Czytaj książkę: «Синяк 1-го уровня»

Глава 1. Среда обитания

Проснулся я от «мелодичных» звуков перфоратора.

Сосед дядя Вова решил, что пятница — лучший день, чтобы вспомнить, где у него дрель. А заодно и то, зачем она нужна. Судя по звуку, он сверлил не стену, а само основание мироздания.

— Задницу себе просверли! — крикнул я, и слова мои утонули в адском вибрирующем жужжании.

Я накрыл подушкой голову. Ну и хрен с ним, все равно, наверное, надо уже вставать да ползти на работу. Я глянул на экран телефона. Половина одиннадцатого утра. Работа у меня с восьми. Опять Сан Саныч орать будет как потерпевший.

Десять пропущенных от Сан Саныча недвусмысленно намекали, что он не в восторге. Звонил он с восьми до девяти. Дальше забил, наверное. Понятия не имею, хорошо это или плохо, но скоро узнаю. Путем нехитрых размышлений пришел к выводу, что перезванивать не стоит. Приду на работу, а там уж видно будет.

Голова трещала по швам. Пора бы привыкнуть к этому «замечательному и ни с чем не сравнимому» ощущению похмелья, но разве к такому привыкнешь? Еще и похмеляться сегодня нельзя. На проходной проверить могут, и если заподозрят что-то неладное, то все, хана. А Сан Саныч и так злой.

С тяжелым вздохом я сел на диван. Под тяжестью моего веса он издал протяжный, скорбный звук. Его некогда насыщенный коричневый цвет выгорел со временем до грязно-серого, став символом вселенской усталости. Обнаженные пружины напоминали скелет, а проглядывающий сквозь прорехи поролон навевал тоску. Но все это было уже неважно. Я смирился с этим, как и с прочими реалиями своей жизни.

В моем крошечном городке Угрюмове — да, да, такая вот ирония, — солнце уже во всю светило. Собачий лай доносился с улицы через открытую форточку, дрель соседа продолжала омерзительно дребезжать, заставляя вибрировать стены и все мои внутренности заодно.

— Да твою-то мать! — пробурчал я, заставляя себя окончательно проснуться.

Еле нашел джинсы, которые валялись под диваном. На коленке там давно зияла дыра, в которую свободно палец мог пролезть. Для работы сойдет. Не на бал же идти.

Да где эти гребанные носки? Вечно они теряются где-то. Один говнюк спрятался под батареей, в то время как второй затаился в кроссовке. Приложив массу титанических усилий, я почти собрался на работу. Вот сейчас только натяну обувь и можно бежать. Нормальные кроссы, че Натаха вечно пилила меня? «Алек, купи новые, ходишь как бомж!» А я не зарабатываю, как миллионер, чтобы кроссы каждый год покупать! Подумаешь, посерели, подошва отклеивается, а правый протекает. Подклеил и как новые. Любил я свои «адики», и все тут.

Голова болела, но мысли не останавливались. Оккупировали мою голову и перетекали там вязко, медленно, как прошлогодний кетчуп. Как я докатился до этой унылой жизни?

Не то чтобы я был сильно нормальным раньше. Нормальных вообще не бывает, как я считаю. Такая у меня философия.

Но все же жизнь у меня была получше, чем сейчас. В какой-то момент я даже подумал, будто человеком стал, расслабиться можно, но не тут-то было. Посыпались проблемы, а я не железный. Запил, ясен красен. А кто б не запил на моем месте? Родился я здесь, в Угрюмове. Это мы его городом величаем, а так это поселок городского типа. Большая деревня, все друг друга знают. О моих запоях тоже.

Короче, батя у меня работал слесарем на лифтостроительном, а мать учительницей трудилась. Да обычная семья, миллион таких. Батя, правда, закладывал периодами за воротник, но так, маленько. Мать не в восторге была и орала периодами так, что в ушах звенело. Но это она по делу. Так матушка у меня женщина справедливая. Влетало мне не сильно-то часто. Могло прилететь за прогулы и плохие оценки. За хорошие хвалили.

Но с учебой как-то все равно не задалось, поэтому после девятого я решил сворачивать удочки и отправился в машиностроительное ПТУ. Там было неплохо, по крайней мере весело и моментами интересно. Учился я посредственно, но старался не прогуливать.

Потом забрали в армию. Служба в армейке запомнилась мне менее радужной, чем обучение в ПТУ, но все равно не сказать, что было как-то сложно. Зато заматерел и настоящей жизни нюхнул, вроде курения дешевых сигарет без фильтра и употребления разного рода спиртных напитков, которые в здравом уме пить не будешь. А еще я там отлично научился засыпать в любых условиях, хоть на ходу, и обзавелся железобетонным терпением.

После армии я поверил в себя и решил поступить в универ на менеджмент. Зачем поступил? Понятия не имею, потому что учиться я точно не собирался. Наверное, хотелось порадовать мать. Так она хоть могла похвастаться сыном перед подружками. Проучился я там всего пару лет, пока меня не отчислили после зимней сессии. Да я как-то и не расстроился, если честно. Надо было сразу после армии работать идти, а не в нудистике этой разбираться.

После неудавшейся учебы в универе я пошел работать. Устроился в местный магазинчик продавцом стройматериалов. И пошло все очень даже неплохо. Начальство меня уважало, покупатели тоже считали толковым. Работа мне нравилась.

В инструментах я с батиной руки всегда был дока, мог посоветовать покупателям, что действительно стоит брать, а что нет, честно говоря о качестве и долговечности. За это меня ценили, и я даже получал премии.

А в двадцать пять женился на Натахе. Отхватил так отхватил.

Красивая была, чертяга. Фигуристая такая, глаза с искрой, волосы каштановые до плеч, всегда пахла чем-то вкусным. Ела, зараза, за двоих и не толстела, смеялась в полный голос и долбануть могла кого угодно. При этом выглядела как ангелок, и голосок у нее такой же. Я пропал капитально, как увидел впервые. Все говорили: «Алек, она не для тебя». А я не слушал.

И все бы ничего, но характер у нее был… В общем, настоящая пила. И пилила за все. «Мало зарабатываешь. Много пьешь. Не амбициозный. Посмотри на мужа Ленки — он уже на своей "тойоте". А ты? Продавец — тьфу. Да и то, ты так много бухаешь, что дальше лучше не будет. Куда ты катишься?»

Я не спорил. Я мстил молча — бутылкой. Уходил в себя и закрывал дверь изнутри. Она орала — я пил. Она плакала — я пил.

Через три года брака меня уволили.

Тогда я еще думал, что только с работы, но в скором времени выяснилось, что из брака тоже. Помню, тогда я запил крепко после очередной ссоры, Натаха все кричала и кричала. Что-то вроде: «Ты мне всю жизнь испоганил!». Ну что обычно бабы орут в такие моменты. Я забухал и перестал выходить на работу. Три дня прогулов без предупреждения — и вот, нет у меня больше работы. Надо отдать им должное, в магазине меня терпели до последнего. Терпели, пока могли.

Натаха решила, что это последняя капля, будто мне мало было, и ушла через месяц. Забрала телек, хорошую микроволновку и кота. За кота, блин, обиднее всего. Он один друган у меня был. Такой большой пушистый рыжий кот, мурлыкал вечно и спал у меня под боком. А это стерва, еще и матери его своей сбагрила. Нет бы мне оставить! Нашла же как подгадить напоследок.

А я ж парень неплохой, просто пилить меня не надо!

Я пытался сопротивляться. И было время, повторял себе как мантру, что с очередного понедельника — стоп-кран. Хотел начать бегать по утрам, накачать себе пресс, иными словами — начать жизнь с чистого листа. В итоге держался я таким образом день, ну максимум два. Ну если уж совсем везло — то неделю. А потом слетал с катушек и срывался, да так сильно, что сознание возвращалось только через несколько суток. И вот я сижу в какой-то неизвестной хате и вообще не помню, как там оказался. С каждым таким кругом мои обещания самому себе звучали все глупее. Знал, что просираю жизнь, да только че ж она такая сложная?

Когда наливался — люто себя презирал. А потом и презирать перестал. Принял как данность. А кто не закладывает за воротник нынче?

Родители, кстати, разбежались, когда мне стукнуло двадцать.

Отец стал работать на вахтах. Укатил на север, к вечной мерзлоте, и поминай как звали. Мы с ним никогда не были особенно близки, а уж с тех пор и подавно. Звонит мне раз в полгода, пьяный в дугу, хрипит в трубку: «Ты же сын мой, Алек, давай там, не бухай». А я ему: «Так ты и сам же бухаешь, в чем логика, бать?» А он мне: «Ты с отцом уважительно разговаривай и старших слушай». В общем, забил я на его наставления. Чья бы корова мычала.

Мать вот осталась в их с батей квартире. Старенькая хрущевка-двушка. Я с ней не жил принципиально. Ну а как я к ней приду? С этими синяками под глазами, выхлопом за версту, без бабы и с работой так себе. Даже без плана на будущее. Как ни приду к ней — она все смотрит и молчит. А молчание матери похуже любого крика будет. Лучше уж слушать, как Сан Саныч матом кроет. Там хоть честность, прямая, как лом. Поэтому я снимал комнату у бабы Гали. Пять тысяч в месяц. Копейки. И можно никому не смотреть в глаза.

На работу я плелся вечность. Пришел на завод только к обеду. На проходной вахтерша Зинка сочувствующе покачала головой.

— Алек, Алек, опять ты за свое?

— Опять, Зин. Куда деваться? — кивнул я.

— Сан Саныч в бешенстве. Лучше не отсвечивай.

— Ага. Спасибо.

Прошел на склад, «наслаждаясь» запахами масла, металла и вечного перегара — и чужого, и своего. Сан Саныч стоял у входа в цех. Красный как свекла, с выпученными глазами и в засаленной спецовке, почему-то она на два размера меньше нужного. Пузо у него росло быстро, вещи, вон, менять не успевал.

Сан Саныч, как только меня увидел, так сразу завелся. Ждал, видимо, на кого можно всех собак спустить. Начал вопить, как резаный.

— Никитин, ты где шляешься? Если б не твой батя, который здесь отпахал тридцать лет, я б вышвырнул тебя еще вчера!

Я молча стоял, рассматривал пол. Так, а чего мне говорить-то? Говорить нечего. Он прав, я размазня и ничтожество, бесхребетный слизняк. Мы оба это знаем. Я опоздал и виноват в этом. Крыть здесь нечем.

Сан Саныч тяжело вздохнул и махнул на меня рукой. Оба знали, что это дохлый номер. А потом он ушел в свою каморку. Дверь за ним грохнула так, что штукатурка вокруг косяка посыпалась.

