходило, хоть убей.

Тихо выбравшись из дома, я запрыгнула в машину. Не имея не малейшего представления, куда собираюсь ехать, я надавила на педаль газа. Буду искать, пока не кончатся силы или бензин. Объеду каждый уголок треклятого городка, всю округу. И если не найду и намека на это место, то рвану, куда глаза глядят.

Пока солнце поднималось все выше, я неслась по пустой дороге, преисполненная почти геройской для моего положения решимостью. Ни намека на поле, сад или хотя бы один жалкий цветочек. Только дома, дома и деревья. Никаких даже отдаленно родных мест, – все холодное и пустое.

Машина затормозила где-то на окраине. Небольшая возвышенность, вдали – сосновый лес. Мимо пронесся мусоровоз, и первая несчастная слеза скатилась по щеке. Я закричала, ударив по рулю. И еще, еще. Пока соленая вода не застелила глаза, а макушки деревьев не превратились в размытые пятна. Рыдая, я громко ругалась на весь мир, жалела себя. Задыхалась, пыталась утереть слезы, даже распотрошить соседнее кресло. Лишь бы стало хоть чуточку легче, лишь бы это все прекратилось и стало, как раньше. Плевать, каким было это «раньше», я хотя бы знала, что делать с этим и что чувствовать.

Все эти люди, взгляды, сотни слов, – бесполезных, глупых. Гребанная среда, насыщенная событиями, проносилась перед глазами, став всей моей жизнью. Новая точка отсчета, такая никчемная, что даже стыдно. Рома, Ковалев и Кошкина, веселая троица лучших друзей и я, жалкая потеряшка, не знающая даже собственную мать. Лилии, всюду эти лилии, тонна вопросов и ни одного внятного ответа. И это всего за один день.

Один день?

Мгновенно успокоившись, я развернула машину и рванула обратно в сторону дома. Надо было вспомнить, где я бросила сумку. Город оживал, из-за высоких заборов выползали соседи.

Виктора дома не было, а мама до сих пор спала, поэтому на кухне в гордом одиночестве орудовала Елена, напевая себе под нос. Вытянув из валяющейся в прихожей сумки книгу, я забралась на барный стул и поздоровалась.

– Вы куда-то ездили? – улыбнулась она, поставив передо мной тарелку, – ваши любимые оладьи.

– Нет, я не голодна, – я вздохнула, отодвинув посуду, и положила на её место книжку, – можно просто чая?

Пока кипел чайник, я попыталась отодрать с обложки стикер. Он никак не поддавался, лишь рвался и тонким слоем оставался на мягкой поверхности. Сдавшись, я открыла первую страницу.

– Один день, – пробормотала я.

«Максу и Роми, прочтите, когда вырастете», – гласило посвящение, и я пролистала дальше.

Елена заглянула в книгу, поставив передо мной кружку, и заинтересовано хмыкнула:

– Надо же, «Один день». Сколько бессонных ночей и пролитых слез!

– В каком смысле? – я подняла на неё взгляд.

– У вас традиция. Раз в месяц гостиная превращается в лагерь несчастных, кто согласился на совместный просмотр этого фильма.

– Фильма? Надо обязательно посмотреть.

– О, боги! Еще одного раза я не вынесу! – она ахнула, а я тихо рассмеялась. Тоска в душе чуть поутихла, и было решено во что бы то ни стало прочитать эту книгу от корки до корки. Ну, и обязательно посмотреть с кем-нибудь фильм.

***

– Постарайся не принимать её слова близко к сердцу, – старательно наставлял меня Рома перед встречей с Кошкиной, вышагивая по тротуару спиной вперед.

Я все еще ни разу не видела её и даже представить не могла, как она выглядит. Все описания сходились к пафосной сучке с «сочной задницей», как выразился Петя, и «черной душой,» – как дополнила Катя. Теперь я готовилась к ночному кошмару, плетясь на встречу у неё дома по поводу проекта. И мой дорогой друг лишь подливал масла в огонь.

– Расскажи о ней что-то внятное, чтобы я не была там, как дура.

– Ну, её папа занимается недвижимостью, поэтому не удивляйся величию их особняка. Вся из себя модница, красавица, и будет старательно это показывать, особенно перед Ковалевым. От их лобызаний, вероятнее всего, потянет блевать, – он хохотнул, а я едва не споткнулась от шока:

– Что? Они встречаются?

