Czytaj książkę: «Эра Дракулы»

Глава 3. Ночной прием

Флоренс Стокер изящно позвонила в маленький колокольчик, украшенный, разумеется, алюминиевым, а не серебряным орнаментом. Обычно на его легкое треньканье приходила служанка, но теперь оно привлекло внимание публики, собравшейся в гостиной. Болтовня застольных разговоров и бесед сразу стихла. Гости превратились в благодарных зрителей, внимающих игре хозяйки.

– Объявление неминуемо, – провозгласила Флоренс, обрадовавшись настолько, что клонтарфский¹⁹ акцент, за которым она обычно пристально следила, просочился в ее голос. Чарльз Борегар неожиданно стал узником собственного тела. С Пенелопой под руку он едва ли мог пойти на попятную, но сейчас обстоятельства резко изменились. Уже несколько месяцев он стоял на краю пропасти, теперь же, безмолвно крича, рухнул вниз, прямо на острые скалы.

– Пенелопа, мисс Чёрчвард²⁰, – начал Борегар, остановившись, чтобы откашляться, – оказала мне честь…

Все в гостиной сразу всё поняли, но ему тем не менее пришлось выдавливать из себя слова, хотя сейчас Чарльзу больше хотелось выпить чашечку того бледного чая, что Флоренс подавала в изысканных сосудах по китайской моде.

Пенелопа, потеряв терпение, сделала все за него:

– Мы женимся. Весной следующего года.

Ее хрупкая рука крепко сжала его ладонь. С самого детства Пенелопа слишком любила выражение «Но я хочу сейчас». Чарльз же почувствовал, что густо краснеет. Полный абсурд. Едва ли кто-нибудь мог принять его за впавшего в восторг юношу. Он уже был женат. До Пенелопы, на Памеле. Старшей мисс Чёрчвард. И это могло вызвать упреки.

– Чарльз, мои поздравления, – сказал Артур Холмвуд, лорд Годалминг, и, резко улыбнувшись, пожал свободную руку Борегара. Он явно знал о том, насколько жесткой стала его хватка после обращения.

Невеста высвободилась из объятий, и ее сразу окружили дамы. Кейт Рид, выделявшаяся на фоне совершенства Пенелопы очками и непослушной копной волос, а потому прекрасно подходившая на роль доверенного лица мисс Чёрчвард, помогла ей сесть и принялась с восторгом обмахивать ее веером, упрекая подругу, что та скрыла от нее такую тайну. Пенелопа, словно мед, обволакивающий соль, наказала ей не быть такой ворчуньей. Кейт, одна из новых женщин, писала статьи о велосипедизме для журнала «Тит-битс»²¹ и сейчас находилась под изрядным впечатлением от какого-то нового устройства под названием «пневматическая шина»²².

Вокруг мисс Чёрчвард суетились так, словно та объявила о болезни или что ждет ребенка. Памела, о которой всегда вспоминали окружающие, когда рядом находилась Пенелопа, умерла при родах, ее огромные глаза сомкнулись от невыносимой боли в Джагадри семь лет назад. Ребенок, мальчик, пережил мать всего на неделю. Борегар даже не потрудился запомнить, как чуть не пристрелил на месте тамошнего дурака-доктора.

Флоренс обсуждала что-то с Бесси, единственной оставшейся служанкой, и отослала черноглазую девушку с особым поручением.

Уистлер²³, постоянно улыбающийся художник из Америки, протиснулся мимо Годалминга, отодвинув того локтем и игриво стукнул Борегара по руке.

– Не осталось для тебя никакой надежды, Чарли, – сказал он, тыкая в воздух перед лицом Борегара толстой сигарой. – Еще один славный малый пал на поле боя.

Борегару удалось выдавить из себя убедительную улыбку. Он не хотел объявлять о помолвке на званой полночи миссис Стокер. После возвращения в Лондон Чарльз редко выходил в свет. Флоренс оставалась непоколебимой в роли хозяйки салона для модных и знаменитых, хотя вопрос о пропавшем мистере Стокере постоянно витал в воздухе. Никто так и не набрался достаточного мужества или жестокости, чтобы поинтересоваться Брэмом, которого, по слухам, отправили в Чертов Ров после ссоры с лордом-гофмейстером²⁴ из-за вопроса об официальной цензуре. Только высокопоставленное вмешательство со стороны Генри Ирвинга²⁵, работодателя Стокера, спасло Брэма от участи его друга Ван Хелсинга, чья голова красовалась на пике перед дворцом. Завлеченный Пенелопой на это изрядно поредевшее собрание, Борегар заметил и других отсутствовавших. Здесь, за исключением Годалминга, не оказалось вампиров. Многие из бывших гостей Флоренс – особенно сам Ирвинг и его прима, несравненная Эллен Терри²⁶, – отвернулись от нее. Возможно, не хотели иметь отношения к слухам о республиканских настроениях, царивших в салоне, хотя хозяйка, всегда поощрявшая дискуссии на своих полночных приемах, часто говорила о том, что политика ее не интересует. Флоренс (чью неутомимую борьбу за то, чтобы окружить себя блестящими мужчинами и женщинами, чуть менее красивыми, чем она сама, Борегар находил несколько раздражающей, в чем не всегда признавался даже себе) думала о праве королевы на власть не больше, чем о праве Земли вращаться вокруг Солнца.

Бесси вернулась с пыльной бутылкой шампанского. Все осторожно поставили на стол свои чашки и блюдечки. Флоренс дала служанке крохотный ключик, и девушка открыла шкаф, в котором оказалась целая куча бокалов.

– Нам надо произнести тост, – настаивала хозяйка, – за Чарльза и Пенелопу.

Мисс Чёрчвард уже скользнула к Борегару и быстро взяла его за руку, красуясь.

Бутылку передали Флоренс. Та принялась разглядывать ее, словно не понимая, с какой стороны открывать. Обычно с пробками возился дворецкий. Хозяйка растерялась. Положение спас лорд Годалминг – двигаясь с грацией ртути, сочетая быстроту с показной расслабленностью, он взял бутылку. Лорд был не первым вампиром, которого видел Борегар, но заметнее прочих изменился после обращения. Большинство «новорожденных» путались и неумело пользовались новыми недостатками и возможностями, но его светлость, с осанкой и манерами, взращенными многими поколениями аристократической фамилии, приспособился к новому положению в совершенстве.