Смена поперла. Лифтовые двери — по восемьдесят кэгэ каждая, двадцать створок. Таскать с первого этажа на третий, потому что лифт сдох, а чинить некому. Руки ходили ходуном после вчерашнего. Спина выла так, что каждое движение отдавалось в позвонки молнией. В башке гудело. Но я терпел. А куда деваться?

В обед вышел в курилку. Мой одноклассник, Колян, такой же синяк, уже сидел на ящике, покуривал и цедил кофе из пластикового стакана. Увидел меня, ухмыльнулся.

— Надо пиваса тебе бахнуть, попустит.

Мысленно я уже представил себе банку. Холодная такая, капли соблазнительно выступают на жести. Рука аж дернулась к ней, пальцы почти сжались. На секунду закралась мысль: «А, может, ну его?».

— Ну тебя, Колян, не соблазняй. И без того тошно, — ответил я.

Колян хмыкнул. Затянулся, выпустил дым в потолок.

— Ты че, в секту записался?

— Ага. В секту трезвых грузчиков.

— Зануда ты, Алек. А день такой хороший. Могли бы в ларек сгонять, по баночке бы взяли, и как хорошо бы было. Ну, хозяин — барин.

Он ушел. Я остался в курилке один.

На душе скребли кошки. И за то, что отказался, — будто в чистенькие записался. Ну а если бы согласился — снова бы проблем себе нажил. И выхода нет. Классика, епта.

Вечером вернулся в свою конуру.

Баба Галя караулила в коридоре. Халат у нее был такой, цвета застиранной простыни. Интересно, она его вообще когда-то меняла? Зато бигуди на голове и тапки с помпонами. Смотрела на меня, как на врага народа. А я, между прочим, исправно деньги вношу за кров.

— Опять нализался? — спросила она с укором.

Хотя по мне видно — трезвее стекла. Обидно даже стало.

— Добрый вечер, Галь Ивановна.

— От тебя за версту несет. Чем ты там занимаешься на этом своем заводе?

— Двери таскаю.

— Двери! Как же! А лицо у тебя — краше в гроб кладут. И глаза — как у вареной рыбы. Квартплата когда будет? Двадцатое на дворе, а ты…

Ладно, почти всегда исправно. Я молча прошел мимо и закрыл дверь в свою нору. Обувь скинул у себя, не хочу снова с ней видеться.

Комната моя — десять квадратов. Окно во двор, стены крашеные голубой краской, которая облезла еще в прошлом веке. На столе — пустые бутылки, пепельница, битком набитая бычками, газета трехдневной давности, непонятно зачем приобретенная. На подоконнике — фикус. Живой. Как — загадка природы.

На столе — она. Любовь всей моей жизни.

Бутылка водки «Пшеничная».

Зеленая этикетка, на горлышке фольга содрана. Недопитая со вчерашнего вечера. Я посмотрел на нее с вожделением, аж слюна потекла. Потом подошел к окну.

Во дворе алкаши играли в домино. Их было четверо — Котлета, и еще трое каких-то неизвестных мне мужиков с ним. Котлету так прозвали за лицо — расплющенное, красное, с синюшным носом, вылитый пережаренный фарш. Он только что проиграл партию и теперь пытался встать с лавки. Не выходило.

Он рухнул на землю. Лежал себе на спине, смотрел в небо, а остальные ржали.

А я смотрел на него и подумал: «Еще пара лет в таком темпе, и я окажусь там, среди них». Да и пофиг, жизнь все равно ни к черту.

Я отошел от окна.

Бутылка все так же стояла на столе, манила. Я взял ее и, долго не думая, открыл. Горлышко привычно пахло спиртом. Родная моя.

В голове закрутилась привычная карусель.

«Выпей. Один глоток. Легче станет. Ты заслужил. День был дерьмо — Сан Саныч этот, двери, спина ноет. Выпей. Ну давай. Ты же тряпка. Ты всегда сдаешь. Выпей — и не надо будет мучиться».

И другая мысль, тоненькая, как нитка, которая вот-вот лопнет:

«Не пей. Ты же можешь. Хоть один денек не пей. Всего один день. А завтра видно будет».

Рука тряслась, бутылка дрожала в ладони. Во рту пересохло. Я почти поднес ее к губам — еще сантиметр, и все, поехали.

И вдруг атмосфера в комнате стремительно изменилась. Я заметил ощутимое напряжение, точно тучи сгустились перед грозой. Лампочка под потолком мигнула — раз, другой, третий. Потом загорелась ровно, но снова мигнула пару раз. Проводка новая, сам ее тянул, когда въехал. Такого вроде быть не должно.

По спине пополз холодок. Я интуитивно обернулся к двери.

В дверном проеме стоял мужик.

Ростом невысокий, плотного телосложения, коренастый. На нем была кепка-восьмиклинка, полосатая тельняшка, да треники с вытянутыми коленками. Руки в брюки, поза такая вальяжная. Лицо простое, «рязанское»: щетина, усы как у кота Матроскина. В зубах — папироса. Но не горела. Тлела — и ни струйки дыма. Чудеса да и только.

А вот взгляд такой, будто видит меня насквозь. Вместе с моей больной печенью, похмельными страхами и всем моим внутренним дерьмом.

Я хотел спросить «ты кто». Открыл рот — язык прилип к гортани. Только невнятное мычание и вышло.

Мужик молча смотрел то ли на меня, то ли на бутылку.

Усмехнулся, а у меня аж мураши по всему телу. И низким таким, тягучим голосом заговорил:

— Смотри, Алек, — подчеркнул он мое имя. — Выбирай. Светлая мысль возникла в твоей голове, но сделаешь сейчас глоток — больше не приду. Не сделаешь — будет тебе предложение, от которого не отказываются.

Бутылка выскользнула из руки, упала на пол. Я зажмурился — сейчас, думаю, будет звон стекла, все разлетится по линолеуму, баба Галя прилетит с орами. А самое обидное — за новой придется идти. Но звона не последовало. Бутылка целехонькая на полу лежала. Просто небольшая лужица растеклась по полу.

Я переводил взгляд с мужика на пол и обратно.

Он чего-то ждал. Никуда не торопился.

— Кто ты? — выдавил я наконец. Голос сел, хрипел, как старый движок.

— Посредник, — спокойно сказал он. — Называй как хочешь. Хоть феей крестной. Кто-то меня зовет судьбой, а кто-то — белочкой, кто-то — божественным провидением. Я — просто мужик, который пришел поговорить, пока ты себя в могилу не загнал.

— Поговорить? — Я осел на диван. — О чем?

— О жизни твоей. Вернее, о том, что от нее осталось.

Он вынул папиросу изо рта. Покрутил в пальцах. Та продолжала тлеть без дыма, только светлячок на конце виднелся.

— Я приду еще. Если сдержишься и бухать не будешь, тогда приду. И жизнь твоя поменяется.

Он шагнул назад, в темноту. Я моргнул, и след его простыл.

Я сидел на продавленном диване и смотрел в пустоту еще десяток минут.

Потом наклонился поднять бутылку. Поясницу прострелило, и я застонал. Бутылка исчезла целиком. Даже крышки не осталось. Я провел рукой по полу — сухо. Как будто ничего и не было.

Я встал. Прошелся по комнате. Заглянул под стол — пусто.

— Твою мать.

Голос в пустой комнате прозвучал глупо. Я даже сам себя услышал и поморщился.

Перекрестился на всякий пожарный, хотя давненько этого не делал, и щелкнул выключателем. Комната утонула в темноте. Только свет от фонаря во дворе падал на потолок желтыми полосами.

— Да уж, допился ты, Алек. Привидится же, — пробурчал себе под нос, укладываясь на диван.

Засыпая, услышал, как в соседней комнате баба Галя включила телевизор. Опять у старухи бессонница. Шел какой-то сериал. Оттуда донесся голос: «Завтра будет новый день. А это всегда шанс на новую жизнь». Я усмехнулся в темноте. Да уж, завязывать с этим делом надо.

Глава 2. Предложение

В общем, вырубился я моментально, да еще и заснул сном младенца. Казалось, только что пялился в потолок и на стену лез, потому что мысли всякие нехорошие наполняли голову, да еще и слушал, как за стеной у бабы Гали долбит телек на полную громкость. Она всегда так громко включает свои дурацкие программы и сериалы. Недавно я поймал себя на мысли, что уже начинаю различать, что и когда она смотрит и слушает. На этот раз, например, шел сериал про ментов, судя по звукам пальбы и матерщине. Короче, где-то между серией про расследование ограбления банка и попыткой посчитать овец я вдруг провалился в сон. По крайней мере, так мне показалось, я был в этом уверен. Хотелось бы еще сны какие-нибудь приятные, но тут — хрен там плавал.

Снилась ерунда какая-то. Типа сидел я на лавочке у своего падика. Ночь. Темень такая, что хоть глаз выколи. Но луна при этом светила неестественно ярко, прям как прожектор, выжигала все вокруг. Покрутил головой по сторонам, а двор совсем пустой. Не было никаких алкашей за домино, ни собачников, ни пацанов с пивом. Только я и тишина. Даже ветра никакого не было, и листья на деревьях замерли, как приклеенные. А потом я почувствовал, что откуда-то мятой потянуло.

Повернул голову, а рядом со мной на лавке уже сидел тот самый мужик из моей комнаты. На нем была все та же кепка-восьмиклинка и тельняшка. И сидел он в такой вальяжной позе, как кот, который только что сожрал канарейку и теперь сидел, переваривал. В зубах его тлела папироса. Длинная такая, явно скрученная вручную. Дым от нее тянулся тонкой струйкой, и пах он именно мятой. Не ментолом, как из дешевых сигарет, а настоящей мятой. Так пахло, когда бабушка с грядки срывала мяту и добавляла в чай в деревне.

— Не ссы, — прохрипел мужик голосом старого шансонье. — Ты не бухал сегодня, и я пришел перетереть.

— Че перетереть? — просипел я спокойно. Я бы даже сказал, удивительно спокойно для человека, который разговаривает с галлюцинацией. Но я уже все решил для себя. Если это шиза — значит, шиза. Какая на хер разница, если это никому не вредит, а мне интересно, чем все закончится?

— О твоей жизни, о чем же еще. Точнее, о том, что от нее осталось. — Мужик затянулся и выдохнул в сторону колечко дыма. Оно, кстати, не распадалось, а зависло в воздухе, будто нарисованное циркулем. — Хочешь узнать, что будет через год, если ты не притормозишь со своими привычками?

