Czytaj książkę: «Жутко. Сборник первый»
Вступительное слово
Так уж приключилось с нами, вечными детьми,
Что в свете мрак, во мраке свет. Ты уж прости.
Так устроен мир: мы ищем, ищем за бесконечными тенями,
А иногда в благословении мнимом находим покаяние.
Константин Мосолов
Кат «Л»
Выпив, мужики стучат стопками по дубовому столу.
– Мишаня, жердочку отворим? Душно, – пьяно гремит Димасик прокуренным голосом.
Мишка до сих пор занюхивает рукав – его друг поднимается с самодельной табуретки, чтобы пустить воздуха в кухню. Димку шатает, он вот-вот упадет, но Миша спасает его, схватив за рукав.
– Слышь, жопу прижми свою! – грозно, пьяно осекает Мишка.
Димасик в недоумении хмурится.
– Браток, сядь, не обижай. Это головняк, а не окно, отвечаю. Я сэкономил на нем, на установке… – поясняет Мишка, сдерживая рвотный позыв. – Там теперь ручка тугая. Она сломается, если неосторожно с ней. Лучше дверь в огород открыть.
Димка разочарованно плюхается на табуретку.
– Уже не душно? – смеется Миша. – Что сел-то?!
– Да в падлу мне!.. Когда за догоном пойду, браток.
Мужики сейчас в двухэтажном поселковом доме. Многое внутри либо из дерева, либо с рисунком сруба – для любителей природы. Узкий коридор, котельная, туалет, кухня, лестница на второй этаж, небольшой карман в огород. Обстановка дачно-советская.
– Епт! Она ее сейчас заколбасит! – восторженно кричит Димасик.
Товарищи, смакуя, наблюдают женский бокс, но в один момент на экране появляется уведомление о низком заряде батареи. Мишка блокирует смартфон.
– Хорош: сейчас труба сядет.
– Браток! Тут досмотреть-то! – возмутился Димка в черной сетчатой майке и шортах «Абилас».
– Куда мне кашлять, если он сядет? А вдруг Репа заявится? Не циканешь – обнулишься. Шнур далеко от стола, как видишь, – шатен Мишка с дюймовым ежиком на голове слегка расстроился; почесал щетину и стрельнул встревоженными темно-карими глазами в визави. Обычно спортивный костюм с лампасами придавал худощавому Мише «четкий» вид, но сейчас он выглядит скорее «размытым».
– Твою, блин, за ногу, за левую!.. Браток, напряги твои выкупаю, – понимающе сказал Димасик; затем через пару мгновений резко встал и с комедийно-горделивым видом заявил:
– Ну, заряди пока трубу, а я похилял за догоном! Моя разряжена еще с…
– Разыгрываешь?! – Мишка опять схватил друга за рукав, но тот с ходу вырвался.
– Да надоел щипашцами хватать!
– Мы уже полтораху ваксы раздавили!
– И что?! Еще хочу!
– Ты как в детстве? Разыгрываешь меня опять?
– Не менжуйся! Старые друзья! Давно не виделись! Если что, просто «стоп» и все! Какие проблемы?
Мишка лишь пьяно помотал головой. Димка уверенно, будто даже протрезвев, направился в коридор.
– Я скоро.
Друг глухо хлопнул тяжелой, утепленной дверью, а Миша, опустив голову, начал понемногу вязнуть в пьяной дреме.
– Мишка, подай полотенце, пожалуйста, бабушке, – доносится слабый старушечий голос со второго этажа.
Не сразу, но Миша глянул на дверной проем. Нахмуренный, он встал, качаясь, вышел из кухни и остановился напротив лестницы.
«Белка, что ли?» – подумал Мишка: его бабушка умерла примерно год назад.
– Ясно, – пьяно буркнул себе под нос мужик и развернулся к карману в огород, как вдруг со второго этажа полетела гитара.
Приземлилась она, разломавшись вдребезги, рядом с Мишей. Грохот-звон ударил по ушам и кольнул сердце. Струны хлыстом ожгли голеностоп и пах. Мишка отскочил к стене.
– Внуча, ты в порядке?! – выхватила сквозь панику оживленный голос бабушки пьянущая голова. – Задела случайно, когда тянулась к ящику!
Внуча резко завернул в карман и влетел в огородную дверь. Не открыть, не поддается. Тогда Миша побежал к входной двери. То же самое.
– Алкаш-друг твой подпер двери, – обиженно, с напрягающей серьезностью прозвучала бабушка. – Чтоб ты не слился. Бездарь, пока его ждем, принеси полотенце бабушке!
Запущенная интоксикация у Мишки была налицо, но он все же смог достать смартфон, набрать номер спецслужб, однако – батарейка села. Испуганный мужик вбежал на кухню; подскочил к розетке с зарядкой у кухонного гарнитура, и тогда в доме пропало электроснабжение. Подойдя к щитку, Миша убедился, что ни одну из пробок не выбило.
– Миша, я тебе что сказала?! Полотенце мне дай! Света нет! Я же сейчас упаду! – кричала бабка грозным, грубым голосом.
Казалось, звук идет и с верхнего этажа, и с первого, и с улицы, и даже из груди Мишки. Перед глазами все плавало. Гонимый страхом, он подлетел к пластиковому окну на кухне и попытался резко открыть его.
«Как знал…» – запаниковал Миха, сжимая отломанную часть ручки.
– Ты… – громом прогремело со второго этажа.
От старушечьего говора осталось немногое: это был скорее мужской голос. Но Мишку больше ужаснул звук прогибающихся над ним половиц. Кто-то достаточно бесшумно и легко передвинул что-то тяжелое – это точно не бабуля.
– Живо наверх, – хрипло пробасил псих.
В окне Мишка увидел, как мимо его дома пробежал кто-то криминальной наружности.
«Репинские… за долгом… – размышлял Миша. Еще он увидел, что к чердаку его дома подставлена лестница. – Точно! Спущусь, но надо будет… растолкать всех».
– Лучше не стой, крыса, если жить хочешь, – пригрозил псих, и Мишка быстро побежал к лестнице, едва спьяну не упав.
Сквозь странный сладковатый запах мусорки Миша поднялся на второй этаж и сразу решил спуститься: на чердачной двери был замок. Только Мишка подался вниз, как услышал кашель из соседней спальни.
– Твою, блин, за ногу, за… – прокашлявшись, шептал кто-то.
Голос казался знакомым. Вскоре Миша сообразил: «Димасик?! Разыграть решил!.. Вышел, запер… лестница».
– Балабол! Амба! – прокричал Мишка и зашел в спальню.
Комнатка примерно три на четыре метра. Слева с маленького окошка бьет лунный свет, под окном большой старинный сундук с многолетней пылью, у стены напротив входа – койка, правее – древняя деревянная тумбочка.
Всю койку и тумбу занимает личинка жука геркулеса. В обхвате, с коричневыми пятнами, с иголками, как у дикобраза, белое, склизкое нечто около трех метров – это хвост, постепенно сужающийся до тонкой женской темно-серой талии. Небольшая грудь прикрыта красной ночнушкой. Нежные плечи, неестественно длинные, худые руки. На кистях длиннющие пальцы: размером с тридцатисантиметровую линейку, учитывая когти. Щуплая шея держит огромную голову. Вместо волос – множество ороговевших опухолей, как от папилломавируса, встречающегося у кроликов. Есть подобие глаз: фасеточные, как у мухи; в каждой фасетке копошится червяк, будто пытается пробраться в мозг этого нечто. Часть хвостиков червяков – серые с черным кончиком, часть – целиком угольно-черные. Их расцветка визуально напоминает сетчатку и зрачок. Аккуратный маленький нос, тонкие губы обрамлены широкими скулами. Зубы существа, словно от европейского удильщика. Голову венчает диадема с латинской «Л».
Тварь – в длину несколько метров – оскалилась. Затем содрогнулась, будто от сдерживаемого волнения.
– Привет! Меня зовут Л! Можно – Элли, если удобней, – доброжелательно проговорило нечто бархатистым, игривым женским голосом.
Мишка подался назад, но Л взмахнула рукой, и дверь заперлась. Обмочившийся мужчина колотил в дверь, пытался ее выбить, но та никак не поддавалась. Осознав тщетность попыток, Миша посмотрел на окно. Его частично закрывала рука твари.
– Ну, тише, – заботливо, нежно, переходя на шепот, заговорил монстр, поднеся указательный палец к своей улыбке. – Подойти ко мне. Я не кусаюсь.
– Зачем?! – неровно, крича, простонал Мишка.
– Потому что я тебя прошу, – шепотом, игриво ответила Элли. Хвост пульсировал; Миша вновь ощутил тот самый запах сладкого разложения и выблевал часть водки с закусью.
– Зачем тебе просить?! Ты закрываешь двери! Ты… можешь притянуть меня! – рыдая завопил Мишка. Вкус желчи наполнял его рот и нос, но это было лучше, чем запах гниения.
Монстр резко засмеялся, громко и пронзительно. Л схватила себя за груди и эротично заиграла плечами.
– Ну я же хочу взаимности! – заскрипела тварь и затрясла хвостом, колошматя им по тумбе в такт безумному смеху.
Мужчина от грохота совсем забился в угол. Вытирая блевотину и слезы, хныча, он спросил:
– Это какая-то игра с добычей, да?
Нечто кокетливо задумалось.
– Ладно, умный мальчик, частично ты прав. Ты же у меня не один такой. Представляешь, если бы я каждого силой к себе, м? Да я бы со скуки давно сдохла!
Голос монстра гулял от шепота до крика.
Миша хотел что-то предпринять, но пока не знал что.
– Будем честны, да… Но «добыча»?! Нет! Здесь ты не прав! – проговорила Элли, словно с эффектом какого-то космического эха.
