Czytaj książkę: «Врата Сибири»
Глава 1. Утро из стекла и стали
Будильник в его телефоне не издавал ни звука.
Сергей Ульташев принципиально не использовал звуковые сигналы для пробуждения уже пятнадцать лет. Эта привычка родилась там, где каждый лишний децибел мог стоить жизни, и, как ни странно, идеально вписалась в стерильную тишину его московской жизни. Организм, отшлифованный годами дисциплины, знал: ровно в 6:45 веки должны разомкнуться. И они разомкнулись.
Москва еще спала.
Сергей лежал неподвижно несколько секунд, глядя в высокий потолок своей квартиры. Сквозь огромные окна, не занавешенные шторами (он терпеть не мог ткань, перекрывающую свет), в комнату вползали первые, еще робкие лучи осеннего солнца. Они ложились на полированный бетон, на хромированные ножки минималистичной мебели, на идеально ровную поверхность журнального столика из цельного куска мрамора. Квартира в стиле лофт в престижном районе Москвы-Сити дышала пространством, холодом и покоем.
И пустотой.
Сергей сел на кровати. Простыня из египетского хлопка с плотностью плетения тысяча нитей на квадратный дюйм скользнула по телу, не оставляя складок. Он провел ладонью по лицу, чувствуя легкую щетину – идеальную, ровную, ту, что появляется за ночь, если сбривать волосы на ночь, давая коже отдохнуть от лезвия.
Встал.
Шаг до пола. Под босые ступни лег ламинат, имитирующий состаренное дерево, с подогревом, выставленным ровно на двадцать три градуса – температура, при которой человеческая стопа не чувствует холода, но и не расслабляется в тепле.
Путь до ванной лежал через гостиную. Сергей остановился на мгновение, как делал каждое утро.
Стена напротив кровати представляла собой сплошное окно от пола до потолка. Москва лежала внизу, как карта, как живой организм, который только начинал просыпаться. Иглы делового центра утыкались в бледнеющее небо. Река тяжело несла свои свинцовые воды. Где-то там, внизу, в этих муравейниках из стекла и бетона, копошились миллионы. А здесь, на пятьдесят втором этаже, было тихо. Непроницаемо. Идеально изолированно.
– С добрым утром, – сказал он тихо, обращаясь к собственному отражению в стекле. Отражение – подтянутое, с идеальной осанкой, с лицом, которое не носит следов возраста, а только легкую, благородную патину прожитых лет, – кивнуло ему в ответ.
В ванной комнате зажегся теплый свет.
Здесь все было подчинено ритуалу. Полотенца, сложенные стопкой по цветам радуги: от белоснежных до темно-антрацитовых. Флаконы – матовое стекло, тяжелые крышки, лаконичные этикетки на английском и французском. Ни одной пластиковой бутылки. Сергей терпеть не мог пластик в пространстве, где человек обнажается и становится уязвимым.
Первым делом – душ.
Вода ударила в лицо обжигающе-горячая, заставив кожу на секунду стянуться, а потом – резкий поворот рычага, и ледяные иглы впились в спину. Контрастный душ. Пятнадцать лет назад он делал это, чтобы выжить в полевых условиях, где не было ни горячей, ни холодной воды, а была только температура окружающей среды. Сейчас – чтобы помнить. Чтобы тело не забывало, что такое настоящий дискомфорт. Роскошь расслабляет. Роскошь – это награда, а не среда обитания.
Он стоял под струями, закрыв глаза, и чувствовал, как вода массирует мышцы, как уходит остатки сна, как проясняется сознание. В голове уже прокручивался сегодняшний день: совещание в десять, отчет по внедрению "Фрагма-клин" на новом объекте в Казани, встреча с партнерами в "Чайке" на Патриарших, вечером – возможно, ужин. Или невозможно. Скорее всего, одиночество с бокалом "Гленфаркласа" и видом на ночную Москву.
Выходя из душа, он на секунду задержал взгляд на своем отражении в огромном зеркале во всю стену. Тело было в отличной форме. Не рельефное, как у культуристов, которые вызывали у него усмешку своей гипертрофированной демонстрацией силы, а поджарое, жилистое, с длинными сухими мышцами. Тело хищника, а не бодибилдера. Тело того, кто умеет не только носить дорогие костюмы.