Я пожал плечами. Да хрен его знает, хочу или не хочу.

— Ну валяй. Только если ты решил устроить мне пропаганду ЗОЖ и спортзала — я пас. Скукотища.

Он усмехнулся неопределенно, а потом щелкнул пальцами. Звук получился такой, будто костяшка домино стукнулась об асфальт. Пространство передо мной как-то странно задрожало, перед глазами поплыло, и развернулся самый настоящий экран. Изображение было мутноватым, конечно, подрагивало, как в старом кинотеатре «Октябрь», куда меня в детстве водила мать. Только там показывали «Неуловимых мстителей», а здесь шло другое кино.

Я увидел себя, но, как бы так сказать, немного другую свою версию. Не такого, как сегодня. Сейчас я хотя бы на ногах мог стоять, работал исправно и даже не всегда блевал по утрам. А тот, на экране, вообще был другой мужик. То есть вроде как внешне я, но как будто на этом сходства заканчивались. На мне был надет какой-то непонятный засаленный ватник, видавший виды, а лицо землистого оттенка вздулось и отекло. При этом щеки куда-то ввалились, что в целом создавало неестественную и даже жуткую картину. Мужик этот, который то ли я, то ли не я, улыбнулся и продемонстрировал кривые желтые и частично отсутствующие зубы. Я аж ахнул. На коленях лежал пакет семок, а из кармана торчало горлышко от бутылки водки. Сидело это чучело у вокзала на картонке, привалившись спиной к ларьку с шаурмой. Потом получше пригляделся и увидел, что рядом валялся Колян. Такой же синий, только еще страшнее. Хотя, казалось бы, куда там. Валялся себе без одного ботинка. Потом присел и начал что-то предъявлять той версии меня. И мы как давай спорить и хрипеть друг на друга: кто больше мелочи и сиг настрелял, кому за добавкой идти, и чья очередь сегодня побираться у церкви.

Зрелище, как говорится, не для слабонервных, и смотреть на это было противно до рвоты.

— Это че, мотивация такая? — выдавил я не слишком довольным тоном. Меня уже лихорадило от этой картины. Почему-то охотно верилось, что так я и кончу. Я слишком хорошо знал этого парня на экране, потому что видал его в зеркале много раз. Просто еще не настолько запущенного.

— Не. — Мужик спокойно потушил папиросу о край лавки. Искры упали на асфальт и погасли. — Просто реальность без прикрас. Траектория, по которой ты движешься. Ты можешь либо продолжить в том же духе, — он кивнул на экран, который погас и свернулся в точку, — либо дать мне шанс тебе подсобить.

Воцарилась тишина. Слышно было только, как где-то далеко, на трассе, фура гудела. Или это в башке у меня гудело? Не разобрать.

— Че за шанс? — спросил я наконец.

Мужик откинулся на спинку лавки. Потянулся, хрустнул позвонками. Абсолютно по-свойски, будто мы с ним уже лет десять как кореша.

— Я активирую тебе Систему кармы. Слышал про такое? В играх всяких бывает. У тебя же в детстве «Денди» была? Или «Сега»?

— «Денди», — сказал я. — Картриджи менял, дул в них, чтоб контакты заработали.

— Ну вот. Похожая тема, только без приставки. Будешь получать задания. Сделаешь полезное дело — получишь очки, повысишь уровень. Станешь быстрее, сильнее, здоровее. Башка перестанет болеть. Руки трястись перестанут. Даже магию какую-нибудь освоишь, если не сдохнешь по дороге.

Я хмыкнул.

— Магию? Типа фокусов?

— Типа. У тебя есть шанс увидеть, но до этого еще дожить нужно.

Я прикурил сигарету и сразу поймал себя на мысли, что сига была по вкусу как настоящая. Даже горчила, сука, как обычно. Удивительно, конечно, до чего реалистичные глюки.

— Ну и в чем здесь подстава? — спросил я. — В таких раскладах всегда есть подстава. Душу продать? Кровью расписаться? Девственницу в жертву принести?

— Короче, дело такое. Все и просто, и сложно одновременно, — сказал он, повернувшись ко мне. — Выпьешь — влепят тебе такой штраф, да такой, что мало не покажется. Очки слетят, еще и всякие бяки на тебя навесят. А если конкретно забухаешь, то вообще на самое дно скатишься, на тот уровень, который я тебе показывал. Ну, помнишь: вокзал, семечки, Колян без ботинка.

Я молчал, тупо пялясь на свои руки. Грязные ногти, въевшаяся копоть от масла, старая царапина на костяшке — привет от прошлой пьянки, когда я решил подраться с гаражной дверью. Дверь, кстати, победила. Ничего веселого, в общем.

— А если я откажусь? — мрачно буркнул я.

— Да ничего. Ну, то есть как? Утром на завод попрешься, Сан Саныч вставит тебе по первое число, ты смену отпахаешь, вечером опять накатишь. Через год, как в воду глядеть, ждет тебя вокзал. Через два — либо могила, либо дурка, тут уж как повезет. А вообще, я не Ванга тебе. Статистика — дело такое, непредсказуемое.

Он замолчал и уставился перед собой. Явно выжидал, собака. Думал, что же я отвечу. Ну, предложение его мне сразу показалось довольно сомнительным, но перспектива вокзала со всеми вытекающими не радовала от слова совсем. Да и, признаюсь, оставалась у меня надежда, что меня просто-напросто приглючило. Я снова настороженно покосился на мужика. Луна освещала его силуэт со спины, от чего он казался фигуркой, вырезанной из картона. Однако запах мяты, который я ощущал слишком реалистично для глюка, было объяснить трудно. Ну и голос его звучал натурально, вполне себе.

Пришлось включить голову и начать думать, а думать было тяжело. Извилины скрипели и сопротивлялись, будто старый мотор на морозе. В голову полезли разные воспоминания. Припомнил, как батя мне звонил пьяный в дугу и хрипел в трубку что-то вроде: «Ты ж сын мой, Алек». Мать еще вспомнил. Как она молчала и качала головой, когда я заявлялся к ней бухой и нес всякую чушь. Да что уж там, даже Натаху вспомнил. Как она собирала свои шмотки, кричала что-то ядовитое и кота в переноску посадила. А кот орал, не хотел он никуда ехать. А я ничего сделать не мог, потому что был в очко. Да я будто всегда был пьян.

А потом еще, будто мало мне было, вспомнил сегодняшний вечер. Как наблюдал в окно за алкашами во дворе. Как Котлета валялся себе на грязной земле и глядел в небо. И я ведь четко словил себя на мысли, что еще совсем немного, и буду я валяться рядом с Котлетой. Но, самое мерзкое, что при всем этом мне не было жутко или страшно. Я практически ничего не испытал.

Я сплюнул на асфальт.

— Да. Будь ты неладен. Мне и терять-то нечего особо, кроме цепей в виде алкашки.

Мужик встал с лавки, деловито кивнул и поправил кепку. Теперь экран загорелся прямо перед моими глазами. На этот раз там был только текст: белые буквы на черном фоне.

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ИГРУ, АЛЕК.

МИР СПАСАТЬ НЕ НАДО.

СПАСИ СЕБЯ.

А ТАМ ПОСМОТРИМ.

Я и глазом не успел моргнуть, как мужик ушел. Ну как ушел. Растворился буквально, как и дым от его папиросы. Лишь легкий запах мяты остался висеть в воздухе, хотя потом и он исчез.

Проснулся я в своей комнате и в состоянии полного ахуя. Тело покрыл холодный пот, а простыня вымокла настолько, что можно было ее выжимать. Сердце колотилось как бешеное, и дышать нормально получалось через раз. Из открытого настежь окна задувал сильный ветер, занавеска ходила ходуном. Я не помнил, чтобы открывал окно, и это было странно. Хотя, наверное, я мог это сделать на автомате.

В голове моментально вспыхнула мысль: «Ну и приснится же херня. Допился, Алек. До зеленых человечков». Я решил, что мне срочно нужно выпить чай. Поэтому встал, пошел на кухню и поставил чайник. Руки тряслись, но только теперь уже от шока.

По привычке решил открыть холодильник и проверить, не завалялось ли там пива.

Но тут на периферии зрения, чуть справа, вспыхнула полупрозрачная панель. Прямо та самая панель из сна. Я замер, не понимая, как реагировать. В горле пересохло еще сильнее. Я постарался успокоиться и всмотреться в буквы. Они подрагивали немного, но читались четко:

ВНИМАНИЕ, ИГРОК АЛЕК.

СИСТЕМА КАРМЫ АКТИВИРОВАНА.

Уровень: 0.

Карма: 0.

Статус: «Кандидат на вылет».

Основное задание: Продержаться без алкоголя 7 дней.

Награда: +50 кармы, навык «Сила воли».

Штраф за нарушение: -50 кармы + дебафф «Трясучка» на 3 дня (характеристики -70%).

До завершения задания: 6 дней 23 часа 58 минут.

Я уставился на панель и потер глаза, но она не исчезла. Тогда я ткнул в нее пальцем. Она издала тихий, дурацкий «пилик». Звук был похож на сигнал дешевого будильника. Но панель все еще оставалась на месте и только лишь выкинула допинформацию:

«Добро пожаловать в игру, Алек. Мир спасать не надо. Спаси себя. А там посмотрим».

Прямо как во сне. Во дела.

Я осел на табуретку и сначала замер в шоке. Значит, не приснилось? Серьезно? Не, не! Это уже совсем бред. Я даже рассмеялся от неожиданности. Настолько все казалось нелепым.

— Я спятил, — сказал я в пустоту. — Окончательно и бесповоротно. Крыша съехала. Шизофрения, белая горячка, полный запойный набор.

Панель не отвечала. Просто висела и подмигивала таймером: 6 дней 23 часа 56 минут.

Я выдохнул и подумал: а почему нет? Какая разница — реальность это или шиза? Если это шиза, то это, получается, хорошая шиза? Она хочет, чтобы я бухал меньше. Почти как Натаха, только эта болтает меньше и денег на нее не надо тратить. В ней есть правила. Есть очки, уровни, задания. Какой-то смысл, наконец. В моей реальности смысла не было уже давно.

— Ну ладно, — сказал я вслух. — Хер с ним. Поиграем.

На завтрак у меня был стакан кефира и кусок хлеба с маслом. Масло то самое, просроченное, но вроде оно еще не прогоркло. А если и прогоркло — какая разница? Мой организм — не храм, а свалка токсичных отходов, он и гвозди переварит. Система пиликнула: «Поглощена условно-съедобная пища. Живучесть +0,5% временно». +0,5%. Я чуть не поперхнулся кефиром от смеха. Это выглядело как насмешка.

