Czytaj książkę: «Всё как всегда»

Посвящается Молли

Claire Lombardo

SAME AS IT EVER WAS

Copyright © 2024 by Claire Lombardo

© Е. С. Петрова, перевод, примечания, 2026

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука^®

Часть I. Затерявшись в супермаркете

1

Происходит это так, как по большому счету происходят с ней все значительные события: по чистой случайности, причем из-за того, что она совершает нечто незапланированное. И происходит, подобно многим случайным событиям, оттого, что она приняла вполне обоснованное (хотя и с крошечным отступлением от заведенного порядка) решение, которое задним числом выглядит почти неимоверным совпадением: совсем небольшое отклонение – и контроль полностью утрачен, а вселенная только рада ухватиться за эту редко выбираемую Альтернативу и мчится, как умалишенная, с вытянутыми перед собой руками, словно пытается расчистить проходы в гастрономе; собственно, это как раз про нее: она сейчас находится в магазине деликатесов, где наспех выбирает какие-то продукты для праздничного стола по случаю дня рождения мужа: ему сегодня исполняется шестьдесят.

По любым меркам это лишь небольшое нарушение нормы, безобидная, казалось бы, Альтернатива – выбор малознакомого продуктового магазина; она привыкла делать покупки в другом месте, но там, в ее излюбленном минимаркете, закончилось крабовое мясо.

Позже она вспомнит, как при выходе с пустыми руками из того, первого магазина ее посетила мысль, что столь безобидное изменение привычного распорядка может повлечь за собой нечто катастрофическое, чего в принципе быть не должно. Именно так всегда смотрит на мир Марк, ученый-теоретик, удивительно чуткий: как на совокупность возможных вариантов, либо выбранных, либо не выбранных, и их замысловатых математических последствий. Мозг Джулии начал работать таким же образом не вдруг, а только после их продолжительного знакомства; раньше она всегда довольствовалась мнением, что принятие одного решения запирает дверь для другого, что во Вселенной не существует великого порядка и что по сути все это не играет никакой роли; эта вопиющая разница в характерах, возможно, и объясняет тот факт, что Марк прилежно отучился в магистратуре по специальности «инженерное проектирование», а Джулия даже не явилась на вручение бакалаврских дипломов по английскому языку и риторике в университете штата Канзас.

Впрочем, их знакомству без малого три десятка лет, а потому она и впрямь подумала – пусть мимолетно, – что ее кавалерийский наскок на привычный ход вещей способен повлечь за собой некие мрачные последствия, которых можно было избежать, махни она рукой на это крабовое мясо, вместо того чтобы четверть часа мчаться по шоссе в западном направлении; однако, пока она рисовала себе кинематографические ужасы вроде жестокого столкновения с товарным составом или фугасной миной, в реальной действительности ее поджидала единственная катастрофа – столкновение с восьмидесятилетней старушкой, оценивающей башню кумкватов.

Джулия узнаёт ее не сразу. Не то чтобы она сознательно остановила на ней взгляд или хотя бы помедлила: нет, она целеустремленно шагает мимо экологически чистых продуктов к дарам моря, подумывая завернуть еще и в бакалейный отдел в поисках чего-нибудь оригинального: иногда периферийные магазины предлагают более широкий ассортимент. У нее даже зреет решение обежать все отделы – проверить, нет ли там чего-нибудь интересного, что уже расхватали обычные подозреваемые в излюбленном ею магазине, но тут перед ее мысленным взором запоздало всплывает женское лицо, убедительно замаскированное незримым покровом возраста.

Нельзя сказать, что над ней всю жизнь висит угроза встречи с целым сонмом призраков прошлого; есть лишь горстка тех, с кем она искренне надеялась никогда больше не пересекаться, и Хелен Руссо – из их числа. Так зачем, спрашивается, уже сделав шаг в сторону стеллажей с изысками бакалеи, выбиваться из людского потока и оборачиваться через плечо? Минуло более восемнадцати лет, что само по себе невероятно, если учесть, что прежде они виделись как минимум раз в неделю, да еще вспомнить, сколь тесен ее собственный мирок, где такая мелочь, как изменение плана покупок, может считаться важным решением.

Она и сама точно не знает, что влечет ее назад – туда, откуда она пришла, но Хелен уже переместилась в отдел самообслуживания и как раз взвешивает пакет кедровых орешков. На торговом ярлыке указана цена за полфунта: «$16.75», и Джулия припоминает, как в те дни, когда бывала в доме Руссо, относилась ко всяким излишествам, будь то массивные столовые приборы; картины, подозрительно смахивающие на оригиналы; бутылки вина, которые она потом высматривала в магазинах и обнаруживала, что обходятся они в пятьдесят восемь долларов каждая.

В этом отделе она приобретает ингредиенты для одного из любимых деликатесов мужа – крабовых котлеток, запланированных для юбилейного стола. При мысли о Марке на нее накатывает кратковременный приступ слабости. Она бродит с пустой корзиной и, чтобы не выглядеть совсем уж нелепо, бросает туда шар краснокочанной капусты. В чем-то Хелен, как и следовало ожидать, выглядит намного старше, чем помнится Джулии, а в чем-то (задорный конский хвост, блескучие, крупные голубые бусы) нисколько не изменилась. Джулия делает пару шагов, потом еще. Обычно она, королева уклончивости, расценивает свои вылазки за продуктами как снайперские боевые задания и старается поменьше светить лицом; но сейчас этому мешает какой-то демон общительности, который совсем некстати вселился в ее тело и подталкивает все ближе: она уже видит сдвинутые на макушку очки с диоптриями.

– Хелен?

Когда Хелен поворачивается к ней, в глазах у нее зияет странная пустота; взгляд медленно поднимается и опускается. Заподозрив у себя какую-то неопрятность, Джулия проводит рукой по волосам. На миг у нее возникает опасение, как бы ее не приняли за мошенницу: на ней, как выражается Альма, клоунские штаны и старая рубашка на пуговицах из гардероба Марка; ей приятно думать, что такое сочетание чудесным образом создает впечатление стильной непринужденности, но эффект скорее противоположный. В пригороде эксцентрично одетая женщина, несущая кочан экологически чистой капусты, может оказаться как бродяжкой, так и всклокоченной богачкой. Джулия начинает прикидывать, сильно ли изменилась она сама со времени их последней встречи, и количество этих изменений обрушивается на нее мощной лавиной; если вдуматься, изменений в ней больше, чем прежних черт. Она нервозно ощущает биение пульса в ушах. Есть большая вероятность, что Хелен не узнает ее вовсе (в ней давно засело тревожное открытие: бывает, что для другого человека мы в свое время значили куда меньше, чем тот человек – для нас), но тут Хелен все же произносит:

– Быть такого не может.

Сердцебиение утихает, поглощенное окружающей суетой: какая-то покупательница спорит с мясником, какой-то мужчина говорит в невидимую микротелефонную гарнитуру, ребенок в пуховике пронзительно распевает про Акуленка. Что примечательно: голос Хелен ничуть не изменился; Джулия не без приятности переносится в послеобеденные часы на заднем дворе дома Руссо: Хелен – еще старше, чем Джулия нынче, – изрекает родительские банальности, колкие афоризмы и собственные откровенные признания с уверенностью и легкостью человека, который действительно наслаждается жизнью, что в ту пору изумляло Джулию, весьма далекую от подобного состояния.

– Я… уж думала, мне показалось… – тупо бормочет она.

– Только не говори, что я не постарела ни на день, – говорит Хелен, – иначе тебе не жить.

У Джулии вырывается нервный смешок.

– Нет, я сама удивляюсь, насколько…

– Потому как, должна сказать, ты выглядишь намного старше, а я, стало быть, еще на миллион лет старше.

Такие заявления скорее удивляют, нежели оскорбляют, и, если честно, Хелен действительно намного старше, но Джулия все же чувствует, что краснеет.

– По мне, миллион – это некоторое преувеличение.

Теперь смешок вырывается у Хелен.

– Стало быть, узнала меня. Это дорогого стоит.

– Как не узнать при такой потрясающей внешности, – почти застенчиво говорит Джулия.

– Помню-помню: лгунья из тебя никакая, – говорит Хелен. – Даже твоя корзина не вполне убедительна.

Взгляды обеих устремляются вниз, на капусту.

– Да я только начинаю покупки, – выдыхает она.

– Как поживаешь-то? – спрашивает Хелен. – Кратенько изложи. Основные вехи.

– Ну, я…

Она не знает, что сказать. Ей приходит в голову, что в последний раз она видела Хелен еще до рождения Альмы, но заявлять об этом почти совсем чужому человеку было бы странно: «Я родила! Семнадцать лет назад!» На самом деле сюжетных линий в ее жизни за последние два десятилетия было несметное количество: столько всего – токсичного и другого – расцвело пышным цветом; на разоренных почвах зазеленели крошечные всходы. Новая работа, новое прибавление в семействе, удвоенные усилия по сохранению брака, но затем, после всего этого, быт как-то устаканился: они стали заводить знакомства, растили детей, взяли собачку – черного терьера (точнее, помесь) по кличке Сюзанна, расцвечивали свою повседневность, использовали кондиционеры для тканей, участвовали в президентских выборах – настойчиво шли в ногу со временем. Ярко раскрашенные бильярдные шары ее дней – они подвижны, напористы, постоянно стукаются друг о друга, меняют направление и требуют ее вмешательства – почему-то кажутся ничтожными. Она не видела Хелен восемнадцать лет; это затрудняет всякие объяснения.