– Ну, она бы этого хотела. Но, насколько известно, он просто развлекается. Так, – брюнет резко остановился и глубоко вдохнул, – вон её дом. Мне надо собраться с духом.

Пару минут мы молча стояли посреди дороги, разглядывая облака, пока позади не раздался оглушающий рев мотора. Я обернулась и заметила подъезжающий к нам мотоцикл. Черный, блестящий, такой красивый и внушительный, что даже перехватило дыхание.

Железный конь остановился около нас, и всадник приподнял тонированное забрало шлема. Эти насмешливые светло-серые глаза я уже запомнила, – Ковалев.

– Что, оттягиваете неизбежное? – едва перекричав рычание, рассмеялся он, – погнали, трусишки, я вас защищу.

Слава рванул вперед и резким поворотом, едва не завалившись на бок, припарковался у витых золотых ворот, которые тут же отворились.

Дом и правда оказался внушительным: четыре этажа, огромный двор с бассейном метров в десять и идеальным газоном, всюду позолота и белый мрамор. Пожалуй, я и сама жила бы в таком, если бы мне хватало пафоса и идиотизма. С порога нас встретила огненно-рыжая красотка в длинном красном халате с мехом на рукавах и хмуро оглядела меня.

– И на кой черт нам эта неполноценная? Какая от неё польза без памяти? – фыркнула она.

– Милая, не будь стервой, – блондин прошел мимо и грязно шлепнул её по действительно сочной заднице, от чего она, вся воссияв, поспешила за ним.

– Мда, я и правда в ужасе, – тихо шепнула я Роме и поплелась за ними.

– Там в саду уже все подготовили. Могу попросить принести выпить. Сегодня жарко, – все лепетала Кошкина, семеня по следам своего возлюбленного.

Мы прошли через изящный холл, забитый трудящейся прислугой, в благоухающий сад. И как они добились, чтобы все так цвело уже в конце апреля? Мощеные камнем дорожки, невысокие деревья разных оттенков и целые поляны цветов. Розы, тюльпаны, нарциссы и…лилии? Я остановилась у небольшой клумбы и оглядела бутоны, – красные, белые, сиреневые. Ни одной розовой. Преследующие меня цветы были нежного, пудрового оттенка. Значит, они, к счастью, не отсюда.

Устроившись в беседке, мы погрузились в неловкое молчание. Лера продолжала пожирать меня взглядом, будто невзначай все сильнее продвигаясь с Ковалеву. Неужели, ревнует? Боится, что отниму? Ему же словно было абсолютно все равно. Он достал из кармана джинс железную коробочку с переливающейся надписью «макинтош» и зубами выудил из неё сигарету.

– Жига есть? – он глянул на Рому.

– Есть, – недолго помявшись, ответил он и протянул зажигалку через стол.

– Ты разве куришь? – я удивлено посмотрела на него.

– Предпочитаю делать это в более подходящее время.

– Неужели сейчас не самый подходящий момент? Вы все сидите, как обиженки. Че мне еще делать? Любоваться вами? Цветочками? Неинтересно.

Тишину скрасили шипение сигареты и клубы красиво вьющегося дыма. Я невольно вдохнула поглубже, – на языке остался мягкий привкус табака. Что-то знакомое. Может, я тоже курила? Стало интересно, расстроится ли мама, если узнает.

Наконец, мужчина в смокинге вынес кувшин с ледяным лимонадом, и все вдруг оживились.

– Итак, у нас праздник для сирот, – задумчиво протянула рыжая, – сколько будет человек?

– Около тридцати детей, от пяти до пятнадцати лет. И гости, важные шишки. Неясно, сколько их, но не меньше пяти.

Ковалев потушил сигарету и, придвинув к себе большой лист бумаги, принялся грубо что-то вырисовывать:

– План такой, – на листе появились очертания какой-то палатки, – ставим шатер метров на двадцать, сцену, стулья. Мы с Лерой организуем концерт. С вас какие-нибудь активности, – он повернул рисунок в нашу сторону, и я разглядела среди описанного зала маленьких человечков в смешных костюмах.

Рома ткнул пальцем в одну из таких фигур, самую высокую:

– Это ведущий?

– Да, без него некому будет вытягивать деньги из спонсоров.