– Позвольте мне, – сказал он, перебросив салфетку через руку, словно официант.

– Благодарю тебя, Арти, – забормотала Флоренс. – Я такая слабая…

Он одарил ее кривой улыбкой, обнажив длинный верхний клык, вонзил ноготь в пробку, а затем вырвал ее из горлышка с такой легкостью, словно подбросил монету. Шампанское забурлило, и Годалминг наполнил бокалы, которые Флоренс подала на подносе. Его светлость принял легкие аплодисменты с милой улыбкой. Для мертвеца лорд просто бурлил жизнью. Каждая женщина в комнате не сводила с него глаз. В том числе и Пенелопа, чего не мог не заметить Борегар.

Его невеста ничуть не напоминала свою кузину. Только иногда, всякий раз застигая его врасплох, она произносила какую-нибудь фразу, присущую Памеле, или привычным жестом в точности копировала движение его покойной жены. Естественно, у нее были глаза и рот Чёрчвардов. Когда он впервые женился, одиннадцать лет назад, Пенелопе исполнилось девять. Борегар помнил несколько отталкивающую девочку – в детском переднике и соломенной шляпке с узкими полями, – которая манипулировала своей семьей так умело, что весь мир вращался вокруг нее. Помнил, как сидел на террасе и наблюдал за тем, как маленькая Пенни насмешками довела сына садовника до слез. Его будущая невеста по-прежнему, как в ножнах, таила в своем бархатном рту очень острый язычок.

Бокалы разобрали. Пенелопе удалось принять свой, ни на секунду не отпустив руки жениха. Она получила приз и теперь не позволит ему сбежать.

Честь произносить тост, естественно, выпала Годалмингу. Он поднял бокал, поймав пузырьками лучи света, и изрек:

– Эта новость повергла меня в грусть, ибо теперь я переживаю потерю. Меня снова повергли, надо мною взял верх мой хороший друг Чарльз Борегар. Я никогда не оправлюсь от поражения, но признаю Чарльза победителем. Я верю, что он будет для моей дорогой Пенелопы прекрасным мужем.

Борегар, став средоточием всеобщего внимания, чувствовал себя неуютно. Ему не нравилось, когда на него смотрели. В его профессии было неблагоразумно привлекать чье-либо внимание.

– За прекрасную Пенелопу, – провозгласил Годалминг, – и замечательного Чарльза…

– За Пенелопу и Чарльза, – раздалось эхо голосов.

Мисс Чёрчвард зафыркала, как кошка, когда пузырьки защекотали ей нос, а Борегар неожиданно для себя сделал большой глоток. Выпили все, кроме Годалминга, который поставил свой бокал на поднос нетронутым.

– Прошу прощения, – сказала Флоренс, – я иногда забываюсь.

Хозяйка снова вызвала Бесси.

– Лорд Годалминг не пьет шампанского, – объяснила она девушке. Та все поняла и расстегнула манжету блузки.

– Спасибо, Бесси, – поблагодарил его светлость и взял руку служанки, словно чтобы поцеловать, а потом повернул ее ладонью вверх, как будто читая линии судьбы.

Борегар не мог побороть легкую тошноту, но никто больше не подал вида. Ему стало интересно, сколько человек здесь всего лишь принимали равнодушную позу, а сколько искренне привыкли к поведению существа, в которое превратился Артур Холмвуд.

– Пенелопа, Чарльз, – сказал Годалминг, – я пью за вас…

Раскрыв рот широко, до краев, как кобра, лорд присосался к запястью Бесси, легко проткнув кожу заостренными резцами. Он слизнул струйку крови. Вся компания была зачарована. Пенелопа прижалась ближе к Борегару, щекой к его плечу, но не отвела взгляда от Годалминга и служанки. То ли делала вид, то ли кормление вампира ее действительно не беспокоило. Лорд жадно пил, и в какой-то момент Бесси покачнулась, колени ее подогнулись. Веки девушки трепетали от чего-то среднего между болью и наслаждением. Наконец она тихо упала в обморок, и Годалминг, выпустив запястье, умело ее подхватил, словно любящий донжуан, удерживая на ногах.

– Вот какой эффект я произвожу на женщин, – сказал он, и зубы его рдели от крови, – и это крайне неудобно.

Артур положил потерявшую сознание Бесси на диван. Рана не кровоточила. Годалминг не взял у нее слишком много. Борегар решил, что девушка не в первый раз привлекала к себе внимание вампира, так как приняла все очень спокойно. Флоренс, столь легко предложившая кровь служанки гостю, села рядом с нею и обмотала ее запястье платком. Она совершила эту операцию так, будто повязала ленту лошади – с добротой, но без особенной заботы.

На мгновение у Борегара закружилась голова.

– Что с тобой, милый? – спросила Пенелопа, обняв его.

– Шампанское, – солгал он.

– А в нашем доме всегда будет шампанское?

– Как ты захочешь.

– Ты так добр ко мне, Чарльз.

– Возможно.

Покончив с первой помощью, Флоренс снова засуетилась около жениха и невесты.

– Не теперь, – сказала она, – для всего этого найдется достаточно времени после свадьбы. Сегодня же вы должны быть бескорыстными и поделиться собой с нами.

– Действительно, – подошел Годалминг, – для начала я требую своего права как поверженный рыцарь.

Борегар пришел в замешательство. Лорд промокнул платком кровь со рта, но губы его все еще блестели, а верхние зубы имели розоватый оттенок.

– Поцелуй, – объявил Годалминг, беря Пенелопу за руку. – Я требую поцелуя от невесты.

По счастью, Артур не заметил, как ладонь Чарльза сжалась в кулак, словно ухватившись за рукоятку меча-трости. Борегар почувствовал опасность столь же ясно, как и в Натале, когда черная мамба, самая смертоносная рептилия на земле, подползла к его голой ноге. Решительный удар клинком отделил ядовитую голову змеи от тела, и она не успела ничего совершить. Тогда он имел все основания благодарить свои хладнокровие и реакцию, сейчас же убеждал себя, что принимает все чересчур близко к сердцу.