– Всё как всегда, – говорит она обо всем сразу. – Дети, работа и тому подобное.

Посмотрев на себя из прошлого, она бы и сама удивилась: регулярные встречи с мамашами за чашкой кофе, именная кредитка элитной сети «Нордстром», относительное благополучие.

– «Дети», – повторяет за ней Хелен. – Во множественном числе?

Вот что, вспоминает она, означало быть рядом с Хелен: постоянно видеть свою прежнюю жизнь в совершенно новых ракурсах, находить тусклые пятна, которые требуется отполировать, или сверкающие, которые вроде бы незаметны: двое детей! Чудо! Хелен театрально вздергивает брови, и лицо ее освещается припоминанием.

– Да, верно, когда мы в прошлый раз виделись, многое только… наклевывалось, верно?

А она-то гадала, вспомнит ли ее Хелен. И вот, вернувшись в тот ужасающий день, она будто бы вновь стоит в библиотеке и видит эту женщину, как тогда думалось, в последний раз.

– Точно, – подтверждает она. – Это… так. Дочка.

– Боже, вот что значит сто лет не виделись. А как сынуля? Ему, должно быть… Он же был… господи, такой малютка, правда?

– Теперь не такой уж малютка, – отвечает она. – Двадцать четыре стукнуло.

Бен обычно сидел у них в ногах под столом, играя со старинными паровозиками, которые муж Хелен, Пит, откопал для него в подвале.

Она прокашливается.

– А у вас что слышно? Как вы все поживаете? Как Пит?

– В могиле, – не моргнув глазом, спокойно отвечает Хелен. – Ну, то есть не я, а он, хотя и я одной ногой уже там, как мы видим.

– О боже. – Ее печаль мгновенна и, на удивление, выплескивается наружу: вот Пит Руссо машет ей с крыши их дома, вот Пит Руссо отдает Бену ведрышки из-под краски, чтобы тот соорудил себе барабаны бонго. – Хелен, я просто…

– Мы с тобой не виделись целую вечность, – прерывает ее Хелен. – Не всякий столько проживет – утраты неизбежны.

– Я просто убита.

– Я тоже, – говорит Хелен, и на миг ее колючая веселость ускользает, оставляя по себе что-то нежное и отринутое.

– Как же вы справляетесь?

– Да как-то так, – отвечает Хелен. – Много воды утекло. В августе будет… Бог свидетель… пять лет.

– Я даже не…

– Джулия. – Хелен смотрит на нее с улыбкой. – Все нормально. Проехали. А твой?

– Мой?..

– Благоверный.

– А, поняла.

Тот повод, по которому она стоит здесь и ведет этот уму непостижимый разговор, вместо того чтобы уже быть дома, среди безопасных и скучных миазмов подготовки к приему гостей, где, собственно, и находится отведенное ей место во Вселенной. Ну, как прикажете ей отчитываться за Марка… за Марка, чья жизнь едва не рухнула вследствие ее знакомства с Хелен Руссо, за Марка, который, слава богу, не умер за истекшие восемнадцать лет?

– Он… ну, как сказать. Вообще-то… У него нынче день рождения, поэтому я… здесь. – Без всякой необходимости она приподнимает корзину.

– Понятно, – после едва заметной паузы произносит Хелен. – Юбилейный кочан.

Джулия смеется – и тоже после паузы. Хелен изучает ее сызнова, и выражение лица у нее меняется на другое, но столь же непроницаемое.

– Не смею задерживать. Хотя и очень рада повидаться. Выглядишь вполне счастливой.

– Неужели? – Ей совсем не хочется уточнять.

Хелен улыбается:

– Поверь.

Сейчас самый подходящий момент сообщить Хелен, что она тоже выглядит счастливой; а кроме того, сейчас у каждой есть вполне подходящая возможность через силу выдавить реплику насчет «встретиться» или «наверстать упущенное».

– Удачных покупок, – невпопад желает Джулия, указывая на корзину Хелен, в которой лежат – она только теперь замечает эту несколько комичную скудость – четыре лайма и пакетик орехов.

– Угу, – отвечает Хелен. Она касается локтя Джулии, и та радуется, что мурашки прикрыты длинным рукавом. – И тебе того же.

Она не помнит, как отбирала продукты и выкладывала их на кассовую ленту, стоя в очереди на экспресс-обслуживание.

– Многоразовые пакеты не забыли? – с укоризной вопрошает кассир.

– В глубине души помнила, – отвечает она, но кассир не смеется.

* * *

Пока она не села в машину, ей так и не удалось полностью выдохнуть. Крабовое мясо и этот кочан (почему-то он внушал ей жалость: рука не поднялась вернуть его в пирамиду) весело едут рядом с ней на пассажирском сиденье. Все самые критичные моменты ее отношений с Хелен уложились в считаные месяцы, которые мозг Джулии сейчас аккуратно сжимает до одной минуты: от плача в машине и томной выпивки на террасе у Хелен вплоть до последней встречи в библиотеке – все это спрессовалось до шестидесяти секунд. У нее начинается головокружение; открыв автомобильный люк, она делает глубокий вдох.

По дороге сюда она из чувства долга, можно сказать, вполуха слушала общественный радиоканал, но теперь, выехав с парковки, переключается на один из плейлистов своей дочери. Классический рок снова в тренде, поэтому каждая вторая композиция ей знакома: Дэвид Боуи и «роллинги» перемежаются с группами, которые носят названия, больше подходящие для романов: «Увидишь наши улыбчивые лица в девятичасовом поезде», или «Разберись с расистом-дедом», или «На свалку – чуть правее»; названия она вечно коверкает, чем бесит дочь. В современную музыку, которую предпочитает Альма, она, по собственному признанию, не очень «въезжает», но в постоянных, отчаянных попытках завоевать дочернюю любовь приучает себя быть в курсе, а потому дополнительно прибавляет звук и опускает стекло дверцы, чтобы не задохнуться.

Когда-то она причисляла себя к знатокам, в некотором роде крутым; они с Марком чуть ли не каждые выходные ходили на концерты, и она могла перечислить всю дискографию Pavement – хоть по хронологии, хоть в порядке личных предпочтений – и Бена приучила к тому же, набив ему оскомину, когда по дороге в детский сад или во время их ежедневных безумных разъездов по городу врубала на полную мощность свои компакт-диски; а это, в свою очередь, возвращает ее к сегодняшней встрече с Хелен, чье призрачное касание, а до этого – ее собственная немыслимая решимость просто подойти и заговорить, но еще и воспоминания о себе, прежней, в оранжерее суккулентов ботанического сада, где Хелен кожей почувствовала отчаяние пустоглазой, неприспособленной к жизни молодой матери в футболке The Jesus and Mary Chain и выдернула ее из толпы.

Плейлист переключается на «Smells Like Teen Spirit»¹, и она вновь прибавляет звук; водитель, остановившийся рядом с ней на светофоре, откровенно уничтожает ее взглядом, но она лишь делает еще громче и выезжает на Эйзенхауэр-драйв, радуясь предлогу нажать на газ.

* * *

Когда она возвращается домой, Марка нигде не видно, и это очень кстати, потому что за порогом кухни на нее нападает странная, внезапная дрожь, а мельтешение в глазах заставляет ее резко опуститься на табурет у кухонного острова. Она чувствует на своих голенях миниатюрные коготки Сюзанны, которая поднялась на задние лапы, чтобы определить, в чем дело: ее возмущает отсутствие привычной помпы по случаю возвращения Джулии. На Сюзанну каждое появление хозяйки – не важно, после пяти минут или пяти часов разлуки, – действует как тотализатор: в собачьих глазах появляется азартный блеск, туловище дрожит от возбуждения. Сюзанна одержима Джулией так, как не была одержима ею ни одна живая душа, включая родных детей. Такое обожание лестно (хотя порой назойливо).

– Все в порядке, маленькая леди, – говорит она собаке. – Мне просто чуток нездоровится.

– Это близко не стояло к тому, что произошло, ну да ладно, – говорит кому-то Альма, входя в кухню. – Мама?

Открыв глаза, она поднимает голову. Зрение проясняется: ее дочь – великолепная и ужасающая амазонка с непослушными темными волосами и проницательными зелеными глазами. Прижимает к груди пустую чашу от миксера; в каждой руке – по смятой банке из-под газировки «Лакруа».

– Привет, Алли.

Собака скулит; Джулия наклоняется и берет ее на колени.

– Не плачь, – говорит она Сюзанне в холку.

– Напрасно ты управляешь ее эмоциями, – делает ей замечание Альма, но тут же, нахмурившись, спрашивает: – У тебя ничего не случилось?

Нехарактерное для Альмы проявление дочерней заботы, и Джулия на миг сокрушается, что у нее ничего не случилось: ведь иначе можно было бы обратиться к дочери с какой-нибудь необременительной просьбой – вытащить занозу, вправить плечо или сделать что угодно другое, требующее непосредственного телесного контакта с этой особой, которую она родила и теперь собирается просить о помощи, коль скоро та, самовлюбленная львица, сама напросилась (о редкость!).

А так – ловко обойти острые углы не получается. Намекнуть на что-нибудь физиологическое – того и гляди посеешь опасения (дочь не в восторге от постоянного живого присутствия родителей, но и смерти им не желает); сказать ей правду – что она собиралась с духом для встречи с мужем после встречи с женщиной, которая чуть было не разрушила их брак, – об этом, естественно, даже речи быть не может.