На левом боку, чуть ниже ребер, темнел шрам. Неровный, рваный, длиной сантиметров десять. Сергей провел по нему пальцем, как делал каждое утро. Прикосновение было привычным, почти неощутимым. Кто-то спросил его однажды в баре, подвыпив, откуда это. Сергей тогда улыбнулся своей обаятельной, открытой улыбкой и ответил: "В детстве на забор напоролся". Ему не поверили, но переспрашивать постеснялись.
Он никогда не говорил правду. Не потому, что боялся. А потому, что не видел смысла ворошить то, что должно оставаться погребенным. Гриф "секретно" был лишь удобной ширмой для тех, кто любопытен. Настоящая причина его молчания была глубже и проще: те, кто не был там, никогда не поймут. А те, кто был, и так все знают без слов.
Бритье было следующим актом этого утреннего ритуала.
Он не доверял электробритвам – они оставляли ощущение нечистоты, легкой щетинистости, которая потом, в течение дня, напоминала о себе зудом. Только станок. Только лезвие. Только пена, которую он взбивал специальной кисточкой из барсучьего волоса в керамической чашке.
Кисточка мягко скользила по лицу, покрывая кожу густой, плотной пеной с ароматом сандала и бергамота. Сергей закрыл глаза на секунду, вдыхая этот запах. Запах утра. Запах спокойствия. Запах цивилизации.
Он брился медленно, с хирургической точностью. Каждое движение лезвия было выверено, ни одного лишнего. Кожа после бритья становилась гладкой, как фарфор. Ополоснул лицо холодной водой. Промокнул полотенцем – не растер, а именно промокнул, чтобы не раздражать.
Затем – одеколон.
На полке стояли три флакона. Не те, что можно купить в любом парфюмерном магазине в аэропорту. Нишевая парфюмерия. Флаконы, за которыми он охотился в маленьких лавках в Париже, Флоренции, Токио. Сегодня его рука легла на тяжелый, прямоугольный флакон из темного стекла с серебряной крышкой. Creed. Aventus.
Он брызнул на запястья, на шею, чуть-чуть за уши. Запах раскрылся мгновенно – дымный, кожаный, с нотами бергамота и черной смородины, переходящими в глубокий, теплый мускус и дубовый мох. Запах власти. Запах успеха. Запах брони, которую он надевал на себя каждое утро, выходя в мир.
В гардеробной его ждал костюм.
Гардеробная была отдельной комнатой, размером с приличную спальню в обычной квартире. Ровные ряды пиджаков, идеально выстроенные по цвету – от черного через графит и антрацит к угольному, серому и, совсем редко, синему. Рубашки – стопками, каждая в отдельном целлофановом пакете из химчистки, куда он их сдавал раз в две недели, не доверяя домашней стирке. Галстуки – на специальных вешалках, расправленные, не касающиеся друг друга. Обувь – на деревянных колодках, каждая пара в своем мешке из мягкой фланели.
Сегодня он выбрал костюм от Kiton. Итальянцы. Ткань – шерсть супер двухсот сороковой ширины, тончайшая, почти невесомая, угольного цвета с едва заметной, уловимой только под определенным углом света, графитовой нитью. Пиджак сел на плечи, как вторая кожа. Брюки мягко обтекли бедра, не стесняя движений, но создавая идеальный, безупречный силуэт.
Рубашка – Turnbull & Asser. Белая. Египетский хлопок. Запонки – платина, без камней, матовые, с гравировкой в виде едва заметной монограммы "S.U.".
Он застегивал запонки, когда в кармане пиджака завибрировал телефон. Один короткий импульс – сообщение. Не звонок. Сергей не любил, когда его отвлекали звуком.
Он достал телефон. Экран засветился ровным, ненавязчивым светом.
Сообщение было от начальника, Сергея Петровича Коновалова, генерального директора "Аэрос". Короткое, по-деловому сухое, но с оттенком значимости, который Сергей научился считывать между строк:
«Сергей, зайди до совещания. Важный разговор. Конфиденциально. Жду в 9:15».