Тварь выдернула иголку из своего хвоста и степенно протянула Мише. Из дырки, где была игла, вытек, наверное, целый стакан зловонного гноя. Мужчину опять вырвало.
– Подойти ко мне. Возьми это, – все с той же мистической реверберацией проговорила тварь.
– Я не боюсь тебя, бикса! Муха паскудная! – прокричал, срывая голос, Мишка. Ноги тряслись, как осока, волнуемая ветром.
– Мужик, мужик. А теперь иди сюда. Давай. Ты же понимаешь, что, если бы я захотела, твои кишки были бы уже в моих зубах? Давай! У нас мало времени! – парировала Элли, а Миша, хныча, поддался и пошел-таки навстречу. – Ну! Медведя, знаешь ли, тоже мало чем спугнешь. Не расстраивайся!
Л жестом предлагает Мишке присесть на хвост. Мужчина немного колеблется, смотрит – так близко – в ужасающую морду улыбающегося монстра и все же садится, аккуратно и медленно. Элли быстро вкладывает ему иголку в руку.
– Ты как старичок – взбодрись! К слову, о стариках: зачем бабушку убил? – разила Л. У Миши глаза на лоб выкатились.
– Не убивал, – ошарашенно шепотом отрезал мужчина.
– Ты с ней жил, бездарь ленивый, а она заставляла работать. Ты не понимал, зачем тебе это, когда есть свободная комната наверху. Можно же сдавать и в потолок плевать! Капусту рубить! – рассказывала Элли, пока у Мишки крутило живот. – Бабке предложил, а она, идиотка, не понимая, что идея-то дельная, в отказ. Первый акт закончился. Давай сразу к третьему. Она погрелась в душе, хочет вытереться, полотенца нет. Просит внука подать, а он вместо этого разбивает ей голову о плитку.
– Она упала! – кричит Миша, резко встает, но монстр кладет свою грузную руку мужчине на плечо и силой усаживает обратно. Мишка смотрит в лицо резко замолчавшей твари. Время словно остановилось. Чудовище просто глядело на него, черви-глаза не шевелились, а склизкий хвост под мужчиной перестал пульсировать. Миша подумал, что дал неверный ответ, и мысленно начал молиться. Пять, десять секунд.
– Мне плевать.
Страх сменился недоумением, а Л вновь засмеялась, так пронзительно и громко, что Мишке пришлось зажать уши.
– А ты думал… я участковый?! Пришла проверить твои показания?! – с улыбкой, сдерживая смех, спросила Элли.
– Нет… Ну… – оторопел Миша.
– Я фея, Мишка, и ты мне услужил, – перебила Л.
– Чего?
– Твоя бабка была злой колдуньей. Помнишь всякие крестики, ладанки, аромапалки, кучи книг по разным религиям?
– Ну да… Но я это никогда не рассматривал…
– Ну и правильно! – перебивает Элли. – Она старуха была недобрая. Ты, конечно, тоже не подарок, но фактически убийством спас много жизней.
Недоумение Мишки переходит в шок.
– Магия, вот это все существует, Миш. На меня посмотри. Я же не похожа на обычную биксу, м?.. Ладно. Вот, – произносит Л и показывает на сундук под окном. – Награда твоя.
Мишка с недоумением глядит на Элли.
– Давай! Иди смотри уже! – стервозно отвешивает Л и толкает Мишу так, что он в один прыжок подскакивает к сундуку.
Мишка открывает ящик и протирает глаза: в нем штабелями деньги, немного драгоценностей и листок желтоватой бумаги. Мужчина берет в руки лист. Текста мало: написано «Договор», «Согласен получить награду» и место под подпись.
– Иголочкой тычешь себе в руку, кровью подписываешь, – с улыбкой дала подсказку Элли. Миша же задумался и стал хмурым.
– Я же убийца… какая награда?.. – с опаской спрашивает Мишка. Л сквозь паузу отвечает:
– Согласна, но я лишь исполнитель. Ну и ты типа спас мир.
Миша думал, что можно сделать с деньгами. Еще он думал о прошлом, будущем. Алкоголь крутил мысли, как в миксере. Иголка была прямо над ладонью, но в какой-то момент начала отдаляться. Тогда Элли выхватила иглу и поползла к выходу.
– Мне пора. Вознаграждение отдавать тебе не обязательно.
Неожиданно вырвав из хвоста иголку, Мишка проколол ладонь и спешно подписал кровью листок; протянул его Элли.
– Больной, что ли?! – выругалась Л, забрав договор.
– Сундук мой? – спросил Миша.
– Конечно. После смерти он сразу стал твоим.
– В смысле?
– Твоей бабульки сундук. Я его на чердаке нашла, в нычке.
– Какой нычке?.. Тогда мое вознаграждение…
Элли, уползающая из комнаты, развернулась лицом к Мишке.
– А… ну, ты понял, кто ты. Определился. В этом твоя награда.
– Я не… – недоговорил Миша: к его горлу подкатил ком. Его глотка чуть не разорвалась, когда он выблевал органический мешок, из которого сразу полезли странные существа.
Это были не то головастики, не то недоношенные младенцы зеленоватого цвета. Вместо задних конечностей у них были хвосты, переходившие в маленькое человеческое тело, венчало которое большая голова с огромными белыми глазами.
– Папа! Папа! Папа! – кричали хором все десять или того больше странных созданий и ползли к ногам Мишки.
Не успел мужчина и моргнуть, как первая тройка вгрызлась в его пальцы на ногах. Пасти у них были, как у Элли. Сквозь крик Миша яростно пинал, топтал головастиков, которые, как клетки, беспрестанно делились на два. Кат «Л» тихо хихикала.
– Ты сказала: она была колдуньей! – кричал Мишка.
– Ты хуже, Миша, – сквозь улыбку резюмировала Элли.
– Ты отравила меня!
– Вовсе нет! Это твоя алчность! Ты сам ее взрастил. И чему ты удивляешься? Думаешь, она не разрушала тебя раньше?
Не сразу, но в один момент Мишка смог заметить, что комната становится больше. Фактически все было наоборот.
Миша увидел свою руку, на которой было уже три пальца, а не пять, затем заметил, что кожа стала подобной той, которая покрывает куриную лапку; он почувствовал, что рот будто сворачивается в трубочку, а в груди ощущается странное бульканье, провоцирующее позывы не то к блеянью, не то к крику.
– Ну вот, приговор. Следственный эксперимент закончен. Ты, Миш, только не обижайся: у меня тоже есть грешки. Ну и я их так искупаю. Считай это моей зарплатой – подводила итог Л.
– Что происходит?! – слегка улюлюкая, завопил Мишка.
– А давай покажу!
Элли достала из-за спины зеркальце и поднесла к Мише. Увидев свой облик, тот с визгом поскакал прочь из уже открытой комнаты.
– Чему ты удивляешься?! Ты всегда был таким! Ничего нового! – кричала и смеялась вслед Мишке Кат «Л».
«Я изменюсь! Верни! Я изменюсь! Верни!» – зациклились мысли в голове у Миши, бегущего от того, к кому обращался.
Передние конечности были хиленькие – приземления на ступеньки сопровождались болью; особенно из-за задних конечностей, которые скользили. Вероятно, там были копыта.
«Изменюсь! Я!.. Я!» – начинали путаться мысли. Помимо них, были еще картинки, которые он хотел забыть: странный клюв, как дудка, вместо рта; маленькие черные глазки; что-то из рода ушных мочек под ними; сморщенный лоб; не волосы, а зеленые перья; на подбородке какая-то красная пульсирующая ягода.
Спрыгнув на первый этаж, Мишка выбежал в уже открытую входную дверь, ощутив свой новый размер: не больше кошки.
«Кто я?! Кто я?!» – уходила самость.
У входа лежал потонувший в пьяных снах Димасик.
«Я! Я-я-я! А-а-а!» – пронеслись последние мысли Миши, когда он бежал по грунтовой дороге меж соседских домов.
Сад Трестена
Меня зовут Альберт Сайденлоу. Я вырос в небольшом городке, где ивы все еще живут в тесной связке с фольклором, а бесконечные поля пшеницы – главная площадка для работы. Одна церковь, один бар… Да что там! Захолустье, одним словом.
В детстве я мечтал стать актером, и, кажется, у меня даже был дар к этому, но не случилось: наша судьба часто вершится покровителями в силу тех или иных обстоятельств. Родичам было интересно выучить меня на ботаника, что и привело мои ноги на центральный вокзал крупного промышленного города Галентвен.
Это местечко мне сразу не понравилось: город даже в солнечные дни живет в серых тонах. Частые дожди пронизывают тела людей лихорадкой, ночи скрывают мошенников, а воздух наполняет легкие металлом. Каждый взгляд – это недоверие, презрение, либо что-то мнимое ради потенциальной выгоды. Во всяком случае, таково мое мнение. Оно таким было, есть и, боюсь, больше никогда не изменится.
Тем не менее в те ранние годы, по наказу родителей я успешно зачислился в местный университет. До начала занятий оставалась неделя, вследствие чего я вынужден был куковать в неизвестном, неприятном для себя месте. Однако банальное любопытство и естественно ослабившийся родительский контроль погнали меня в город.
Мои прогулки являлись обычным знакомством с промышленно-готической архитектурой города. Человек я замкнутый, стеснительный, по причине чего мне не удалось поначалу завести никаких знакомств. Чтобы я начал болтать без умолку, должен найтись человек, который сам разговорит меня. И такой нашелся.
Все мои прогулки были промозглыми, а один из вечеров оказался и вовсе особенно мерзким. Дождь начался прямо в середине моей экскурсии. Площадь залило в мелкий пруд! Я искал место, где можно согреться, и выбор мой пал на категорию увеселительных заведений.
