Czytaj książkę: «Падший Ангел»

Пролог

Да, мы любили друг друга.

Да — это была красивая любовь.

Но самое страшное в любви — молчание.

Самое большое предательство — молчание.

Самый тяжёлый грех — молчание.

Любили так,что вместе не выжили.

Меня зовут Анжи, и я расскажу, как вырывают крылья.

Мы ехали в машине. Дорога тянулась бесконечно, а ожидание прожигало изнутри.

За окном медленно проплывали серые, тяжёлые дома, которые годами стояли, не шелохнувшись. Им было всё равно, кто проезжает мимо и чья судьба прямо сейчас решается в одной из этих машин.

По коже бегали мурашки, живот сводило, будто я не ела пару дней. Сердце то замирало, то бросалось в галоп от ощущения, что я еду на вынесение себе приговора.

Просто знакомство. Знакомство с ним. С человеком, чьё имя в этом городе знали почти все, кто хоть как- то интересовался музыкальной индустрией.

Владелец сети студий. Наследник империи громких музыкальных проектов. Музыкант. Продюсер. Тот, о ком говорили шёпотом и вслух, по-разному, но всегда — с интересом.

Я так много слышала о нём. Истории, слухи, сплетни — музыканты пересказывали их друг другу с придыханием и блеском в глазах. Но я никогда его не видела и даже не знала, как он выглядит.

Наверное, я должна была подготовиться: перед встречей зайти в интернет, открыть его аккаунт, почитать статьи, где наверняка есть его фотографии.

Я мысленно отругала себя за свою неподготовленность.

Для меня он был не человеком, а ощущением власти. Набором чужих воспоминаний и легенд. Фигурой где-то «там, наверху» — недосягаемый, немного нереальный.

И сейчас я ехала на личную встречу с ним.

Меня словно разрывало на две половины.

Одна — воодушевлённая, польщённая, почти счастливая: «Он хочет со мной познакомиться. Со мной. Значит, я чего-то стою, правда?»

Другая — настороженная, недоверчивая: «Почему я? Зачем? Что вообще всё это значит?»

Я прекрасно знала, что ждёт меня там.

Просторный холл в светлых тонах. Высокие потолки, под которыми гулко отзываются шаги. Гладкий пол, по которому каблуки стучат чуть громче, чем хотелось бы.

Напротив — стойка ресепшена и высокая светловолосая девушка с приятным голосом. Она улыбнётся и спросит, чем может помочь. Я, как всегда, отвечу:

— Спасибо, я в студию.

Взгляд по привычному маршруту скользнёт по идеально начищенной до блеска лестнице наверх. Ступени чуть стёрты по центру — по ним прошли сотни ног, спешащих к своей музыке и своим шансам.

Ещё одна дверь с чёрной надписью: «Konstant Studio». За ней — совсем другой мир.

Внутри воздух кажется плотнее. Где-то глухо бьёт бас, из другой комнаты доносится вокал. Смех, свист, обрывки мелодий смешиваются с запахом кофе и чуть перегретой аппаратуры.

Белоснежный холл встречает ярким светом. Белые стены, как чистый лист, уже исписаны следами: гитары с автографами в чёрных рамах. Какие-то — почти новые, другие — с поцарапанным лаком и потёртыми грифами, с историей, буквально привинченной к стене.

Направо — сердце студии. Коридор со звукоизолирующими дверьми: за одной репетируют, за другой пишут вокал. Красные и зелёные лампочки мигают, как маленькие светофоры: «занято», «идёт запись», «можно входить».

Где-то отстукивают ритм барабаны — ровно, как чужое сердце.

Из коридора выходишь в основной холл — зону ожидания, остров тишины в этом контролируемом хаосе.

Здесь стены уже не белые, а живые: чёрно-белое граффити растекается по ним, как мысли на полях. У дальней стены — два широких лофт кресла в серой ткани и низкий зеркальный столик с журналами, старыми афишами и забытыми кем-то пропусками на концерты.

А напротив висят фотографии. Его фотографии.

Чёрно-белые кадры в строгих рамках, выстроенные ровной линией. Лица, силуэты, руки на грифах гитар, профили в полутени. Серии чужих историй, застывших на глянце.

И среди них — один снимок, к которому я всегда возвращалась.

Мужской профиль, выхваченный светом из тени; сильная шея, линия плеч, обнажённый торс. Свет мягко стекает по коже, как тёплая вода, подчёркивая каждый изгиб, каждое напряжение мышц.

На этом фото его лица почти не видно. Но именно оно всегда казалось мне самым честным. И самым опасным.

Я никогда не видела его полностью — ракурс и тень прятали глаза, оставляя только линию губ и ощущение холодного спокойствия. Может быть, в этом и было всё притяжение: недосказанность, полтона, чувство, что в кадре есть что-то, чего я пока не могу понять.

Иногда я медленно проводила пальцами по стеклу, обводя размытый контур ключиц и шеи, ловила себя на том, что задерживаю дыхание. И каждый раз одёргивала руку, убеждая себя, что это просто красивая фотография, одна из многих. Но стоило отойти — я чувствовала на себе его невидимый взгляд. Словно человек с фотографии знал обо мне больше, чем должен. Тогда мне казалось, что это всего лишь моя фантазия, наваждение — пока я однажды не узнала, что он и правда наблюдал за мной, изучал — терпеливо и неотрывно, как хищник за добычей.

Я уже была здесь. Я любила эти стены, этот запах кофе, железа и ощущение, что ты в центре всего мира. Любила ночи, проведённые в этой студии: когда засыпаешь под гул барабанов из соседней комнаты и просыпаешься от взрыва смеха слегка пьяных музыкантов, спорящих о чём-то до хрипоты.