– Может, устроим детям арт-терапию, а потом соберем выставку рисунков? – добавила я, ожидая, что меня поднимут на смех. Но все лишь закивали и продолжили обсуждение.

Мне больше нечего было предложить, поэтому я разглядывала ребят, почти не слушая их. Кошкина и правда оказалась красоткой, но, кажется, полной дурой. Славе было все равно. Я ловила, как его рука опускается ей на бедро, как она расцветает и целует его в щеку. И, что самое неприятное, в эти моменты я ловила его взгляд на себе. Но понять, с кем именно из нас он играет, не могла.

Лишь повернувшись к Роме, я заметила, что что-то идет не так, и снова вникла в разговор.

– Рот свой закрой, – прорычал брюнет.

– А то что? Снова обидишься? – Ковалев расплылся в улыбке и медленно перевел взгляд на меня, – ну как, он уже начал тебе плакаться? Хотя, наверное, решил попробовать новую тактику. Джентельмен и герой. Еще не успел пригласить на вечеринку?

– Еще хоть слово…

– Ну, давай, хоть попытайся быть мужиком. Попробуешь набить мне морду?

Рома словно опомнился и спокойно выдохнул, прикрыв глаза:

– И чего ты добиваешься? Ты же знаешь, не побежит она за тобой, хоть ты в лепешку разбейся, пытаясь что-то доказать. Не был нужен раньше, не нужен и сейчас. Просто смирись и лапай дальше Леру свою. Только закрой свой долбанный рот.

– О, друг, не разбивай мне сердце! – блондин схватился за голову, – уводишь девушку моей мечты!

Только сейчас дошло, что речь обо мне. И стало так мерзко, что к глотке подобралась злость. Я встала из-за стола и влепила пощечины обоим.

– Я не игрушка и не вещь, чтобы устраивать подобные спектакли. Вы ведете себя как полные придурки и уроды. Ладно этот, – я глянула на Рому, – но хоть от тебя я ожидала адекватного поведения. Не смейте обсуждать меня. А если так тянет мериться письками, то приплетать меня не нужно, – на одном дыхании пропалила я и поспешила на выход.

Какой же идиотской идеей было участвовать в этом проекте. Надо было сразу догадаться, что с такой командой не ждёт ничего хорошего. Они издеваются над моим прошлым, пока я ничего не понимаю, и злорадствуют.

Жар не спадал с лица, поэтому я упрямо шла вперед, вдоль дороги, словно это хоть как-то поможет. Горела ладонь от пощечин, распалялась ярость, и когда сзади послышались шаги, я лишь ускорила шаг. Я была почти уверена, что оторвалась, но кто-то вдруг схватил меня за плечи и развернул. Ожидая увидеть Рому, я едва открыла рот, но тут же смолкла, встретив перед собой блондина.

– Ну, чего ты надулась-то? – он наклонил голову вбок, – я понимаю, да, Рома просто невыносимый приду…

Я прервала его, сбросив руки со своих плеч:

– Дело не только в Роме! Вы оба придурки. Я уже сказала все, что думаю о вас.

Слава огляделся по сторонам и склонился к моему уху:

– Ты просто выбрала не ту компанию, – его губы коснулись мочки моего уха, и я вздрогнула, – они все ничтожные, жалкие букашки, которые в твоей беде ищут только выгоду для себя. Ромочка твой сохнет по тебе, и вот вам повод стать опорой – авось влюбишься.

– Не тебе обсуждать со мной чувства Ромы, ясно? – выплюнула я, – ты мне не подружка и не мамочка.

– За это я тебя и обожаю, – сухо рассмеялся он, приблизившись к моему лицу, – не будь такой простой. Ты становишься легкой добычей. Потому что выглядишь глупо, – легким движением он заправил выбившуюся прядь мне за ухо и, развернувшись на пятках, зашагал обратно к дому Кошкиной.

Хотелось крикнуть вслед что-то вроде «сам ты идиот», но тогда я действительно выглядела бы глупо. Поэтому я тихо выругалась и поплелась домой. Более дурацкого и при этом полезного разговора, пожалуй, никогда больше не случится.

***

В доме витал запах корицы. Ужасно захотелось сладкого, поэтому я поспешила на кухню в надежде, что Елена уже что-то приготовила. Но на удивление застала маму с тарелкой теста, в компании неизвестного мужчины. Он был крупнее Виктора, хоть и не выше, и одет совсем по простому: джинсы, затасканный свитер и висящие на воротнике солнцезащитные очки.