– Нет, все нормально, – отвечает она, и Сюзанна, изогнувшись, слетает с хозяйских колен: у собаки, равно как и у кошки, равно как и у дочери, есть установленный набор ограничений: каждая требует постоянного внимания, но на очень жестких условиях. – Все хорошо, все хорошо, все хорошо.

Она распрямляется, встает с табурета и вновь начинает двигаться; на кухне никогда не получается сидеть без дела, особенно если у Альмы были гости: нужно либо промокнуть лужицы, либо вытереть посуду, либо выбросить объедки – пару яблочных огрызков, лиловые корки дорогого козьего сыра, выдержанного в вине: сами они в мусорное ведро не запрыгнут.

К счастью, Альма принимает это без возражений и с безграничной подростковой уверенностью в том, что в фокусе внимания опять по праву окажется ее персона, и ничто иное.

– Мне звонили из стоматологии – отменили прием, – сообщает она. – У доктора Галлахера кто-то умер.

– Ох, как это…

– …что, вообще-то, хорошо, поскольку на этой неделе у нас в библиотеке планируется семинар европейского бюро «Ассошиэйтед пресс»… в смысле, хорошо то, что прием отменили, а не то, что некто умер… так вот, я хотела спросить: можно мне будет взять машину, чтобы тебе не приходилось каждый вечер заезжать за мной на ночь глядя?

В детстве Альма была жутко приставучей, но теперь, в свои семнадцать лет, она в большинстве случаев независима и совершенно непроницаема: вредная красотка с потрясающими способностями к математике, у нее с друзьями есть недоступные посторонним шутки на предмет Гэри Шендлинга и тостов с авокадо; она рисует на ногтях микроскопические вишенки и увлекается чрезвычайно сложной выпечкой, заполняя домашний холодильник продолговатыми бейглами и шестислойными тортами.

– Спрашиваю заранее, потому что в прошлый раз ты сказала, что я тяну до последнего, – говорит она.

Недавно, после почти двухлетнего задумчивого молчания, дочка вновь начала вести разговоры с Джулией и Марком, и теперь ее практически невозможно остановить. За ужином она с придыханием рассказывает непонятные истории, подробно излагает эпизоды из середины каких-то телесериалов, которые они никогда не смотрят, пространно и убедительно отстаивает все, что задумала сделать или получить в подарок. Разговор с нею – это механический акт, требующий умения постоянно переключать передачи, давать задний ход, следить за бессмысленными построениями или катапультироваться из реального мира в вымышленный, не останавливаясь на дозаправку. Ничто на свете не сможет помешать ей в следующем месяце поступить сразу в несколько из семнадцати эксклюзивных и жутко дорогих колледжей, в которые она подала документы, а поскольку Джулия хочет, чтобы оставшееся до отъезда дочери время прошло без психологических травм, она реагирует на Альму, как на спящую малютку: ходит вокруг нее на цыпочках, чтобы не потревожить. Расстановка сил у них в семье мало отличается от многолетнего кризиса с захватом заложников.

– Там видно будет, – говорит она, а потом, прежде чем Альма успевает возразить: – У тебя гости?

Из гостиной до ее слуха доносятся как минимум два голоса, в одном из которых безошибочно узнается Марго Сингх.

Альма бросает жестянки в бачок для утилизируемых отходов.

– Н-да.

Ее дочь отказалась делиться какими бы то ни было насущными сведениями о Марго, и в частности о том, какие узы их связывают; все попытки Джулии выведать подробности таких отношений встречаются насмешками и молчаливым утверждением, что материнские понятия об отношениях давно закоснели.

– Нет, она не моя девушка, – заявила недавно Альма. – Но при этом нельзя утверждать, что она… совсем не моя девушка. Это уже давно так не называется, мама.

На сей раз Джулия воздержалась от вопроса: «Что именно так не называется?» В последнее время Личная Жизнь Альмы – на фоне крайне изменчивых приоритетов в плане Успеваемости Альмы, Крепнущих Политических Взглядов Альмы и Мельчайших Повседневных Желаний Альмы – стала популярной темой. К тому же Джулия неплохо относится к Марго; допустим, ей бы хотелось, чтобы девушка двигалась более твердой походкой, а не появлялась из тьмы скорбными шажками, как плакальщица, но, похоже, у той есть голова на плечах, и, похоже, Альме с нею комфортно.

– Ладно, – говорит она. – А папа где? А твой брат уже дома?

Альма слегка хмыкает, будто говоря: «Да кто их знает?» Она ставит чашу в раковину, потом, вероятно, чувствует на себе взгляд Джулии и тянется за щеткой для мытья посуды.

– Что будешь готовить?

– Всего понемногу, – рассеянно отвечает ей мать, открывая один кухонный шкаф, затем другой, доставая нужные, по ее мнению, предметы и раскладывая их на столешнице кухонного острова. – Мои фирменные открытые пирожки. Огуречный салат. Крабовые котлетки.

Она подготавливает необходимую утварь, сельдерей, панировочные сухари; на самом деле до сегодняшнего дневного происшествия она с нетерпением ждала, когда сможет заняться готовкой, достаточно трудоемкой, чтобы произвести впечатление на гостей, но не настолько, чтобы исключить одновременное выполнение девятнадцати других дел. Ждать помощи от детей, как она знает, бесполезно.

С видом оскорбленной добродетели Альма разворачивается к ней лицом.

– Боже, мама, ты серьезно?

Она ведет себя так, будто в нее только что стреляли, и Джулия затравленно озирается по сторонам в поисках своего очередного прегрешения, но все выглядит по-прежнему, только с боков чаши, которая сейчас в руках дочери, на пол капает мыльная вода.

– Что такое? – в тревоге переспрашивает она.

– Я же тебе говорила, что отказалась от морепродуктов, – чеканит Альма. – Говорила месяц назад.

Джулия прокручивает это в голове. Ей хочется, нестерпимо хочется (как нередко бывает в общении с дочерью) просто испариться, чтобы не продолжать этот разговор. К тому же ее сковывает груз невероятной усталости; материнство по большей части вызывает у нее именно такое ощущение: что от нее не просто ждут, но требуют выполнить на одну обязанность больше.

– Ты на это забила?

– Забила – это сильно сказано, – говорит она, доставая из дверцы холодильника пучок кинзы.

На самом деле все она помнит; просто у нее теплилась надежда, что разговор о «поэтапном веганстве», как выразилась в тот раз Альма, будет – по примеру многих других разговоров с подростками – замят в ближайшие дни и сменится чем-нибудь неимоверно, необъяснимо срочным.

Джулия медленно, глубоко вдыхает через нос и чувствует, как воздух расширяется у входа в гортань. Перед рождением Бена она без особого рвения посещала занятия по дородовой йоге, не подозревая, что дыхательные упражнения помогут ей не столько во время родов, сколько два десятилетия спустя – удержат от насилия над дочерью-подростком.

– Зачем ты так пыхтишь?

– Да просто… чтобы получить немного кислорода, – объясняет Джулия. – Для мозга.

– Ты обещала подумать о том, чтобы мы всей семьей отказались от продуктов животного происхождения, – выговаривает ей Альма с такой размеренной аффектацией, что у Джулии чешутся руки столкнуть ее в колодец.

– Дорогая, если ты не хочешь употреблять их в пищу, то и не надо. Есть масса вариантов замены.

– Ты надо мной издеваешься? – спрашивает Альма и указывает на руки Джулии, в которых та без всякой задней мысли держит – словно волейбольный мяч или отрубленную голову – свой отвлекающий кочан: получается весьма кстати.

Ее душит смех, но она с ним борется и чувствует, как на глаза наворачиваются слезы.

– Зачем такая гримаса? – спрашивает Альма.

Приход Марка – милосердное вторжение. Весь потный, он вернулся с пробежки: в шортах из лайкры и с пристегнутой к поясу складной фляжкой, похожей, как она недавно заметила, на калоприемник. Муж наклоняется, чтобы приласкать Сюзанну, будто после десятилетней разлуки; с момента появления у них в семье Сюзанны все они перенастроились таким образом, хотя есть мнение, что Джулия перенастроилась больше других.

– Что это за браслет? – вопрошает Альма. – Ну и видок у тебя сегодня…

Отец поднимает запястье, охваченное литым пластмассовым обручем пурпурного цвета – прототипом шагомера, который они тестируют на работе: Джулия уже несколько месяцев не может о нем слышать без содрогания.

– Те, что есть в продаже, заведомо неточны, – сообщает он.

– Возможно, – говорит Альма, – зато выглядят куда приличнее.

– Суровая у нас тут публика, – говорит Марк, обнимая дочку; та что-то мяучит в знак протеста, но не вырывается и даже опускает голову ему на плечо, даром что потное.

Сама Джулия давно не бывала в таком близком физическом контакте с Альмой; та лучится мощной, сияющей энергией, отталкивающей ее мать, но не отца, которого она любит гораздо больше.

Под неприязненным взглядом дочери Марк подходит к Джулии, чтобы ее поцеловать. Их семейные часы всегда висят с перекосом, привязанности направлены неведомо куда, а обиды преувеличены. Но лучше уж так, думает Джулия, – бог свидетель, так определенно лучше, чем полное отсутствие всего перечисленного.