Слишком многое было связано с этим серым зданием: мои первые деньги, первые провалы, первая вера в то, что у меня что-то получится. Я знала, что ждёт меня за этой дверью, но не знала — кто.

Тогда я чувствовала, что еду на встречу с человеком, который изменит мою жизнь. Но я не знала, что он окажется из тех, кто её сломает.

Глава 1

Анжи

Меня всегда пугали моменты, после которых уже нельзя сделать вид, что всё «как раньше». До них ещё можно отступить, отшутиться, закрыть дверь и сказать себе: «Показалось». После — уже нет.

Сейчас я сидела в чёрном люксовом Audi рядом с Эдрианом и очень старалась не думать о том, что именно к такому моменту мы и подъезжаем.

Разумеется, не думать. Лучший способ — просто зациклиться на этой мысли и повторять её про себя каждые десять секунд. Работает безотказно. Мозг паниковал, но приличия соблюдал. Красиво, почти по-деловому.

Он сидел рядом, смотрел вперёд. Спокоен, собран — как будто везёт меня не к человеку, который может перевернуть всё, над чем я жила последние годы, а в ближайший торговый центр за новыми кроссовками.

Ему бы ещё пакетики с логотипом в руки — и картинка будет совсем завершённой.

Высокий, подтянутый. Чёрные джинсы, серая футболка, тёмный бомбер — всё сидит так, словно вещи сначала прошли кастинг, а уже потом попали в его гардероб.

На запястье — лаконичные часы, те самые, на которых времени всегда чуть меньше, чем нужно. Очень в его стиле: всё под контролем, даже ощущение вечной спешки.

На пальцах — серебряные кольца, узоры которые я уже успела выучить, пока он в студии размахивал руками и с азартом рассказывал о новых PRпроектах.

Да, конечно, Анжи, ты слушала исключительно про KPI и охваты. Как же иначе. Главное — делать вид, что тебя заводят цифры, а не то, как двигаются его руки. «Анжи, ваш личный KPI на сегодня провален: вы снова смотрели не туда».

Светлые волосы, короткая стрижка — тот самый стильный ёжик, который, к несчастью для окружающих, ему безусловно шёл. Идеально. Как кто-то задал фильтру: «Соберите мне, пожалуйста, мужчину, который будет раздражать одним фактом своего существования».

Слева на шее, из-под воротника, выбегали тонкие чёрные линии татуировки — корни дерева, уходящие вниз, к груди. Создавалось впечатление, что они врастали в него, как что-то тёмное однажды проросло изнутри, и он так решил это там оставить.

На левой кисти — шрам в виде полумесяца. Неровный, с поблёкшими краями, словно разбитый нимб. Когда-то, возможно, целый и сияющий, теперь — треснувший, чуть перекошенный. Я в который раз поймала себя на том, что смотрю именно на него. Не на лицо, не на татуировку с корнями, а на этот странный, некрасивый полумесяц, в котором, казалось, собрано всё то, что он не проговаривает вслух.

Забавно, что именно этот шрам потом будет стоять у меня перед глазами, когда я буду пытаться объяснить себе, где всё пошло не так.

Его звали Эдриан Лойд. Для всех — Эдриан. Для меня — Эд.

Я даже не сразу заметила, когда это сокращение стало звучать у меня в голове естественно. Сначала оно просто соскользнуло с губ — быстро, почти небрежно, без права на особый смысл. А потом оказалось, что после одной-единственной «Эд» между нами стало чуть меньше воздуха. Не опасно близко. Но уже и не безразлично.

Короткие имена — это, как приоткрытая дверь: ногу ещё не поставила, но уже оценила, как там внутри.

В какой-то момент я поймала себя на том, что смотрю не на его профиль, не на линию шеи, а всё на тот же шрам. Как на точку, с которой могла бы начать его разгадывать, если бы вдруг решила перейти границы дозволенного. Пока что — не решила.

Обычно с ним было легко и почти по-домашнему. Но сейчас я чувствовала его присутствие сильнее, чем ремень безопасности, врезающийся в ключицу. Он молчал. И это молчание казалось тяжёлым, аккуратно выверенным — как будто он тоже что-то считал в голове и очень не хотел ошибиться.

Он ухаживал за мной. Это не требовало особых интерпретаций. Писал, звонил, шутил. Оказывался в студии ровно тогда, когда кофе заканчивался, а я уже собиралась признать поражение перед собственным текстом. Приносил мелочи — книжку: «вроде бы тебе может быть интересно», шоколадку: «ты же сегодня ещё ничего не ела, да?». Ничего демонстративного, никаких букетов на весь офис. Внимание, поданное в мягкой, почти незаметной упаковке.

Его забота не давила. Она просто подстраивалась под меня — тёплая, тактичная, с той самой дистанцией, на которой уже небезразлично, но ещё можно сделать вид, что это просто «очень хороший партнёр по бизнесу». Я давно перестала обманываться. Но привычка держать лицо — никто не отменял.

И именно он сейчас вёз меня на эту чёртову встречу с Константином. К человеку, после которого мы уже не смогли бы остаться прежними: ни я, ни мои песни, ни, возможно, и сам Эд.

Почему он посадил меня в эту машину сам? Если я ему нравлюсь — зачем подталкивать к другому мужчине? Если я ему не нравлюсь — зачем тогда все эти месяцы были: его вежливость, мои песни или наше обоюдное бегство от прямых формулировок?

Я не задавала ему этих вопросов вслух. Во-первых, в дороге не принято устраивать допросы. Во-вторых, честность — роскошь, и тратить её впопыхах, на светофоре, было бы просто невоспитанно.

Когда-нибудь потом я ещё не раз вернусь к этому дню и к этой поездке. К его сжатым губам. К слишком спокойному голосу.

Я буду разбирать этот момент, как сложный узор: где его мотивы, где моя проекция, а где — голый страх что-то потерять, так и не успев этим толком воспользоваться.