Годалминг привлек Пенелопу к себе, и она подставила ему щеку для поцелуя. На секунду, показавшуюся Чарльзу бесконечной, Годалминг прижал губы к ее лицу, а потом отпустил.

Остальные, мужчины и женщины, собрались вокруг, также желая поцеловать невесту. Пенелопу затопила волна обожания, но она перенесла ее с достоинством. Никогда еще Борегар не видел свою невесту такой красивой и настолько похожей на Памелу.

– Чарльз, – к нему подошла Кейт Рид, – ты все и так знаешь… эм… Мои поздравления и так далее. Прекрасные новости.

Бедная девушка залилась краской, лоб ее заблестел.

– Спасибо, Кэти.

Он поцеловал ее в щеку, и она пробормотала:

– Боже.

Потом с еле заметной улыбкой указала в сторону Пенелопы:

– Я должна идти, Чарльз. Пенни хочет…

Мисс Чёрчвард призывала всех полюбоваться на замечательное кольцо, красующееся на ее изысканном пальце.

Чарльз и Артур отошли к окну, в сторону от остальных. Снаружи уже поднялась луна, слабое сияние сочилось сквозь туман. Чарльз мог разглядеть решетку дома Стокеров, но и только. Особняк Борегаров находился дальше, на Чейни-уок; желтая стена клубящейся мглы скрывала его, словно там ничего не существовало.

– Чарльз, мои искренние поздравления. Ты и Пенни должны быть счастливы. Это приказ.

– Спасибо, Арт.

– Ты нам нужен, – сказал вампир. – И должен обратиться как можно скорее. С каждым днем обстановка в стране становится все интереснее.

Этот вопрос уже поднимался ранее. Борегар промолчал.

– И Пенни тоже, – настаивал Годалминг. – Она прекрасна. Преступление – позволить увянуть такой красоте.

– Мы подумаем об этом.

– Только не слишком долго. Годы летят.

Чарльзу захотелось выпить что-нибудь покрепче шампанского. Стоя близко к Артуру, он почти чувствовал дыхание «новорожденного». На самом деле вампиры отнюдь не выдыхали смердящее облако, но в воздухе, казалось, все равно разливался какой-то слабый аромат, сладковатый и острый. А в зрачках Годалминга время от времени появлялись красные точки, похожие на крохотные капли крови.

– Пенелопа, возможно, захочет иметь семью.

Вампиры, насколько знал Борегар, не могли рожать привычным способом.

– Детей? – переспросил Артур, не отводя глаз от Чарльза. – Если можешь жить вечно, они становятся вещью избыточной.

Борегару стало не по себе. Сказать по правде, он и сам не чувствовал уверенности, что хочет стать отцом. Из-за его профессии будущее отличалось непредсказуемостью, а после того, что случилось с Памелой…

Чарльз устал, вдобавок разболелась голова, словно Годалминг вытягивал из него жизненные соки. Некоторые вампиры могли не сосать кровь, впитывая энергию других посредством психического осмоса.

– Нам нужны люди вроде тебя, Чарльз. У нас появилась возможность сделать эту страну по-настоящему сильной. Твои навыки очень понадобятся.

Если бы лорд Годалминг узнал о тех навыках, которым Борегар на самом деле научился на службе Короне, то он бы, скорее всего, сильно удивился. После Индии Чарльза отправили в Шанхайский международный сеттльмент, а затем в Египет, где Борегар работал под началом лорда Кромера²⁷.

«Новорожденный» положил руку ему на предплечье и сжал так, что у Чарльза чуть не отнялись пальцы.

– В Британии никогда не будет рабов, – продолжил Годалминг, – но те, кто остаются «теплыми», естественно, станут служить нам, как прекрасная Бесси сегодня послужила мне. Подумай об этом, а то кончишь кем-то вроде полкового водоноса.

– В Индии я знал водоносов, которые были лучше многих известных мне людей²⁸.

Флоренс пришла к Чарльзу на помощь и отправила обоих обратно к гостям. Уистлер рассказывал о последних новостях своей продолжающейся распри с Джоном Рескином, жестоко высмеивая критика²⁹. Благодарный за предоставленную возможность уединиться, Борегар встал около стены, наблюдая за представлением художника. Тот, привыкший быть звездой полуночников Флоренс, явно обрадовался прекращению суеты из-за помолвки Борегара. Пенелопа затерялась где-то в толпе.

Чарльз снова задумался о том, правильную ли дорогу выбрал – и о том, насколько решение о помолвке действительно принадлежало ему. Он пал жертвой заговора, имевшего целью поймать его в ловушку женственности и с блеском обставленного где-то между китайским чаем и кружевными салфетками.

Лондон, куда Борегар вернулся, сильно отличался от того города, который он покинул три года назад. Над камином висела патриотическая картина: пухлая Виктория, вновь обретшая молодость, и принц-консорт, с огромными усами и красными глазами. Неизвестный автор парадного портрета не представлял угрозы талантам Уистлера. Чарльз Борегар служил своей королеве и теперь полагал, что должен служить и ее мужу.

Дверной колокольчик прозвучал тогда, когда американец сделал удивительное предположение – возможно, не слишком подходящее для преимущественно женского общества – касательно давнишнего расторжения брака своего заклятого врага³⁰. Раздраженный помехой, он возобновил рассказ, в то время как Флоренс, сама раздосадованная тем, что Бесси сейчас не могла исполнять свои непосредственные обязанности, поспешила к двери.

Борегар заметил, что Пенелопа сидит впереди и мило смеется, притворяясь, что поняла инсинуации Уистлера. Годалминг стоял за ее креслом, скрестив руки за спиной, его острые ногти оставляли углубления в мягкой ткани. Артур Холмвуд уже не был тем человеком, которого Чарльз знал до отъезда из Лондона. С ним приключился скандал, буквально перед возвращением Борегара. Как и Брэм Стокер, лорд выбрал неправильную сторону, когда принц-консорт впервые приехал в Лондон. Теперь же он доказывал свою верность новому режиму.