Вытащил из кучи вещей на полу джинсы и футболку, оделся, вышел на улицу. По дороге на завод заметил странное. Над мусорным баком у подъезда висела легкая черная дымка. Это не было похоже на дым от огня. Скорее походило на грязную марлю, которую кто-то зачем-то повесил на веревку, а потом забыл снять, и она теперь колыхалась на ветру. Я пригляделся — дымка колыхалась, точно живая.

«Обнаружен Негативный Нод. Концентрация: 2,1. Пока не опасен».

Я стоял в ахере и тупо пялился на эту штуку. Заметил, что соседский кот, рыжий пушистый засранец, тоже уставился на бак, а потом и перевел взгляд на меня. Он будто спрашивал меня глазами: «Мужик, ты че, тоже это видишь? Вот и я вижу. Но нам обоим никто не поверит». Кот лениво зевнул, показал мне язык, да и отправился по своим кошачьим делам. Я постоял, подумал, и тоже решил последовать его примеру. Потому что мало ли что может померещиться с недосыпа и на отходосах.

На заводе тем временем было все примерно как и всегда. Нет, не так на самом деле. Было куда хуже. Потому что я был полностью трезвый и чувствовал каждую, мать его, секунду этого вечного-бесконечного дня.

Тремор не думал прекращаться, так что руки ходили ходуном. Я едва ли мог удержать лифтовую дверь. Они же очень тяжелые, килограмм восемьдесят железа, не меньше, а мои пальцы больше похожи на студень. Еще и голова у меня гудела нескончаемо, как трансформаторная будка, так что каждый подъем на третий этаж по ощущениям был как маленькая смерть. Еще мне казалось, что я сорвал спину, потому что она довольно сильно ныла, а пот заливал глаза. Перед глазами периодически вспыхивало окно: «Выносливость -30% (эффект синдрома отмены)». Спасибо, блядь, я и без тебя знал.

В обед Колян, как всегда, сидел на своем любимом ящике. В одной руке держал кофе в пластиковом стаканчике, в другой — банку пива. Вот это гурман, епт. Увидел меня, ухмыльнулся. Протянул банку. Да у меня прям дежавю.

— Держи, — говорит, — хоть сегодня не отказывайся.

Банка в его руке обещала покой. Забытье. Один глоток — и руки перестанут трястись. Еще один — и голова пройдет. Один глоток — и эта дурацкая панель исчезнет. Всего один.

И тут в голове возник мой собственный голос: «Не бухай ты, Алек. Вспомни про Котлету и видео, которое тебе мужик из ночного глюка показывал».

— Не, Колян, — сказал я и локтем отодвинул банку.

Он аж поперхнулся дымом.

— Ты че, реально завязал, что ли? Совсем уже? — Мне показалось, что в его глазах даже появилась табличка «предатель». — Слабак.

Я молча поднялся на ноги и отправился работать, хотя изнутри меня буквально распирала злость. А злился я на все: на Коляна, на себя и на эту дурацкую систему в целом. Злился на то, что меня настигло понимание: я слабак и всегда им был. Но банку я все ж не взял, так что сегодня я мог собой гордиться.

Больше всего меня удивило и порадовало в этой ситуации, что мир не рухнул. Знаете, земля не сошла с орбиты, да и солнце не погасло. Я просто не взял банку пива, вернулся к работе и потащил очередную дверь. И это было вполне себе нормально, ничего криминального.

Смена оказалась особенно тяжелой преимущественно из-за отходов. Плелся я домой в состоянии выжатого лимона. Ноги гудели так, что хотелось, чтобы их уже тупо не было, спина отваливалась, а в башке была пустота. Но на самом деле это была какая-то приятная пустота. Меня заполняло ощущение легкости. Это сильно отличалось от того, что бывало после бутылки водки.

У подъезда встретил бабу Раю. Это старушка, соседка моя. Ей лет семьдесят, жила она на первом этаже. Муж у нее умер, как я помню, а сын уехал на север, не писал даже. Она пыталась дотащить пакет с продуктами, но задыхалась — останавливалась через каждые три шага, хваталась за сердце. Тяжелый пакет тянул ее к земле.

— Давайте помогу, баб Рая, — сказал я и быстро перехватил ее пакет. Он оказался реально тяжелый, зараза. Нес и все пытался понять, как старушка-то его тащила? И что она туда наложила, главное?

— Ой, Алек, спасибо тебе, сынок. — Она радостно улыбнулась. — Совсем старая стала, ничего не могу уже.

Мы поднялись к ней на первый этаж. Я бы сказал, что в квартире пахло старостью. Какая-то смесь запаха лекарств, сушеных трав, да пылюки. На стене висели фотографии, я умудрился разглядеть парочку. На одной был ее сын в военной форме, а на другой муж в старомодном пиджаке. Она рассыпалась в благодарностях и попыталась сунуть мне полтинник.

— Возьми, возьми, ты ж работаешь, устаешь…

— Не надо, баб Рая. Сочтемся.

Я отказался, неудобно как-то было принимать деньги от старушки, еще и за такую ерунду. И в этот момент система пиликнула: «Доброе дело: помощь старушке. +5 кармы». Пять баллов. Вот вроде и копейки, но на душе аж как-то потеплело. Самую малость. Как будто кто-то чиркнул спичкой.

Баба Рая посмотрела на меня внимательно, прищурилась.

— А ты, сынок, че такой бледный? Пил вчера?

— Не, уже пару дней не пью.

— И правильно. А то вон Генка с пятого подъезда на прошлой неделе в больницу загремел. Допился, что печень отказала. Говорят, не жилец.

Я кивнул и собрался уходить, но она вздохнула тяжело и громко. Сказала, на кухне кран течет. Капает и капает, спасу нет. А сантехника из ЖЭКа хрен дождешься. Я замер на пороге и подумал: а почему бы и нет?

— Давайте гляну.

Быстренько смотался к себе, порылся в телефоне. Интернет ловил через раз, но видос — «как заменить прокладку в кране» — загрузился. Посмотрел пару раз и вроде все понял. Сходил в хозтовары у рынка, купил прокладку за тридцать рублей и разводной ключ за сто пятьдесят. Продавщица, тетка с начесом а-ля восьмидесятые и по совместительству мамина знакомая, не помню, как ее звали, удивленно посмотрела на меня: «Ты че, Алек, сантехником заделался?» — «Типа того».

У бабы Раи кран был старый, советский, весь в известковом налете. Старая прокладка рассыпалась прямо у меня в руках, как мумия. Я возился минут сорок, матерясь и потея. Дважды ударился локтем о трубу. Один раз чуть не сорвал резьбу, но починил. Чтобы убедиться, открыл воду.

Отлично. Кран больше не тек.

Баба Рая смотрела на меня, и у нее глаза были на мокром месте.

— Алек… спасибо, родной. Дай Бог тебе здоровья.

Она сунула мне банку вишневого варенья собственного производства. Варенье я решил взять. Банка была тяжелая, теплая от ее рук. Вернулся к себе, открыл банку, понюхал. Пахло детством. Тем временем, когда батя еще жил с нами, а мать пекла пироги по выходным. Варенье было густым, ароматным, сладким. Никакой химии.

«Полезное дело: бытовой ремонт. Навык "Сантехника" (1 уровень). +10 кармы. Карма: 65».

Пятнадцать баллов. Неплохо для начала.

Я сидел на своем продавленном диване. В одной руке держал кусок хлеба с маслом, а в другой банку варенья. Макал хлеб в варенье и жевал, едва не причмокивая от удовольствия. Вот это я понимаю — варенье, а не то, что в магазинах втюхивают. Я уже забыл, когда в последний раз ел что-то настолько вкусное. Обычно жрал, что попало: дошираки, пельмени, дешевую колбасу. Да у меня праздник живота!

Панель висела перед глазами: «До завершения задания: 6 дней». Шесть дней. Еще шесть дней без бухла. Это целая вечность. Это как Эверест без кислорода. Может, зря я подписался на все это? Хотя если за каждое достижение меня будут угощать таким вареньем… Ладно, поживем — увидим, как сложится.

Глава 3. Подъем

Время шло. И вот, натикало уже трое суток. Это семьдесят два часа, если что. А это, охренеть как много.

Не то чтобы я прям высчитывал, но все равно в голове таймер работал на автомате. Да и гребаное окно с характеристиками не помогало забыть. Система висела перед глазами и бухтела, как старый бухгалтер: «Карма: 65. До завершения задания: 4 дня». Шестьдесят пять баллов. Уж не знаю, откуда у меня появился такой азарт, но баллы эти заработать хотелось. Все как в детстве. Помню, батя мне сунул рублей пятьдесят за то, что помог ему перебрать карбюратор в его старой тачке. О, я тогда столько всего себе накупил: и жвачку «Турбо», и лимонад, и чипсы, и даже парочку леденцов на палочке. В общем, счастья было — полные штаны. Сейчас эффект схожий, хоть я уже и не шкет.

На стене я начал рисовать полоски карандашом. Три полоски — три дня. Выглядело как тюремный календарь. Впрочем, моя жизнь и была тюрьмой, только без решеток и с выпивкой по вечерам.

А еще проходил мимо зеркала, что стояло в общем коридоре, и решил вдруг поглазеть на себя. Давненько со мной такого не было. А может быть, и никогда. Стоял себе и крутился, как девка. Баба Галя как раз выплыла из кухни с кастрюлей борща и посмотрела на меня внимательно и подозрительно.

— Че это ты на себя любуешься? Женихаться надумал?

— Да так, Галь Ивановна. Проверяю, не отвалилось ли чего.

Она поморщилась и уплыла обратно, а я все стоял и продолжал глазеть. Вот вроде и всего ничего прошло, только три дня, а лицо менялось даже за такой короткий срок. Конечно, я не превратился вдруг в голливудского красавчика, но выглядеть стал куда лучше, совершенно определенно. По крайней мере, уменьшились мешки под глазами, да и белки глаз из желтоватых стали почти белыми. Теперь еще и руки перестали так сильно трястись, что было огромным плюсом. Последние пару дней я даже ни разу не пролил кипяток из кружки на пол или штаны. А это для меня уже являлось неплохим достижением и прогрессом.

Еще на работу пришел вовремя, не задержался. Даже раньше пришел, минут на пять, а это уж прям совсем фантастика. Тетя Зина меня как увидела на проходной, аж чаем поперхнулась.

— Алек, ты че это, заболел что ли?

— С чего вы взяли?

— Так вовремя пришел. И не пахнет от тебя.

— А, это, — усмехнулся я, — завязал вроде как.