А пока я просто тихо сидела в машине, смотрела вперёд и слушала, как в висках глухо стучит пульс, как шины мягко шуршат по дороге. И пыталась аккуратно, по одной, вытягивать свои мысли — давно живущие на пределе и сегодня явно настроенные этот предел переступить.

И, разумеется, мой мозг не нашёл ничего более важного, чем выбрать самое «подходящее» воспоминание — наше первое знакомство с Эдрианом.

Это было на какой-то шумной вечеринке, где музыка уже ничего не решала, а алкоголь решал слишком многое. Он тогда долго расспрашивал меня о песнях, о группе, о том, почему я так упрямо пою только своё.

Диджей гнал один и тот же бит, бас бил в грудь, чьи-то голоса сливались в крик, пахло дорогим виски и сладкими коктейлями. Группа, ради которой всё это якобы собиралось, уже давно никому была не интересна: они играли в углу, а все остальные играли сами с собой.

Я сидела у барной стойки и заливисто смеялась над шуткой весьма привлекательного бармена с шикарной шевелюрой. Он уже был почти в моей власти: оставалось только включить мой фирменный взгляд — и можно было бы снимать сливки вечера. Кстати, это был уже пятый стакан, который я пила за счёт заведения. Неудивительно, что вся эта атмосфера пьяных смазанных взглядов совсем не вызывала у меня отвращения.

В таком почти прозрачном золотом платье из пайеток, которое еле держится на тоненьких бретельках и вот-вот готово сползти с груди, трудно чувствовать себя иначе. Под ним — только чёрные ажурные трусики «на особый случай» и подол, едва прикрывающий мою пятую точку.

Платье цепляло свет со всех сторон, каждая вспышка прожектора прилипала ко мне, так словно я и правда центр этой вселенной. Высокие каблуки, красная помада, стрелки, идеально выведенные чёрным лайнером, и лёгкий запах духов — смесь бергамота и дыма.

Исходя из всего этого, я совершенно закономерно чувствовала себя королевой вечера.

Иногда легче быть королевой на пару часов, чем думать и решать одни и те же вопросы на трезвую голову.

Корона из пайеток давила меньше, чем собственные мысли.

Лейла, моя соседка по квартире и по беспределу, уже где-то целовалась с солистом той самой группы, которая сегодня отпела. Я даже не уверена, знает ли она его имя, да и какая, к чёрту, разница.

Лейла всегда умела входить в любую комнату так, будто она там хозяйка: громкий смех, тёмные глаза, в которых вечеринка не заканчивалась никогда. Она таскала нас по тусовкам, я потом писала песни про то, как мы живём. Такой у нас был бартер. И тогда мне казалось, что с ней рядом ничего по-настоящему плохому просто не может случиться. Стыдно нам завтра за сегодня точно не будет. Блистать — наше обычное дело. По крайней мере, я свято в это верила.

— Выпьешь со мной? — лениво произнёс кто-то рядом, перекрикивая музыку.

Я обернулась. Высокий, светлоглазый, слишком уверенный в себе парень в дорогих кроссовках и белой футболке с аккуратными прорехами, которые только добавляли ему бунтарства. На фоне этого шумного бедлама он выглядел, как гость из другой жизни. Волосы — растрёпаны правильной небрежностью, на губах — хитрая ухмылка, над левой верхней губой — маленькая родинка.

— С тобой? — буркнула я и медленно осмотрела его с ног до головы уничтожающим взглядом.

Он засмеялся. Смех оказался неожиданно чистым и тёплым, не вязался ни с клубом, ни с дымом, ни с чужими руками, которые уже тянулись к нему — поздороваться, похлопать по плечу, что-то крикнуть на ухо. В этом смехе не было ни грамма того липкого интереса, к которому я привыкла.

— Ты сама-то поёшь или только критикуешь? — прищурился он.

— Пою, — упрямо ответила я. — Свои песни.

Он наклонился к барной стойке, что-то показал бармену жестом, повернул голову — и я наконец заметила в правом ухе серебристый гвоздик. Пятый или шестой стакан виски внутри меня очень обрадовался новой детали и немедленно снял внутренний фильтр.

— В смысле — свои? — переспросил он, наклоняясь ближе, чтобы расслышать.

— Не каверы, не чужие хиты, — уточнила я и сама подалась к нему, прицеливаясь словами, как дротиками. — Если облажаться, то хотя бы в авторском материале. В отличие от тебя.

— Это как — «в отличие от меня»? — он вскинул бровь.

— Правое ухо, гвоздик, шрам, дорогие кроссовки, — я ткнула пальцем в сторону его уха. — Ты же понимаешь, что с таким набором ты не человек, а ходячее клише: «опасно симпатичен». На тебе прямо написано: приличный мальчик с тёмными фантазиями, который научился прятать их под правильной улыбкой.

Он усмехнулся, уголок губ чуть дёрнулся — то ли от того, что попала, то ли от того, что ему это даже понравилось.

— Ты так всех раздеваешь до ярлыков или мне просто повезло? — спросил он.

— Тебе повезло, — хмыкнула я. — Обычно я молча пишу про людей песни и только потом ругаю.

— И что, я уже кандидат на куплет? — приподнял он бровь.

— Спокойно, — я покрутила в воздухе пальцами, как ручку от приглушённого звука. — Про таких, как ты, песни не пишут сразу. Вы сначала проходите через пару глав моей жизни фоном.

Он фыркнул, но промолчал, только снова улыбнулся — слишком легко, слишком открыто, как ему и правда достаточно просто быть рядом и не требовать ничего взамен.

Я тогда ещё не знала, что однажды каждая моя новая песня станет говорить вместо меня — о том, что я так и не решилась произнести вслух. И что больше всего меня будет бесить именно то, с чего всё началось: его улыбка.