– Чарльз, – тихо сказала Флоренс, чтобы снова не прерывать Уистлера. – Тебя ждет человек. Из твоего клуба.

Она подала ему визитную карточку. Без имени, с простой надписью: «Клуб „Диоген“».

– Такова природа моей работы, – объяснил он. – Принеси за меня извинения Пенелопе.

– Чарльз?..

Он уже вышел в прихожую, Флоренс пришлось идти следом. Чарльз взял плащ, шляпу и трость. Еще какое-то время Бесси будет слишком слаба, но он надеялся, что ради чести миссис Стокер служанка сможет проводить гостей, когда им настанет пора уходить.

– Я уверен, Арт отвезет Пенелопу домой, – сказал Борегар, тут же пожалев о своем предложении. – Или мисс Рид.

– Это серьезно? Я уверена, тебе не нужно уходить так скоро…

Человек с поджатыми губами, который принес карточку, ждал на улице, рядом с ним у поребрика стоял экипаж.

– Я не всегда властен над своим временем, Флоренс. – Чарльз поцеловал ей руку. – Благодарю тебя за любезность и доброту.

Он вышел из дома Стокеров, пересек тротуар и взобрался в кеб. Вестник, придержавший дверь, сел рядом. Кучер знал, куда ехать, и тут же взял с места. Борегар увидел, как Флоренс возвращается в дом, не желая впускать внутрь холод. Туман сгустился, и Чарльз отвернулся, привыкая к равномерному движению экипажа. Посланник ничего не сказал. Хотя вызовы из клуба «Диоген» никогда не приносили хороших новостей, Борегар чувствовал облегчение, покинув салон Флоренс и его общество.

Глава 4. Блюз Коммершиал-стрит

В полицейском участке на Коммершиал-стрит Лестрейд представил Женевьеву инспектору Фредерику Эбберлайну³¹. Тот с разрешения помощника комиссара, доктора Роберта Андерсона³², и главного инспектора Дональда Суонсона³³ возглавлял продолжающееся расследование. Рассмотрев дела Полли Николс и Энни Чэпмен с привычным упорством, но без каких-либо значительных результатов, «теплый» детектив теперь получил в нагрузку Лулу Шон и всех, кому предстояло последовать за ней.

– Если я смогу каким-либо образом помочь… – предложила Женевьева.

– Послушай ее, Фред, – сказал Лестрейд, – она много знает.

Эбберлайн, явно не особо впечатленный, понимал, что из политических соображений лучше будет проявить вежливость. Как и сама Женевьева, он не мог взять в толк, зачем инспектору надо, чтобы та присоединилась к расследованию.

– Считай ее экспертом, – добавил Лестрейд. – Она знает вампиров. А нынешнее дело, в конце концов, все равно сводится к вампирам.

Инспектор жестом отмел это предположение, но один из нескольких сержантов, присутствовавших в помещении, – Уильям Тик³⁴, известный под кличкой Джонни Прямой, – кивнул, соглашаясь. Он брал показания у Женевьевы после первого убийства и произвел на нее впечатление человека правдивого и умного, как о том и говорила его репутация, хотя вкус сержанта в выборе пиджаков вызывал исключительно сожаление.

– Серебряный Нож – это убийца вампиров, совершенно точно, – встрял Тик. – Мы имеем дело не с какими-то жертвами ограблений.

– Мы не знаем наверняка, – отрезал Эбберлайн, – и я не хочу прочитать об этом в «Полис гэзетт».

Тик замолчал, удовлетворенный тем, что прав. В прошлый раз во время допроса сержант сказал, что, по его мнению, Серебряный Нож воображал, будто ему причинил вред один из отпрысков Влада Цепеша, – вероятно, так и было на самом деле. Женевьева, хорошо зная повадки сородичей, согласилась с ним, но понимала: такое описание подходит слишком многим в Лондоне, и совершенно бесполезно составлять список подозреваемых, основываясь только на этой гипотезе.

– Мне кажется, сержант Тик прав, – сказала она полицейскому.

Лестрейд согласился, но Эбберлайн отвернулся и отдал распоряжение другому сержанту, Джорджу Годли. Женевьева улыбнулась и заметила, как Тик вздрогнул. Как и большинство «теплых», он знал о кровных линиях, бесконечных разновидностях и иерархии вампиров еще меньше, чем толпа «новорожденных» принца-консорта. Уильям смотрел на нее и видел кровососа, обратившего его дочь, изнасиловавшего жену, опередившего на служебной лестнице, убившего друга. Она не знала его историю, но догадывалась, что гипотеза возникла на основе личного опыта, что он сделал предположение о мотивах убийцы, поскольку понимал их.

Эбберлайн провел весь день, допрашивая констеблей, первыми прибывших на место преступления, а потом отправился туда сам. Он не нашел ни единой относящейся к делу улики и даже не сделал заявления о том, что Шон действительно стала еще одной жертвой так называемого Уайтчепельского Убийцы. Во время короткого пути от Тойнби-холла они слышали, как разносчики газет кричат о Серебряном Ноже, но, по официальной версии, только Чэпмен и Николс были убиты одной рукой. Множество других нераскрытых дел – Шон присоединилась к Тэбрэм, Смит и остальным, – которые пресса связывала с ним, вполне могли оказаться совершенно другими преступлениями. Серебряный Нож едва ли приобрел исключительное право на убийство, хотя бы даже в этой части города.

Лестрейд и Эбберлайн ушли посовещаться. Последний – вероятно, сам того не понимая, – всегда находил какие-то другие дела, требующие его незамедлительного присутствия, как только появлялась необходимость непосредственного общения с вампиром. Он зажег трубку и слушал доводы Лестрейда, которые тот перечислял, загибая пальцы. Между Эбберлайном, главой Департамента уголовного розыска округа Н, и Лестрейдом явно намечался спор о юрисдикции. Проныра из Скотленд-Ярда, по предположениям, был одним из шпионов доктора Андерсона, и его отправил лично Суонсон проверить детективов непосредственно в деле и присвоить себе любую славу, но остаться анонимным, если результатов окажется недостаточно. Лестрейд, Андерсон и Суонсон были типичными шотландцем, англичанином и ирландцем из пьес мюзик-холлов и часто становились объектами карикатур Уидона Гроссмита³⁵ из «Панча»³⁶, где они без дела расхаживали на месте преступления и уничтожали улики, к досаде простого полицейского, который чем-то напоминал Фреда Эбберлайна. Женевьеве стало интересно, сможет ли она, едва ли похожая на французскую девчонку из такого рода историй, войти в роль? И не захочет ли Лестрейд использовать ее в качестве рычага воздействия на полицейских?