Сергей смотрел на экран несколько секунд. "Конфиденциально". Это слово в устах Коновалова обычно означало либо крупный бонус, либо крупную проблему. Третьего не дано.
Он убрал телефон, даже не изменившись в лице. Эмоции – роскошь, которую он позволял себе только в одиночестве. На публике его лицо было безупречной маской.
Взгляд упал на журнальный столик в гостиной, где лежала стопка глянцевых изданий – Economist, Forbes, Monocle. Поверх них – приглашение на закрытый прием в "Метрополе" на следующей неделе. Роскошь, успех, признание. Все это было.
Но в отражении темного, еще не включенного телевизора он увидел не только идеально одетого мужчину. Он увидел пустоту за спиной. Огромную, холодную, как космос, пустоту этой квартиры, где не было ни женских вещей, ни детских игрушек, ни даже комнатных растений, за которыми нужно ухаживать.
Ничего живого.
Только он. И его отражение.
Сергей поправил узел галстука, бросил последний взгляд на Москву за окном и вышел из квартиры, мягко закрыв за собой тяжелую стальную дверь. Замок щелкнул с хирургической точностью, отсекая его от единственного места в мире, где он мог позволить себе быть самим собой.
В лифте, отделанном деревом и зеркалами, он снова поймал свое отражение. Поправил манжету. Улыбнулся сам себе – той самой улыбкой, обаятельной, открытой, располагающей, которую знали коллеги, партнеры и случайные женщины в барах.
Маска была надета идеально.
Выходя из стеклянных дверей подъезда в прохладное московское утро, он уже не думал о пустоте. Он думал о предстоящем разговоре. "Конфиденциально". Интересно.
Черный Mercedes S-класса, вымытый до зеркального блеска, ждал на охраняемой парковке. Сергей скользнул на водительское сиденье, кожа Nappa мягко приняла его тело. Двигатель заурчал с едва слышным, бархатистым звуком.
Он выехал на набережную. Москва-Сити осталась позади, отражаясь в зеркалах заднего вида стеклянными иглами. Впереди была Москва деловая, суетливая, но пока еще утренняя, не набравшая полную мощность.
Сергей вел машину уверенно, спокойно, чуть быстрее потока, но без агрессии. Включил тихую музыку – Miles Davis, "Kind of Blue". Джаз лился в салон, смешиваясь с ароматом Aventus и запахом новой машины, который он до сих пор, спустя полгода владения, чувствовал каждое утро.
Через двадцать минут он парковался на подземной стоянке бизнес-центра, где располагался офис "Аэрос". Стеклянные двери, турникет с биометрией, улыбчивая девушка на ресепшене, которая покраснела, когда он кивнул ей.
Лифт бесшумно вознес его на двадцать пятый этаж.
Двери открылись, и перед ним предстало царство стекла, хрома и белого пластика. Офис "Аэрос" дышал стерильной эстетикой IT-гиганта: открытое пространство, залитое светом из панорамных окон, ровные ряды столов с матовыми мониторами, люди в наушниках, уткнувшиеся в коды, и стеклянные переговорки, похожие на аквариумы, в которых плавали важные рыбы в дорогих костюмах.
Сергей прошел через опенспейс. Ему улыбались, кивали. Молодые сотрудники смотрели на него с уважением и легкой завистью. Он был тем, кем они хотели стать через десять лет. Он был легендой отдела продаж. Он был примером.
Он прошел в свой кабинет – отдельный, с окнами на город, но без таблички "Главный ритейлер систем цифрового анализа". Он не любил таблички. Снял пальто, повесил его в шкаф, поправил пиджак, сел за стол.
На столе – ничего личного. Монитор, клавиатура, ежедневник в кожаном переплете (он предпочитал записывать важные мысли от руки, это помогало структурировать), и единственная фотография – маленькая, в серебряной рамке, стоящая так, чтобы видеть ее только он сам. На фото были горы. Никаких людей. Просто горы. Сергей иногда смотрел на них в минуты усталости. Никто не знал, что это за горы и почему они там стоят.