Он улыбнулся чуть шире, и у меня внутри что-то неприятно дрогнуло — как перед выходом на сцену, когда уже поздно убегать за кулисы.

С тех пор он то и дело появлялся на наших репетициях, приносил кофе, шутил, ловко подставлял мне куртку, когда я мёрзла на крыльце во время перекуров. Эдриан ухаживал осторожно, не спешил перейти за черту друга, но и другом его нельзя было назвать. Слишком красивый для «просто друга», слишком внимательный для человека, который ничего не хочет взамен. Но я старательно не додумывала за него мотивы, наслаждаясь его вниманием к моей персоне.

Лейла первое время тоже торчала на репетициях. Сидела в углу, листала ленту, кидала мне взгляды через зал, кивала, когда какой-то новый кусок звучал удачно. Иногда она приносила нам перекусы, иногда — просто своё «я с вами».

— Ему явно не всё равно, — как-то сказала она, когда мы вдвоём шли от студии до метро. — Но, учитывая твой любовный стаж с гитаристами, я бы тебе пока запретила.

— Запретила? — я усмехнулась. — Ты кто мне, мама?

— Я кто угодно, лишь бы ты снова не вляпалась в бред на репетиционной базе, — отрезала она. — Ты и так уже один раз перепутала личное и рабочее. И причём два раза — в своей же собственной группе. И помнишь, чем это обернулось для тебя и Дианы.

Ну вот зачем она опять. Сердце снова получило под дых. Диана давно ушла из моей жизни, но стоило только назвать её по имени — и воздух между нами густел, как дым в том клубе. Внутри сразу поднимался тот самый вопрос, на который я не могла ответить даже самой себе — или делала вид, что не обязана отвечать: кто из нас тогда всё сломал на самом деле? Я тогда просто ускорила шаг и перевела разговор на что угодно — погоду, новый трек, обсуждение прошлого квартирника. Всё, лишь бы не возвращаться туда, где мы когда-то остались втроём: я, Диана и тот, кто стоял между нами.С тех пор я тщательно обходила стороной любые треугольники, даже намёки на них. Но жизнь, как всегда, решила, что моё мнение — не главное.

И вот теперь, сидя рядом с Эдрианом в машине, я снова возвращалась туда же — только по другой траектории.

— Хочешь, познакомлю тебя с Константином? — как-то между делом предложил он неделю назад, будто звал выпить кофе в соседнее кафе.

— А он вообще знает, кто я? — только и смогла тогда выдать я.

Эдриан загадочно улыбнулся, его голубо-зелёные глаза сверкнули лукаво.

— Знает. Ему интересно.

Фраза, сказанная им неделю назад, всё ещё звенела в голове.

Чёрный люксовый Audi мягко притормозил у входа, и я в который раз поймала себя на мысли, что эта машина ему слишком идёт: блеск, кожа, персональный водитель — и он сам в серой хлопковой футболке, идеально подчёркивающей его натренированные мышцы.

— Эй, певичка, просыпайся, — ленивый тёплый голос Эдриана выдернул меня из мыслей. — Мы на месте.

Он повернулся ко мне, облокотившись локтем о спинку сиденья. На губах играла привычная хитрая улыбка. Маленькая родинка над губой только подчёркивала это ощущение: вроде бы мальчишка, а в глазах — взрослый хищник, тщательно прикидывающийся домашним котом.

— Ты как? — он прищурился.

— Нормально, — солгала я, сжимая ремень сумки. — Пойдём уже.

Эдриан усмехнулся краешком рта.

— Пойдём, если так настаиваешь, — перефразировал он мой ответ на свой лад и потянулся к дверной ручке.

— Эд, подожди, — внутри меня поднялась паника. — Зачем я здесь, я не понимаю.

Он чуть наклонил голову, разглядывая меня с тем самым лукавым прищуром, от которого, казалось, многим девушкам становилось жарко.

— А вот это, милая, уже хорошие новости, — он медленно провёл большим пальцем по шраму в форме полумесяца на левой кисти, как по привычному талисману. — Когда Константин хочет сам что-то понять, это всегда интереснее, чем когда ему кого-то навязывают.

Экран его телефона вспыхнул знакомой картинкой: стоп-кадр — тот самый зал, те же кривые колонны и наш старый микрофон. Лайв со студии. Там, где мы с ребятами каждую неделю снимали дешёвые, но честные видео, где я, задыхаясь от волнения, в очередной раз пела свои песни, а камера Эдриана дрожала в такт моим рукам.

Я вдруг ясно поняла: если Константин давно смотрит записи из студий, он мог видеть меня раньше, чем я — его. Эта мысль странно обожгла. Может быть, я здесь не случайно. Может быть, эта встреча была придумана задолго до того, как я села в машину.

Дверь хлопнула за моей спиной, и машина сразу стала казаться чем-то нереальным — как реквизит с дорогих съёмок, который сейчас увезут куда-то дальше, в жизнь, не похожую на мою.

Снаружи было прохладно. Воздух пах мокрым асфальтом, выхлопами и чем-то ещё — то ли кофейней поблизости, то ли чужими жизнями, мимо которых ты идёшь. Здание студии нависало стеклянной стеной. Вывеска Konstant Studio была лаконичной, без лишних изысков. Больше всего она напоминала подпись к картине, о которой ты ещё не решил, нравится она тебе или пугает.

Я поднялась к ступенькам, провела ладонью по холодным металлическим перилам. Шершавый металл якорил в реальности. Лейла бы сказала: Не строй из этого трагедию, просто зайди в здание.

— Просто дойти до двери, — прошептала я.

Наверху, за стеклянной дверью, кто-то смеялся, кто-то говорил по телефону. У этого места был свой звук — не клубный, не концертный. Ровный рабочий гул людей, которые приходят сюда не отдыхать, а делать что-то, от чего потом будут зависеть чьи-то будущие песни.