В основном все бары базировались на Даймонд-стрит, но такая улица мне была не по карману, хоть и располагалась она ближе всего к площади. Нет, я устремился к узкой портовой улице, о которой подслушал в метро: местные побирушки обсуждали, как легко там можно напиться всего за пару медяков.
Конечно, я понимал, что это рискованная затея: лезть в отнюдь не самую завидную часть незнакомого мне мегаполиса. И все же рискнул. И все же напоролся.
Добравшись до череды увеселительных заведений, я наткнулся на группу бандюганов, которые, недолго думая, прижали меня к холодной, сырой кирпичной стене. Естественно! Худощавый брюнетик с длинными волосами по плечи, одетый в смешные джинсы клеш и сельскую джинсовую куртку. А лицо? Пухлые щеки, наивные зеленые глаза и маленький аккуратный нос, по которому никогда не проходился кулак. Лакомый кусочек, будем честны.
С меня уже стрясли все медяки и собирались забить, когда я прибегнул к своей старой уловке. Всем своим видом я показал, что у меня начинается астма, достал из кармана куртки ингалятор и выронил его подальше, чтобы бандюганы из жалости от меня отстали. Конечно, астмы у меня никакой не было; такой опыт я подхватил у своего брата. В школе его действительно не трогали, когда он начинал задыхаться, и однажды я попросил у него использованные флакон с загубником, чтобы таким же образом обходить беды. Собственно, в искусстве притворяться я преуспел. Однако в этот раз моя уловка не сработала. Негодяи пнули реквизит еще дальше по залитой холодным дождем улице и разок прошлись мне по лицу. Почему только разок? Из-за случайного стечения обстоятельств: тогда я и встретил Трестена Лили.
Трестен сказал негодяям, что уже вызвал полицию. Те, было дело, хотели разукрасить его за такую наглость, но, побоявшись представителей закона, благополучно смылись куда-то в подворотню. В тот момент я смотрел на него как на ангела-хранителя.
Черная шляпа-федора, серый плащ, такого же цвета брюки, лакированные черные ботинки. Трестен поднял ингалятор и подал его мне. Поддерживая легенду, я выхватил реквизит и воспользовался им. Удивительно: тогда я считал, что начнется апокалипсис, если в глазах своего спасителя предстану вруном.
– Вероятно, вы хотели разбавить серый вечер, но несколько переборщили? – поинтересовался тогда Трестен бархатным, успокаивающим голосом.
Я как-то глупо отшутился, после чего решил сознаться, что вечер потерян: не осталось ни одного медяка. Трестен захотел угостить меня, и это было очень приятно. Мне нужно было обойти полгорода, чтобы встретить хотя бы одного доброжелательного человека! Конечно, из вежливости я отказался, но мой спаситель был настойчив. Уговорил он меня хитро: зашел через стандартные вежливые расспросы. Так разговор резво закрутился до моей краткой предыстории, после которой Трестен заверил, что просто обязан мне гостеприимством:
– Ну разве так встречают в Галентвене? Вы взгляните на себя: на вас сухого места нет!.. Вы сейчас окоченеете, мой милый друг – пройдемте-ка в бар, согреемся.
За барной стойкой я смог рассмотреть его подробнее. Брюнет с аккуратной канадкой, умиротворенное лицо, карие глаза, очки тишейды, широкие скулы. У меня была синяя мятая рубашка навыпуск, а у него заправленная, в идеальном виде, белая. Со стороны мы были такие разные! Тем не менее тогда между нами царило абсолютное взаимопонимание.
Он был невероятно увлекательным за разговором. Я с огромным удовольствием слушал все: его будни фармацевта; как он получал образование в том же университете, куда поступил и я; в каких районах стоит побывать, а в какие захаживать не требуется. И главное – его хобби. У него был свой сад, где он выращивал диковинные деревья! Не то чтобы я тогда сильно проникся своей ботанической перспективой, прочерченной родителями, – повторюсь, это было их решение, а не мое – но мне было радостно осознавать, что уготованный мне жизненный путь, связанный с растениями, может плотно пересекаться с хобби Трестена. Иными словами, не особо привлекательная ботаника внезапно стала для меня важным связующим звеном с моим новым знакомым.
Я регулярно выказывал восхищение, ликовал, как ребенок, от всех увлекательных вещей, что он мне рассказывал. Надо же… Как он, наверное, дивился голосу молодого, полного энтузиазма парня. Такие – редкость в Галентвене… Но не суть.
В итоге я начал закидывать Трестена вопросами о его саде. И с каждым новым бокалом темного пива он рассказывал мне о конкретном дереве. Одно он нашел еще ростком в пригороде, после чего пересадил к себе в сад, где оно стало самым пышным среди всех. Другое он обнаружил прямо в центре города. Если бы Трестен его не пересадил, то оно бы никогда не расцвело так, как заблистало у него в саду. И он рассказывал не только о том, где находил деревья: Трестен говорил, что видит в них не просто материал, а душу. И пересаживает он дерево только в том случае, если оно особенное. Разумеется, как он выражался, в этом есть толика маниакального поведения коллекционера, но по большому счету его образцы не смогли бы выжить там, где он их нашел. Все уникальные представители платят за свою уникальность. Так он тогда выразился.
Этот вечер был для меня абсолютной неожиданностью, но еще большее удивление у меня вызвало приглашение Трестена, посетить его сад. Я был настолько пьян и очарован своим визави, что с ходу дал согласие, хотя впоследствии, когда мы уже покинули бар, задумался: «Меня пригласили из вежливости? Может, стоило отказать?»
Как бы то ни было, мы отправились по направлению к его саду. Мы шли, разговаривали, смеялись; Трестен то и дело рассказывал о достопримечательностях, если можно так выразиться, учитывая запустение местности. Я бы сказал, что это скорее были истории про ту или иную улочку.
Свет фонарей едва разбавлял дождливую темень, а я регулярно переступал забившиеся различным мусором водостоки. Чем дольше мы шли, тем больше я улавливал носом запах не то мышьяка, не то каких-то отходов; тем больше я слышал громких ссор из близлежащих перекошенных, уже будто непригодных к проживанию домов.
С каждым шагом я все больше пьянел, сознание мутнело, и в один момент мне вовсе отказало тело: глаза схлопнулись, а я споткнулся и, вероятно, упал. Фактически в тот момент Альберт Сайденлоу ничего не почувствовал. Он просто уснул.
Проснулся я при самых удручающих обстоятельствах. Сначала передо мной предстало какое-то складское помещение: бетонные стены, ржавые стеллажи, такой же отвратительный стол неподалеку… Потом я увидел на нем различные хирургические и слесарные инструменты… Ну а после, посмотрев налево, мне представилось то, от чего я временно потерял дар речи.
Это было дерево. Один из образцов Трестена. Засыпанный землей, огромный глиняный горшок диаметром около полутора метров (где он только взял такой?!), а в нем человеческое тело. Оно было разрезано на множество лоскутов и своим видом напоминало пальму. Ужасное и само по себе абсурдное сравнение, но по-иному я описывать это не рискну: поберегу ваши и мои нервы, к тому же дальше будет еще кое-что. С виду труп был чем-то обработан, вероятно, чтобы сохранить свой вид, однако запах мертвеца все равно ударил мне в нос. Возможно, из-за него я и проснулся. «Украшен» труп был бутафорской цепью: ублюдок раскинул ее на бедном мертвеце, словно мишуру.
Послышались шаги. Я мгновенно обратил взор на затемненный коридор за «деревом», после чего инстинктивно подался назад. Однако здесь же до меня дошло, что передо мной находится не единственный экспонат: оказалось, что я тоже в горшке и перемещаться мне по своей воле не суждено.
Окончательно мне довелось убедиться в этом, когда я посмотрел вниз; тогда же я и увидел свои руки… Правая была надежно привязана к туловищу канатом, а левая больше не принадлежала мне.
Она была изуродована самым варварским, дьявольским способом! Кисть мою полностью изъяли, кожу с мясом на предплечье, вероятно, разрезали так, чтобы получилось четыре больших лоскута. Лоскуты обмотали вокруг локтевой и лучевой костей, и теперь вместо руки у меня было что-то наподобие длинной остроконечной ракушки. Также в мою бедную руку «инкрустировали» разноцветные осколки от пивных бутылок. Ясное дело, теперь я мог лишь незначительно управлять этим обрубком.
– Рядом с тобой «Узурпация». Всем сердцем ненавижу… И, клянусь, никогда не признаю людьми тех, кто считает себя превыше других, – прервал мой шок Трестен, войдя в помещение. Плащ он сменил на прозрачный дождевик.
Ко мне же вернулась речь, как только завидел его фигуру. Я, как типичная жертва, умолял его отпустить, сжалиться, на что он мне дал ответ, достойный по-настоящему психически больного человека:
– Ты слишком редкий экземпляр, Альберт. Я это понял еще тогда, когда подал тебе твой ингалятор; а решил не отпускать ровно в тот момент, когда в твоем бокале оказалось снотворное. Уже ничего не изменить. Это надо понять… принять… и просто отдаться на волю своего нового предназначения.
Это было сказано спокойно, но требовательно, как говорят, когда объясняют что-то важное ребенку. Я вновь забыл, как произносить слова, и психопат решил занять эту паузу объяснением своего плана.
Трестен сказал, что я теперь «Дефективный бриллиант». Поэтому моя рука так украшена. Если бы он не схватил меня, то всю жизнь жалел бы об этом, потому что такие, как я, редко захаживают в Галентвен. А здесь еще и такое удачное стечение обстоятельств.
– Нет, я бы точно себе не простил. Я бы… даже, возможно, завязал бы со всем… Со всем, – говорил Трестен, облокотившись о стол и будто переживая выдуманную им альтернативную линию времени.