Она осмотрела уже занятую приемную участка. Двери постоянно открывались, впуская туманные сквозняки, и с хлопаньем закрывались. Снаружи расположились несколько заинтересованных делом сборищ. Ансамбль из Армии спасения, размахивая крестом Святого Георгия, яростно поддерживал проповедника Христианского крестового похода, который призывал Божий суд на вампиров, защищая Серебряного Ножа как истинный инструмент Воли Христовой. Торквемаду из Уголка ораторов постоянно прерывали несколько профессиональных бунтарей в потрепанных штанах и с длинными волосами, представляющих различного вида республиканские и социалистические движения. Всех их высмеивала группа изрядно раскрашенных вампирш, предлагавших дорогие поцелуи и дешевые обращения. Многие «новорожденные» заплатили, чтобы стать потомством уличной шлюхи, купив бессмертие всего за шиллинг.

– А кто сей почтенный джентльмен? – спросила Женевьева Тика.

Сержант посмотрел на толпу и простонал:

– Сущее наказание, мисс. Он говорит, его зовут Джон Джейго.

Квартал трущоб Джейго, расположенный в верхнем конце Брик-лейн, давно походил на криминальные джунгли из крохотных двориков да перенаселенных комнат и, несомненно, был самым злачным притоном во всем Ист-Энде.

– Говорят, он появился оттуда. Он призывает адское пламя на головы грешников, от его речей люди чувствуют себя праведными и чистыми, когда вонзают кол в сердце какой-нибудь проститутки. Его много раз привлекали за чересчур воинственные речи. А также за пьянство, беспорядки, ну и старые добрые разбойные нападения.

Джейго был совершенно безумным фанатиком, но некоторые из толпы его слушали. Пару лет назад он бы проповедовал против евреев, фениев или китайских безбожников³⁷. Теперь настала очередь вампиров.

– Огонь и кол, – кричал Джон. – Нечистые пиявки, адские отродья, надувшаяся от крови падаль. Все они должны сгинуть от огня и кола. Всех их надо очистить.

У проповедника было несколько помощников, собиравших милостыню в кепки. Они выглядели настолько сурово, что в их присутствии разница между вымогательством и пожертвованием откровенно терялась.

– А деньжат у него явно немало, – прокомментировал Тик.

– Достаточно, чтобы посеребрить свой кухонный ножик?

Сержант уже обдумал эту возможность:

– Пять христианских крестоносцев клянутся, что он читал проповедь от всего своего крохотного сердчишка в тот момент, когда выпотрошили Полли Николс. То же самое с Энни Чэпмен. И прошлой ночью. В общем, делайте ваши ставки.

– Странноватое время для проповеди, не находите?

– Между двумя и тремя часами ночи в первом случае и между пятью и шестью утра во втором, – сказал Тик. – Как-то уж слишком красиво все упаковано, прямо с розовой ленточкой и восковой печатью. Правда, все мы теперь ночные пташки.

– Вы, скорее всего, постоянно бодрствуете ночами. Хотелось бы вам послушать речь о Боге и славе его в пять часов утра?

– Говорят, темнее всего перед рассветом³⁸, – фыркнул сержант и добавил: – К тому же Джона Джейго я не стал бы слушать в любое время дня и ночи. Особенно в воскресенье.

Тик вышел на улицу и смешался с толпой, видя, как развиваются обстоятельства. Женевьева, оставшись без присмотра, подумала, не вернуться ли ей в Тойнби-холл. Дежурный сержант сверился с часами и отдал приказ отпустить задержанных из участка. Группа потрепанных мужчин и женщин вышла из камер – судя по всему, они даже успели немного протрезветь и теперь выстроились в шеренгу, ожидая официального освобождения. Женевьева узнала большинство из них: здесь оказалось полно тех – как вампиров, так и «теплых», – кто проводил ночи, скитаясь между камерами предварительного заключения, лазаретом работного дома и Тойнби-холлом в поисках ночлега и бесплатной еды.

– Мисс Ди, – крикнула женщина оттуда. – Мисс Ди…

Большинство людей в Англии с немалым трудом выговаривали фамилию Дьёдонне, поэтому она часто использовала инициалы. Как и множество обитателей Уайтчепела, Женевьева имела много имен.

– Кэти, – сказала она, признав «новорожденную», – с тобой хорошо обращались?

– Прилично, мисс, прилично, – ответила та, жеманно и глупо улыбнувшись дежурному сержанту. – Тут все от человека зависит.

Кэти Эддоус едва ли стала лучше выглядеть, превратившись в вампира. Джин и ночи на улицах оставили на ней след; красный блеск в глазах и крашеные волосы не скрывали рябую кожу под изрядным слоем пудры. Как и многие женщины в Уайтчепеле, Кэти все еще торговала телом ради выпивки. В крови ее клиентов, наверное, было столько же алкоголя, сколько в джине, ставшем причиной ее падения в «теплой» жизни. «Новорожденная» кокетливо поправила волосы, уложив красную ленту, которая не давала жестким прядям упасть на широкое лицо. С внутренней стороны ее руки виднелась свежая язва.

– Дай-ка взглянуть, Кэти.

Женевьева уже видела подобные отметины. Недавно обратившимся приходилось соблюдать осторожность. Они были сильнее «теплых», но большая часть их диеты оказывалась порченой. Вампиризм не спасал от болезней, и Темный Поцелуй принца-консорта, переданный в любом поколении, странно и непредсказуемо изменял недуги, которые человек уносил с собой в послесмертие.

– У тебя много таких язв?