На секунду захотелось развернуться, спуститься обратно, открыть дверь машины и сказать водителю: Отвезите меня домой, я передумала, а следом написать Лейле: Я слилась, давай пить. Представить, как она закатила глаза и всё равно достаёт бокалы. И пусть потом Эдриан сколько угодно смеётся, сколько угодно шутит про испорченный трейлер.

Но машины уже не было. Сзади плавно зарокотал мотор и стих где-то дальше по улице. Всё. Назад — только пешком. И только самой.

Я выдохнула и шагнула в дверь, которую распахнул для меня Эд, и этим запустил ту идиотскую рулетку, в которой мы сами стали ставками. Ещё шаг — и я окажусь лицом к лицу с человеком, который умеет вытаскивать из песен самое главное. Тогда я всерьёз верила, что Константин займётся треками.

Он выбрал другой вариант — разбирать меня. Тщательно, с каким-то особым наслаждением.

Глава 2

Анжи

— Ну же, пойдём. Ты должна с ним познакомиться, — торопливо, почти восторженно зазывал Эдриан, тянув меня за руку.

Сердце бешено забилось. Затаив дыхание, я шагнула навстречу судьбе — или в пропасть, тут как посмотреть.

Не заметила, как по привычке прошла мимо ресепшена и даже не поздоровалась с Камилой, светловолосой девушкой за стойкой. Она что-то крикнула мне вслед, но слова растворились где-то между шагом и ударом пульса в висках.

Я сдёрнула с себя синее кашемировое пальто и почти швырнула его в руки Эдриану.

Моё пальто, конечно, выглядит на миллион. Жаль, его владелица — минимум на нервный срыв.

Пальцами наощупь попыталась привести в порядок непокорные кудри: то взлохматить, то пригладить. В итоге просто нервно перекинула их назад — локоны мягко рассыпались по спине, которая казалась слишком обнажённой и уязвимой для этого момента.

Быстро разгладила складки на лёгком платье цвета Шампань. V-образный вырез спереди и сзади делал меня опасно открытой: ключицы, спина, слишком много воздуха вокруг кожи. Жемчужный пояс на талии собирал всё это в аккуратный силуэт, а подол обрывался выше колен, так что ноги выглядели как отдельный аргумент — куда более убедительный, чем мои речи в состоянии стресса.

Я покорно двинулась за Эдрианом.

— А вот и он, — заметил Эд.

Я проследила за его взглядом вверх — по лестнице, тонущей в жёлтых софитах.

Наверху, в свете, вырезался силуэт. Высокий, стройный мужчина. Он стоял над нами, как на Олимпе. Казалось, это не лестница, а пьедестал.

Глоток воздуха застрял где-то в груди, как кто-то внутри внезапно нажал «паузу». Организм, видимо, решил поэкспериментировать и временно отключил функцию «дышать».

Я упрямо держала взгляд внизу. Не потому, что слабая — потому, что не хотела дарить ему первое слово даже во взгляде.

Вцепившись глазами в носки своих сапог, лишь бы не встретиться с тем, кого, кажется, вселенная уже записала в мой персональный рок, я сделала шаг вперёд — короткий, осторожный — навстречу мужчине, чьё лицо я до ужаса боялась увидеть и до отчаянья хотела знать наизусть.

— Ну же, поднимайся, — Эдриан легонько подтолкнул меня в спину. — Не на казнь идёшь.

А звучит так, Эд, будто ты уже выбрал мне гроб и музыку для выхода.

Я осторожно ступала по стеклянным ступенькам. Каждая — как испытание на прочность каблуков и нервов. Коричневые короткие сапоги из мягкой замши с почти плоским каблуком держали ногу уверенно, но внутри всё равно трясло.

Пальцы правой руки сами нащупали мизинец, гладя знакомый жемчужный ободок с крошечным сердечком: проверка — талисман на месте, значит, ещё рано паниковать.

Только не навернись. Только не упади ему под ноги. Хотя эффектное знакомство, что уж.

Звенящая тишина оглушала. Я шла почти вслепую, не позволяя себе поднять голову. Страшась одного — встретить его взгляд. И страшась другого — не встретить вообще.

— Привет, — разрезал воздух низкий, спокойный голос.

Мой взгляд сам дёрнулся вверх.

Браво, Анжи. Стальная воля уровня «слабый WiFi».

— Ну, знакомьтесь, друзья, — голос Эда врезался в тягучую тишину. — Анжи, это Константин. Константин, это Анжи.

Его обычный любезный тон прозвучал так, будто он выстрелил стартовым пистолетом.

Мы упёрлись взглядами.

Он смотрел спокойно. Слишком спокойно — как человек, который привык получать то, что хочет. Взгляд прямой, холодный, внимательный, раздражающе невозмутимый.

Я расправила плечи, слегка вскинула подбородок. Ну давай. Смотри. Я не из тех, кто тушуется из-за чьих-то синих глаз, даже если они — целый Тихий океан.

Мы мерялись не ростом, а глазами: кто первый дрогнет, кто первый отведёт взгляд.

Чем дольше я на него смотрела, тем сильнее ощущала эту странную двойную тягу: влепить ему пощёчину — просто за то, что он смотрит так, словно уже имеет на меня права, и шагнуть ближе — проверить, правда ли от него бьёт током или мне это показалось.

Внутри всё упрямо сопротивлялось: нет, не твоё, не сейчас, не надо. А тело, предатель, тянулось к нему, как иголка к магниту.

Мир съехал на задний план: люди, голоса, смех, музыка — всё превратилось в глухой фон. На переднем остались только мы: его взгляд, мой вызов и тонкая грань между «послать» и «потеряться».

Щёлкнуло где-то под сердцем — тихо, противно, знакомо.