Часы на стене показывали 9:10. Через пять минут – к начальнику.
Сергей откинулся в кресле, сцепил пальцы в замок и закрыл глаза на секунду. Вдох. Выдох.
"Начинается", – подумал он, не зная еще, насколько пророческими окажутся эти слова.
Он встал, одернул пиджак и направился к кабинету Коновалова. Стеклянная дверь с матовой вставкой, за которой не было видно ничего, кроме размытого силуэта.
Сергей постучал два раза – коротко, уверенно.
– Войдите, – раздалось изнутри.
Он открыл дверь и шагнул внутрь.
Глава 2. Аквариум
Кабинет Сергея Петровича Коновалова был аквариумом в буквальном смысле этого слова.
Три стены – стекло. Четвертая – панель из полированного дерева, на которой висели дипломы, благодарственные письма от министерств и одна-единственная фотография в массивной серебряной раме: Коновалов пожимает руку президенту на каком-то экономическом форуме. Стеклянные стены выходили, с одной стороны, в опенспейс, где копошились сотрудники, с другой – на город, с третьей – в коридор. Коновалов любил говорить, что прозрачность – это ключ к доверию в бизнесе. На самом деле он просто любил видеть всех, кто входит и выходит, и любил, чтобы все видели, как он работает. Или делал вид, что работает.
Сергей перешагнул порог и сразу почувствовал легкое изменение атмосферы. Коновалов сидел не за своим столом, как обычно, а в кресле для посетителей, у низкого журнального столика, на котором дымились две чашки кофе. Темный, тяжелый аромат арабики смешивался с запахом дорогого табака – Коновалов курил сигары, но только дома и только по особым случаям. Здесь, в офисе, он никогда не курил. Значит, случай был действительно особым.
– Сергей, проходи, присаживайся, – Коновалов махнул рукой в сторону кресла напротив. Голос его звучал мягче обычного, без привычной начальственной металлической нотки.
Сергей сел, положил ногу на ногу, поправил идеальную стрелку на брюках. Коновалов смотрел на него с выражением, которое Сергей научился распознавать за годы работы: смесь гордости и легкой, едва уловимой тревоги. Так смотрят на ценный актив, который одновременно является и источником дохода, и источником риска.
– Кофе? – Коновалов подвинул одну из чашек. – Из дома принес. Йемен. Тот самый, что ты мне на день рождения дарил. Берегу для особых случаев.
Сергей взял чашку. Фарфор был тончайшим, почти прозрачным на свету. Он поднес чашку к лицу, вдохнул. Аромат был сложным, многослойным – шоколад, сухофрукты, легкая дымка и что-то пряное, восточное. Он сделал маленький глоток. Кофе обжег губы и прокатился по языку волной вкуса.
– Отличный, – сказал Сергей. – Но ты не для того меня позвал, чтобы кофе пить, Сергей Петрович.
Коновалов усмехнулся, откинулся в кресле. На нем был идеально сидящий костюм от Brioni, темно-синий, с едва заметной полоской. Запонки – золото, с сапфирами. Часы на запястье – Patek Philippe, те самые, что он купил после закрытия сделки с «Росатомом» три года назад. Коновалов любил демонстрировать успех, но делал это с той же элегантностью, с какой Сергей носил свои запонки – без крика, но с уверенностью, что знающие люди оценят.
– Прямолинейность, Сергей, твое главное качество. И твой главный недостаток, – Коновалов сделал глоток кофе, прищурился. – Но сейчас она кстати. Разговор действительно серьезный.
Он поставил чашку на столик и наклонился вперед, положив локти на колени. Поза была почти доверительной, почти дружеской. Почти.
– Ты слышал про проект «Врата Сибири»?
Сергей кивнул. Конечно, он слышал. Об этом проекте говорили все, кто хоть как-то был связан с промышленностью и логистикой. Грандиозный хаб под Новосибирском, который должен был стать связующим звеном между Россией и Китаем. Новые транспортные кольца, модернизированные линии Транссиба, промышленные кластеры, построенные с нуля. Бюджет – миллиарды. Амбиции – континентальные.