Кэти покачала головой, но Женевьева поняла, что да. Прозрачная жидкость сочилась из покрасневшего участка кожи на внутренней стороне руки. Влажные пятна на тесном корсете говорили о куда большем количестве нарывов. Эддоус носила шарф, обернутый по какой-то неестественной моде, скрывая шею и верхнюю часть груди. Женевьева отлепила шерстяную ткань от нескольких блестящих ран и ощутила едкое зловоние. Что-то явно было не так, но Кэти Эддоус суеверно полагала, что лучше об этом и не знать.

– Ты должна прийти сегодня в Тойнби-холл. Покажись доктору Сьюарду. Он лучше тех врачей, что станут осматривать тебя в лазарете. С твоим состоянием можно что-нибудь сделать, я обещаю.

– Да со мной все в порядке, милая.

– Нет, пока ты не получишь лечение, Кэти.

Та попыталась рассмеяться и, покачиваясь, отправилась на улицу. На одной из туфель не хватало каблука, поэтому ее походка казалась комическим ковылянием. Эддоус подняла голову, обернула вокруг себя шарф, словно герцогиня меховое боа, и, пройдя перед христианскими крестоносцами Джейго с явным намерением подразнить их, исчезла в тумане.

– Кэти остался от силы год, – заметил дежурный сержант, «новорожденный» с похожим на хоботок выступом посередине лица.

– Нет, если я смогу помочь ей, – ответила Женевьева.

Глава 5. Клуб «Диоген»

Борегара впустили в непримечательное фойе дома на улице Пэлл-Мэлл. Через двери этого заведения проходили самые замкнутые и нелюдимые люди во всем королевстве. В стенах клуба собралась величайшая коллекция эксцентриков, мизантропов, чудаков и безумцев, находящихся на свободе, вполне сравнимая с палатой лордов. Чарльз передал перчатки, шляпу и трость безмолвному камердинеру, который разместил их на полке в гардеробе. Почтительно снимая с Борегара плащ, слуга быстро проверил, не прячет ли тот в одежде револьвера или кинжала.

Созданное, по видимости, для удобства того типа людей, что стремятся жить в полной изоляции от родственников, это непритязательное заведение на задворках Уайтхолла на самом деле имело гораздо большее значение. Абсолютная тишина была правилом: нарушителей безжалостно изгоняли без какого-либо возмещения ежегодных взносов за единственное слово, которое те могли пробормотать себе под нос, решая кроссворд. Одинокий скрип некачественной кожаной подошвы мог стоить участнику пятилетнего испытательного срока. Члены клуба, знавшие друг друга в лицо более шестидесяти лет, не имели ни малейшего понятия, кто есть кто на самом деле. Естественно, все это казалось совершенно абсурдным и непрактичным. Борегар представлял себе, что произойдет, если в читальном зале вспыхнет пожар: как люди будут упорно сидеть в дыму и никто не осмелится позвать на помощь, даже когда вокруг начнет вздыматься пламя.

Разговоры разрешалось вести только в двух местах: в Комнате Чужаков, где члены клуба время от времени принимали важных гостей, и в гораздо менее знаменитом звуконепроницаемом кабинете на верхнем этаже. Это помещение принадлежало тайному совету клуба, группе лиц, в большинстве своем связанных через незначительные официальные должности с правительством Ее Величества. Совет состоял из пяти уважаемых членов общества, которые по очереди председательствовали на собраниях. За те четырнадцать лет, что Борегар провел, исполняя приказы клуба, в совете сменилось девять человек. Когда член «Диогена» умирал, ему быстро и обдуманно подбирали замену, и это всегда происходило за одну ночь.

Ожидая аудиенции, Борегар ощущал на себе внимание незримых глаз. Во время Фенианской динамитной кампании в клуб проник Иван Драгомилов³⁹, желая уничтожить всю правящую клику. Его задержал в фойе привратник, после чего самозваного этичного убийцу⁴⁰ бесшумно удавили, дабы не оскорблять чувства и не возбуждать интереса рядовых членов клуба. Через минуту или две – покой здесь никогда не тревожило тиканье часов – камердинер, действуя словно по мысленной команде, поднял пурпурный канат, перегораживающий вход на ничем не примечательную лестницу, и кивнул Борегару.

На ступенях тот вспомнил о предыдущих случаях, когда его вызывали пред очи правящей клики. Подобная встреча непременно заканчивалась поездкой в отдаленный уголок мира и подразумевала конфиденциальные вопросы, касающиеся интересов Великобритании. Борегар считал себя чем-то средним между дипломатом и курьером, хотя иногда ему приходилось брать на себя роль исследователя, взломщика, мошенника или чиновника. Иногда во внешнем мире дела клуба «Диоген» называли Большой игрой⁴¹. Негласные баталии правительства – те, что велись не в парламентах или дворцах, а на улочках Бомбея и в игорной преисподней Ривьеры, – обеспечивали Чарльзу разнообразную и полную приключений карьеру, хотя природа ее была такова, что сделать себе состояние, написав в отставке мемуары, он бы не смог.

Пока Борегар отсутствовал, проводя в жизнь Большую игру, Влад Дракула захватил Лондон. Князь Валахии и король вампиров, он добился руки и сердца Виктории, убедив ее отринуть черное убранство вдовы, а потом перестроил величайшую империю на планете сообразно своим вкусам. Чарльз клялся, что даже смерть не нарушит его верность королеве, но всегда думал, что говорил о собственной кончине.

Покрытые ковром ступени не скрипели. Толстые стены не пропускали шума суетящегося снаружи города. Осмелившись зайти в клуб «Диоген», любой понимал, каково это – быть глухим.