– Это у нас сегодня на ужин?

Марк взвешивает на ладони кочан, как хрустальный шар, и Альма с чудовищным вздохом удаляется из кухни. Родители слушают приглушенный носками стук шагов, направляющихся в ее берлогу.

– Импровизация, – говорит Джулия. – Тебе ко дню рождения.

Марк кладет руки ей на плечи.

– Что готовишь?

– Продукты животного происхождения.

– Тебе помочь?

– Нет-нет. – Она подпускает оживления в голос и поворачивается лицом к мужу. – Пусть будет от меня сюрприз.

– Плюс все это. – Он обводит жестом разложенную на столешнице утварь, расстрельную команду бутылок «мальбека» вдоль раковины, купленные продукты.

Она гадает, заметил ли кто-нибудь в магазине, как нахально она в своих клоунских штанах подкатила к Хелен Руссо. Марк положил руку ей на затылок и нежно помассировал. Должно быть, существует какое-то супружеское шестое чувство, которое побуждает одну из сторон, без вины виноватую, проявлять избыточное достоинство, фактически усугубляя тем самым вину лиходея. От этого Джулия начинает нервничать.

– Ступай в душ, – командует она и подгоняет мужа кухонным полотенцем. – Приведи себя в порядок.

Глядя ему вслед, она проводит рукой по волосам и пытается направить энергию, которая бурлила в ней час назад, еще до Хелен, на выполнение насущных задач. Прежде всего, тонко нашинковать капусту. Подчас она ловит себя на таком оформлении своих мыслей: «Забыла расплатиться с газонокосильщиком»; «Собачий корм для Сюзанны доставят в среду» – и поражается собственной несуразности.

«Для всех нас жизнь – борьба», – порой скандирует она, чтобы рассмешить Марка, наблюдающего, как их сосед, придурковатый биржевой спекулянт, орет на своего подрядчика, или как белка, зависшая вверх тормашками, ворует семечки из их птичьей кормушки, но на самом деле они с ним похожи; ей уже привычно обитать в своей собственной смехотворной текучке.

Нашинковать капусту, плевое дело; поразительно, какой невероятно прекрасной вдруг сделалась ее жизнь.

2

В те туманные, ватные дни, которые предшествовали встрече с Хелен Руссо, нескончаемо долгие, парализующе однообразные и оттого неразличимые, все обстояло далеко не так прекрасно, как теперь. Двадцать лет назад; один дом назад. Они переехали из большого города в средней руки район элитного пригорода и записали Бена в «Светлые улыбки»: такое название, думалось ей, украсило бы стриптиз-шоу для невзыскательной публики или реабилитационную клинику для избранных, но на деле относилось к одному из самых престижных дошкольных учреждений во всей округе. К досаде Марка, у Джулии не поворачивался язык произносить название этого населенного пункта: она дала ему прозвище Шишка-Городишко. В обиходе он звался просто Пригородом и, как Мекка, притягивал к себе лиц зрелого возраста, преуспевших на поприщах с непонятными названиями, и их разочарованных, оставшихся не у дел вторых половинок, своими дубовыми рощицами, достатком и тщательно замаскированным отчаянием. Все это растянулось на многие мили: таблички с названиями улиц, образцово уложенная брусчатка, универсалы и внедорожники, акры густых, идеально подстриженных зеленых насаждений, в меру вежливые объявления на газонах, ненавязчивые признаки верности определенным торговым домам, столь же ненавязчивые признаки умеренных политических взглядов, памятные барельефы, не хранящие никакой памяти; между прочим, здесь даже не разрешалось нормально водить машину; Джулия нередко оказывалась на улицах с ограничением скорости до пятнадцати миль в час, как в стародавние времена. Всем горожанам хотелось думать, что их Пригород – самый лучший пригород, но на поверку все пригороды оказывались похожи как две капли воды и различались только незначительными деталями, такими как близость к озеру, или степень расплывчатого «многообразия», или «историческая значимость», но это все фикция. Их семья поселилась на улице Супериор-стрит, но через пару месяцев это название уже не поднимало ей настроения, как и почти все остальное.

Что же произошло? Кто его знает. То ли мир начал рушиться, то ли они с Марком разучились общаться, а может, у нее просто упала температура – до прежнего комфортного градуса. С большим городом они распрощались примерно в ту пору, когда Бен начал ходить, а теперь он стал не в меру шустрым, хотя это не добавляло ему изящества в движениях, и, что совсем удивительно, болтал на родном английском и даже немного на испанском, которому их обучали по средам в «Светлых улыбках»; Джулия, напротив, чувствовала, что застыла в неподвижности, словно мумия. У нее расстроился сон; ее внутренний монолог сделался кофеиново-нервозным, как лишенный знаков препинания словесный поток идиота, и она – в редких случаях общения со взрослыми – подозревала, что ее внешний монолог обнаруживает ту же манию.

Она стала замечать, что в отсутствие каких-либо событий – будь то заурядных, вроде пробуждения Бена после тихого часа, или, изредка, неправдоподобно ужасающих, как, например, столкновение астероида с Землей, – она лишается ориентиров: бродит, как неприкаянная, впадает в задумчивость и вглядывается в даль, словно бесправная нянюшка Викторианской эпохи.

В кухню неслышно вошел Марк.

– Ты жива?

Как будто она запуталась в клубке колючей проволоки. В последнее время это был его любимый вопрос, который всегда задавался мягким, вкрадчивым тоном.

Она выпрямилась.

– Мне показалось, измельчитель засорился.

Марка слегка передернуло. Он питал нутряное отвращение к любым неназванным продуктам питания, которые попахивали гнильцой, обладали зернистой консистенцией или просто были ему незнакомы. Направляясь мимо нее к кофейнику, он слегка погладил ее по плечу, но не стал задавать никаких дополнительных вопросов по поводу измельчителя и, возможно, мрачной тайны этого устройства.

– Скорей бы пятница, – сказал он, не осознавая, видимо, ни инфантильности, ни банальности этого заявления, и принялся размешивать сахар в чашке кофе. – Я проснулся совершенно разбитым. Тебе не кажется, что это дурной знак?

В тех редких случаях, когда Джулии удавалось поспать, она то и дело просыпалась, заранее предчувствуя неминуемое и задним числом ужасаясь свершившемуся, но, поскольку Марк носил галстук и имел степень магистра, а проблемы Джулии часто сводились к уборке конструктора «Lego Duplo» и принудительному пичканью домашних морковью, мужу дозволялось более громогласно сетовать по поводу своих дел; видимо, так устроен мир. Она уже давно – ни от скуки, ни из ревности – не пыталась даже представить, как проходят его дни.

Какой же скучной сделалась их жизнь: разгон от нуля до банальностей – ровно за десять секунд; несомненно, это позволяло им претендовать на какую-нибудь скромную олимпийскую победу. «Помнишь наш медовый месяц в Греции, – не стала говорить она. – Помнишь, как мы стоя занимались сексом в переулке на Корфу, а на нас глазела крыса; помнишь, как мы занимались сексом в туалете магазина садово-огородных товаров „Фрэнкс“; помнишь, как мы занимались сексом в каком-то…»

– Джулс?

– Мм. – Она моргнула, и ее вновь обдало его хмурым беспокойством. – Да, определенно дурной знак.

Хмурая морщина углубилась; вероятно, Джулия пропустила мимо ушей какую-то промежуточную реплику.

– Я спросил, что ты сегодня делала, – сказал он.

– Все, что делаю каждый день, – ответила она. – Вот же, право, чудеса.

Он оглянулся через плечо.

– На днях я подстригал газон и столкнулся с Эрикой; она упомянула, что хотела бы познакомить своего сына с Беном. Может, позвонишь ей?

– Что еще за Эрика?

– Живет в паре кварталов от нас – та, что по утрам бегает и катит за собой тележку с карапузом…

Джулия поморщилась:

– У нее еще лицо такое?..

– Джулия, прекрати.

Она посмотрела на него в упор – на этого человека, который вечно сглаживает все углы. Для собственных проблем у него, как правило, находились менее сложные решения, чем для ее заморочек, и так всегда. Одиночество, как ей уже казалось, переросло у нее в хронический недуг.

– И как мне с ней общаться? – спросила она.

– Ну, не знаю, – протянул он, стоя к ней спиной и роясь в холодильнике. – Как у мамашек заведено.

В ней мгновенно вспыхнула ярость.

– Что значит «у мамашек заведено»?

– Я просто хочу сказать… вы могли бы пойти прогуляться. Или, допустим, вступить в книжный клуб?

– Ах да, прогулки. Как в романах, материнская традиция.

– Ты прекрасно понимаешь, о чем…

– Лучше, я считаю, смерть, чем книжный клуб.

Поносить пригороды стало уже общим местом, она это понимала. Антропология собственной жизни представлялась ей в виде слоистых сланцев, зазубренных и ломких, крошащихся, но главное – неразличимо безликих. Она жила в иных пределах. Потом не жила в иных пределах. Вообще говоря, невелика разница: со временем любые пределы, повсюду, становились иными. Быть такой личностью – банальщина; об этом скучно даже подумать, печалиться на пустом месте, досадовать на самую легкую в мире жизнь. И все же она ничего не могла с собой поделать.

– Ладно, Джулия, забудь мои…

– Я просто не понимаю, что ты имеешь в виду, говоря «заведено у мамашек». Это все равно что сказать: «Ну, понимаешь, так заведено у мерзлячек». «Так заведено у праворуких». Можно подумать, мама – это особый биологический вид.