– Китайцы вложились серьезно, – продолжал Коновалов. – Наши – еще серьезнее. Проект под личным контролем нескольких вице-премьеров. Им нужен результат. Им нужна идеальная работа всех систем.
Сергей молчал, слушал. Он знал, что Коновалов не просто так завел этот разговор за йеменским кофе в стеклянном аквариуме.
– «Фрагма-клин» прошла сертификацию для этого проекта, – сказал Коновалов, и в голосе его проскользнула гордость. – Наша система выбрана в качестве основной для оптимизации всех рабочих процессов хаба. Представляешь масштаб? Это не завод в Казани и не сеть складов в Питере. Это огромный, живой организм. И мы должны вдохнуть в него душу.
Сергей кивнул. Он представлял. И уже понимал, куда ветер дует.
– Кто внедряет?
Коновалов посмотрел на него долгим взглядом.
– Ты.
Пауза повисла в воздухе, плотная, как дым от сигары. За стеклянной стеной опенспейс жил своей жизнью: кто-то смеялся, кто-то быстро печатал, девушка с идеальным маникюром несла стопку бумаг. Там был мир. Здесь, в аквариуме, начиналась другая реальность.
– Я ритейлер, Сергей Петрович, – спокойно сказал Сергей. – Я продаю системы и контролирую их начальное внедрение. «Врата Сибири» – это не начальное внедрение. Это стратегический проект. Здесь нужна команда, аналитики, интеграторы. Я не интегратор.
– Ты – соавтор «Фрагма-клин», – жестко перебил Коновалов. – Ты знаешь ее лучше, чем любой интегратор. Ты понимаешь не только код, но и философию. А там, – он махнул рукой в сторону окна, за которым угадывалась восточная часть страны, – там нужна не просто техническая работа. Там нужен человек, который сможет общаться с директорами заводов, с чиновниками, с китайскими партнерами. Который сможет убедить, продать, заставить поверить. И который, если что-то пойдет не так, сможет принять решение. Сам. На месте.
Сергей молчал, обдумывая. Коновалов не договаривал. Между строк читалось то, что обычно читалось в таких разговорах на самом верху: проект важен настолько, что любой сбой недопустим. И ответственность будет персональной. И если что-то пойдет не так, крайним сделают того, кто на месте.
– Ты не обязан соглашаться сразу, – Коновалов откинулся в кресле, взял чашку, сделал глоток. – Подумай. Это командировка на несколько месяцев. Полная изоляция от московской жизни. Ни клубов, ни ресторанов, ни… – он сделал паузу, – …ни привычного комфорта. Новосибирск – это тебе не Париж. Но…
Он поставил чашку и посмотрел Сергею прямо в глаза. Взгляд стал жестким, почти гипнотическим.
– …но если ты это сделаешь, Сергей, твое будущее обеспечено. Не просто обеспечено – гарантировано. Доля в проекте, место в совете директоров, имя, которое будут произносить с уважением в любом кабинете этой страны. Ты станешь не просто ценным сотрудником. Ты станешь легендой.
Сергей смотрел на Коновалова и видел за его спиной, сквозь стекло, Москву. Она лежала внизу, огромная, суетливая, живая. Его Москва. Его город. Его жизнь, выстроенная годами с хирургической точностью.
И вдруг, неожиданно для самого себя, он почувствовал не страх, не сомнение, а что-то другое. Легкое, почти забытое. Щекочущее.
Азарт.
– Когда вылет? – спросил он, и голос его звучал ровно, как всегда.
Коновалов на секунду замер, словно не поверил, что согласие будет таким быстрым. Потом на лице его расцвела улыбка – искренняя, теплая, без обычной начальственной снисходительности.
– Через две недели. Но подготовку начнешь завтра. Документы, допуски, брифинги. Введут в курс дела до мельчайших деталей.
Он встал, подошел к Сергею и протянул руку. Сергей поднялся, пожал ее. Рукопожатие было крепким, уверенным, мужским.
– Я знал, что ты согласишься, – сказал Коновалов. – Поэтому и позвал.
– Откуда знал?
Коновалов посмотрел на него с хитринкой в глазах.