Принц-консорт, принявший также титул лорда-протектора, правил ныне Великобританией, а его потомство исполняло все прихоти и желания своего родителя. Элитная Карпатская гвардия патрулировала территорию Букингемского дворца и пировала по всему Вест-Энду, нагоняя на его обитателей священный ужас. Армия, флот, дипломатический корпус, полиция и церковь оказались в рабстве у Дракулы, «новорожденных» продвигали по карьерной лестнице за счет «теплых» при любой возможности. Многое продолжалось как прежде, но изменения не заставили себя ждать: начали исчезать люди, в отдаленных уголках страны возникали лагеря, вроде Чертова Рва, изменился аппарат правительства. Тайная полиция, неожиданные аресты, ставшие привычными казни – все это Борегар всегда ассоциировал не с королевой, а, скорее, с царями и шахами. В дебрях Шотландии и Ирландии шайки республиканцев играли в Робин Гудов, а размахивающие крестами викарии регулярно клеймили «новорожденных» провинциальных мэров тавром Каина.

На верхней площадке стоял человек, судя по усам – военный, с шеей толщиной с голову. Даже в гражданской одежде его безошибочно можно было принять за сержанта. Осмотрев Борегара, охранник открыл знакомую зеленую дверь и отступил в сторону, разрешая члену клуба пройти внутрь. Тот вошел в кабинет, которой иногда называли Звездной палатой, и только потом осознал, что сержант Дравот⁴², стерегущий вход, – вампир, первый, которого Чарльз увидел в стенах клуба. На одну ужасную, тошнотворную секунду он представил, что когда его глаза привыкнут к полумраку внутри помещения, то увидят пять раздувшихся пиявок, клыкастых чудовищ, пунцовых от чужой крови. Если и тайный совет «Диогена» пал, значит, долгому правлению живых людей действительно пришел конец.

– Борегар, – раздался вполне обычный голос, но после минуты, проведенной в тиши клуба, он прозвучал как гром среди ясного неба. Мимолетный страх прошел, сменившись легким замешательством. В комнате вампиров не оказалось, но многое явно изменилось.

– Господин председатель, – ответил он.

Существовало правило не обращаться к кому-либо из кабинета по имени или титулу, находясь в этой комнате, но Борегар знал, что сейчас стоит перед сэром Мандевилем Мессерви, вроде бы ушедшим в отставку адмиралом⁴³, сделавшим себя имя, подавив двадцать лет назад работорговлю в Индийском океане. Также присутствовали Майкрофт, чрезвычайно тучный джентльмен, председательствовавший в прошлый визит Чарльза, и Уэверли, добродушный человек, который, как понимал Борегар, единолично отвечал за падение полковника Ахмеда Ораби-паша и оккупацию Каира в 1882 году⁴⁴. За круглым столом оставалось еще два свободных места.

– Увы, как вы сами видите, нас стало меньше. Вы, конечно, знаете, что в стране произошли перемены. Клуб «Диоген» уже не тот, каким был.

– Сигарету? – предложил Уэверли, достав серебряный портсигар.

Борегар отказался, но ему все равно бросили блестящую коробочку. Чарльз успел поймать ее и вернуть. Уэверли улыбнулся и опустил вещицу в нагрудный карман.

– Холодное серебро, – пояснил он.

– В этом не было нужды, – сказал Мессерви. – Мои извинения. Тем не менее эффектная демонстрация, не правда ли?

– Я не вампир, – Борегар показал свои необожженные пальцы. – Уж это должно быть очевидным.

– Они хитрые, Борегар, – сказал Уэверли.

– Между прочим, один из них стоит снаружи.

– Дравот – это особый случай.

Раньше Чарльз считал тайный совет клуба «Диоген» неуязвимым, всегда бьющимся львиным сердцем Британии. Теперь же, в первый раз после своего возвращения из-за границы, ему поневоле пришлось признать, насколько сильно изменилась страна.

– Вы проделали блестящую работу в Шанхае, Борегар, – сказал председатель. – Очень ловко. Впрочем, ничего иного мы от вас не ожидали.

– Спасибо, господин председатель.

– Надеюсь, пройдет хотя бы несколько лет, прежде чем мы снова услышим об этих желтых дьяволах из Си-Фаня⁴⁵.

– Хотел бы я разделить вашу уверенность.

Мессерви глубокомысленно кивнул. Преступные тонги⁴⁶ было столь же невозможно выкорчевать и уничтожить, как и любой другой сорняк.

Перед Уэверли лежала небольшая стопка папок.

– Вы немало путешествовали: Афганистан, Мексика, Трансвааль… – Борегар согласился, раздумывая, куда же тот клонит. – Вы замечательно послужили Короне во многих трудных ситуациях. Но теперь вы нужны ближе к дому. Совсем близко.

Майкрофт, который, казалось, спал все это время с открытыми глазами – судя по вниманию, уделяемому им разговору, – склонился вперед. Нынешний председатель, похоже, настолько привык уступать место своему коллеге, что откинулся в кресле и позволил тому заняться делом.

– Борегар, – спросил Майкрофт, – а вы слышали об убийствах в Уайтчепеле? О так называемых преступлениях Серебряного Ножа?

Глава 6. Ящик Пандоры

⁴⁷

– Что нам делать? – закричал «новорожденный» в островерхой кепке. – Как остановить этого злодея, режущего наших женщин?

Коронер Уинн Бакстер⁴⁸, напыщенный чиновник средних лет, причем очевидно непопулярный, явно разозлился и попытался удержать ход дознания под контролем. В отличие от представителя Высокого суда⁴⁹, у него не было молотка, поэтому ему приходилось стучать по деревянному столу открытой ладонью.

– Если последуют еще какие-либо нарушения подобного рода, – заявил Бакстер, пристально осматривая присутствовавших, – мне придется очистить помещение.

Угрюмый грубиян, который, наверное, казался голодным, даже будучи «теплым», опустился на скамью. Его окружало сборище подобных ему. Женевьева знала такого рода типов: длинные шарфы, поношенные пальто, карманы, оттянутые книгами, и жидкие бородки. В Уайтчепеле ютилось множество республиканских, анархистских, социалистических и повстанческих фракций.

– Благодарю, – иронически произнес коронер, перекладывая бумаги. Буян обнажил клыки и что-то пробормотал. «Новорожденные» не любили, когда «теплые» брали над ними верх, но целая жизнь, проведенная в постоянном страхе начальственного окрика, не проходит бесследно.