– Все ты понимаешь, Джулс. Неплохо, когда есть… какой-никакой круг общения.

– У меня есть ты, – указала она, и он смягчился.

– Конечно, – подтвердил он, а затем подошел к ней, обнял и прижался своей крепкой грудью к ее щеке.

Вообще-то, она ждала сегодняшнего дня, среды, когда можно отправить Бена в «Светлые улыбки» и – теоретически – выкроить спокойный день для себя; не выпуская изо рта сигареты, поехать на машине в Форест-Глен, побродить по лесу и растянуться, как на жертвеннике, на большом теплом валуне, где хотя бы некоторое время никто не будет на тебя глазеть. Но сейчас ей было паршиво: паршиво оттого, что она спит и видит, как бы сплавить ребенка, паршиво оттого, что у нее не получается рационально планировать время, духовно расти и заводить знакомства, сообразные возрасту.

– Как себя чувствуешь? – спросил Марк, отстраняясь, чтобы ее рассмотреть. – У тебя усталый вид.

И хотя это была чистая правда, хотя она проснулась в десять минут четвертого, хотя даже после четвертой чашки бесполезного кофе будет дергаться до заката и все равно вконец вымотается, ее слегка уязвили его слова.

– Если бы ты так лихо обхаживал меня на ранних стадиях, я бы, может, за тебя и не вышла, – сказала она, но забыла придать голосу легкости; в тот миг, когда эти слова слетели у нее с языка, она услышала, как они прозвучали.

Услышал это и Марк; его лицо – это родное лицо! – заметно вытянулось. Ей захотелось дать ему тычка.

– Ой, – вырвалось у него.

– Упс, – вырвалось у нее.

Он ничем не провинился, это точно.

Теперь настал ее черед мягко прикоснуться к нему, едва-едва, словно он обмазан чем-то липким.

– Прости, – сказала она в один голос с его словами «Я люблю тебя», и они будто бы соприкоснулись щеками на прощание: она слушала, как отворяется и захлопывается входная дверь – он уходил на работу.

Бальзамом на душу стало, как всегда, появление Бена – тот солнечным лучиком возник на пороге кухни: на щеке отпечатались складки наволочки, большие глаза моргали, разгоняя сон, ручонка сжимала мягкого игрушечного жирафа. Она почувствовала, как у нее распахнулось сердце, лицо осветилось улыбкой, а радость, которой вечно не хватало, устремилась к нему одному.

– А вот и мой дружок, – сказала она, и его личико тоже распахнулось, и она подхватила сына на руки, целуя попеременно то его, то жирафа, желая им доброго утра и вдыхая запах детства – само солнце.

«О боже, о боже, моему лучшему другу три года», – порой думалось ей. Недавно она попыталась объяснить это Марку, когда тот, выбирая по возможности доброжелательные выражения, отметил, что ей, вероятно, не помешало бы найти себе друзей из числа ровесников. Конечно, она знала, что Бен ей не друг, а ребенок, но почему-то не могла этого полностью усвоить, пока ей не указал на это Марк, и последовавшее одиночество – один слой одиночества поверх другого, оскудение какого-то пространства, и без того скудно населенного, – оказалось поразительно острым; в последнее время было так легко пнуть ее, лежачую, даже непреднамеренно (а Марк, милейший из людей, никогда не делал этого намеренно), потому что она всегда оказывалась поверженной: ее даже не пинали – о нее просто спотыкались, как о фиксированную дату… или о гнилушку… чтобы выпустить пар.

– Ты грустишь? – спросил Бен, чем ее удивил, и она подавила плач, хотя, конечно, сын привык к виду ее слез.

– Нет, что ты, – сказала она ему в макушку. – Мама очень счастлива.

Она чувствовала губами прядки его волос. Иногда у нее возникало яростное, инстинктивное желание его съесть.

– Сынок, родной мой, ты – мамино счастье, такое счастье.

* * *

Потом они ехали на машине в «Светлые улыбки», и Бен пересказывал ей свой сон про то, как некое существо, которое он называл «один Нокий Бигль», играло на детской площадке; герои снов Бена редко поддавались чему-либо, кроме течения времени: они лишь весело перемещались из одного места в другое. По большей части сны Бена оказывались именно такими: в высшей степени образными, нестрашными, в них все просто кружилось, а время шло.

– У нашего сына волк волка никогда не съест, – как-то раз в шутку сказала она Марку.

– А у мамы? – вклинился Бен. – Мы хотели волка приласкать, но не приласкали.

– Действительно, не приласкали! – согласилась она; ее притворная жизнерадостность граничила с манией.

Разговор прошел мимо нее. Сама она загадывала не далее чем на десять минут вперед, когда можно будет вырулить на скоростную магистраль и Replacements так грянут в ее дорогой аудиосистеме, что задрожит руль, хотя она знала, что ей будет не хватать присутствия Бена на заднем сиденье. Родительство требовало постоянного насилия над собой, нахождения вместе и врозь одновременно. Иногда ей снилась насильственная смерть: вот ее «субару» раздавлен полуприцепом; вот купание в озере Мичиган заканчивается медленным скольжением вниз, и ноги ее опускаются на холодное илистое дно в самой глубокой точке. И, припоминая это, она успокаивалась, поскольку ничто не вечно под луной и даже однообразные тиски ее существования могут быть разрушены вмешательством природы или обстоятельств.

Остановившись на светофоре, она поняла, что плачет. И пугали ее не столько сами слезы – в последнее время глаза у нее оказывались на мокром месте не реже, чем оставались сухими, – сколько то обстоятельство, что сама она этого даже не замечала, продолжала заниматься привычными делами, а рутинная печаль просто стремилась наружу, едва уловимая, как дыхание.

– Ты же не грустишь? – уточнил Бен.

Дети поражали ее своей ошеломительной смесью остроумия и наивности.

– Мама в полном порядке, милый, – ответила она, прикрывшись извечным родительским заслоном третьего лица.

У нее никогда не находилось должного набора инструментов, но раньше это не имело значения, а теперь требовались другие.

Одиночество материнства; смертельная скука повседневности. Вокруг нее было столько жизни, исходившей от этого наэлектризованного человечка, созданного ею на пару с ласковым, трудолюбивым мужем, более приспособленным, чем она, к обыденным превратностям жизни, но ее постоянно преследовала одна и та же мысль: вот бы побыть одной. Жизнь, ею созданная, жила сама по себе, а ей не давала покоя одна и та же мечта: вот бы Бена тут не было, вот бы он очутился в другом месте, в каком-нибудь из тех немногих мест, куда не возбраняется отправлять своих детей: допустим, на детском празднике, где он, сидя на бревне рядом с чьей-нибудь матерью, кормил бы с ней вместе муравьишек и чтобы та, образцовая мать, ликовала, а не содрогалась от его восторженных криков. Сколько же требуется энергии (иногда она представляла свое нутро в виде медленно разряжающейся батарейки, кислотно-щелочного шипения, разъедающего все органы), сколько же требуется усилий, чтобы привести свой голос к тому регистру, который он бы узнал.

Джулия включила стереосистему: под мелодию «No Sleep Till Brooklyn»² она учила Бена ритмично трясти головой, но сейчас он, неподвижный и спокойный, только смотрел на нее в зеркало заднего вида. Ее сын не был типичным ребенком, этаким пухленьким херувимом, каких она рисовала себе во время беременности: они вереницей являлись ей во сне – упитанные, жизнерадостные дети, сговорчивые пончики, маленькие шутники в ползунках, сеющие радость. Но Бен был крошечным и хрупким, настолько серьезным, что она частенько задумывалась, комфортно ли ему в этой жизни. Он отличался проницательным, взрослым взглядом и медитативно-монашескими периодами молчания. От этого она нервничала, но сейчас заставила себя сосредоточиться на дороге.

Когда она свернула в «карман» для высадки детей, дышать стало легче: оттуда до одиночества было совсем близко – рукой подать. Но стоило Меган, сотруднице «Светлых улыбок», распахнуть заднюю дверцу, чтобы извлечь Бена из автокресла, как тот заорал. Бен не был крикуном: покладистый и тихий, Бен в любых обстоятельствах тонко чувствовал, когда его матери требовалось побыть одной, и почти никогда не скандалил.

– Солнышко, – начала она.

Время, проведенное им в детском саду, пролетало для нее незаметно. Она могла отсутствовать совсем недолго, успевала лишь выкурить несколько сигарет. Подняв глаза на Меган, извиняющуюся молодую брюнетку в жилете фирмы «Патагония», она с усилием изобразила улыбку измученной матери.

– Солнышко, пора в садик.

– Нет, – отрезал Бен.

– Милый, позволь Меган отстегнуть ремень, чтобы ты мог пойти в группу, – тебе предстоит замечательный денек.

Трудно было поверить, что дети ведутся на такую чушь. В расписании на сегодня для группы Бена значились такие пункты, как «Боулинг (имитация с использованием туал. бум.)» и «На букву O: Охота за микробами»; на полдник планировался один органический хлебец «Грэхем». Вряд ли такое могло кого-нибудь воодушевить.

Тем не менее он всякий раз подчинялся. Всякий раз с готовностью целовал ее перед расставанием и возвращался к ней во второй половине дня, сонный и гордый, демонстрируя игровые рулоны туалетной бумаги и фигурки неведомых существ, изготовленных из ватных палочек.