Спустя несколько мгновений он закурил – помещение быстро затянуло пеленой дыма. Прошло не меньше минуты, прежде чем, смотря на меня, как на любовь всей его жизни, едва ли не пуская слезу, почти шепотом он сказал:
– Невероятная удача.
Все это время его целью было «забрать меня в коллекцию». Я попытался выговорить слово «маньяк», но Трестен меня перебил, сразу распознав, что я намереваюсь вымолвить. Типичный бред чокнутого ублюдка: не маньяк, художник, искусство не знает рамок и прочая ересь.
Я начал кричать, но Трестен сказал, что мы находимся на краю города. В складах. Где он – единственный ночной смотритель.
Когда маньяк отвернулся, я попытался резко вырваться из горшка, но почва была слишком хорошо спрессована.
– Так, ну все, хватит!.. Корням нужно привыкнуть к почве. Теперь это твой дом. Смирись, – строго прокомментировал мой поступок Трестен.
От такой безнадеги я начал буквально захлебываться воздухом, после чего вспомнил свою старую уловку: мне пришла идея, изобразить приступ астмы. Первые несколько мгновений было особенно страшно. Я боялся, что на эмоциях переиграю, что меня попытаются заткнуть силой и задумка, глядишь, вовсе не выгорит.
– Нет! Рано! – Трестен развеял часть моих страхов. – Где твой ингалятор?!
Я перевел взгляд за стол, на мою куртку, которую успел приметить еще во время безумных тирад. Трестен суетливо схватил джинсу, нащупал в карманах ингалятор и подбежал ко мне. Я вытянулся вперед как мог, всем видом показывая, что мне срочно нужно лекарство. В конечном счете он подошел достаточно близко, чтобы я вгрызся в его руку с такой животной силой, какой только мог. Машинально Трестен пытался и отдернуть руку, и бить меня по голове, но в тот момент я был словно разъяренный пес: Альберт Сайденлоу не мог упустить последний шанс на спасение и держался до последнего, все сильнее и сильнее вгрызаясь в плоть.
Мне повезло, что у Трестена рука была легкая: сознание от его ударов я не потерял. Более того, маньяк совершил роковую ошибку, когда собрал все свои силы и решил завалиться со мной на пол, лишь бы вызволить свою руку из моей пасти: повалившись, мой горшок разбился. Впоследствии я благодарил небеса за то, что это чудовище не додумалось приковать меня к какому-нибудь радиатору, иначе не было бы этого текста.
Тогда у меня только промелькнула мысль, что можно ведь воспользоваться моментом и убить ублюдка. Но я бежал. Выскочил в первую попавшуюся мне дверь, потом в другую, потом в другую и таким образом оказался где-то на улице. Не сказать, что сил у меня было много, чтобы бежать от маньяка: меня качало, я спотыкался, запыхался. Но все же бедняга Альберт сумел без особых проблем добежать до какой-то дороги меж разваливающихся многоквартирных домов. Вероятно, когда Трестен упал, то ушибся головой и не сразу смог прийти в сознание, чтобы начать преследование. И это было первой удачей для меня.
Второе удачное стечение обстоятельств привело к моей изуродованной фигуре местного таксиста. Главное – таксиста, который не испугался, пустил к себе – редкость в этом проклятом городе!
Водитель осмотрел меня и ужаснулся:
– Вот дерьмо!.. Сынок!.. – выплюнул водитель и нервно сглотнул.
Трясся я тогда, как короткошерстная собака в суровую стужу. Таксист же был словно застывший мим.
– Ты только успокойся. Отвезу тебя к врачам. Там подлатают, накормят… – немного успокоившись, заверил меня водитель.
Я судорожно кивнул ему.
– Мать честная… – опрокинув стаканчик с кофе, пролепетал таксист и, наконец, дал газу.
Позже, когда я решил отблагодарить этого доброго человека, он сознался, что лишь чудом смог тогда вести машину, ведь был в полнейшем ужасе от моего вида. Выглядел я, как восставший мертвец: кожа бледная, словно простыня после отбеливателя; при этом весь в земле; при этом не рука, а омерзительный обрубок.
И когда я уже чувствовал себя практически в безопасности – тогда, в машине – меня снова пронзил страх: посмотрев через окно, я увидел неподалеку Трестена.
Нет, он не собирался догонять меня, забирать силой. Наоборот, он тихо пятился назад. На когда-то добром лице текла струйка крови. В слабом освещении я не просто видел, я почти ощущал его злость. Вскоре он просто растворился во тьме того проулка, по которому я еще недавно бежал.
Что ж, такова моя предыстория. Да, это было лишь начало моего пути. Альберт Сайденлоу собирался быть ботаником, но в итоге положит свою жизнь, чтобы поймать Трестена Лили. И пусть небеса мне будут свидетелями, тот таксист – последний человек, кому я доверился. Галентвен больше не сожрет меня. Уж поверь, читатель, он пытался: многое я уже видел, достаточно гадов и пуль поймал. Это не конец. Не конец, Трестен.
Кат «А-М»
У Леры небольшой животик. Погладив его, она заходит в пыльную советскую гостиную своей съемки и поворачивает направо. Девушка проходит в гостиную, где все обставлено в советском стиле. Даже пыль как будто с тех времен. Не задерживаясь в этом помещении, она поворачивает направо. Девушка оказывается в гостиной, где в свете яркого солнца в воздухе витает пыль. Молодая мама поворачивается направо и видит, как из кухни, с ножом, на нее бежит небритый мужчина в тельняшке и синих штанах с лампасами. Глаза у него налиты кровью и алкоголем, а на губах слюни. Как у собаки, ждущей кормежки. С пьяным ревом он несется на Леру и протыкает ей живот, вонзая нож с такой силой, что девушку отбрасывает к стене. Лера ударяется головой, и в этот момент просыпается.
После такого сна пробуждение и не могло быть нормальным – Лера проснулась, глотая воздух. Удивительно, но она быстро забыла об этом: добралась до своего молокозавода, отдраила все полы на этажах и отчалила домой. Только сейчас, по дороге к своей съемной комнатушке в далеко не самом благоприятном районе провинциального городка, ей снова вспомнилась ночная жуть.
Секущиеся концы длинных русых волос, развевающихся на ветру, смотрят в конец переулка, где стоит молокозавод. Он уже далеко. Но и до дома тоже путь неблизкий: одинокой женщине придется, перепрыгивая лужи, пройти еще километров десять меж больших бетонных, благополучно заброшенных заводских коробок – с легкостью забытое, заржавевшее прошлое молокозавода.
Лера, безучастно-спокойная и уставшая, напоминает зомби. Низ ее широких джинсов впитал в себя часть грязных луж, дешевые кроссовки с маркетплейса не идентифицируются по своему изначальному бело-серебристому цвету, и только черная худи, скрывающая обычную женскую фигуру, осталась самой собой. Худи есть черта, подчеркивающая знак отличия Леры: ее отстраненность.
На том же молокозаводе все с первого дня поняли, какая она. Сразу привыкли, сразу забыли о ней. Теперь о Лере вспоминают и говорят, лишь когда она внезапно решает что-то спросить, удивляя своим грубым женским голосом. Коллеги еле смех сдерживают в такие моменты, и может показаться, что Лере обидно, но по факту ей плевать. Просто по барабану.
Ну а сейчас она и вовсе в прострации, уставшая, заворачивает меж двух бетонных коробок в путь-дорогу поуже, чем раньше. Лера проходит мимо мусорного бака и краем глаза замечает грязного оборванца, который внезапно кидается на нее. Девушка пытается увернуться, но безуспешно: ее схватил за руку, притянул и прижал к себе мужчина из сна. Ее бывший муж, который должен быть сейчас за решеткой.
Испытывая страх, Лера смотрит ему прямо в глаза; замечает полопавшиеся капилляры, морщины, которых раньше не было, непривычный «ежик» на голове. В целом, ее бывший походит на подстриженного бомжа. И это никак не бьется с воспоминаниями, что лишь усиливает страх.
– Ждал… Как же я ждал тебя, сука! – с безумием в глазах ликует мужчина, после чего резко разворачивает Леру спиной к себе. Он вновь плотно прижимается к несопротивляющейся, шокированной девушке, после чего аккуратно и нежно засовывает свою грязную руку ей в джинсы. – Попробуем еще раз, Лерочка.
Шепот в уши, напряжение в ягодицах и рука на лобке.
– Все получится: я изменился, ты изменилась. Все получится, – шепчет вонючий ублюдок.
Лера дрожит, как после ледяной ванны. Слегка прыщавое лицо исказила гримаса ужаса, помешанного с шоком. В зеленых глазах – незримое со стороны прошлое. В какой-то момент она не знает, что предпринять, однако начинает поддаваться. На удивление самой себе. Длится это пару мгновений.
Меж двух тел, царапая и обжигая, проходит что-то жесткое, разъединяя их. Лера падает на землю, получая ссадину и кровоподтек на лбу, тем не менее девушка в сознании. Рану щиплет бетонная крошка. Лера медленно оборачивается.
Бывший муж без сознания. Не доставая ногами до земли, он прижат к стене из бетона огромным индийским цветочным богомолом. Чудовище – в длину метров пять – удерживает мужчину передней лапой, которая шипами частично пустила кровь жертве. Богомол, ранее смотревший строго на мужчину, медленно поворачивается и обращает свой человеческий взгляд на Леру, которая мгновенно оцепенела. Вместо понятной морды насекомого, в треугольной голове с антеннами девушка наблюдает прекрасное лицо. Как из одной сказки со злой мачехой, желавшей стать всех милее. В лице стать и безразличие. На голове диадема с аббревиатурой «А-М».