– Потому что люди, у которых есть всё, рано или поздно начинают искать то, чего у них нет. А у тебя, Сергей, нет только одного.
– Чего?
– Вызова, – сказал Коновалов и отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен.
Сергей вышел из кабинета, прошел через опенспейс, поймав несколько любопытных взглядов, вернулся к себе. Закрыл дверь. Сел в кресло.
За стеклом его собственного кабинета Москва сияла осенним солнцем. Где-то там, за горизонтом, лежала Сибирь. Холодная, огромная, неизведанная.
Он посмотрел на фотографию в серебряной рамке. На горы. На то место, где он был когда-то другим человеком.
– Ну что ж, – сказал он тихо, обращаясь к пустоте кабинета. – Посмотрим, что ты такое, «Врата Сибири».
Глава 3. Хрустальная ночь
За три дня до отлета в Новосибирск Сергей Ульташев проснулся с мыслью, которая показалась ему одновременно гениальной и безумной.
Он уезжает надолго. Возможно, на полгода. Возможно, дольше. Его Москва, останется здесь, за стеклом иллюминатора, и будет ждать его возвращения. А он вернется другим. Он это знал. Такие командировки не проходят бесследно.
Значит, нужно попрощаться.
Не с городом – с городом прощаться рано. С жизнью. С той жизнью, которую он строил пятнадцать лет, с хирургической точностью выкладывая мозаику из костюмов, машин, контрактов, бокалов и случайных тел в чужой постели.
Нужно собрать всех. Тех, кто составлял его московский мир. Коллег, партнеров, друзей – если это слово вообще применимо к людям, с которыми он делил ужины в ресторанах, но никогда не делил душу.
Он сел в кровати, откинул идеально выглаженную простыню, прошел босыми ногами по холодному ламинату к окну. Москва лежала внизу, в предрассветной дымке, укрытая одеялом из огней и тумана. Город-гигант. Город-хищник. Город, который он приручил, но так и не сделал своим домом.
– Прощальный пир, – сказал он своему отражению в стекле. Отражение кивнуло. Оно всегда согласно.
Список гостей Сергей составлял весь день, сидя в своем кабинете в «Аэрос» и делая вид, что работает над документами по «Вратам Сибири».
Сорок человек. Не больше. В его пентхаусе на пятьдесят втором этаже физически не поместится больше, если он хочет, чтобы гости не толкались локтями и могли оценить интерьер. А он хотел. Интерьер стоил слишком дорого, чтобы его не показывать.
Первыми в списке шли коллеги.
Андрей Ветров, его заместитель. Тридцать пять лет, худой, нервный, с вечно взъерошенными волосами и глазами преданной собаки. Андрей обожал Сергея той странной, почти болезненной любовью, которую испытывают некрасивые и неуверенные люди к тем, кто воплощает всё, чем они хотели бы стать. Андрей никогда не признавался в этом чувстве – возможно, даже самому себе. Но Сергей видел. Он видел всё. Андрей будет пить шампанское маленькими глотками, смотреть на Сергея из-под ресниц и мечтать оказаться на его месте. Или рядом с ним. Сергей не был до конца уверен.
Марина Волина, начальник отдела маркетинга. Тридцать два года, разведена, детей нет. Марина была из тех женщин, которые в двадцать лет кажутся сорокалетними из-за чрезмерной серьезности, а в сорок будут казаться тридцатилетними из-за идеального ухода. Она носила строгие костюмы, собирала волосы в тугой пучок и ни с кем не флиртовала на корпоративах. Сергей подозревал, что за этой броней скрывается вулкан, но не имел ни малейшего желания проверять. Марина смотрела на него иначе, чем Андрей. В ее взгляде читалась не любовь, а уважение. И легкая, едва уловимая грусть. Словно она знала о нем что-то, чего не знали другие. Или догадывалась.
Денис Круглов, IT-директор. Сорок лет, полноват, лысоват, женат третий раз, воспитывает четверых детей от разных браков. Денис был гением в своей области и полным ничтожеством во всем остальном. Он делал деньги на программировании, а тратил их на адвокатов по бракоразводным процессам и на алименты. Сергей держал его в команде, потому что таких голов, как у Дениса, днем с огнем не сыщешь. А на личную жизнь ему было плевать.