Ни стекла, ни рамки. Вот он. Мужчина с фотографии. Не профиль, не линия плеч, не безопасный глянец, а рост, дыхание, тепло кожи в паре шагов от меня. Мой мозг по инерции ищет рамку по краю его силуэта. Смешно. Это не кадр, от которого можно отойти. Та самая шея, те же ключицы, то же спокойное хищное самообладание. Только теперь, если потянуться рукой, я коснусь не холодного стекла, а его.

Где же крылья. Где же ты их потерял.

Чёрные как смоль волосы кудрями спадали ему на лоб, словно художник специально обрамил этот совершенный профиль. Бездонные и холодные, как ледник, глаза резко выделялись на смуглой ровной коже. Пухлые губы и ямочки на щеках добавляли ещё больше невинности его образу. Высокие скулы задавали жёсткую, безупречную архитектуру лица. Он выглядел так, словно был не просто снят на фото, а вытащен из дорогого кинопостера, где всё — про власть и вкус, а не про улыбчивое счастье.

Он был идеальный и вполне мог бы стать героем книг Джейн Остин. Только это был не мягкий романтический герой. Это был тот, кто ломает сюжет.

— Не передумала? — неожиданно для меня спросил он.

Голос — ровный, без улыбки. Будто это не вопрос, а проверка.

— С чем именно?.. — пересохшим горлом выдавила я.

— Войти в мой мир, — ответил он так, словно обсуждал нечто совершенно деловое. — У Эдриана талант приводить ко мне людей, которые потом жалеют, что согласились.

— Конст, не драматизируй, — вмешался Эд, нервно хохотнув. — Ты же не в ад её ведёшь.

— Смотря для кого, — холодно бросил Константин и снова посмотрел на меня. — Ну?

Он ждал. Не улыбался, не подбадривал, не смягчал. Просто в упор смотрел, как судья, ожидающий, признаю ли я свою вину.

Скажи «нет». Развернись. У тебя ещё есть шанс.

— Я — язык запутался в несуществующих словах. — Я уже здесь.

— Не аргумент, — отрезал он. — Многие стоят уже здесь. Потом бегут.

Он чуть наклонил голову, рассматривая меня под другим углом.

— Ты бегаешь, Анжи? — спросил он.

— В смысле? — я моргнула.

— В прямом, — он не отвёл взгляда. — Когда становится слишком тяжело — ты бежишь или остаёшься?

В горле пересохло.

— Я стараюсь оставаться, — с вызовом выпалила я.

Он чуть усмехнулся уголком губ — едва заметно.

— Посмотрим, — коротко бросил он. — Идем.

Он не предложил. Не пригласил. Просто повернулся и пошёл, зная, что я пойду следом.

Я поймала растерянный взгляд Эда. Он развёл руками: «Сама хотела» — и остался внизу.

Конечно, Анжи. Шагнула навстречу судьбе — теперь не ной.

Цепляясь за остатки света в коридоре и за свою хрупкую смелость, я двинулась за ним по пятам. Необъяснимое притяжение тянуло вперёд, страх — дёргал назад.

По длинному узкому коридору мы дошли до двери с лаконичной надписью: Konstant Studio.

— Проходи, — сказал он, открывая дверь.

Голос стал ниже, чуть глуше, словно внутри было другое давление воздуха.

Я сделала шаг — и вновь оказалась в знакомом помещении. Всё было знакомо до боли, до дрожи в коленях: каждый поворот, каждый светлый репетиционный зал, каждая дверь, за которой будто до сих пор звучала музыка. Раньше это место было для меня свободой. Теперь — испытанием.

Воздуха отчаянно не хватало. Стены давили так, словно кто-то медленно сдвигал их внутрь. Инстинкт надрывался: беги. Беги прочь, не оглядываясь. Подальше от того, рядом с кем даже дышать теперь стало опасно.

— Это мой кабинет, — Константин распахнул белоснежную дверь.

Я замерла на пороге, опасаясь снова встретиться с его взглядом в упор. Слишком хорошо знала: ещё чуть-чуть — и провалюсь в него до самого дна, по глупости оставаясь там только потому, что он рядом.

Доверившись своему безумству вслепую, я вошла.

Комната оказалась небольшой, захламлённой проводами, педалями и музыкальной аппаратурой. Справа стоял стол, заваленный потёртыми дисками, блокнотами и помятыми листами. Посередине — моноблок: слишком ровный, слишком чистый, почти чужой среди этого маленького хаоса бумаги, пластика и проводов.

Напротив стоял коричневый кожаный диван с чуть просевшим сиденьем. Он больше подходил для скучных совещаний, чем для комнаты, где воздух казался плотным и вязким, будто его можно было потрогать пальцами.

Жёлтые лампы оставляли тёплые рассеянные пятна на серых стенах, украшенных виниловыми дисками, похожими на радужные диско-шары. От моноблока и аппаратуры тянулся холодный синий отсвет, придавая деталям странную, почти болезненную загадочность. Всё вокруг казалось нереальным. Слишком тихим. Слишком близким.

Дверь за мной мягко закрылась.

Щёлк — и мир сузился до четырёх стен и одного мужчины.

— Садись, — Константин кивнул на диван, не отводя от меня взгляда.

Я послушно опустилась на край дивана, держа спину так, словно подо мной — не кожа, а тонкий лёд.

Он не сел — просто прислонился бедром к столу из тёмного дерева и скрестил руки на груди. От этого движения тонкий молочный свитер натянулся на плечах, мягкая вязка плотно легла по рукам, выдавая их рельеф даже в неподвижности. По нижнему краю в петли были аккуратно вплетены тонкие металлические цепочки — деталь, от которой вещь выглядела дороже и опаснее. Пальцы отбивали упрямый, ровный ритм по собственному предплечью.