Лера не сдерживает крик. Вся в тряске, она роется в сумке, роняя вещи. Богомол в этот момент спокойно отпускает мужчину, и тот марионеткой валится на землю.
– Заткнись, – безразличным, холодным, властным голосом спокойно произносит чудовище.
Лера же не перестает кричать. Довольно ловко и быстро – для человека в таком состоянии – она достает из сумочки нож, но богомол в мгновение отрезает ей кисть. Ошарашенная Лера кричит еще громче, тогда чудовище взмахом своей шипастой конечности отрезает ей руку по плечо. Кровь хлыщет, пока на конце лапы богомола фокусируется белый сгусток энергии. Крик Леры берет апогей, после чего энергетический шар прижигает плоть на плече, останавливая кровь. Чудовище же резким движением вонзает шипы второй лапы в бетон рядом с другой рукой Леры, и только тогда ошеломление девушки временно снимает крик. Прекрасная богомолья морда внезапно оказывается прямо перед Лерой. Девушка, окончательно повалившись на землю, прикрывается рукой и жадно хватает воздух.
– Помолчи, – спокойно говорит чудовище. Лера решает послушаться, к тому же белый сгусток таинственным образом будто заморозил всю ее боль. – Хочешь жить?
Лера медленно убирает трясущуюся руку и смотрит в спокойные – глубокие, как бездна – темно-карие глаза. Девушка в ответ пару раз кивает, хотя это скорее похоже на конвульсию.
– Тогда заткнись. Поняла?
Лера конвульсиями вновь дает положительный ответ.
– Я Анна-Мария.
Не зная, что делать с этой информацией, девушка снова кивает.
– Справедливость должна восторжествовать, – произносит богомол. Голос не меняет своей тональности, как и лицо чудища.
Лера в ответ просто молчит и вскоре бросает взгляд на бывшего мужа. Не отслеживая взора своей жертвы, Анна-Мария продолжает:
– Твой мужчина? Говори.
Немного помедлив, с опаской Лера отвечает:
– Бывший.
– Он убил ребенка?
– Да, – еле слышно произносит девушка.
– А тебя хотел?
– Да… Не понимаю… Его не могли отпустить! И сбежать… Как? – говорила Лера, завороженная лицом Анны-Марии. Ее чувство было сродни тому, когда с искренней любовью смотришь на лицо матери. Осознавая свою бесконечную к ней привязанность.
– Чудовища всегда изворотливы, – резюмирует богомол и привстает, после чего начинает осматривать пространство вокруг Леры.
– Да… – проговаривает девушка и прячет глаза, пытаясь остановить накатившие слезы.
Анна-Мария взглядом находит желаемое и лапой подкидывает нож к Лере.
– Тогда накажи, – говорит богомол и указывает на мужчину без сознания.
Лера в шоке смотрит на бывшего мужа, потом на нож.
– Я не… плохой человек, – с ужасом в глазах и будто умоляюще произносит девушка.
– Не убийца? – совершенно спокойно спрашивает богомол.
– Нет!
– Тогда я могу, – с тем же спокойствием произносит Анна-Мария, отворачивается и делает шаг к мужчине. Леру тем временем хватает напряжение: у нее, очевидно, нет желания наблюдать, как огромное чудовище будет кромсать ее бывшего мужа. Хотя случилось бы такое несколько ранее…
Анна-Мария заносит шипастую лапу над головой, чтобы обрушить ее на мужчину. Лера от волнения выдает что-то среднее между писком, визгом и стоном. Богомол разворачивается к девушке.
– Он же заслужил? – удостоверилась Анна-Мария.
– Да…
– Хорошо. Что отрежем? – спрашивает чудовище, после чего изучающий взгляд богомола застывает.
Леру вновь трясет. Ей хочется кричать. Анна-Мария с абсолютным спокойствием вновь разворачивается к мужчине.
– Можно фарш. Красиво, – решает чудовище, хотя его глаза говорят об обратном: наскучило. Богомол резко замахивается.
– Стой!
– Это что такое? – слегка раздраженно произносит Анна-Мария.
– Его обязательно убивать?!
– Он же заслужил? – после небольшой паузы произносит чудовище.
– Да, но… пусть гниет в тюрьме! Такая смерть – слишком просто для ублюдка! – дрожащим голос почти кричит девушка.
– В тюрьме хорошо.
– Ч… что? – не поняла Лера.
– Лучше смерти, – объяснила Анна-Мария, слегка прикрыв веки, будто от усталости.
– Они… мучатся там! А здесь ты быстро лишаешь его жизни! Это ведь!..
– Хорошо. Давай небыстро – перебивает богомол и вновь обращает свой взор на мужчину.
– К… как? Что ты?..
– Уши. Пальцы. Конечности, – говорит чудовище и своей лапищей показывает на обозначенные части тела.
– Нет… – с ужасом в голосе, еле слышно произносит Лера. В этот момент Анна-Мария вновь разворачивается к девушке, но впервые натягивает жуткую и неестественную улыбку, которая похожа скорее на эмоциональную подделку. Богомол резко подскакивает к девушке. Их лица в сантиметрах друг от друга. Лера, естественно, пугается, но все же сдерживает крик, зная, какое наказание ее ждет. Тем не менее дальнейшая картина выглядит еще хуже.
Зрачки Анны-Марии раздваиваются. В каждом глазу один зрачок остается на месте, не разрывая линии взгляда с Лерой, а другой начинает мельтешить по глазному яблоку, как муха в банке, будто что-то разыскивая, высматривая. Улыбка при этом натягивается еще больше.
– Думаешь, не вижу? – будто слегка насмехаясь, спрашивает чудовище. Лера пытается выдавить из себя слово и в итоге выплевывает:
– Ч… что?
– Лукавишь. Решайся, – спокойно произносит богомол, создавая контраст с безумием собственных глаз.
– Я сделаю это сама, – довольно быстро и уверенно для сложившейся ситуации произносит Лера. Не отрывая взгляда от безумных глаз богомола, девушка аккуратно подбирает нож. Опираясь на одну руку, она встает и с уверенностью смотрит на Анну-Марию, которая тоже не упускала взгляда визави.
– Правильно. Он заслуживает, – говорит богомол.
– Да, – уверенно отвечает Лера. Вторые скачущие зрачки Анны-Марии резко сливаются с неподвижными. Взгляд снова похож на человеческий.
– Не теряй злости, – уставши говорит Анна-Мария и уходит прочь.
Какое-то время Лера смотрит вслед медленно ползущему чудищу, после чего уверенно подходит к мужчине. С презрением она смотрит на него. Леру вновь трясет, но длится это недолго: девушка сильно замахивается и наносит удар.
Лезвие бьется о бетонное покрытие рядом с головой ничего не подозревающего мужчины.
У девушки перед глазами всплывает картинка из прошлого: она плачет в парке, уставившись на счастливых мамочек с детьми.
Тогда Лера сразу замахивается еще раз и в этот раз уже попадает в плечо. Точнее, лишь немного царапает его.
Вновь сознание прорезает эпизод из прошлого. Кухня; крик бывшего мужа: «Ты не откажешься, Лера! Так нельзя!»
Слезы пробивают броню девушки, как никогда. Она плачет навзрыд, и в этот раз уже не боится, что заплатит за истерику жизнью. Лера откидывает нож в сторону и гладит по голове бывшего мужа. Соленые слезы капают на грязное лицо мужчины. Лицо, которое после стольких лет исказилось, казалось бы, практически до неузнаваемости, но все равно знакомое, все равно родное. Лера ложится рядом и обнимает грязного оборванца, вспоминая при этом теплые ночи, полные любви. Те чувства девушка не испытывала уже давно. Так она пролежала с бывшим мужем несколько минут, пока не приняла важное решение.
Лера с трудом поднялась, затем достала из кармана слегка треснувший дешевый смартфон. Она набрала номер полиции и, вытирая слезы, дождалась ответа.
– Это я сделала, – будто счастливая, начала Лера. Кто-то на том конце провода попросил ее представиться и сказать, где она находится, но девушка просто продолжила свой монолог. – Лет пять, кажется, прошло. Тогда все так… – Лера глубоко вздохнула, – Все так сложилось, что на моего мужа легко было свалить вину… но это я его спровоцировала пырнуть… меня в живот… Нет. Даже не так, – говорила девушка, а ее глаза мельтешили. Словно она визуализировала прошлое и пыталась рассмотреть в нем все детали, – Это было спонтанно.
Оператор пытался докричаться до Леры, но она его не слышала. Ее ноги подкашивались, хотя на самом деле с каждым словом ей становилось легче.
– По сути, он просто выставил нож, а я на него сама кинулась. Я не хотела ребенка, не хотела стареть, понимаете?.. Я сломала ему жизнь… И себе тоже… Так долго пыталась убедить себя, что это его вина, а не моя, и ведь… Ведь начала верить в это. По-настоящему верить… В моей памяти он жил чудовищем. По моей вине таковым и стал… Хотя чудовище здесь я. Понимаете? – с улыбкой от облегчения, но слезами от сожаления продолжала Лера. Оператор тем временем уже перебрал все возможные способы, чтобы выудить нужную информацию. И тем не менее ему повезло. – Да что там… Приезжайте на молокозавод. Две улицы от первой проходной. В сторону малосемеек… Я так устала. Расскажу вам все на месте… Если живой найдете.
Лера была действительно опустошена. Она бы легла рядом с бывшим мужем и просто уснула, но ее остановило чье-то дыхание в затылок. Девушка быстро развернулась и от увиденного отшатнулась назад: она увидела Анну-Марию. Только сейчас Лера смогла заметить на белом, с коричневыми пятнами, теле богомола свою кровь. Большие участки крови.