– Добрый день, – неуверенно произнесла я, подойдя ближе.

– А вот и ты, – мужчина тут же встал со стула и кивнул мне, – рад, что ты снова на ногах. Отлично выглядишь.

– Спасибо. А вы кто? – я глянула на маму, которая ободряюще улыбнулась и выдвинула мне стул:

– Садись. Это Евгений Сергеевич, полковник. Я не ошиблась, вы полковник?

– Не ошиблись, – он уселся обратно на место.

– И по какому вы делу? Мам, неужели Виктор – опасный преступник, а нам нельзя его выдавать? Ой, – я прикрыла рот ладонью, – наверное, ляпнула лишнего.

Мама лишь нервно рассмеялась, снова взявшись за тесто.

– Вообще-то, я к тебе.

– Ко мне? В каком смысле?

– Евгений Сергеевич, – она снова с грохотом поставила миску на стол, – я убеждена, что сейчас вам нечего делать в нашем доме. У моей дочери амнезия, и она ничем не поможет в ваших делах. Будьте добры не добавлять лишнего стресса к реабилитации.

– Ты знаешь, что это меня касается, Настя, – рыкнул он, – Соня мне не чужая, и я имею право с ней поговорить.

– Имеешь, но не сейчас.

– А может, вы меня спросите? – не выдержала я.

Складывалось впечатление, что все в этом городе изо всех сил делают вид, что меня нет. Обсуждают, решают, ссорятся. Я – камень преткновения и совершенно бесполезный элемент. Я как игрушка, которую таскают туда-сюда, перетягивают из стороны в сторону и ждут, пока не оторвутся плюшевые лапки. И от этого так гадко и паршиво, что хочется кричать.

– Хорошо, – полковник повернулся ко мне и вгляделся в мои глаза, – ты помнишь что-то об аварии?

– Я не помню вообще ничего. За четыре дня едва вспомнила несколько бесполезных деталей. Стыдно признаться, но я даже не знала, как зовут мою маму, пока вы не сказали. Это очень плохо?

– Нет, не плохо, – он помотал головой, – мне жаль. Но давай договоримся, если вспомнишь что-то, то наберешь мне?

– А номер?

– Я дам номер, – тут же перебила мама и поспешила выпроводить мужчину из дома.

Я выхватила из тарелки пару долек нарезанных для пирога яблок и отвернулась к окну. Собирались тучи, ветер всколыхнул деревья в саду, и по стеклу ударили первые капли. Они растекались узкими дорожками, перерезая бледнеющий пейзаж.

Вопросов становилось все больше и больше, а разбираться в них – все меньше сил и желания. В подобном стоит копаться кому-то вроде Евгения Сергеевича, но никак не мне. Может, стоит с ним подружиться? Если его интересует авария, то ему же на пользу, чтобы я все вспомнила как можно скорее.

– Как же он мне надоел! – вернувшись, начала ругаться мама, – вечно лезет, что-то вынюхивает. Вокруг твоей палаты крутился целыми днями. Параноик чертов.

Нежные руки сжали мои плечи, и я невольно вздрогнула. «Эта женщина мне никто,» – пронеслось в голове, но я натянула улыбку, глянув на неё.

– Как ты? Как школа? Ты так быстро сегодня убежала.

– Все отлично, знакомилась со старыми друзьями. Даже проектом продолжила заниматься.

– Замечательно! Наверное, ты чувствуешь себя чужой, но я знаю, это временно. У тебя много хороших друзей, и не сомневаюсь, что они тебе помогут.

– А кого из моих друзей ты знаешь? – сердце почему-то забилось быстрее. То ли я ожидала, что все вокруг действительно лжецы, как и предостерегал Ковалев. То ли изо всех сил надеялась, что я забыла еще кого-то очень важного, – может, того, кто подарил мне эту злосчастную книгу.

– Знаю Рому – интересный мальчик, очень умный, учтивый. Иногда, конечно, много на себя берет, но, думаю, он это перерастет. Помню смешных близняшек. Еще девочка, Вика, помогала мне с цветами, – она задумчиво покрутила мои волосы, – точно, и Лера еще.

– Лера? – я в шоке развернулась, – Лера Кошкина? Рыжая, такая?

– Да, точно она.