– Нет, – сдержанно и веско повторил Бен, с жуткой точностью копируя Марка.

Джулия умоляюще посмотрела на Меган, которой в «Светлых улыбках» не приплачивали за то, чтобы ублажать бесцеремонных, состоятельных мамочек или, еще того хуже, искать подходы к самой нелюдимой из всех родительниц. Боже милостивый.

– Наверное, сегодня вам стоит проводить его без посторонней помощи, – пожала плечами Меган и, не дожидаясь ответа, захлопнула дверцу, чтобы перейти к следующей машине.

Джулия проехала полквартала до стоянки, припарковалась и повернулась лицом к Бену.

– Хочешь, мама сама проводит тебя в группу, бельчонок? – предложила она.

Ее, кстати, озадачивало и то, что Бен раньше всегда попадался на эту удочку – фальшиво-оживленный тон и надуманный выбор ласкательных словечек. «Давай-ка искупаемся, а, леденец мой сладенький?» Она никогда не провожала сына в группу. И вообще любой ценой избегала приближаться к фасаду «Светлых улыбок». Обычно она, как форель, выскальзывала с парковки, борясь с потоком встречных автомобилей, чтобы забрать своего ребенка и при этом ни с кем – или почти ни с кем – не общаться. С тоской глядя на внушительное здание, она – мать-отшельница – убеждалась, что не вынесет неизбежного злорадства других родителей, когда потащит к дверям своего зареванного, упирающегося сына. Когда чей-нибудь ребенок капризничал или закатывал истерику, это привлекало всеобщее внимание: на него таращились со всех сторон, но исподволь, со смесью превосходства и вуайеризма, как бывает в метро, когда у незнакомки случается припадок: «Слава богу, это не я», и тут же: «Ничего себе! Что, интересно, она еще выкинет?»

Из зеркала заднего вида ее сверлил непреклонным взглядом сын.

– Нет.

– Ну пожалуйста, Бенджи, – взмолилась она. – Маме нужно успеть в несколько мест.

«Маме сегодня нужно побыть одной, иначе она, не ровен час, совершит самосожжение».

– Нет, – повторил он, и Джулия опустила голову на руль, нагретый солнцем.

– Очень тебя прошу, – выговорила она. – Извини, Бен, милый, прости, пожалуйста, что я такая; мне просто нужно чуть-чуть побыть одной.

Она вновь расплакалась, а следом – и Бен; уж очень это было тревожно: плач донельзя опечаленной взрослой женщины, а не задерганного ребенка.

– Милый, – заговорила она. – Родной мой.

И это придало ей сил, чтобы с ловкостью кобылы-тяжеловоза дотянуться до заднего сиденья, отстегнуть ремень и пересадить сына к себе на колени. Он с плачем уткнулся ей в грудь, и по ее бирюзовой футболке стало расплываться большое темно-синее пятно. Она гладила мягкие черные волосы своего малыша, совсем еще крошки. И задыхалась от чувства вины, глубинной вины за то, что этот невероятно маленький человечек столь чутко улавливает ее настроение; он понимает не только английский и начатки испанского, но еще и все вершины и равнины переменчивых материнских эмоций; при его рождении она поклялась, что никогда не заставит его тревожиться за нее так, как сама всегда тревожилась за своих родителей, но вот ведь как: у нее не получилось.

– Прости меня, родной, – сказала Джулия, и он крепко обхватил ее ручонками. – О маме не тревожься, – продолжала она, хотя знала, что все не так просто, и смутно подозревала, что уже наделала бед, не справившись с главной своей задачей. – Никогда не волнуйся за маму.

– Можно с тобой? – спросил он, понемногу успокаиваясь и стряхивая слезы с длинных ресниц.

И она рассмеялась, и погладила плоский диск его маленькой, как серебряный доллар, коленки, спрятанной под мягкой тканью крошечных вельветовых брючин.

– Давай сегодня прогуляем, а, лосенок?

Он серьезно кивнул.

– Поехали куда-нибудь вместе, – предложила она, испытав облегчение, поскольку именно так и нужно поступать, несмотря ни на что, правда же? Ставить детей на первое место, а не пускаться во все тяжкие. – Отправимся на поиски приключений.

Они снова ехали вперед, медленно преодолевая «лежачих полицейских» и удаляясь от «Светлых улыбок». Как ей только могло прийти в голову отделаться от своего малыша, который сидел позади нее в своем кресле и размахивал крошечными ручонками в такт музыке? Им обоим нравились альбомы «Summerteeth», «London Calling»³ и все песни Talking Heads. Им нравились «Debaser», «Beercan» и «Oh! You Pretty Things»⁴. Им нравился весь альбом «Slanted and Enchanted»⁵ с чередованием веселья и воплей. А у Бена просто срывало крышу при первых звуках «Blister in the Sun»⁶; он требовал крутить этот трек раз за разом: опять, мама, опять, опять, ха-ха-ха-ха.

Вырулив на шоссе 290, Джулия нажатием кнопки включила диск «Pleased to Meet Me»⁷ – еще одно их общее увлечение. При звуках «I Don’t Know»⁸ она вновь поймала в зеркале его взгляд – теперь уже взгляд соучастника. Был утренний час пик; они пронеслись по Медицинскому району, нырнули в тоннель Конгресса, немного постояли в пробке на Джексон, а затем двинулись по Лейк-Шор-драйв, мимо легкой озерной дымки. Как ей только могло прийти в голову направиться сюда без него?

«Эй, ребята, вы тут?» – вступила она в нужный момент.

«Не пойму!» – пропел в ответ Бен.

И у нее возникло подспудное ощущение, будто она избавила их обоих от чего-то такого… не вполне ясно, от чего именно. Их глаза опять встретились в зеркале. Она знала, как близка к пропасти, но и помыслить не могла, что всего через час в ботаническом саду появится Хелен Руссо, чтобы вывести ее из этого состояния.

«Есть ли планы на жизнь?»

«Нету!»

3

Под душем, перед началом празднования дня рождения Марка, она наслаждается тишиной. Скоро начнут собираться гости, которые будут из вежливости расхваливать все: крабовые котлетки, тигровые лилии, китчевые, но изящные, в виде пиратских сабель, шпажки для коктейльных оливок, и это само по себе, признаёт она, уже в некотором роде чудо.

В ту пору, считай, никто из их теперешних друзей ее не знал. Они с Марком сделали все возможное, чтобы начать жизнь заново после всего, что было связано с Хелен Руссо, оставив позади как можно больше материальных примет той жизни, которую они построили и которая, собственно, привела ее к Хелен Руссо: они переехали в другой дом, поменяли круг знакомств и детские учреждения. Она далеко не уверена, смогли бы новые знакомые, да и она сама, узнать ее, прежнюю, которая инертна, запугана, страдает бессонницей, семенит вокруг детской площадки, чтобы присматривать за Беном, избегая разговоров с родителями, пьет вино в одиночестве на ступеньках черного хода, дрыхнет в машине на парковке «Здорового питания». А ведь по меркам того времени это были еще цветочки; признать более серьезные проступки тех дней у нее нет сил.

Когда она прекратила общаться с Хелен, ее жизнь радикально изменилась, стала намного бледнее, печальнее, тягостнее. Но если кто-то и повинен в том, что они оказались на грани краха, то отнюдь не Хелен. Хелен лишь запустила некое движение, щелкнула несколькими важными шестеренками, чтобы они закрутились, но ответственность лежала на Джулии, которая неоднократно совершала грубейшие промахи, которая была всем обязана Марку и Бену, хотя делала вид, что это не так.

Ей не дает покоя то обличье, в котором она сегодня предстала перед Хелен: после едва ли не шести десятков лет жизни на этой планете, после относительной респектабельности, после двадцати лет, отпущенных ей на искупление собственных ошибок, она вдруг снова почувствовала себя виноватой.

Марку она ничего не сказала; естественно, она не открылась Марку, хотя сейчас должна признать, что испытывает желание хоть с кем-нибудь поделиться случившимся; примерно такое же ощущение преследовало ее в подростковом возрасте: она влюбилась в одного парнишку и невольно упоминала его имя где надо и где не надо, даже в самых пустых и неподходящих разговорах, просто чтобы лишний раз почувствовать его на языке и напомнить собеседнику, что жизнь этого парня, хотя и в мизерной степени, но соприкасается с ее жизнью. «Ага, Джонатан тоже любит апельсиновый сок». Но поделиться ей не с кем; считай, никого из тех, кто некогда присутствовал в ее жизни, нынче рядом нет.

Она выпускает пар из ванной, надевает черное платье из марлевки, а к нему – бирюзовые бусы, которые Марк привез ей в подарок из командировки в Сан-Франциско. Она сушит волосы и сквозь жужжанье фена слышит узнаваемый тенор Брейди Граймса, отчего тихо чертыхается, потому как у нее в запасе есть законные пять минут, но ей следовало сделать поправку на то, что Брейди и Франсин вечно заявляются раньше времени, беззастенчиво прикрываясь близкой дружбой с Марком и Джулией, а может, внаглую пользуясь своим статусом, который словно бы гласит: «Да пошли вы все – мы так богаты, что не обязаны втискиваться в ваши обывательские рамки».

Когда она судорожно подкрашивает ресницы, за спиной у нее возникает Бен и отражается в зеркале, подобно благожелательному убийце.