– Плохой выбор, – с угрюмым видом сказала Анна-Мария.
Лера еще раз шагнула назад и уперлась в бетонную стену. Богомол продолжал:
– Направление ветра менять…
– Я должна была?.. – испугалась девушка.
– Какой смысл? – строго перебило чудовище.
– Я не понимаю, – хныча проговорила Лера, отворачиваясь от Анны-Марии, подошедшей вплотную.
– Чудовище есть чудовище, – проговорил богомол и вновь сотворил пучок белой энергии, после чего запустил его в плечо Леры.
С болью, но рука у девушки начала отрастать, а у Анны-Марии на месте двух антенн, словно по щелчку пальцев, появились черные как деготь волосы. Прекрасное и поистине завораживающе зрелище – наблюдать, как они развеваются на легком ветру.
Леру вдавливала в стену пульсирующая боль. Этот процесс не позволял ей ровным счетом ничего: ни двигаться, ни видеть что-либо, даже дышать было трудно. Но в итоге боль начала стихать, когда рука уже полностью отросла. Тогда-то девушка и смогла вновь сфокусировать взгляд и заметить, что Анна-Мария отошла от нее уже достаточно далеко. Она стояла на месте и смотрела куда-то в сторону. Примерно в этот момент к Лере вернулся слух, и она сама услышала приближающееся не то блеянье, не то визг. Девушка посмотрела в сторону, откуда предположительно доносился звук, и увидела нечто действительно отвратительное.
По переулку скакала тварь, подобная – если такое сравнение вообще уместно – миниатюрной свинье. Задние ноги были будто поросячьи, а вот передние словно от петуха. Кожа у животного была мертвенно-бледная. Морда представляла собой помесь мопса и какой-то птицы: мешки под глазами, клюв странной трубкой, маленькие черные глазки, сморщенный лоб. На подбородке будто росла вишня, а на голове был участок зеленых перьев.
Тварь ковыляла прямо к Анне-Марии. И зря: богомол мгновенно раздавил бедное существо своей огромной шипастой лапой, словно булавой. Лера от увиденного вскрикнула, чем и обратила взор Анны-Марии на себя. В этот же момент у чудовища пропали волосы и вернулись антенны; верхняя часть прекрасного лица сменилась большими фасеточными глазами. И тогда богомол вновь улыбнулся – то немногое, что осталось от человека.
Анна-Мария завыла в небо, словно дракон, буквально лопая от силы звука все стекло, что находилось неподалеку. И затем чудище поползло дальше. Прочь от Леры. Той, что отнюдь не забудет этот день. И когда ее найдет полиция, она далеко не сразу сможет им рассказать все, что планировала. Но она обязательно расскажет. И не забудет. Один особенный день среди тысячи серых, как облака над молокозаводом.
Рита Мосолова
Ты не один
С тех пор как ты съехал от родителей, ты всегда был один. Дом, работа, дом, и так каждый божий день без единого выходного и праздника. Ведь нужно платить ипотеку за модную евродвушку в престижном районе крупного мегаполиса. У тебя нет времени на дружеские, и уж тем более на романтические отношения. На работе общение только по делу – нельзя отвлекаться, нужно выслуживаться перед руководством, чтобы получать еще больше денег и вносить еще большие платежи. Ты никогда не задавался вопросом «зачем?». Это же и так всем понятно – нужно, все к этому стремятся, и ты ничем не хуже их. Но неужели они тоже чувствуют эту пустоту внутри?! Ты хотел бы избавиться от одиночества, но не знаешь как, ведь этому не учили в университете. Изо дня в день ты приходишь в пустую квартиру, в одиночестве ужинаешь и ложишься спать, чтобы завтра снова отправиться на работу.
В одну из самых обычных ночей ты просыпаешься от странного ощущения на затылке, но не открываешь глаз, чтобы не потерять умиротворенное состояние сна. На границе сознания ты пытаешься понять, что это было. Будто порыв ветра всего на секунду выбил окно за твоей спиной и впустил февраль в квартиру. Но створки закрыты. Ты слышишь, как вьюга воет за окном, ударяя в стекло мелкие крупинки снега. Вдыхаешь сладковатый аромат, на языке появляется привкус железа.
И снова холодный воздух ворошит волосы у тебя на затылке. Не найдя для себя логичного объяснения, распахиваешь глаза, но не оборачиваешься. Комната выглядит иначе: шкаф открыт, часть вещей раскидана по полу, на них, спиной к тебе, кто-то стоит. Ты узнаешь свою одежду, висящую на незваном госте, как на вешалке. Его мертвенно-белая кожа плотно обтягивает кости, чуть ли не сияет под тусклым светом уличного фонаря. В одной руке у него кухонный нож, другая тянется на верхнюю полку. Он замер, чувствуя на себе взгляд. Твое тело охватывает мелкая дрожь. Простыня становится мокрой от пота.
Снова воздух. Это похоже на дыхание. Размеренное, глубокое, но холодное. Существо перед тобой опускает руку, суставы движутся неестественно резко и будто отдельно друг от друга. Каждую косточку этого создания волной от руки к ногам охватило движение. Оно медленно оборачивается. От страха у тебя перехватывает дыхание. Хочется закричать, но получается лишь сдавленный всхлип. Ваши взгляды пересекаются, и ты видишь свое лицо на его голове. Лицо, перекошенное в усмешке, с прищуренными глазами. Оно называет твое имя низким клокочущим голосом, широко открывая рот и растягивая губы, затем содрогается в беззвучном смехе. Кислый, тошнотворный запах ударил тебе в нос, заставив желудок сжаться. Оцепенение отступило, и взяла верх паника. В ушах повис оглушающий звон. Пытаешься подняться, но тело не слушается.
Из-за спины опять доносится дыхание – сильнее, чем прежде. Ты ощущаешь движение на другой стороне кровати – будто кто-то, лежащий рядом, приподнялся и подвинулся ближе. Существо перед тобой замирает и переводит взгляд тебе за спину. Его глаза расширяются, голова трясется из стороны в сторону. В звуках, доносящихся из его рта, ты не можешь разобрать слов. Страх, который ты ощущал мгновение назад, отражается сейчас на лице этого создания. Оно бросает нож в твою сторону, но ты не слышишь, чтобы тот приземлился. Двойника окутывает дрожь, он выгибает свои кости под неестественными углами и тем самым снимает с себя твою одежду. Лицо теряет очертания – глаза без век выпучены, нос полностью отсутствует, а рот представляет собой узкое круглое отверстие посередине лица. Кожа покрыта трупными пятнами и бороздами шрамов.
От дыхания существа у тебя немеет щека. Ты чувствуешь, как что-то капает на губы. Пытаешься посмотреть наверх, но видишь только очертания. Над тобой нечто большое, и оно беспрестанно двигается. Жидкость с твоих губ затекает в рот. Склизкая, сладковатая – хочешь это выплюнуть, но паника позволяет только сбивчиво хватать ртом воздух. Человекоподобное создание отступает в шкаф. Не унимая дрожи, оно закрывает за собой дверцу, напоследок все-таки кинув тебе жалостливый взгляд. Когда дверца шкафа закрылась, тебе открывается вид на отражение в зеркале. Над тобой стоит существо, состоящее из множества щупалец, глаз и ртов. Все тело покрыто полупрозрачными венами. Сквозь них видна зеленая жидкость, толчками движущаяся откуда-то из недр этого создания к присоскам на щупальцах. Его глаза плавно перекатываются, каждый в своем направлении, осматривая помещение вокруг, а рты появляются и пропадают то тут, то там по всему телу. В одном из ртов торчит тот самый нож, зеленая слизь уже почти растворила его лезвие и приступила к ручке.
Одно из щупалец протянулось к твоему уху, в его присоске образовался рот. Все глаза замерли, смотря на тебя. Голос, хрипящий, с перепадами интонации и громкости, произнес:
– Неее-Б-ойсь-аааа-Чи-лавввек-Т-ы-НееееА-дииин.
Мерзкий язык проходит по твоему лицу, оставляя склизкий след, и твои веки закрываются. Тело охватывает блаженная нега сна.
Утром ты уходишь из квартиры и выкидываешь ключи в ближайший мусорный бак. Больше ты никогда туда не вернешься. С тех пор больше не можешь спать и стараешься как можно меньше моргать, ведь каждый раз, когда ты закрываешь глаза, ты ощущаешь дыхание монстра у себя на затылке. И больше не чувствуешь себя одиноким.
Молчание
Проснулась от хлопка входной двери. Это муж пошел на работу и опять забыл придержать ее. Включу сериал. Может, получится под него еще пару часов поспать.
Второе пробуждение оказалось еще хуже первого: голова ватная, шея и плечи дают знать о себе ноющей болью. Почему так сложно найти комфортное время сна? Час меньше – недосып; час больше – пересып. Пересып? Такое слово вообще есть? А ладно, пусть будет так. Пойду приму таблетку; надо уже готовиться к завтрашнему дню.
Список дел:
1. Разгрести кухонный.
2. Помыть полы.
3. Приготовить торт.
4. Замариновать мясо.
5. Заменить пледы.
6. Украсить дом.
7. Погладить платье.
P.S. Не ленись! Все пункты обязательны, порядок выполнения не важен.
8. Запустить стиралку (опционально: можно повременить)
Завтрашний день должен – нет, обязан – быть особенным!
К обеду я успела разобраться с посудой и помыть полы только в половине дома. Все-таки нужно было не поскупиться на клининг: чистота не стоит таких трудозатрат. Может быть, этот дом действительно слишком велик для нас двоих? Конечно, мы выбрали его, смотря в будущее: пачка детей заполнит пустые комнаты, по вечерам будем собираться у нашего прекрасного камина, во дворе поставим бассейн и, возможно, заведем пару собак… И тогда за мытьем полов я буду проводить еще больше времени…
Когда с этим пунктом наконец-то было покончено, Майк вернулся с работы.