Она деловито покачала головой, аж бородавка на носу дрогнула.

— Ну-ну. Посмотрим.

Все говорили «посмотрим». Тетя Зина, Колян и даже баба Галя. И правильно делали. Я сам бы на себя не поставил.

В цеху Сан Саныч остановил меня. Выглядел он так важно, что с ума можно было сойти. Упер руки в бока и как давай оглядывать меня внимательно с ног до головы. На мгновение мне даже почудилось, что Сан Саныч — инспектор ОТК, а я какая-то бракованная деталь. Он прищурился и постарался вглядеться еще сильнее. Пузо его, как и всегда, нависало над ремнем, а спецовка трещала по швам. Интересно, он принципиально не брал размерчик побольше? Надеялся похудеть и вернуться в форму или просто отказывался признавать, что поправился?

— Никитин, ты че, реально завязал, что ли? — полюбопытствовал он подобно натуралисту, который обнаружил редкий вид таракана.

— Да а че бы и нет, Сан Саныч? Решил вот попробовать для разнообразия, — пробубнил я.

Нет, ну а что еще тут скажешь? Хотя, признаюсь, прозвучало это от меня довольно буднично, что удивляло даже меня самого. По сути, я тут решил объявить войну своему самому злейшему врагу, а говорил так, будто просто за хлебушком решил сходить.

— Ну ладно, ладно. Посмотрим тогда, — хмыкнул Саныч и поплелся в свою каморку.

Я посмотрел ему в спину и подумал, что все с ума посходили с этим «посмотрим». Слов что ли они других не помнят? Как заладили болтать одно и то же.

Смена длилась бесконечно долго. Таскал и таскал эти двери, обливаясь потом и матюкаясь себе под нос. Ну, то есть, все было как обычно. Еще и Колян на обеде снова пытался соблазнить меня холодным пивасом. Правда, пыла у него заметно поубавилось, и предлагал он теперь с меньшим энтузиазмом. Понял, наверное, что я не шутки шучу и всерьез решил завязать с прошлыми привычками. А может, просто ждал, когда я вернусь к нашим общим занятиям.

После обеда система напомнила о себе. Пиликнуло новое оповещение, и перед глазами развернулась очередная панель.

Побочный квест: «Мастер на все руки».

Цель: Повысить навык «Сантехника» до 2 уровня.

Награда: +10 кармы, +1 к Интеллекту.

Штраф за отказ: отсутствует. Это ж побочка, расслабься.

Было забавно наблюдать, как система переходит на манеру разговора, наиболее подходящую мне. Словечко «расслабься» явно не из ее лексикона.

Я вспомнил про дядю Вову из пятнадцатой квартиры, ему было хорошо за шестьдесят, раньше он был военным, а теперь стал простым пенсионером. Он тоже, бывало, бухал, как и многие в нашем городе, ибо что тут еще делать? Но пил тихо, в одного, никого не трогал, соседей не напрягал. Я слыхал, что он где-то месяц жаловался всему подъезду, что у него унитаз не работает нормально. Привычка — страшная сила. Человек ко всему привыкает. К алкоголизму, тюрьме и даже толчку, который не работает.

После смены я усталый плелся домой. Снова вспомнил про дядю Вову с его унитазом и, думаю, дай заскочу. Пришлось подождать, пока мне решат открыть дверь. Дядя Вова не отличался доверчивым отношением к этому миру, так что в какой-то момент мне показалось, что ничего из моей затеи не получится. Стоял я и долго слушал, как гремели замки, потом цокнула щеколда, и наконец звякнула цепочка. Дядя Вова выглянул в щель, зыркнув на меня одним прищуренным глазом — мутным, как утренний туман над болотом. Из приоткрытой двери пахнуло перегаром. Но вроде не агрессивно, а так — фоном, как шлейф от духов. Хотя обоняние у меня было ни к черту, может, не разнюхал толком.

— Че надо? — просипел старик.

— Унитаз, говорят, течет у тебя. Починить могу, помочь решил.

— За бабки?

— Да ладно тебе, бесплатно.

Дядя Вова даже завис немного от неожиданности. А может, и от того, что мозг слишком сильно был пропит. Но по глазам его сразу стало понятно, что слово «бесплатно» в его мире звучало примерно так же подозрительно, как «трезвость» или «счастье». Он поколебался еще какое-то время, стараясь принять взвешенное решение, но потом махнул рукой и решил рискнуть. Пустил все-таки.

Я переступил порог хаты и огляделся по сторонам. Квартира у дяди Вовы была настоящей холостяцкой берлогой. Повсюду мирно лежали пустые бутылки, которые уже превратились здесь в предмет интерьера, а на подоконнике расположилась пепельница, полная бычков. Запашок стоял знатный: смесь табака, нестираных носков и черт знает чего еще, не самого приятного. Унитаз был такой же старый, как и сам дядя Вова. Чугунный бачок держался на честном слове и ржавчине вместо крепления. Я покопался там с полчаса. Открутил, что-то подкрутил и разобрал. В итоге заменил древнюю прокладку, которую по-хорошему нужно было поменять лет пять назад. Руки были по локоть в ржавой воде, еще и поцарапался хорошенько пару раз. Пыхтел и потел страшно, но дело довел до конца. Потом собрал всю эту конструкцию обратно и решил проверить, работает ли.

В итоге остался полностью доволен своей работой даже больше, чем дядя Вова. Получилось аккуратно и даже почти красиво. По крайней мере, тишина и ни одной лишней капли.

Дядя Вова смотрел на работающий унитаз, как дикарь на зажигалку. Потом он в полных непонятках перевел взгляд на меня. Смотрел явно с благодарностью, но с неким недоверием. Не мог понять, в чем подвох.

— Ну, Алек, спасибо. — Он помялся, потер щетинистый подбородок в недоумении и выдал традиционное для наших краев: — Может, по сто грамм? За встречу. Ну, то есть ремонт обмыть.

Вот оно, буквально главное оружие пьющего человека. Попробуй только отказаться бахнуть с ним сто грамм — и он моментально считает, что ты его презираешь. Так устроен мозг алкоголика. Я знал это слишком хорошо, потому что сам был таким и сто раз сам предлагал, сто раз обижался, когда отказывались. Алкоголизм же работает по принципу секты: ты должен быть с нами, иначе ты чужак.

— Не, дядь Вов, я пас, — покачал головой я, уже ожидая шквал негодования и разочарования.

— Обижаешь? — Он даже выпрямился как-то неестественно для себя, и в голосе зазвенела сталь. Обида пьющего человека — страшная штука.

— Не обижаю. Просто не пью я больше. Ну, пока.

Он смотрел на меня секунд пять, будто я заговорил на иностранном языке. Потом просто кивнул. Наверное, решил не связываться, что меня, разумеется, удивило. С другой стороны, это и логично. Ему же больше и достанется. Он пошлепал в комнату, стал рыться в шкафу. Я думал уже домой отправиться, но он окликнул меня. Я обернулся и смотрю, старик протянул мне пачку печенья «Юбилейное».

— Держи, к чаю тебе будет. И спасибо большое, Алек. Реально.

Я принял пачку печенья и поблагодарил дядю Вову, а система сразу пиликнула:

«Квест выполнен. Навык "Сантехника" повышен до 2 уровня. +10 кармы. +1 к Интеллекту».

Итого: карма подросла до 75. До следующего уровня оставалось набрать 15 баллов. Я чувствовал себя чуть умнее, или это был самообман, хрен его знает. Но башка и правда стала соображать яснее. Словно там кто-то протер пыль впервые за много лет. Я даже заметил, что дяде Вове надо бы поменять прокладку в смесителе на кухне — тоже подтекает. Сказал ему, а он деловито кивнул.

Уходя от дяди Вовы, на душе ощущалось странное, но приятное тепло. Я даже гордился собой немного. Ведь подумать только, смог отказаться от выпивки и не сорвался на рюмку. А еще и дело полезное сделал. И дяде Вове я был очень благодарен, что он не стал настаивать. И снова, как и в прошлый раз, когда я отказался, мир не рухнул от того, что я не выпил. Все осталось на своих местах, только я, Алек Никитин, больше не был законченным алкашом и не напивался до зеленых соплей при каждом удобном случае.

Вечером я уселся на лавочку у подъезда. Решил просто покурить да поглазеть на людей. В Угрюмове, как я уже говорил, не так уж много вариантов развлечь себя, так что подобное занятие — обычная история для того, кому нечем заняться после работы. Солнце садилось, а во дворе было тихо. То самое время, когда алкаши еще не выползли, а мамаши с колясками уже разошлись. Я просто сидел, вытянув ноги, и ни о чем не думал. Разморило меня знатно, аж глаза слипались. Шел третий трезвый вечер — и мой организм, привыкший к ежедневной дозе алкашки, не знал, что делать с этой внезапно свалившейся на него чистотой.

Внезапно краем глаза я уловил нечто странное.

Мимо меня проходила тетка с собакой, хотя удивило меня не это. Тетка маленькая такая была, круглая, в растянутом трикотаже. Собака — толстая моська на поводке, которая смешно переваливалась с бока на бок. Я скользнул по ним взглядом и вдруг заметил, что над головой тетки висело что-то похожее на свечение. Беловатая, едва заметная дымка, напоминающая нимб, только совсем тусклый и неяркий. Похоже это было на свет от лампочки, которую прикрутили тетке на затылок и включили на минимум.

Я протер глаза, но свечение никуда не делось. Тетка тем временем прошла мимо, и свечение уплыло вместе с ней, как привязанный воздушный шарик. Я перевел взгляд на какого-то мужика у ларька. Тот пил пиво прямо из горла. Одной рукой он держал банку, а другой чесал пузо. Над ним тоже было свечение, но только в этот раз не белое, а серое. Мутное, как болотная вода.

— Что за херня? — изумленно пробормотал я вслух. Соседский кот, тот самый рыжий засранец, глянул на меня и зевнул. Ему было плевать. Он вообще жил свою лучшую жизнь.

Я решил поэкспериментировать. Выбрал случайного прохожего — мужика в кепке, который шел с пакетом из «Пятерочки», — и сфокусировал на нем взгляд. Все как положено: задержал дыхание, постарался не моргать. Через несколько секунд над мужиком тоже проявилось свечение. На этот раз бледно-голубое, почти прозрачное. Когда я отвел взгляд, свечение пропало. А потом снова сфокусировался — и оно опять тут как тут. Это было похоже на детскую игру или вроде того. Когда мелкий, в детстве смотришь в калейдоскоп и не понимаешь, как он работает, но оторваться не можешь. Только вместо цветных стеклышек теперь я наблюдал цвета человеческих душ. Или чего-то такого. Я ж не знал, как это назвать. Энергия? Аура? Карма? Хрен его разберет.