Чёрный локон всё время норовил упасть на глаза, и он лениво отбрасывал его назад, не отводя от меня взгляда. Смотрел, как хищник на жертву, которая сама пришла. В этих глазах было что-то демоническое — спокойная, тихая уверенность того, кто уже решил, что со мной сделает.

— Нервничаешь? — спросил мягко, почти заботливо .

— Немного, — выдохнула я, чувствуя, как предательски дрожат пальцы.

— Плохо врёшь. Это тоже придётся исправить.

Сказал так буднично, будто речь шла о фальшивой ноте, а не о моих нервах.

Охренеть. Он серьёзно.

— Если ты сейчас передумаешь, самое время, — продолжил он. — Дальше будет только жёстче. И мне неинтересны люди, которые сдуваются после первого давления.

Константин чуть наклонился вперёд:

— Ты из каких? — медленно спросил. — Из тех, кто держит удар, или из тех, кто красиво сливается?

Мой рот пересох. Сердце било так громко, что казалось, он слышит его.

Вот она, Анжи. Твоя бездна. Прыгнешь — или будешь стоять на краю и смотреть?

— Я… — я подняла на него взгляд. — Я не сливаюсь.

Он смотрел ещё секунду. Потом кивнул — коротко, как будто поставил галочку в своём невидимом списке.

— Проверим, — сказал он. — Я не ангел, Анжи. Надеюсь, ты не ждёшь крыльев.

Слишком поздно не ждать.

Мысль выскочила сама — быстрая, предательская, — и я тут же задвинула её куда подальше. Но легче дышать от этого не стало.

Он смотрел ещё секунду. Потом кивнул — коротко, как будто поставил галочку в своём невидимом списке.

— Я принёс нам чай, — сказал Эдриан, заходя в комнату и почти полностью перекрывая собой проход. В руках — узкий чёрный поднос с матовым металлическим краем, больше похожий на аксессуар из шоурума, чем на кухонную утварь.

Эд. Чёрт. Я совсем забыла про него.

В голове не осталось места ни для кого. Один мужчина. Один голос. Один взгляд. Остальное можно было смело вычеркивать. На секунду я даже дёрнулась, будто меня поймали на чём-то личном.

Константин непринуждённо оторвался от стола и выпрямился, движение — плавное, ленивое, как у хищника, которому некуда спешить.

— Ты вовремя, Эд, — сказал он и вдруг легко улыбнулся.

Улыбка вспыхнула на лице так резко, что у меня внутри что-то хрустнуло. Только что — лёд, давление, приговор. Сейчас — тепло, почти домашнее. Как кто-то перекинул рубильник у него в голове.

Эдриан поставил поднос на край стола и бросил на него короткий взгляд — в котором промелькнуло знакомое, усталое одобрение; создавалось ощущение, что они уже не раз разыгрывали эту сцену.

На чёрной поверхности аккуратным рядом стояли три кружки — тяжёлая керамика глубокого графитового цвета, глухой блеск, ни одной лишней детали. На фоне молочного свитера Константина эта чёрная геометрия смотрелась как продуманная картинка, а не случайный чайный перерыв.

— Чай? — Константин повернулся ко мне, словно вспомнив, что в комнате есть ещё кто-то, кроме них двоих.

Глядя мне прямо в глаза, он протянул чёрную, тяжёлую на вид кружку — гладкую, словно отполированный камень. В его взгляде не осталось той жгучей, ледяной синевы — только тёплое, насмешливое свечение. Казалось, он, как шкодливый подросток, бросал мне немой вызов, а в уголках губ играла лёгкая ухмылка.

От контраста у меня подкосились колени. Ещё минуту назад он прижимал меня к краю пропасти, а теперь стоял, держа чай в своей идеальной кружке, и улыбался так, будто мы на каком-то дружеском, чуть слишком стильном чаепитии. Организм не успевал переключиться: тошнотворный ком в горле, жар в ушах, ладони холодные, как лёд.

Он опасен. Опасен тем, как легко может стать мягким. Не верь. Не расслабляйся.

— Да, чай. Конечно, — выдавила я, пытаясь натянуть на лицо что-то, похожее на улыбку. И мой голос в этот момент даже не дрогнул.

Глава 3

Анжи

Горячий фарфор обжёг пальцы, и это почему-то вернуло меня в тело. До этого всё казалось чуть замедленным, как от лёгкой анестезии — звук, свет, голоса. Сейчас — щёлк. Резкость.

В комнате стало тесно от его присутствия — от запаха, от голоса, от того, как он смотрит, будто раздевает по слоям, не дотрагиваясь. Воздуха много, людей немного, а дышать всё равно непросто. Я крепче вцепилась в кружку, чувствуя, как дрожь от ладоней уходит кудато в фарфор.

— Ну что, начинаем? — Эдриан шумно рухнул в массивное кресло из чёрной кожи у стола с монитором и хлопнул в ладони. — Макс ещё подъедет. Послушает, глянет.

Имя повисло в воздухе, но я отреагировать не успела.

Дверь открылась без стука.

— Уже подъехал, — раздался голос незнакомца.

Я дёрнулась, чай чуть не выплеснулся из кружки. Макс зашёл резко, кинул на диван куртку — и атмосфера в помещении стала ещё плотнее. Хотя, если объективно, комната была вовсе не крошечной. Просто от резких смен сцен хотелось выбежать и вдохнуть полной грудью.

Ну всё, Анжи, ты дошла до ручки. Браво.

Он коротко кивнул Эду, бросил быстрый взгляд на меня — оценивающий, цепкий — и остановился на Константине.

— Ну здравствуй, дружище, — он кинулся к Константину с объятиями. — Ты, как всегда, вовремя, в самом интересном месте.

Константин чуть приподнял уголок губ.

— Ты же знаешь, — спокойно ответил он. — Я прихожу только туда, где действительно интересно.