– Как прошел день?
– Да ничего особенного: расправился с работой и бегом к тебе, помогать с готовкой, – он одарил меня своей лучезарной улыбкой и проскочил в ванную переодеваться в домашнее.
Вместе мы приступили к приготовлению торта. Наша маленькая негласная традиция всегда поднимает настроение и отгоняет мрачный налет бытовухи. Такое легкое состояние счастья витает в помещении, когда мы собираем по кухне все ингредиенты, сверяемся с рецептом, замешиваем тесто. Майк взбивал крем, прислонившись спиной к столешнице, а я наслаждалась чувством теплоты и спокойствия, исходящим от него.
Когда бисквит был отправлен в духовку, а крем в – холодильник, кухня оказалась еще грязнее, чем до того, как я ее помыла. Бытовуха вернулась: нужно снова перемывать посуду и протереть пол от муки. К счастью, мой тяжелый вздох не остался незамеченным.
– Иди отдохни. Я здесь разберусь и приступлю к мясу.
Боже, у меня самый великолепный муж, которого можно представить!
– Спасибо, спасибо, спасибо!
Быстрый чмок в щеку и на диван, дать немного покоя гудящей спине. Спустя некоторое время раздался звонок на телефон с неизвестного номера.
– Здравствуйте. Вы знаете Майкла Флая? – голос был грубый и уставший.
– Здравствуйте, да, это мой муж, а что вы хотели?
– Мне тяжело это говорить… Кхм… Тело вашего мужа нашли сегодня в районе Кейвс. Нужно, чтобы вы пришли в морг на опознание.
На мгновение сердце замерло. Понадобилось некоторое время, чтобы осознать, что Майк на кухне гремит посудой.
– Н-нет, вы ошиблись…
– Я понимаю, это сложно осознать…
– Нет, вы не понимаете. Майкл сейчас дома, со мной. Он вернулся около двух часов назад, – на том конце трубки было слышно тяжелое дыхание. – Ало?
– Извините за беспокойство. Мы, скорее всего, еще свяжемся с вами.
Звонок сбросили. Несмотря на абсурдность ситуации, этот разговор заставил поволноваться. Может, мошенники хотели таким образом меня обмануть? Не слышала еще о такой схеме. Интересно, как бы продолжился разговор, не приди Майк домой раньше времени? И что вообще может значить «мы еще свяжемся с вами»? Чтобы не погружаться в абсолютно бесполезные раздумья, нужно заняться делами, но перед этим на всякий случай лучше все-таки заглянуть на кухню. Просто чтобы убедиться, что Майк действительно дома и с ним все хорошо. Как и ожидалось, я увидела его перед раковиной.
Купила украшения еще за два месяца до переезда в этот дом и в тот момент была абсолютно уверена, что они будут смотреться просто восхитительно. Открыв коробку сейчас, я ощутила лишь разочарование. Абсолютная безвкусица. И какими глазами я выбирала?! Это все из-за эйфории крупной покупки. Глупые китайские фонарики, мишура, всякие звездочки и сердечки, а центром всего этого недоразумения был огромный баннер «С новосельем!». Нет, этот пункт можно вычеркнуть. Я не буду уродовать этим свой прекрасный дом.
Следующим пунктом пусть будет «заменить пледы». По пути в гостиную еще раз заглянула на кухню. Мужа там не оказалось. Сердце дрогнуло. Я медленно прошла вперед и почему-то очень тихо позвала его:
– Майк?
– Что-то случилось? – из-за спины неожиданно громко донесся его голос, отчего я поневоле резко обернулась и вскрикнула.
– Боже, как ты меня напугал!
– Да я за шваброй ходил. Ты чего такая напряженная? – его голос был спокоен, но лицо передавало некоторое раздражение.
– Прости, я просто не слышала тебя и потеряла.
– Ну, в таком доме это неудивительно. Не растопчи муку. Сейчас я все протру.
Я проводила его взглядом к кухонному гарнитуру и увидела на шее черное пятно. За десять лет совместной жизни я изучила каждую родинку на его теле, и этой никогда не было.
– Подожди, у тебя что-то на шее, – взяла тряпку со стола и хотела протереть, но Майкл перехватил мою руку.
– Господи, она же грязная! После уборки пойду в душ и все смою, – сейчас помимо взгляда, и голос был раздраженным.
– Да, прости, не подумала…
Он отпустил мою руку и принялся мыть пол. Я в небольшой растерянности положила тряпку на место и отправилась в гостиную. Там, собирая пледы с дивана и кресел, думала о том, что тот звонок оказал на меня большее влияние, чем должен был. Все странности только в моей голове! Нужно просто перестать зацикливаться на этом, и все придет в норму.
Раз уж принесла пледы в ванную, можно и машинку запустить. Суета переезда длилась достаточно долго, и стирка всегда уходила на второй план. Последний раз я стирала неделю назад, и за это время скопилось достаточно много одежды, особенно рубашек… С ума сойду, пока их все наглажу. Сегодняшняя рубашка почему-то была в самом низу, и, когда я ее достала, поняла почему. Кровь! Она вся в крови! Бледной, будто ее пытались отмыть. Огромное пятно на груди заставило мое сердце отбивать бешеный ритм. Майк ничего об этом не сказал… Почему?
«Тело вашего мужа нашли…» – будто эхом раздалось в ушах. Может ли существовать человек, настолько похожий на моего мужа? Надо как-то проверить. И, может, перезвонить тому человеку? Пока верну рубашку на место, будто не видела.
Из кухни доносилась музыка. Заглянув туда, я увидела Майка с ножом в руках. Он уже начал разделывать мясо. Черное пятно на его шее так и притягивало взгляд. Будто почувствовав, мужчина обернулся.
– У меня телефон разрядился. Ничего, что я твой взял?
Возле разделочной доски лежали два телефона. Незаметно теперь точно не позвонить.
– Да, н-ничего, – мне едва удалось сдержать дрожь в голосе. – Я тут подумала, может, пригласим еще Торренса?
Майк его терпеть не может и никогда не стесняется об этом упомянуть.
– Давай. Почему бы и нет, – сказал он без тени сомнений. Даже не задумался. При этом я застыла в оцепенении. Взгляд перемещался от его лица к ножу, покрытому ошметками мяса. Глаза мужа, обычно кристально голубые, сейчас красные и воспаленные. Его рука сжала рукоять. – Что-то еще?
Едва не пискнув, я быстро мотнула головой и скрылась за стеной. Нужно что-то сделать. Позвать помощь не выйдет – нужно бежать. Постоянно оглядываясь и прислушиваясь, я прошла в гостиную. Дверь на террасу – мой путь к спасению. Или по крайней мере на мои крики прибегут соседи. Медленно поворачиваю ручку, но дверь не открывается. Дергаю. Сначала тихонько, потом все сильнее и сильнее, но она никак не поддается. Чертовы строители! Дому нет еще и полгода, а двери уже перекосились! Остается только главный вход.
Дверь отлично просматривается из кухни, поэтому нужно действовать как можно тише, а в критический момент – как можно быстрее. Не успела я выйти в коридор, как музыка затихла.
– Анита-а-а! Ты уже увидела мою рубашку? – голос доносился из ванной – он понял, что я все знаю. Бегом к двери!
Шлепки моих ног об пол отдаются эхом в ушах. Мимо кухни, мимо кладовки, к выходу. Десять шагов до спасения кажутся невероятно долгими. Первый замок – два оборота; второй замок – два оборота; толкаю дверь, но она тоже не открывается. Он закрыл на третий замок: знал, что я попытаюсь сбежать.
– Анита?
Я вскрикнула от неожиданности. Обернувшись, увидела в конце коридора мужа с той самой рубашкой в руках. Он улыбался слишком широко для обычного состояния, а в сочетании с воспаленными глазами и вовсе казался диким.
– Ты куда собралась?
– Не трогай меня!
Я швырнула в него первое, что попалось под руку, и ринулась на кухню. Разделочный нож, к моему счастью, лежал на столе. Я схватила его и сразу же обернулась к выходу. Нож вошел в тело Майкла безо всяких усилий. Я вытащила его и вонзила снова. Руки, такие знакомые и любимые, протянулись к моей шее. Даже сейчас, на пороге смерти, он пытался задушить меня. Нож начал двигаться будто сам по себе. И даже когда он упал, я продолжала наносить удары еще и еще.
Сейчас, смотря на это бездыханное тело, я отчетливо понимаю, что это не Майк. Этот человек совершенно не похож на моего мужа. Глаза слишком большие, нос раздут, как у пьяниц, лишняя родинка на шее. Нет, это никак не может быть он.
У трупа в кармане зазвонил телефон: мой телефон. Он ни за что не дал бы мне вызвать помощь. Определитель подсказал, что звонит тот же человек, что и пару часов назад.
– Да?
– Анита Флай? Это снова я.
– Да, как хорошо, что вы позвонили. Я с ним разобралась, приезжайте скорее.
– Подождите, я хотел сказать, что мы ошиблись. Видимо, кошелек вашего мужа украли, и его грабитель был убит.
***
О боже, как же тяжело просыпаться в такую рань. Пять часов утра! Люди не должны просыпаться в такое время! Ладно, чем раньше начну, тем раньше закончу и смогу помочь Энни подготовиться к завтрашнему дню. В нашем новом доме половицы не скрипят, но я все равно по старой привычке передвигаюсь на цыпочках, лишь бы ее не разбудить. Телефон, ключи, кошелек, кейс. Вроде бы все взял. Аккуратно, медленно закрываю дверь и уже на улице вспоминаю про сигареты… Возвращаюсь, на кухне беру пачку и уже бегом выхожу. Бах! Черт! Забыл дверь придержать. Надеюсь, Энни не проснулась.