– Ой! – восклицает Джулия, оставляя под левым глазом пару тонких черных штрихов. – Тьфу ты. Привет, милый.

Оторвав от рулона клок туалетной бумаги, она приподнимается на цыпочки, чтобы чмокнуть Бена в щеку, потом сминает бумагу в руке и деликатно сплевывает в этот комок. Затем протирает им лицо и обращается к отражению в зеркале:

– Классная рубашка.

Ее дети унаследовали отцовский рост (семейка долговязых; сама-то она статью не вышла и растет только вниз!), а Бен к тому же перенял у Марка небрежное самообладание и стремится хранить достоинство, но у него пока не очень получается: этакий детеныш, еще не твердо стоящий на лапах. Она оборачивается, чтобы поправить ему галстук. Вблизи Бен выглядит изможденным: глаза впалые, легкая обрюзглость, нижняя челюсть еще не приобрела взрослую прямоугольную форму. Он – аспирант второго года обучения по специальности геофизика, работает в должности ассистента, и Джулия иногда пытается представить, как он владеет студенческой аудиторией.

– Когда ты в последний раз спал? – интересуется она, вновь обращаясь к зеркалу.

– Неужели я так плохо выгляжу?

Удивительно: он сидит с изможденной улыбкой на краю ванны, прислонившись к кафельной стене, и до того напоминает Марка, что она вынуждена свериться с собственным отражением.

– Неплохо, только слегка… осунулся.

– «Осунулся»? – Негромко присвистнув, он берет одну из ее баночек с отшелушивающим кремом и перекидывает из одной руки в другую.

Если вдуматься, странно, что он сейчас рядом с ней; Альма всегда была более зависимым ребенком, даже в пору своего подросткового затворничества, тогда как Бен рос достаточно самостоятельным. Он часто заглядывает к ним без приглашения, чтобы посмотреть баскетбол или пожить несколько дней в своей старой спальне, когда к его соседу по общежитию приезжает подруга, но задерживается он не часто и уж тем более не имеет привычки вот так уединяться с матерью в ванной. Отложив тушь, она принимается красить губы, как бы между прочим, но с осторожностью, и, как полагается в таком деликатном танце с теми, кто тобою рожден, спрашивает:

– У тебя все в порядке, птенчик?

Она так и не решила, как быть для него матерью (на самом деле вообще не решила, как быть, точка), пока он не станет – или хотя бы отчасти не станет – личностью, так что подобное общение, лишенное прочного фундамента, обычно разворачивается бессистемно, неуклюже и лишь с незначительной вероятностью успеха. В данном случае мешает еще и то, что внизу к голосу Брейди присоединяются другие голоса.

– Ну да, – говорит Бен.

Получается вяло и невнятно, с намеком на вопрос. Если Альма многословна и склонна к преувеличениям, то Бен никогда не торопится излагать свои мысли, будь то глубокие откровения о сущности бытия, экзистенциальные или бытовые предпочтения, позволяя им вытекать по капле, подобно патоке, осторожно и небрежно; она вспоминает множество утренних эпизодов его ранней юности, когда все опаздывали и спешили выскочить из дома, но застывали на пороге, как робкие жертвы спящего вулкана, ожидая, пока он решит, что ему желательно положить в ланч-бокс: апельсин или банан.

Она поджимает губы, чтобы разровнять помаду, и краем уха прислушивается к доносящимся снизу звукам: слышит, как Пари вежливо восторгается шпажками для коктейля, и выжидает.

– Ну, просто… как бы… – Бен мотает головой.

– «Как бы» что, милый? – спрашивает она и чувствует: выбрала неправильный тон.

Если поторапливать Бена, есть риск вывести его из равновесия и тем самым удвоить затраты времени на формулировку ответа.

– Милый мой, – начинает она сызнова, но ее перебивает пронзительный вопль Эрики, которая, видимо, уже напилась:

– Джулия, пытаюсь сделать за тебя твою работу, но мы никак не можем найти «кампари».

За то время, которое потребовалось ее подруге для формулировки этого призыва, лицо Бена вернулось к прежнему виду, ясноглазому и отзывчивому. Их беспроблемный ребенок, уступчивый, стойкий и вообще… ну не любит она бросаться такими словами, как «идеальный», но Бен близок к такому описанию, и если раньше ее беспокоило, что его стойкость вызвана необходимостью, приспособляемостью, компенсацией ее собственных материнских недостатков, то теперь, по прошествии длительного времени, это выглядит всего лишь частью его натуры.

– Не беспокойся, мам, – говорит Бен, и тут Марк окликает: «Джулс!», а она кричит через плечо: «Иду-иду!» – и за это время Бен вскакивает, вылетает из ванной, устремляется перед ней по коридору и вниз по лестнице, где все уже заждались.

* * *

За последние лет примерно пятнадцать она обнаружила, что не только способна быть образцовой хозяйкой, но и в большинстве случаев получает удовольствие, кружа по дому в развевающемся платье, как этакая балетная зверушка, наполняя бокалы и склоняя присутствующих к потреблению канапе. Сегодняшний список гостей – это реестр супружеских пар, составленный по неписаной математической формуле: одна половина в каждой паре зашибает деньги, а другая служит обществу или искусству. Пари трудится в частном инвестиционном фонде, тогда как ее муж, Алан, – врач-реаниматолог больницы «Шведский ковенант»; Тед – начальник инженерно-технического отдела «Моторолы», а Кэрол возглавляет факультет социальной работы в региональном частном колледже на юге штата; Тим и Эрика – оба государственные адвокаты, но она – наследница небольшого состояния в производственном секторе. А Джулия с Марком удобно вписываются в свою нишу: она – библиотекарь на полставки, а он сидит на щедром окладе в крутом офисе «Все на борт» в районе престижной Стейт-стрит. Это выверенный, достойный баланс между возможностями делать добро и сохранять лицо, точно подобранная нота между самодовольством и лицемерием. Обычно Джулия легко получает доступ к хранилищу симпатий этих людей, которые приходятся ей друзьями, но сегодня чувствует, что скисает раньше обычного.

– Могу ли я отсутствовать по уважительной причине? – с чопорным подобострастием диккенсовской гувернантки спрашивает Альма, возникая у материнского локтя. – Мне нужно позаниматься.

Альма уверенно, даже с вызовом смотрит в глаза Джулии, потому что сегодня субботний день, а она – без пяти минут абитуриентка, заканчивает последний школьный семестр.

– Конечно, – отвечает Джулия: Альму она побаивается. – И Сюзанну с собой возьми.

– Мне потребуется помощь Бена, – наудачу заявляет Альма. – По экологии.

Бен, стоящий позади сестры, смотрит на нее с надеждой: взрослый парень, которого Джулия ранее видела в зеркале, снова стал десятилетним и жаждет выйти поиграть. А поскольку дети, к ее радости, всегда заодно и не обижают друг дружку, она дает согласие и смотрит им вслед: они уходят, делая крюк через кухню, где Альма, скорее всего, приложится к шампанскому.

Кто-то, пытаясь, очевидно, довести всех присутствующих до членовредительства, врубил Джони Митчелл. Джулия подливает себе вина.

– Прошу меня простить, я на минутку, – говорит она, не обращаясь ни к кому в отдельности, и выскальзывает во двор.

На улице холодно, причем до такой степени, что вид кое-кого из гостей вызывает у нее удивление: силуэт Брейди Граймса, а затем и сам Брейди – апофеоз показного богатства, невыносимый адепт наручных часов «Патек Филипп» и вычурной стрижки, которую Альма называет «брателло». У него в руке бутылка вина, и пьет он, судя по всему, прямо из горлышка. До этого Джулия как-то не обратила внимания, что он пришел без жены и не потрудился объяснить, где сейчас Франсин.

– Не помешала? – спрашивает Джулия; он, сонно улыбаясь, с промедлением в несколько секунд поднимает на нее взгляд и задерживает его, как всегда, на миг дольше, чем требуется.

– Меня ждут кары? – спрашивает он и похлопывает рукой по сиденью кресла для двоих.

Они с Марком дружат с раннего детства, и все же сейчас Джулии немного не по себе, хотя их знакомству почти тридцать лет.

– Марк прислал тебя устроить мне выволочку? – спрашивает он.

– Вовсе нет.

– Разве в доме сейчас не требуется присутствие хозяйки?

– Да я тут буквально на минуту, – оправдывается она.

– Я тоже.

– Сдается мне, ты пьешь вино из горла.

– Забыл в доме свой скотч, – говорит он. – Но вспомнил, что здесь у тебя стоит кулер.

– Пользуйся. – Она закатывает глаза. – Будь как дома. Где сегодня Франсин?

По его лицу мгновенной бурей проносится мрачность.

– В отъезде, – говорит он. – Путешествует.

– «В отъезде»? «Путешествует»?

– Умотала в Филадельфию, – сообщает он, а потом, будто припомнив что-то еще, добавляет: – Родителей проведать.

И делает глоток из бутылки.

– Будем здоровы, – говорит он. – За Марка.

– За него, – подтверждает она, чокаясь бокалом с его бутылкой.

Брейди заводит вступительное «да-на-на» из песни «Битлз» про день рождения.

– Он тебе рассказывал, что вчера ко мне в контору приходила массажистка? Я решил, что персоналу не вредно будет расслабиться.

– Удивительно, как у вас такое позволяют, – говорит она.