Катя Соболева, молодой аналитик, двадцать шесть лет. Длинноногая блондинка с глазами лани и острым умом, который она тщательно скрывала за маской гламурной дурочки. Катя строила карьеру расчетливо и жестко, используя свою внешность как пропуск в кабинеты, куда умных девушек не пускали. Сергей видел ее игру и находил ее забавной. Катя думала, что он клюнул на ее улыбку. Он не клюнул, но позволял ей так думать – это было полезно для дела.
Лев Борисович Гринберг, финансовый директор. Шестидесятилетний еврей с седой гривой и глазами, которые видели всё. Лев Борисович работал в «Аэрос» с основания компании и помнил времена, когда Сергей был просто толковым менеджером. Он относился к Сергею по-отечески, что было редкостью в мире, где все друг друга норовят подсидеть. Лев Борисович не пил, не курил, не играл в игры. Он просто делал деньги и учил молодых не совершать глупостей. Сергей уважал его, насколько вообще был способен уважать людей.
Потом шли партнеры.
Игорь Валерьевич Строганов, владелец крупной строительной компании, с которой «Аэрос» сотрудничал по нескольким проектам. Пятьдесят пять лет, подтянут, загорел, с холеной сединой на висках и руками, которые не знали физического труда никогда. Игорь Валерьевич сделал состояние на госзакупках в нулевые и теперь наслаждался жизнью, периодически вкладывая деньги в перспективные IT-стартапы. Женат четвертым браком на бывшей модели, которой сейчас двадцать восемь. Сергей знал эту модель – она была красива той стерильной, хирургической красотой, которая не вызывает желания, а только констатирует факт.
Виталий Аркадьевич Шелест, совладелец сети ресторанов и по совместительству тайный инвестор в несколько венчурных фондов. Пятидесятилетний сибарит с брюшком и вечно красными от коньяка щеками. Виталий Аркадьевич любил жизнь во всех ее проявлениях, особенно в тех, которые требуют денег и не требуют совести. Он был циником, гедонистом и при этом удивительно приятным собеседником. Сергей ценил его за остроумие и за то, что с ним можно было говорить о чем угодно, не боясь, что тебя осудят.
Кирилл Борисович Доронин, владелец автосалона, у которого Сергей купил свой Mercedes. Тридцать восемь лет, метр девяносто, широкие плечи, узкие бедра, лицо античного героя. Кирилл был воплощением мужской красоты, но при этом – гетеросексуален до мозга костей, что приводило в отчаяние половину женского населения Москвы. Он менял женщин как перчатки, водил спорткары, коллекционировал часы и имел репутацию человека, с которым лучше не связываться в делах. Но Сергей с ним не делал дел – они просто дружили той странной мужской дружбой, которая держится на взаимном уважении и отсутствии общих интересов.
И, конечно, женщины.
Не подруги – Сергей не держал подруг. Женщины, с которыми у него были отношения разной степени продолжительности и серьезности. Те, кто мог появиться в его жизни снова, если он вдруг решит, что одиночество больше невыносимо.
Алла, тридцать лет, модель. Высокая, худая, с глазами, которые умели смотреть с выражением вечной голодной страсти. Алла была красива той красотой, которая продается на обложках глянцевых журналов и стоит денег. Много денег. Сергей встречался с ней полгода, пока не понял, что за красивой оберткой нет ничего, кроме амбиций и расчетливости. Они расстались мирно, без скандалов, и иногда Алла появлялась на его вечеринках – как живое напоминание о том, что красота без содержания быстро надоедает.
Вика, двадцать семь лет, архитектор. Умная, тонкая, с ироничным складом ума и телом, которое не нуждалось в фитнесе – природа дала ей всё. С Викой у Сергея был самый долгий роман – почти год. Она была единственной, кто пытался пробить его броню, заглянуть внутрь, понять, что там, за идеально выстроенным фасадом. Она почти преуспела. Почти. Когда она поняла, что стена неприступна, она ушла сама, без слез и упреков. Просто исчезла из его жизни, оставив после себя легкую, ноющую пустоту, которую Сергей не мог заполнить ничем. Иногда он думал о ней. Чаще, чем хотел бы.