Да почему в такое время в автобус не протолкнуться?! Обманул систему, называется, вышел пораньше, тьфу! А впрочем, ничего удивительного… Как бы телефон не потерять в такой толпе: это же прекрасное место для карманников. Муха еще никак не отстанет. Вот зачем я ей сдался?! Так и вьется вокруг головы: то в ухо попытается залететь, то на лицо сесть, как будто мне недостаточно плохо.
Наконец-то моя остановка – нужно поскорее покинуть этот филиал ада на колесах. Твою мать! Боль в затылке пронизала все тело, аж ноги подкосились. Буквально выпав из автобуса, я схватился за ближайший столб. Отдышавшись, провел рукой по затылку и снял с шеи тельце той самой противной мухи. Сейчас, когда можно рассмотреть ее вблизи, понятно, что это необычное насекомое: маленькое тельце, черные длинные крылышки и лапки. Жала не видно, надеюсь, оно не осталось во мне… Еще раз ощупал место укуса. Вроде бы ни следа.
Ближе к полудню я почувствовал, как подступает аллергия: глаза начали чесаться, а в носу появилось напряжение. Еще несколько часов, и опять буду выглядеть как зомби… Нос опухнет, глаза покраснеют. Надеюсь, хотя бы к завтрашнему дню меня отпустит: не хочу портить Аните праздник. Впервые у нас соберутся все ее друзья и родственники, прямо как в фильмах, как она всегда и мечтала. Мое дело маленькое – помочь ей с подготовкой, а завтра просто улыбаться и жарить мясо. Конечно, ко мне наверняка тоже будут подходить и задавать вопросы, но центром внимания будет она. Зная уровень ее социальной батарейки, легко предположить, что она быстро разрядится, а поэтому лучше заранее не беспокоить ее по всяким мелочам и со всем соглашаться. Пусть все будет так, как она захочет. Даже если она захочет позвать Торренса… Этот урод с радостью бы занял мое место, если бы меня не стало. Разве можно с улыбкой принимать человека, который только и ждет, когда ты оступишься?! Ладно, всего один вечер. И то, если Энни о нем вспомнит. Не в ее стиле звать человека в последний момент.
Этот день просто не может быть хуже. В этом чертовом автобусе все-таки вытащили мой кошелек, и узнал я об этом, только когда в кафе не смог оплатить обед. Спасибо коллегам, которые заплатили за меня и одолжили денег на автобус. Я хотел вернуться на такси, но теперь уже выбирать не приходится.
Я говорил, что этот день не может быть хуже? Он таковым стал. Уже на выходе из кафе официантка умудрилась вылить на меня два бокала красного вина. Не шампанское, не белое вино, а именно красное. В бесполезных попытках отмыть пятна я только размазал их еще больше. Но капля меда в этой ситуации все же есть: в качестве компенсации мне вернули деньги за обед и накинули сверху на химчистку, а значит, я могу спокойно добраться до дома на такси.
Что ж, тяжелый день еще не закончился. Сейчас нужно помочь жене с готовкой, уборкой и желательно ее не нервировать, а значит, для нее день у меня прошел спокойно, настроение хорошее, и я рад завтрашнему дню вместе с ней. Разве что, когда все дела закончим, спрошу у нее про рубашку. Может, еще есть шанс ее спасти.
Я вошел в дом с пусть и напускной, но вполне естественной улыбкой. Закрыл верхний замок на два оборота, а нижний на три…
Рой
Первой жертвой должна была стать девушка, гуляющая с собакой. На площадке у окраины леса они были совершенно одни, но инстинкт самосохранения при виде большого скопления ранее не виданных насекомых подсказал ей срочно уходить. Если быть точнее, то он подсказал бежать, но у каждого человека есть еще чувство рационального, которое не видело причин действовать настолько радикально. В любом случае девушка ушла до того, как в головах у странных мух синхронным жужжанием выстроилось решительное «сейчас». Очень жаль: она была бы хорошим носителем. Миллионы мух в негодовании взмыли над лесом и сразу же вернулись. Это осталось незамеченным: было всего пять утра.
Новой жертвой был выбран мужчина средних лет. Судя по наблюдениям, он много ездил в общественном транспорте, был общителен и достаточно силен физически. Насекомые учли свою ошибку и больше не собирались в рой – преследовали группой не более пяти штук за раз. Это было отличным решением, однако и здесь была своя проблема: коллективу было сложно решить, кто наиболее достоин. Доходило даже до стычек внутри роя, вследствие чего объект терялся из виду.
Цель роя была проста – перенести свой разум в более развитое существо. Он готовился к этому две сотни лет, с тех самых пор, как осознал свое эго. В начале пути становления рой выглядел как скопище самых обычных пчел. Если одна особь увидела цветы, в тот же момент все представители знали, где они находятся; когда умирал один, все испытывали чувство потери. Уже тогда они заметили, что при внедрении жала в мышь, та через какое-то время начинает вести себя более осознанно, обращая внимание на любимые цветы роя и всматриваясь в членистоногих «братьев», но спустя сутки умирала. В ходе обсуждений был сделан вывод, что мозг мыши не приспособлен для самосознания, и самоликвидировался.
Логично было предположить, что можно перенестись в более развитое создание, и еще тогда, двести лет назад, рой чуть не уничтожил сам себя. Внедрив жало в собаку, погибли почти все его представители. Паника охватила оставшихся особей, и долгое время они не могли синхронизировать свои мысли. Когда это, наконец, удалось, все узнали, что зараженная собака в приступе боли укусила человека и мгновенно погибла. В маленьких жужжащих мозгах промелькнула надежда, что человек теперь заражен и они могут стать более функциональными. Неделю выживший коллектив следил за человеком. К нему приходило много других людей, говорили о «бешенстве» и «смерти», но человек все же поправился. Одна особь была направлена к нему, чтобы попытаться выйти на контакт, но была убита незамедлительным хлопком.
Вывод был сделан: разум собаки равен разуму более ста тысяч представителей роя, разум человека превышает разум собаки, роя не хватило для его заражения. Наличие самосознания у собаки неизвестно, самосознание человека достаточно велико, чтобы его мозг мог принять рой. Осталось только одно – набрать достаточно особей, чтобы его захватить.
Сейчас, в двадцать первом веке, рой даже выглядит абсолютно иначе: избавились от яркой окраски пчелы и приобрели более незаметный черный цвет, уменьшились в размерах и приобрели удлиненные крылья для большей маневренности. Люди обязательно заметили бы такие кардинальные изменения в рамках одного вида, но за два века они не встретили ни одной особи. С помощью коллективного разума было несложно избегать нежелательных встреч. Для роя это был вопрос самосохранения: одно случайное жало могло погубить всех представителей. Поэтому сейчас им так сложно решиться на нападение – для человека это словно шагнуть в бездну.
Спустя полчаса преследований особь, находившаяся ближе всех к выбранному человеку, без разрешения коллектива вонзила жало ему в шею. Мгновение возмущения быстро сменилось болью от смерти половины всего их поголовья. Как человек корчился от боли, так и оставшиеся мухи бесновато летали в приступе агонии. Когда чувства отступили, оставшиеся в живых насекомые продолжили следовать за своей целью. Человек был слаб, возможно, болен, поэтому заражение начало действовать почти сразу. Глаза налились кровью, нос опух, не в силах вдыхать воздух, наполненный выхлопными газами. Несколько мух специально подлетали ближе, чтобы проверить реакцию, и она их более чем устраивала. Их новый брат заинтересованно следил за насекомыми, но не пытался отогнать. Возможно, скоро рой в его голове победит, и он вспомнит свою цель.
Из-за неровной походки новообращенный завалился в переулок и больше не встал. Существо размером с медведя размозжило его голову скорее от неожиданности, чем с целью причинения вреда. Тело, дававшее надежду рою, в предсмертных конвульсиях, дернуло конечностями и упокоилось, будто муха, прибитая газетой. Детектив, который придет позже, поторопится и не сразу поймет, что кошелек в кармане трупа принадлежит вовсе не ему. Позвонит не туда, скажет не те слова и тем самым запустит немаловажную цепочку событий.
Рой же в ярости от случившегося направил все оставшиеся силы на уничтожение того, кто помешал их планам. Одна особь в спешке случайно залетела в переполненный людьми автобус. Она пыталась заставить человека открыть дверь, угрожала ему расправой и мучениями, а когда двери, наконец, раскрылись, воздушный поток снес ее к дальней стенке транспорта. Нельзя было терять ни секунды: существо может скрыться, и жажда мести будет еще долго клокотать в глубинах коллективного. Муха устремилась на улицу и не успела облететь появившегося на ее пути человека. Жало вонзилось глубоко под кожу, и миллионы насекомых пали, так и не долетев до города.
Последнее, о чем подумал рой, впервые за долгие годы абсолютно синхронно: «Надежда…»
Послесловие автора
Развит сложный человек, но он не дальновиден.
Осознать свой рай, понять других, себя,
Разобраться и увидеть путь, давно забытый им,
Не для него. Не для тебя. Не для меня.
Такими словами я заканчиваю все собранные здесь тексты и благодарю тебя, дорогой читатель, за время, проведенное за этим сборником.
Стучись ко мне «ВКонтакте». Там я активничаю и анонсирую свои будущие книги. Надеюсь, мы с тобой еще встретимся. Спасибо.
https://vk.com/mosolovkv
Слова благодарности
Выражаю искреннюю признательность за бесценный опыт, мнение и поддержку тем, кто принял участие в создании этого сборника. Рита Мосолова, Илья Куренков, Анна Камышан, без вас этой книги не существовало бы.