Сидел я так минут сорок, тупо глазел на людей вокруг. Рассмотреть успел человек десять, не меньше. Выяснил, что у бабки, которая кормила голубей, было теплое золотистое свечение. Оно казалось таким уютным и мягким, что напоминало растопленное сливочное масло. А вот у двух пацанов, которые пинали пустую банку, — мутно-желтое. У девушки с наушниками, которая бежала куда-то чуть ли не в припрыжку, — ярко-белое, почти искрящееся. А участковый, который проходил мимо с планшетом в руках, вообще был серым, как асфальт, — ни оттенка, ни проблеска. Интересно, у меня какое? Я вытянул руку, попытался рассмотреть что-то, но ничего не вышло. Видимо, сам себя не разглядишь. Или система не давала.

Система пиликнула, когда я уже почти забыл о ее существовании:

«Открыт навык "Видение энергий" (1 уровень). Вы научились видеть ауру живых существ. Дальнейшее развитие навыка позволит различать оттенки и получать информацию о состоянии объекта».

Я чуть с лавки не грохнулся. Получается, я все время до этого тренировался и даже сам не понял этого. Мне-то просто было интересно. Впервые за долгое время меня что-то так искренне увлекло, кроме бутылки, и я был этому несказанно рад. Вспомнилось, как в детстве, ковыряясь в песочнице у дома, я нашел какой-то особенно красивый камень и ходил весь день довольный и гордый, ведь был уверен, что это метеорит. Вот так и сейчас. Было давно забытое ощущение, что я особенный и горы свернуть могу.

Я закурил еще одну сигу, откинулся на спинку лавки и просто разглядывал людей. Теперь я видел их по-другому. Оказывается, у каждого были свои цвета, и это было… занятно. В какой-то момент я даже устроил себе своеобразную игру. Сидел и гадал: у этой тетки свечение розовое — наверное, влюблена. У того мужика темно-синее — устал как собака. У пацана с самокатом — ярко-оранжевое, аж глаза режет, — энергии через край. Интересно, хоть кто-то в этом мире еще видит подобное, или только у меня крыша едет с крейсерской скоростью?

Потом из подъезда вышел Гена. Тот самый мужик с пятого этажа, у которого печень отказала. Слышал, врачи развели руками, сказали: «Если не бросишь бухать — до Нового года не доживешь». Гена не бросил, потому что он вообще не верил врачам. Он верил только в две вещи: в то, что водка лечит все, и в то, что все соседи должны ему деньги.

Выглядел он так, будто умер в прошлом году. Щеки его ввалились капитально, как у покойника. Глаза не выражали никаких человеческих эмоций. И, что интересно, над его головой я не увидел свечения. Там была только черная дымка. Такая же, как над мусорным баком. Концентрацию я не знал, но выглядело паршиво. Очень паршиво. Потянуло на философствования, и подметил про себя, что так, должно быть, выглядит смерть, когда она уже стоит за плечом и выжидает подходящий момент.

Гена заметил меня и сразу свернул к моей лавке. Шел он шаркающей походкой, как старик, хотя ему было чуть за сорок. Алкашка старит быстрее времени.

— Алек, — голос у него был сиплый, как прокуренный паровоз. — Дай пятьдесят рублей на опохмел. Сдохну щас. Вот те крест.

Я посмотрел на него и на эту черную дымку у него над головой. В груди что-то сжалось. Смотрел я на этого Гену и видел себя через год. Не себя точнее, а того парня с экрана. Вокзал, семки, Колян без ботинка. Или еще хуже — больничная койка, капельницы, и мать стоит в коридоре и рыдает.

— Нет, Гена, — сказал я.

Он замер, и в его желтых глазах мелькнула смертельная обида вперемешку с искренним непониманием. И гадать не надо было, на этом моменте его система сломалась. Выдала огромную, мать его, ошибку, потому что уж кто-кто, а я точно должен был дать. По законам нашего алкашеского мира. Мне же явно лучше сейчас, чем ему.

— Ты че выеживаешься? — возмущенно взвизгнул Гена. — Вчера еще сам таким был. Совесть имей, мы ж с тобой одной крови. Вместе по подъездам бухали, за самогоном ходили. Сам же знаешь, что сегодня не пьешь, а завтра будешь пьяный валяться.

Он плюнул на асфальт и попал почти мне под ноги. Грязно-желтый сгусток плюхнулся на асфальт, и я непроизвольно посмотрел на эту гадость. Цвет показался таким неестественным, что меня передернуло. Печень, чтоб ее. Гену, конечно, жалко было по-человечески, но чем больше я смотрел на этот плевок, тем больше чувствовал, как внутри закипала злость. Прям бурлила во мне, как вулкан. Кулаки сжались сами собой. Я знал, что Гена не боец. Будет достаточно двинуть его разок — и он упадет. Будет лежать на бетоне, прижимать руки к лицу, хрипеть: «Ты че, Алек, ты че…».

Система загорелась тревожно красным.

«ИСКУШЕНИЕ: АГРЕССИЯ ПРОТИВ СЛАБОГО. ШТРАФ -10 КАРМЫ В СЛУЧАЕ СОВЕРШЕНИЯ НАСИЛИЯ. ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: КАРМА НИЖЕ 0 ПРИВЕДЕТ К ДЕБАФФУ "ТРЯСУЧКА"».

Десять баллов. Я копил свои баллы так старательно. Собирал по крупицам, по капле, с каждой доброй мелочи. Неужели я готов так просто слить их за один бессмысленный удар? И ради чего? Ради того, чтобы доказать какому-то дохлому алкашу, что я теперь другой. Доказывать, что я другой, тому, кому на это плевать.

Я медленно выдохнул сквозь зубы и разжал кулаки, палец за пальцем. Почувствовал, как напряжение уходит и мне становится гораздо спокойнее. Гена стоял передо мной, покачиваясь, и смотрел с вызовом, будто ждал чего-то. Я же на секунду представил, как двину ему, и быстро понял, что просранные баллы того не стоят. Короткое удовольствие, а потом — минус десять очков, чувство вины и тошнота от самого себя. Не хочу.

— Извини, Гена, — сказал я. — Не сегодня. И вообще больше не проси у меня на эту отраву. Не дам.

Это оказалось гораздо проще, чем я мог себе представить. Я просто встал с лавки и поплелся домой. Спиной чувствовал, что Гена в негодовании еще раз плюнул мне вслед. Я даже оборачиваться не стал. Зачем? Там не на что было смотреть.

Дома я сел на диван в своей комнате и уставился в стену. Передо мной была привычная картина: обои с выцветшими цветочками, три полосочки карандашом, панель перед глазами. «Карма: 75. До следующего уровня: 15. До завершения задания: 4 дня». Я наконец-то вдохнул и выдохнул полной грудью, а потом мысленно похвалил себя, что сегодня не сорвался и не ударил Гену. И это чертовски хорошо.

Глава 4. Срыв первый

Прошло шесть сраных дней, а я все продолжал отчаянно держаться. Удивительно, ведь если бы мне сказали еще неделю назад, что я вдруг преисполнюсь и перестану бухать аж почти на неделю, то я бы… ну, не поверил, в общем. Но сейчас факт оставался фактом. Шесть сухих дней за спиной, а я вроде в полном порядке и даже на стену не лезу от жажды. Глянул еще раз на свои обои. Там, как очередной аргумент, красовались шесть карандашных полосок, которые я каждый день старательно чертил, как первоклашка. Система будто почувствовала мое настроение и отрапортовала бодрым зеленым шрифтом:

«Карма: 75. До завершения задания: 1 день 4 часа. Уровень: 1. Статус: "Начинающий праведник"».

Я усмехнулся сам себе. «Начинающий праведник». Подумай только, как звучит. Будто это не мой уровень, а, скорее, название какого-то второсортного дешевого фильма про священника, который борется с демонами или вроде того. Хотя я вполне подходил под этот сюжет, только демон у меня был один, и имя ему — бухло. Ну и продавался он в ближайшем ларьке за триста рублей, что, к слову, только усложняло задачу.

Я выполз к зеркалу в коридоре, чтобы в очередной раз полюбоваться на себя любимого, и словил себя на мысли, что теперь окончательно не узнаю мужика в отражении. Если в первые дни без алкашки я просто замечал, что спал отек и в целом я немного посвежел, то теперь разница становилась все более ощутимой день ото дня. Вот и думай: прошло только шесть дней, а лицо мое преобразилось так, будто я смотался в санаторий на недельку-другую. Алкогольные отеки спали полностью, белки глаз побелели, да даже румянец какой-то появился. Может быть, конечно, частично секрет моего преображения заключался в самовнушении, хрен его знает. Тремор в руках впервые за долгое время пропал совсем. Я подумал, что сейчас спокойно смог бы держать иголку, если мне вдруг приспичит шить. Кроме того, теперь я мог спокойно смотреть людям в глаза и не отводить взгляд от стыда за себя.

Баба Галя снова материализовалась в коридоре из ниоткуда — суперспособность у нее такая — и глянула на меня внимательно поверх очков, конструкция которых держалась буквально на честном слове и немного на изоленте.

— Никитин, а че это ты последнее время все любуешься собой? И выглядеть вдруг стал как человек. Бабу, что ли, нашел?

— Галь Ивановна, ну спасибо. Сочту за комплимент.

— Вот ты все шутишь, а я серьезно. Ты че там, не вступил в какую секту часом? Это плохо, конечно, но, с другой стороны, может, и ничего в твоем случае. Не бухаешь, и кормят, поди, бесплатно.

Я закатил глаза и хмыкнул.

— Ага, ну очень остроумно. Друган мой примерно так же сказал.

Баба Галя пожала плечами и ушла греметь кастрюлями. Я так и остался стоять перед зеркалом и продолжал разглядывать себя. Так странно было наблюдать свое отражение таким. Я вроде когда-то как раз и выглядел как нормальный мужик, просто за время алкогольных приключений успел забыть, каково это.

На заводе мне показалось, что вокруг царила непривычная тишина и спокойствие. В целом, станки ревели как обычно, двери тоже не стали вдруг весить меньше. Да и Саныч не изменял своей главной привычке — орать как потерпевший. Однако сегодня почему-то вся работа давалась мне невероятно легко. Вот будто порхал я от одной задачи к другой, и было меня не остановить. На лестнице я не задыхался, не нужен был отдых через каждые пять ступенек. А еще, что уже совсем необычно, я успевал подумать о чем-то полезном. Например, вспомнил, что обещал починить кран на кухне у дяди Вовы. Да, определенно надо к нему дойти, обещал же.