Лена, двадцать пять лет, студентка театрального. С Леной он встречался последние два месяца – легко, без обязательств, просто чтобы не быть одному. Лена была красива той свежей, неиспорченной красотой, которая еще не знает своей цены. Она смеялась его шуткам, смотрела на него с обожанием и не задавала лишних вопросов. Сергей знал, что это ненадолго – такие девушки быстро взрослеют и начинают хотеть большего. Но пока это устраивало обоих.
И были еще те, кого Сергей включил в список просто потому, что они были частью его мира. Люди, без которых его жизнь была бы неполной – не потому, что они что-то значили, а потому, что их присутствие создавало фон, текстуру, декорации.
Он отправил приглашения через курьерскую службу – специальные конверты из плотной бумаги кремового цвета, с тисненым вензелем и текстом, написанным от руки каллиграфическим почерком. В каждом конверте лежала открытка с видом Москвы-Сити ночью и несколько строк:
«Дорогой друг! Я уезжаю в долгую командировку в Сибирь. Прежде чем покинуть Москву, хочу собрать самых близких в своем доме. Жду вас в субботу, в 20:00. Будут шампанское, музыка и, надеюсь, хорошее настроение. Ваш Сергей Ульташев».
Он намеренно не уточнял повод. Повод был – он сам. Его отъезд. Его новая глава. Этого достаточно.
Пятница, день перед вечеринкой, прошел в лихорадочной суете, которую Сергей ненавидел, но умел организовывать.
С утра приехали флористы. Две девушки в одинаковых зеленых фартуках привезли охапки цветов, от которых у Сергея зарябило в глазах. Белые пионы, кремовые розы, ветки эвкалипта, какие-то экзотические сухоцветы, названий которых он не знал. Они расставляли букеты по вазам, рассыпали лепестки по столам, создавали композиции, которые должны были наполнить квартиру жизнью и ароматом.
– Слишком много белого, – заметил Сергей, глядя на результат.
– Белый – цвет чистоты и новых начинаний, – ответила старшая флористка, поправляя ветку эвкалипта в огромной напольной вазе. – Для проводов самое то.
Сергей усмехнулся, но спорить не стал.
В обед приехал кейтеринг. Ресторан, с которым Сергей сотрудничал уже несколько лет, прислал целую бригаду: шеф-повар, два су-шефа, официанты, бармены. По иронии судьбы или же по случайному совпадению, кейтеринг этот назывался «Вкусная Сибирь». Они заняли кухню, превратив ее в филиал ресторанного цеха. Запахло трюфелями, сливочным маслом, свежей зеленью.
Сергей утвердил меню неделю назад, но сейчас, глядя, как повара колдуют над закусками, подумал, что, возможно, переборщил. Для сорока человек он заказал:
Холодные закуски: тартар из говядины с перепелиным желтком, устрицы с лимонным сорбетом, крудо из сибаса с трюфельным маслом, риет из утки с апельсиновым конфитюром.
Горячее: мини-бургеры с мраморной говядиной и соусом из голубого сыра, креветки темпура с соусом понзу, тарталетки с фуа-гра и инжиром, улитки в чесночном масле (для гурманов, хотя Сергей сомневался, что кто-то рискнет есть улиток на фуршете).
Основные блюда, которые подавали бы порционно: медальоны из оленины с соусом из черной смородины, ризотто с белыми грибами и пармезаном, дорада на гриле с овощами.
Десерты: мини-эклеры с ванильным кремом, шоколадный фондан с мороженым из зеленого чая, фруктовые тарталетки, макаруны всех цветов радуги.
Напитки: шампанское Dom Pérignon 2010 года (три ящика), белое и красное вино из личной коллекции Сергея (он открыл погреб и отобрал лучшие бутылки), виски – разумеется, «Гленфарклас» 40-летней выдержки (две бутылки только для него и самых стойких гостей), коктейли, которые бармены обещали смешивать всю ночь.
