Czytaj książkę: «Ночной контракт»

Глава 1

Долг на стекле

Дождь бил в витрину так, будто хотел войти без спроса.

Алина стояла посреди студии и смотрела, как вода стекает по стеклу, разрезая город на кривые полосы. За окном мокрый проспект, чужие зонты, чужая спешка. Внутри пахло тканью, горячим утюгом и кофе, который она забыла выпить ещё утром. На длинном столе лежали образцы шёлка. Чёрный, цвета шампанского, густой винный. Красивые вещи в комнате, где через одиннадцать дней могло не остаться ничего.

Одиннадцать.

Цифра стояла в письме от управляющей, приколотом к пробковой доске между эскизами и счётом за свет. Вежливо, почти ласково. «В связи с задолженностью по аренде просим освободить помещение до…» Дальше дата. Дальше подпись женщины, которая ещё месяц назад хвалила гирлянды на её витрине и говорила, что студия делает дом живым.

Дом больше не нуждался в живом.

Алина провела ладонью по кромке стола. Дерево было тёплым от лампы. Под пальцами зацепилась нитка. Она смотала её, аккуратно, как будто порядок на столе мог остановить выселение. За спиной тихо гудела машинка. Лена, швея на полставки, подшивала чехол для стульев чужой свадьбы. Свадьба была маленькая, дешёвая и уже оплаченная. Этих денег хватало на кофе, ткань и ещё на три дня электричества. На аренду не хватало даже стыда.

— Если хочешь, я останусь до ночи, — сказала Лена, не поднимая головы. — Всё равно ливень.

— Иди. Я закрою.

— Алина.

— Иди.

Лена посмотрела на неё долже, чем следовало. В этом взгляде было всё, о чём они не говорили уже неделю: пустая касса, отказ банка, клиентка, которая исчезла вместе с предоплатой за юбилей. Алина выдержала взгляд. Она умела держать лицо. Это входило в профессию раньше, чем свет, ткань и умение сделать так, чтобы чужой праздник выглядел как обещание.

Когда дверь за Леной закрылась, студия стала слишком большой.

Алина погасила верхний свет. Остались лампы над столом и витрина, в которой город видел не её, а то, что она хотела показать: медный каркас, ветку сухих трав, один стул, обитый тёмным бархатом. Красивая ложь. За бархатом лежали коробки с неоплаченными счетами и платье, которое она так и не отдала заказчице, потому что заказчица перестала брать трубку.

Телефон завибрировал на столе.

Незнакомый номер. Она почти не ответила. В последние дни незнакомые номера означали либо банк, либо людей, которым она обещала то, чего больше не могла сделать.

— Студия Север, — сказала она всё же. Голос вышел ровным. Хороший голос. Голос женщины, у которой нет долга на стекле.

— Алина Сорина?

Мужчина. Низкий, спокойный, без спешки. Не банк. Банки так не дышат в трубку.

— Да.

— Вам передадут конверт. Сегодня. Не вскрывайте его на улице.

— Кто вы?

Связь уже оборвалась.

Алина посмотрела на погасший экран. Дождь стучал громче. На секунду ей стало смешно: вот до чего дошла, если чужой голос без имени кажется событием, а не угрозой. Она проверила замок, хотя запирать уже было почти нечего. Ткань. Лампы. Её имя на стекле, выведенное тонкой белой краской: «Север. Свет и праздники».

Имя она придумала в двадцать четыре, когда казалось, что север означает ясность. Теперь оно означало холодное помещение и счёт, который не сходился.

Конверт принесли через сорок минут.

Курьер не поднял глаз. Чёрная куртка, мокрые плечи, планшет, на котором она расписалась чужим, слишком аккуратным росчерком. Конверт был плотным, без марки, без обратного адреса. Только её имя. Бумага пахла дорогим типографским клеем и чем-то ещё, едва уловимым, тёплым, не цветочным. Она закрыла дверь и только тогда поняла, что держит конверт обеими руками, будто он мог выскользнуть.

Внутри лежали три листа и карта-ключ в матовом чёрном пластике.

Первый лист был коротким.

Закрытый аукцион. Отель «Левин». Послезавтра, двадцать два ноль-ноль. Гостей сорок. Пресса отсутствует. Имя заказчика не разглашается. Требуется полное оформление зала, света, входной группы и приватных зон. Срок подготовки — тридцать шесть часов. Осмотр объекта сегодня, в двадцать три тридцать. Пенhouse. Ключ прилагается.