А потом случилось совсем странное. В обед ко мне подошел Сан Саныч. Причем подошел сам, да еще и где? В курилке! А он в курилку вообще не любил ходить, потому что брезговал общества простых работяг. Говорил, воняет от нас как от бомжатины. А тут пришел весь такой важный, встал рядом со мной и закурил свои дорогие сигареты. Я уставился на него как баран на новые ворота, да и все остальные притихли. А Сан Саныч подумал малость и выдал:

— Никитин, а ты это… ну, молодец. Бухать, смотрю, перестал. Если и дальше не забухаешь, того и гляди, скоро поговорим о переводе. Скажем, в слесари. Там и бабки другие, и работа чище. Ты же парень с руками, это видно. Нефиг двери тебе таскать до пенсии.

Тут-то я чуть и не выронил сигарету. Слесари у нас, можно сказать, были элитой цеха. Они работали в отличных условиях: свои инструменты, чайник и собственный теплый уголок. Ну и зарплата, что говорить, выше на треть. Я много раз думал, как круто бы было попасть в их «кружок», но на самом деле и мечтать о таком не мог. Потому что в слесарей кого попало не брали. Там были надежные и проверенные ребята. А я к таким уж точно не отношусь, я ж с похмелья каждый день.

— Спасибо, Сан Саныч, — сказал я довольно буднично, даже сам удивился. — Я уж постараюсь не подвести.

— Ну, это мы посмотрим, — хмыкнул он, хотя, надо сказать, мне показалось, будто на этот раз в его «посмотрим» было куда меньше яда и даже немного надежды.

В общем, он ушел по своим делам, а я так и остался стоять в курилке и улыбался как дурак.

Колян, который все время нашего разговора с Санычем сидел на своем любимом ящике, глянул на меня искоса:

— Че ты лыбишься как дебил? Сегодня же пятница, кстати. Может, все-таки бахнем по пивку? За такие новости.

Я посмотрел на него удивленно, потому что в голове мелькнула мысль: ну ты чего, не слышал, что ли, что меня похвалили за трезвость и сказали, что повысят меня за это? Какое «бахнуть»? Но я быстро вспомнил свою же алкашескую логику и понял, что никакой логики там нет, так что спорить совсем бесполезно.

— Не, Колян, — говорю, — пятница — это просто день недели, а не повод заложить за воротник.

— Ну-ну. — Он затянулся, выпустил дым в потолок. — Много вас таких было. А потом — бац, и в понедельник снова с бодуна. Знаем, плавали.

В общем, не стал я спорить и доказывать что-то. Докурил свою сигарету и отправился обратно работать. Но мысль о том, что мои старания дают плоды, однозначно грела. Неужели жизнь и правда начала налаживаться? После смены я шел домой и ловил себя на мысли, что чувствую себя не выжатым лимоном, как это бывало раньше, а почти нормальным человеком.

Наступил вечер пятницы, а я спокойно сидел в своей комнате, подумать только. Уплетал печенье с вареньем и запивал горячим чаем. Между тем поглядывал на шесть полосочек, начерченных на стене, и думал о том, что завтра там появится заветная седьмая. И вот тогда радости будут полные штаны, потому что задание будет выполнено. А следовательно, прилетит нехилый плюс к карме и навык «Сила воли». А еще, может быть, Саныч переведет меня все-таки в слесари. И вот где начнется нормальная жизнь. Может, я и к матери наконец зайду без стыда и шлейфа перегара. Вот приду к ней и скажу: «Привет, мам. А я завязал». Представляю, как она обрадуется.

Сидел я и лыбился во все тридцать два, как дурак. Наверное, это было слишком самонадеянно, но тогда я об этом не думал, а «беда» пришла, откуда не ждали.

Телефон затрещал где-то к девяти вечера. Глянул на экран, а там высветился неизвестный номер. Обычно я игнорировал такие звонки, потому что нафиг на них отвечать? Скорее всего, реклама или мошенники какие. Ну или, на крайняк, что сейчас еще хуже, чем все вышеперечисленное, — собутыльники бывшие, которые ищут, кого бы зацепить, чтобы скинуться на пузырь. Но вот именно сегодня я был в таком хорошем и расслабленном настроении, что взял да и ответил, не раздумывая.

— Алло.

— Алек? Это ж ты? Правильный номер? — Голос на том конце провода показался смутно знакомым.

— Ну, допустим. А кто звонит?

— Да Серега это. Малышев который. Помнишь такого?

Серега почему-то жалостливо всхлипывал, и мне сразу стало понятно, что он плакал. Вспомнил я его моментально, потому что он был моим другом детства. Мы с ним знакомы еще с того момента, как оба пешком под стол ходили. Играли в одной песочнице, потом учились в одной школе, а потом и в шарагу вместе пошли. Ну, в ПТУ. После выпуска он свинтил куда-то в другой город. То ли в Челябинск, то ли в Нижний, я уже точно не помнил таких подробностей. Мы с ним лет пять не общались, а может, и больше. Алкашка не щадит мозг и память.

— Да ты че, помню, конечно. А ты чего вдруг звонишь? Ты там плачешь, что ли?

— Алек, у меня ужас что случилось. — Он снова всхлипнул в трубку, да так сильно, что аж динамик захрипел вместе с ним. — Жена от меня уходит, хату отжимает. А на мне три кредита, и я без работы остался. Я… я вообще не знаю, что делать. Вот вернулся в Угрюмов перекантоваться к родне. Нам встретиться с тобой надо, поговорить. Я один не вывезу, Алек. Ты ж мой друг. Единственный друг.

И тут я понял, что в ход пошла тяжелая артиллерия. Потому что слово «друг» — бескомпромиссный аргумент в любых ситуациях. Типа: ты же мой друг, помоги собрать шкаф. Ты же мой друг, подбрось меня в другой город, даже если тебе туда не надо. Ты же мой друг, бухни со мной, когда мне плохо…

Вообще Серега никогда меня другом-то и не называл. В детстве мы считались вроде как корешами. Вместе устраивали всякие дворовые войнушки, бегали от местных хулиганов, а иногда и за ними. Ну и прочие пацанские приколы. Но потом нас жизнь развела капитально, и я даже не вспоминал про Серегу, если честно. С учетом, что он не звонил, не то чтобы он обо мне часто думал. А теперь вот решил свалиться мне как снег на голову, звонить, плакаться и называть меня «единственным другом». Конечно, у меня в груди моментально что-то екнуло и защемило. Очень неприятное чувство возникло, будто я ему что-то был должен. Знаете, будто во всех годах нашего молчания был виноват именно я.

— Серега, ты где сейчас? — спросил я, мысленно проклиная свою внезапную сентиментальность.

Я понимал, что соглашусь с ним встретиться. И еще понимал, что делать этого категорически не стоило. Но как человек, который не понаслышке знал, что это такое — быть на дне, я чувствовал на себе некий груз ответственности. Сколько раз такое случалось, что мне было смертельно погано, а позвонить некому?

— Да в рюмочной «Аншлаг» я, что у вокзала. Алек, ты приди, пожалуйста, не бросай меня. Так хреново, что хоть волком вой.

Конечно же, рюмочную «Аншлаг» я знал прекрасно, потому что провел в ней много «незабываемых» вечеров. Вспоминать ее можно было разве что с содроганием даже такому алкашу, как мне. Это место создано для тех, кто дошел до ручки и обратно больше никогда не собирался. Там торговали дешевым коньяком, разбавленным водой, и еще более дешевым пивом, по вкусу больше напоминающим мочу. Там даже еды нормальной не было, только сухарики и отсыревшие чипсы. Казалось, даже стены там намертво пропитались тоской и безнадегой. Но сейчас там сидел Серега, мой друг детства. Который сейчас плакал и нуждался в моей, мать его, поддержке.

— Ладно. Буду через сорок минут.

В очередной раз я выругался себе под нос, а затем надел куртку и вышел.

В «Аншлаге» воняло страшно. Устоявшийся запах перегара смешивался здесь с запахом хлорки и вонью от какого-то пережаренного сто раз масла. Все это сочетание создавало такой духман, от которого хотелось блевануть буквально в первую секунду нахождения в помещении. Кстати, понятия не имею, откуда несло маслом, ведь здесь никогда и ничего не готовили. Наверное, из чебуречной, что находилась почти дверь в дверь. Я оглядел помещение и брезгливо сморщился. За стойкой скучал бармен — жирный мужик с потными подмышками и таким лицом, будто ему сто лет все это сдалось. Ну, скорее всего, так оно и было. В углу прикорнул какой-то тип совсем бомжатского вида. Уложил голову на стол и дрых спокойно. За столиком у окна я обнаружил Серегу.

Если честно, я даже растерялся сначала, потому что узнать его было не так-то просто. Я же его запомнил со школы, а тогда он был довольно крепким пацаном с широкими плечами и нагловатой улыбкой. Он один из тех популярных ребят, которые всегда находятся в центре внимания. Но сейчас передо мной сидел какой-то обрюзгший мужик с одутловатым лицом и краснющими глазами. На столике рядом с Серегой я обнаружил, скорее всего, початую бутылку коньяка. Притом самого дешевого. Рядом стояло блюдце с сухариками. Серега курил сигарету, стряхивая пепел прямо на пол и периодически жалостливо всхлипывал.

— Але-е-ек! — Он вскочил, как только меня увидел, при этом чуть не опрокинув стол, и полез обниматься. От него разило так, что у меня глаза заслезились. — Братан! Пришел! Я знал, что ты меня не бросишь!

— Да ладно, Серега. Садись. Рассказывай.

Я подумал, что стоит, наверное, чего-то пойти, заказать себе. Не алкашку, конечно, что-то безалкогольное, если в этом месте возможно вообще подобное найти.

— Ща я приду, Серег, возьму попить себе.

— Да, добро. Возьми себе светлое нефильтрованное, такое хорошее, новое завезли…

Я уже лишь частично слышал Серегину реплику про светлое нефильтрованное, пока отходил от столика и шагал в сторону кассы. В голове образовался вакуум. Одна моя часть жужжала мне на ухо, что, может, я могу позволить себе пропустить хоть один стаканчик с другом по старой памяти, а другая часть строго-настрого запретила мне даже нюхать алкоголь. Я шел и думал, что главная миссия на этот вечер: «не сорваться».

Бармен лениво подошел, вытер руки о грязный фартук:

— Че брать будете?

— Мне… сок. Яблочный. Если есть.