Брейди досадно находчив и пугающе успешен, а также крайне привередлив, что свойственно только элите: на релаксацию отправляется в Рио, облетает на вертолете священные руины, устраивает корпоративы с живыми выступлениями Poi Dog Pondering и Perpetual Groove. Гоняет на спортивном «рейнджровере» с наклейкой «За свободный Тибет» на бампере.

– До чего приятно пропивать нашего парня.

Ее тревожит это «нашего». Брейди и Франсин – единственные люди в мире, которые почти так же хорошо, как она сама, знают Марка, причем оба любят его дольше. Но она следует за взглядом Брейди в дом, через дверной проем – в гостиную. Ее красавец-муж в рубашке с рисунком в тетрадную клетку стоит с видом увлеченного слушателя; по правде говоря, она счастлива возможности в очередной раз порадоваться, что он есть на свете.

– Это точно, – подтверждает она.

– Кто бы мог подумать, что мы доживем до этого дня, – говорит Брейди, и она начинает нервничать.

Брейди и Франсин были единственными из их друзей, кто находился рядом в ту пору… в пору Хелен; кстати, из-за Брейди с Франсин они как раз и переехали в тот район, где жила Хелен.

– В каком смысле? – укоризненно спрашивает она, но Брейди, который не замечает ее тона, всего лишь откидывается на спинку мини-дивана и вздыхает.

– Просто вспомнилось, какие мы были молодые.

Высказывание безобидное и вместе с тем банальное; направлено, как она понимает, не на нее, а в некое темное внутреннее пространство, независимо от того, какие будоражащие глубины скрываются за ухоженным фасадом Брейди, за его мокасинами ручной работы (после двухнедельного отдыха в «Четырех сезонах» в Бангалоре у него по сей день затянулся нелегкий период освоения восточных культур) и за тревожно-голубой льняной рубашкой с расстегнутым воротом.

– Говори за себя, – изрекает она.

– Прости, – говорит он, сипло пришепетывая, чем еще больше выдает свое опьянение. – Ты-то выглядишь точно так же, как в день нашей первой встречи.

Она старается не показывать, что польщена.

– Ладно-ладно, Казанова.

– А мы, остальные, стареем, к слову сказать, с обалденной скоростью. Перед лицом бесконечного марша времени. Эра морального износа.

– Ты в студенчестве нахватался таких слов? Вводный курс по философии в университете… Каком именно? Где-то в Индиане; вылетело из головы…

«Как можно сразу распознать выпускника Нотр-Дама? – Шутка, некогда услышанная от Хелен. – Он сходу тебе сообщит».

Брейди, которого слегка качнуло в ее сторону, опять вздыхает.

– Шестьдесят, – произносит он. – Я следующий – в мае.

Он хмурится, на лоб падает прядка волос, и на миг весь он становится похож на трехлетнюю девчушку-капризулю.

– Похоже, у кого-то экзистенциальный кризис, – говорит она. – Не сочти за бессердечие. Просто я пережила свой лет в десять.

Он улыбается, запрокинув голову.

– Ах, Джулия, не сомневаюсь, что так оно и было.

* * *

Они проводили гостей, загрузили посудомоечную машину, распрощались с Беном и пожелали спокойной ночи Альме, а заодно и Сюзанне, которая крепко спит у Альмы под одеялом; только сейчас Джулия идет в их с Марком спальню. Он уже растянулся на кровати и закрыл глаза; порывшись в своем ящике комода, она достает два ярких шелковых шарфа.

– Эй, – окликает он, – о чем это вы с Брейди толковали на свежем воздухе?

– О том, какой ты замечательный.

– Я за него немного беспокоюсь.

– Ты меня обламываешь, – говорит она, присаживаясь к нему на край кровати и опуская руку ему на ногу. – А ведь я еще не вручила тебе подарок.

– Я думал, застолье – это и есть подарок. – Он с улыбкой открывает глаза. – А еще ты купила мне новые наушники.

Она бережно вкладывает шарфы ему в ладонь, держа его за руку. Они с ним многое оставили в прошлом. По крайней мере, саму Хелен Руссо вроде бы оттеснили на задний план ежедневные заботы, как то: воспитание детей, замена масла, повышенный холестерин, абсурдная политическая ситуация, трогательное взаимное признание телесного старения и вечной преданности. Но ей по-прежнему не по себе, и это желание вот таким образом поддерживать с ним контакт… нечто утверждать сызнова… действует ей на нервы.

– Что это? – спрашивает Марк.

Он изучает шарфы: один – с геометрическим узором, другой – с хаотично разбросанными цветными лошадками.

Она тянет к нему запястья, внутренней стороной кверху.

– Просто для разнообразия.

Марк смотрит на нее в упор:

– Хочешь, чтобы я тебя связал?

Она убирает руки.

– Ну, раз ты сам предложил…

Он с сомнением поднимает один шарф и держит перед собой.

– Хм.

Она откидывается на свою подушку и только теперь немного смущается.

– Мне показалось, это может быть интересно.

Он задерживает на ней испытующий взгляд.

– Но если ты не готов…

– Я этого не говорил. – Он наклоняется и целует ее. – Давай. Конечно. Что нам стоит?

В следующий миг он уже стоит перед ней на коленях и с некоторым сомнением затягивает узлы.

– Что-то не пойму… Кажется… Слишком туго?

– Вовсе нет.

– Как-то это неправильно. – Ее руки уже зафиксированы. Обхватывая одно запястье большим и указательным пальцами, он поглаживает ей вены. – А вдруг Алли войдет?

– Это было бы для нее ударом на всю жизнь, – отвечает она. – Но я заперла дверь.

Она слегка приподнимает голову (как оказалось, угол наклона ее рук грозит надсадить ей спину) и целует мужа в грудь, а потом опускает подбородок, чтобы коснуться губами его лица. Он целует ее только один раз, – как видно, хочет легко отделаться, но она ловит зубами мужские губы, побуждая его лечь сверху.

– Черт, Джулс, больно же.

Он проводит рукой по губам, словно ища кровь.

– Неужели?

Плавно опускаясь на нее бедрами, он разглядывает ее с каким-то мальчишеским увлечением, будто они прогульщики-школяры.

– Самую малость.

– Вот и хорошо.

Ей нравится это ощущение: она распласталась поперек кровати, словно неумело изображая распятие, но не может представить, как выглядит со стороны, а по ее бледной нагой плоти, слегка прикрытой супружеским гипоаллергенным одеялом средней теплоты, бегут мурашки.

– Не вполне понимаю, что мы должны делать, – признается Марк.

– Что всегда, – говорит она. – Давай… как ты привык. Как обычно. Только без рук.

– Как я привык?

Она закрывает глаза, делает вдох и выдох.

– Я знаю, ты меня уважаешь, – говорит она. – И доверяю тебе всем своим существом.

– Вот уж не думал, что тебя интересуют такие штуки.

– Ну, сам посуди. Когда я в последний раз тебя удивляла?

– Тебе не обязательно меня удивлять, – говорит он. – Мне с тобой и так хорошо.

– Мне с тобой тоже. – Она смотрит на него в упор. – Ты мне доверяешь?

Для него этот вопрос более не заряжен прежними скрытыми смыслами; а поскольку сегодня днем он не присутствовал в супермаркете (да хоть бы и присутствовал – все равно не узнал бы Хелен Руссо), улыбка дается ему легко.

– Конечно доверяю, – говорит он.

– Тогда давай. Вот прямо так.

– Ну хорошо, – отвечает он. – Ладно, только позволь… мне нужно чуток… не так сразу; я не привык… с наскока.

После очередного поцелуя он сжимает в ладони ее левую грудь и проводит большим пальцем по дуге правой брови. Когда он ложится сверху, вес его ощущается совсем иначе: как странно равномерный, без противовеса в виде верхней части ее тела.

– Ну вот видишь, – говорит она.

– Что за голос… прекрати пищать.

– Никто не пищал.

– Кроме тебя.

– У меня даже не… просто… ладно… хорошо… да… вот так. – Выдохнув, она понижает тон на пару октав. – Вот так.

– Моя супруга – Борис Карлофф.

Ее разбирает смех.

– Сделай, как я люблю, – просит она.

И он это делает – умело, используя только маневры ее ног и бедер, и в конце концов она кончает, да так мощно, что он вынужден наклониться и успокоить ее губами, тяжело дыша, со смехом продвигаясь вдоль ее пищевода и шепча:

– Ты не оставляешь нам никаких секретов.

– С днем рождения, – говорит она ему позже, когда оба уже засыпают, а шарфы, заново сложенные в аккуратные прямоугольники, отдыхают у нее на прикроватном столике.

– Спасибо тебе, – говорит он ей в волосы, и она, невинно прильнув к нему, выгибается креветкой.

Ей не хочется вспоминать о Натаниэле; с тех пор как все закончилось, она ни разу не размышляла о Натаниэле преднамеренно, однако порой он все же всплывает в памяти. Запах лаванды и пота от простыней в его доме, перестроенном из каретного сарая, и ощущение от его смеха у нее между ног. Вот и сейчас в голове у нее звучит его голос: «Джулия, Джулия, Джулия».

– Джулия, – шепчет Марк, и это слово согревает ей шею.

– Мм? – Она теснее прижимается к нему и чувствует сонливость в его конечностях.

По прошествии столь долгого срока ему уже нет нужды проговаривать это вслух – что он ее любит.