На Константине всё выглядело до обидного просто — и слишком точно, чтобы быть случайным. Мягкий свитер сидел по фигуре и подчёркивал плечи; прямые серые брюки цвета мокрого асфальта держали форму, так словно их только что сняли с манекена; светлые кроссовки — чистые до стерильности. На запястье — тонкие часы на гладком кожаном ремешке и такой же лаконичный браслет, у шеи поблёскивал чёрный шнурок. Из всех этих деталей складывался человек, который не думает о ценниках и химчистке, а просто принадлежит этому миру — спокойно, естественно, без попытки что-то доказать.

Рядом с ним Макс казался ещё громче. Если Константин был про тишину, собранную в человека, то Макс — про шум, который даже отключить нельзя. Его широкие чёрные штаны и длинная серая кофта до голени, обвешанная булавками, словно спорили с аккуратностью Константина. Русые взъерошенные волосы, мягкие волны, падающие на глаза; кроссовки на массивной разноцветной подошве — один фиолетовый, другой оранжевый — добавляли ему пару сантиметров и превращали в живую пометку маркером на идеально чистой странице. И от этого контраста почем—то становилось только тревожнее.

Макс оглядел комнату, задержался на мне чуть дольше, чем на аппаратуре.

— Это и есть наша Анжи? — спросил он, даже не удосужившись скрыть любопытство.

Я кивнула, чувствуя, как жар поднимается к щекам. Ореховые глаза наверняка блестели сильнее обычного, но я боялась даже моргнуть. Пальцы на правой руке машинально сжались, и кольцо на мизинце болезненно впилось в кожу — как будто тихо дёрнуло назад: осторожно.

— Она, — подтвердил Эдриан. — Голос — пушка. Тексты — свои. Голова — на месте. Нам нужен только один пазл, чтобы всё сложилось.

Голос. Тексты. Пазл. Что вообще происходит? Или у меня начинаются галлюцинации.

Эд на секунду замолчал, потом резко повернулся к Константину:

— Конст, давай без танцев вокруг. Я хочу, чтобы ты её продюсировал.

Слова ударили в грудь, как выстрел. Мир сузился до этой одной фразы.

Чтобы он меня продюсировал.

Моё тело отреагировало раньше мыслей. Колени стали ватными, пальцы сильнее сжали кружку. Кольцо снова врезалось в палец, на этот раз почти до онемения, и боль стала такой отчётливой, что походила на предупреждение — последний звонок перед тем, как шагнуть куда-то не туда. Но я не разжала руку, казалось если отпущу — рассыплется всё, что только что нарисовало воображение.

Перед глазами мелькнули картинки: сцена, свет, студия, мой голос в его наушниках, его ладонь на регуляторе звука. Он — рядом. Не на экране. В моей реальности.

Да. Да. Да.

Я даже не осознала, что уже чуть подалась вперёд, как будто одним движением могла подтолкнуть судьбу. Да, что там — я даже на долю секунды забыла, что у меня есть своя группа и, возможно, стоит сначала обсудить это с ними. Особенно с Мартином.

Эд продолжил:

— Ты же сам говорил, что хочешь что-то свежее. Не очередную пластмассовую попсу, а живой материал. Вот он. Точнее, вот она. Ты это можешь сделать. Только ты.

Я втягивала каждое слово, как кислород. Это звучало как шанс, как билет из моего «потом» в его «сейчас». В меня верят. Во мне видят. Меня выбирают — с ним.

Константин молчал.

Он смотрел на Эда, на Макса, потом на меня. Прямо. Без улыбки. Без прежнего озорства. В его взгляде снова появилось что-то ледяное, чёткое, обжигающе трезвое.

На секунду мне показалось, что он слышит, как бьётся моё сердце и как шепчет внутри: «Скажи да. Скажи да. Скажи да».

— Нет, — сказал он.

Просто. Ровно. Как констатацию факта.

Воздух в комнате стал плотным, как бетон.

— В смысле «нет»? — не понял Эдриан. — Ты даже не послушал

— Я сказал: нет, — перебил Константин, даже не повышая голоса. — Я не буду её продюсировать.

Его слова резали, как стекло. Аккуратно, холодно, без шанса подобрать осколки. Все замерли. Даже шумный Макс, казалось, уменьшился в размерах.

— Почему? — вырвалось у меня раньше, чем я успела прикусить язык.

Он перевёл на меня взгляд. В нём не было ни жалости, ни сомнения.

— Потому что это не мой уровень, — сказал он ровно. — И я не вижу смысла тратить на это своё время.

Эта фраза ударила не в грудь — по самолюбию. Как будто меня аккуратно, без истерик, вычеркнули. Не из проекта — из лиги.Внутри меня все кипело, нарастало ,грозило вот- вот взорваться

— Но ты даже не слышал, как я пою. И не видел мои тексты, — я выпрямилась и заставила себя смотреть прямо на него. — Ты даже не дал мне шанса.

Константин даже не ответил. Просто отвернулся — словно я была не человеком, а лишним стулом в комнате, который больше не нужен.

Тишина оглушила сильнее крика.

Чай в моей кружке остыл. Я тоже.

Кто-то что-то говорил — Макс, Эд: возражения, возмущение, попытка переубедить. Фразы вспыхивали и гасли, как помехи на радио. До меня долетало только одно:

«Нет. Я не буду её продюсировать.

И почему-то именно от его отказа стало по-настоящему страшно. В одну секунду стало ясно: не только шанса нет — я и сама себе наврала про всё это.

Дверь в мой возможный мир захлопнулась не перед носом. Ею просто хлестнули по лбу, чтобы я, наконец, проснулась.

Я всё ещё сжимала холодную кружку и понимала только одно: эта сцена уже разыграна.

Но для меня — она была началом.