Бармен посмотрел на меня как на инопланетянина. В рюмочной «Аншлаг», уверен, сок не заказывали никогда. Это было буквально написано на его лице. Но он кивнул, плеснул в стакан сок из пакета и молча протянул мне. Я расплатился, вернулся обратно к Сереге и сел за стол напротив него.

— Сок? — Серега уставился на меня. — Ты че, завязал, что ли? Ты?! Алек Никитин?!

— Ага. Шестой день.

— Ну ни хрена себе! — Он хлопнул ладонью по столу. — А я думал, ты до гроба бухать будешь. Как я.

Серега налил себе еще коньяка. Рука тряслась, коньяк проливался на стол. Он выпил залпом, не закусывая. Поморщился. Закурил новую сигарету. И начал рассказывать.

Он говорил долго, сбивчиво и путано. Про жену, которая нашла себе какого-то бизнесмена. Про квартиру, которую она хочет отсудить. Про три кредита и проценты, которые капают каждый день. Про работу, с которой его выгнали за прогулы. Про то, что жить не хочется. Про то, что он думал повеситься, но не нашел веревки.

Я слушал. Попутно пил кислый и дешевый сок. Смотрел на Серегу и вспоминал себя в тот период, когда ушла Натаха.

— Алек, ты ж мой друг закадычный. — Серега налил себе пятую рюмку. — Единственный, без понтов. Ну, выпей со мной. За встречу. Я ж тебя не бросал, когда тебя чуть из ПТУ не выперли, когда экзамены завалил на втором курсе. Помнишь? Я тебе тогда сотку занял, ты еще не отдал, кстати. Выпей. По-братски.

— Серега, я не пью. Я серьезно. Шесть дней держусь. Меня в слесари переводят.

— В слесари? — Он посмотрел на меня мутным взглядом. — Ты? Слесарь? Слушай, Алек, да ты всего-то шесть дней не пьешь. Мы же оба понимаем, что это самообман. Сколько у меня таких дней было, сколько у тебя. Каждый раз нет-нет, а сорвешься. Все это бестолковое занятие, уж не мне тебе рассказывать. Мы же оба с тобой те еще тюфяки, че выпендриваться?

Я сжал стакан с соком слишком сильно. Резко захотелось встать и свалить к чертовой матери. Но я снова глянул на Серегу и подумал, что надо проявить сочувствие. Наверное, зря. Серега тем временем продолжал, не стесняясь:

— А я еще слыхал, Натаха ушла от тебя? — Он хмыкнул, и лицо его исказилось в пьяной усмешке. — Должен же понимать мое горе. Так давай хоть заглушим это. Бахнем за то, что мы такие тюфяки.

Казалось бы, одна фраза — и такой молниеносный эффект. Никогда не знаешь, откуда прилетит. Что-то во мне сломалось, и я даже не помню, как схватился за рюмку. Первая залетела в абсолютном беспамятстве. В голове пробежало что-то вроде: «Надо было уходить», но что теперь толку, если я остался. Коньяк обжег горло — после шести дней трезвости он показался мне огнем. Чистым, ядовитым, убийственным огнем. Но я выпил. И вторую. И третью.

Система, разумеется, моментально засветилась красным. Да таким ярким, что мне чуть не поплохело. Перед глазами поплыли строчки:

«ВНИМАНИЕ! СРЫВ! ШТРАФ -85 КАРМЫ! УРОВЕНЬ 0 (КАНДИДАТ НА ВЫЛЕТ)! ДЕБАФФ "ТРЯСУЧКА" НА 3 ДНЯ! ХАРАКТЕРИСТИКИ -70%! ШАНС ВЫЛЕТА ИЗ СИСТЕМЫ: 30%! ПОВТОРНОЕ НАРУШЕНИЕ ПРИВЕДЕТ К ОТКЛЮЧЕНИЮ!»

Но я даже читать это не хотел, потому что сейчас было плевать. Я чувствовал, как бешеная ярость застилает глаза. А злился я на все подряд: на себя, на Серегу, на Натаху и этот несправедливый мир. И чем больше я заливался, тем больше во мне укреплялись слова Сереги. Да, я тюфяк. Каким был всегда, таким и остался. И все эти шесть дней трезвости — просто пыль в глаза самому себе. Зачем? Непонятно. Просто организовал себе небольшую паузу перед следующим запоем. Так что да. Прав был Серега про «тюфяка». И правы были все эти «посмотрим».

— Вот так-то лучше. — Серега ухмыльнулся и разлил остатки коньяка. — С возвращением в наш клуб, братан.

Я заливал в себя рюмку за рюмкой и быстро сбился со счету. Когда коньяк кончился, то Серега заказал водку, мы прикончили и ее. Потом еще заказали. Сквозь пелену алкогольного угара я все еще замечал, как брезгливо на нас смотрел бармен, но вот бутылки выдавал исправно. В какой-то момент Серега снова начал плакать, только теперь так громко, почти навзрыд. Ну и я начал плакать, а что еще делать? Мы орали друг другу через стол, перекрикивая музыку из колонок. Мы обнимались. Мы материли жизнь, баб, начальников, кредиты — все на свете.

Не помню даже, как вышел из рюмочной и куда делся Серега. Кажется, мы поссорились, а может, и нет. Воспоминания были смутными и обрывочными. Помню, что брел по ночному городу и орал какую-то песню во всю глотку. Что-то из алкашеского классического репертуара нулевых. А потом все, провал.

Проснулся я от холода. Жесткого, пронизывающего до костей. Открыл глаза и не понял, где я. Небо было серое, низкое, как крышка гроба. Пахло мочой, мусором и жареными пирожками. Я лежал на лавочке, кажется.

Я сел. голова взорвалась болью — такой, что я чуть не выблевал все, что выпил вчера. Или сегодня? Я не знал, сколько времени и какой день.

Рядом со мной, на соседней лавке, почему-то спал Колян. В том же виде, что и всегда, — красный нос, грязная куртка, ботинки стоптаны. Он прижимал к груди пустую бутылку, как плюшевого мишку, и храпел так, что голуби разлетались. Похоже, я спутался где-то с Коляном ночью, в пьяном угаре. Вот так фортель.

Я огляделся. Вокзал. Тот самый вокзал с экрана Посредника. Лавки, ларьки с шаурмой и семечками, грязный бетон, заплеванный шелухой. Бомжи у входа, таксисты, которые курят и ждут клиентов. Все как тогда, во сне. Только теперь это был не сон.

Я посмотрел на свои трясущиеся руки. Грязные. Ногти в какой-то грязи по колено. На костяшке свежая ссадина — видимо, вчера с кем-то подрался. Или упал. Или и то, и другое.

Встал. Меня шатнуло так, что я чуть не рухнул обратно на лавку. Под ложечкой мерзко тянуло, к горлу так и подступал рвотный рефлекс. Я отошел к урне, и меня вывернуло наизнанку — долго, мучительно, до желчи. Какая-то бабка, проходившая мимо, покачала головой и ускорила шаг. Привычное зрелище. Никого этим не удивишь.

Перед глазами вспыхнула панель. Тусклая, почти прозрачная, как умирающий монитор:

«УРОВЕНЬ: 0. КАРМА: -10. ШАНС ВЫЛЕТА ИЗ СИСТЕМЫ: 30%. ДЛЯ ВОССТАНОВЛЕНИЯ ТРЕБУЕТСЯ: 7 ДНЕЙ БЕЗ АЛКОГОЛЯ, +50 КАРМЫ. ТЕКУЩИЙ СТАТУС: "КАНДИДАТ НА ВЫЛЕТ". ДЕБАФФ "ТРЯСУЧКА" АКТИВЕН: 2 ДНЯ 14 ЧАСОВ».

Я не просто обнулился — я ушел в минус. Я проебал все, что накопил за шесть дней. Все эти варенья, унитазы, помощь старушкам. Все коту под хвост. Из-за одной фразы. Из-за одного пьяного урода, который назвал меня тюфяком.

Но дело было не в Сереге. Я знал это. Дело было во мне. В том, что я поверил ему. В том, что я сам считал себя тюфяком и считал, что не заслуживаю ничего хорошего. И как только мне предложили подтверждение — я схватился за него, как за спасательный круг. Только круг этот был из бетона.

Я сел на лавку, закрыл лицо руками, плакал и матерился сквозь зубы. Люди проходили мимо. Никто не останавливался. Никого не удивлял плачущий мужик на лавке у вокзала. Обычное дело. Очередной алкаш, который допился до ручки.

Колян проснулся от моего рева, сел на лавке, потер глаза, посмотрел на меня мутным взглядом.

— Алек? Ты че тут? Ниче не помню со вчера. Ты ж вроде завязал?

— Завязал, — выдавил я. — Держался до вчерашнего дня.

— А-а. — Он зевнул и почесал пузо. — Ну, бывает. Я ж говорил. Ладно, пойду опохмелюсь. Ты как, со мной?

— Нет.

— Ну, как знаешь.

Он ушел, шаркая стоптанными ботинками. А я остался сидеть на лавке. Смотрел на панель. Минус десять. Тридцать процентов шанса на вылет. Семь дней на восстановление.

Семь дней. Снова семь дней. Вся моя жизнь — бег по кругу.

Я брел домой пешком. Денег на маршрутку не было — то ли пропил, то ли потерял. По дороге меня шатало, как пьяного матроса во время шторма. Прохожие обходили меня стороной — еще бы, от меня несло за версту. Система иногда пиликала, но я игнорировал. Мне было все равно.

У подъезда встретил бабу Галю. Она как раз выносила мусор — в старом халате, в тапках на босу ногу, с бигуди на голове. Увидела меня и замерла. Секунду смотрела. Потом перекрестилась суетливо, как будто отгоняла нечистого.

— Господи Иисусе, — прошептала она. — Что ж ты с собой делаешь, окаянный? Держался же, не пил. Похорошел даже. Ведь человеком стал почти. И что теперь? Опять в хлам?

Я ничего не ответил. Да и что тут скажешь? Она была права. Абсолютно права. Я все проебал. Снова.

Прошел мимо нее в подъезд. Поднялся на свой этаж — каждая ступенька давалась с трудом. Открыл дверь. Зашел в комнату, окинул ее взглядом. Посмотрел на эти дурацкие карандашные полоски на стене. Ну зачеркнул бы я седьмую, а потом не Серега, так другая оказия — снова бы сорвался. Потому что ничего путного из меня уже не выйдет.

Я лег на диван, не раздеваясь, укрылся одеялом с головой, как в детстве, когда прятался от грозы. Закрыл глаза.

Панель мигала красным перед глазами: «Шанс вылета: 30%».