Второй лист был сметой.

Алина прочитала цифру дважды. Потом ещё раз, уже стоя, потому что сидеть с такой суммой казалось неприличным. Это были не деньги за гирлянды. Это были деньги, которых хватало закрыть аренду, долг за ткань, пеню и ещё остаться на месяц тишины. Внизу, мелко, стояло условие: пятьдесят процентов по прибытии на объект, остальное после мероприятия. При отказе после осмотра предоплата возвращается в полном объёме.

Третий лист она развернула медленнее.

Там не было логотипа. Только одна фраза, напечатанная тем же спокойным шрифтом:

Вы нужны не для украшения. Вы нужны, чтобы никто не смотрел туда, куда смотреть не следует. Если вас это пугает, не приезжайте.

Алина засмеялась. Коротко, зло, почти без звука.

Её пугало выселение. Её пугал пустой холодильник в квартире над студией и то, как управляющая вчера избегала её глаз в лифте. Её пугала собственная готовность уже через секунду считать, сколько рулонов чёрного шёлка можно купить до полуночи. Анонимный заказчик, который прячет аукцион от чужих глаз, был на этом фоне почти роскошью. Опасной, да. Но опасность хотя бы имела цену.

Она подошла к витрине и приложила ладонь к стеклу. Холод сразу впитался в кожу. По ту сторону дождь смывал её имя. Буквы дрожали, распадались, собирались снова. «Север». Если она не поедет, через одиннадцать дней имя снимут вместе с вывеской, и на этом месте повесят объявление о свободной площади.

Телефон снова ожил. Сообщение с того же скрытого номера:

Машина у чёрного входа через двадцать минут. Одна. Без помощницы. Платье не имеет значения. Руки — да.

Алина перечитала последнюю строку.

Руки — да.

Она посмотрела на свои руки. Тонкие пальцы, короткий чистый маникюр, царапина на костяшке от вчерашнего каркаса. Руки, которыми она собирала чужие праздники так, чтобы людям хотелось остаться, прикоснуться, забыть, зачем они пришли. Ей редко говорили об этом прямо. Обычно говорили «атмосфера», «вкус», «дорого, но не кричаще». Этот человек написал иначе. Будто видел не портфолио, а то, как она касается ткани.

По коже прошло тепло. Неуместное, злое на саму себя. Она стояла в пустой студии с долгом на стекле, а тело уже отвечало на чужое предложение так, словно речь шла не о работе.

— Прекрати, — сказала она вслух.

Голос прозвучал неубедительно.

Алина поднялась в маленькую квартиру над мастерской. Душ был коротким. Вода пахла железом городских труб. Она надела чёрные брюки, простую шёлковую блузу, пальто, которое ещё держало вид. Волосы собрала. Потом распустила. Потом снова собрала, оставив у шеи одну прядь, и разозлилась на себя за эту прядь. На осмотр объекта не едут так, будто кто-то будет смотреть на шею.

Ключ она положила во внутренний карман, ближе к груди. Пластик был холодным даже через ткань.

Перед уходом она на секунду остановилась у доски. Письмо о выселении висело криво. Алина сняла его, сложила вдвое и убрала в ящик. Не потому, что долг исчез. Потому что не хотела, чтобы эта бумага первой бросалась в глаза, если она вернётся.

Если.

У чёрного входа ждала машина без опознавательных знаков, длинная, тёмная, с мокрыми боками. Водитель вышел под дождь, открыл дверь и не спросил имени. В салоне пахло кожей и тем же тёплым, тихим запахом, что и конверт. На сиденье лежала ещё одна карточка.

Не опаздывайте. Он не любит, когда к нему входят без стука. И не любит, когда стучат слишком долго.

Алина провела пальцем по строке. Бумага была дорогой, почти тканью. Где-то между рёбрами толкнулось не страх и не радость, а предвкушение, которое она не имела права себе позволять. Работа. Только работа. Сумма, за которую можно не снимать имя со стекла.

Машина тронулась. Студия осталась позади, узкая витрина в потоке дождя, маленький остров света. Алина не обернулась. Она смотрела вперёд, на мокрый город, и держала в кармане холодный ключ от чужого отеля.

Через двадцать минут она узнает, кто платит за её спасение.

И чего именно он захочет увидеть её руками.