Шел второй день дознания. Вчера Женевьева сидела в конце зала, пока горстка свидетелей давала показания касательно происхождения и перемещений Лулу Шон. Среди бродяжек Ист-Энда она была особенной. Графиня Гешвиц, мужеподобная вампирша, утверждавшая, что приехала с девушкой из Германии, выболтала кое-какие факты из биографии Лулу: ряд поддельных фамилий, сомнительных связей и мертвых мужей. Имени, с которым та родилась, никто не знал. Согласно телеграмме из Берлина, немецкая полиция все еще имела намерение допросить ее в связи с убийством недавно почившего супруга⁵⁰. Все свидетели, включая графиню Гешвиц, которая и обратила жертву, были явно влюблены в Лулу или же желали ее, отвергая все доводы рассудка. Очевидно, «новорожденная» могла стать одной из les Grandes Horizontales⁵¹ Европы, но глупость и несчастная судьба довели ее до участи четырехпенсовой попрошайки в самом грязном районе Лондона и в конце концов ввергли во власть жестоких милостей Серебряного Ножа.

Во время допроса Лестрейд бормотал что-то об открытом ящике Пандоры. Не было никакого сомнения, что единственным связующим звеном между Уайтчепельским Убийцей и его жертвами служили исключительно смерти последних, но полиция не могла отбросить возможности того, что это были предварительно организованные убийства каких-то особенных женщин. Прямо сейчас в участке на Коммершиал-стрит Эбберлайн, Тик и другие составляли и сравнивали биографии Николс, Чэпмен и Шон, уже обросшие таким количеством деталей, каким не могло похвастаться жизнеописание какого-нибудь крупного государственного деятеля. Если бы они нашли малейшую связь между покойными, кроме того, что все они являлись вампиршами-проститутками, та могла бы привести к убийце.

Дознание началось ранним утром и растянулось до вечера, а Бакстер обратил внимание на то, что Шон делала в ночь своей смерти. Гешвиц, багровая от недавнего кормления, сообщила, что Лулу покинула снимаемый ими чердак где-то между тремя и четырьмя часами утра. Тело нашел констебль Джордж Нив⁵² в начале дежурства, примерно после шести. Покончив с Лулу прямо у всех на виду, убийца оставил ее на пороге располагавшейся в подвальном этаже квартиры. Там жила семья польских евреев, из которых на чем-то отдаленно напоминающем английский мог говорить только ребенок. Все они утверждали, как рассказала маленькая девочка после длительной перепалки на идише, что ничего не слышали, пока констебль Нив не разбудил их, чуть не снеся дверь. Ребекка Космински⁵³, вызвавшаяся переводить, оказалась единственным вампиром в семье. Женевьева уже видела ей подобных: Мелисса д’Акве⁵⁴, обратившая Шанданьяка, была из таких. Ребекка могла стать всесильным матриархом обширного клана, но вот вырасти – никогда.

Лестрейд беспокойно ерзал, с откровенным цинизмом называя происходящее не более чем потехой для публики. Он с большим удовольствием прочесывал бы сейчас место преступления, а не сидел на твердой скамейке, сделанной для крепких задов и коротких ножек двенадцатилетних мальчишек, но он не имел права вмешиваться в дела Фреда Эбберлайна слишком часто. Инспектор мрачно поведал Женевьеве, что Бакстер знаменит длительностью проводимых им допросов. Подход коронера отличало навязчивое – если не сказать, откровенно утомительное – внимание к выбиванию из свидетелей не имеющих к делу деталей, а также поразительная бесцеремонность и грубость заключений. В итоговых замечаниях по делу Энн Чэпмен Бакстер составил гипотезу, основываясь на сплетнях, подслушанных в Мидлсекском госпитале, что убийцей или заказчиком преступления был американский доктор. Этот неизвестный эскулап, проводя исследования по физиологии живых мертвецов, по слухам, предложил двадцать гиней за свежее сердце вампира. Некоторое время царила суматоха, пока Эбберлайн пытался выследить иностранца, но затем выяснилось, что сердце вампира, пусть и несколько подпорченное, можно было, пренебрегая всякой этикой, купить в любом морге всего лишь за шесть пенсов.

Бакстер сделал перерыв перед полуночью и возобновил дознание ближе к утру. Уже были доступны результаты вскрытия, и теперь дело касалось в основном череды медиков, которые набились в морг лазарета Уайтчепельского работного дома, дабы исследовать останки Лулу Шон.

Первым вышел доктор Джордж Бэгстер Филлипс⁵⁵, полицейский хирург округа Н, хорошо известный в Тойнби-холле, – он проводил предварительный осмотр тела, найденного на Чиксэнд-стрит, и он же сделал более детальное вскрытие. Оно привело ко вполне очевидным фактам: Лулу Шон ударили ножом в сердце, выпотрошили и обезглавили. Бакстер чуть не отбил себе руку, пытаясь унять гнев присутствующих, который последовал за объявлением вполне ожидаемых откровений.

По закону дознания должны были проводиться в общественных местах, полностью открытых для прессы. Женевьева уже не раз выступала свидетелем в связи со смертью нескольких бедняков в кроватях Тойнби-холла и знала, что единственным зрителем на подобных мероприятиях обычно становился мающийся от скуки вольный журналист из Центрального агентства новостей, иногда к нему присоединялся друг или знакомый покойного. Но сейчас зал оказался еще более переполнен, чем вчера, а скамьи несли на себе такой груз, словно на сцене Кон Донован сражался с Монком за звание чемпиона в легком весе⁵⁶. Кроме репортеров, захвативших весь первый ряд, Женевьева заметила кучу изможденных, по большей части не-мертвых женщин в цветастых нарядах, небольшое число хорошо одетых мужчин, несколько затянутых в униформу помощников Лестрейда и по паре священников, искателей сенсаций и социальных реформаторов.

В центре комнаты сидел длинноволосый вампирский воин, справа и слева от которого, несмотря на большое количество присутствующих, места пустовали. Давно умерший, он был одет в форму Карпатской гвардии принца-консорта со стальным нагрудником; довершала картину феска с кисточкой. Его лицо казалось смятым белым пергаментом, но глаза, кроваво-красными кусками мрамора угнездившиеся в мертвой пустыне кожи, постоянно подергивались.

– А вы знаете, кто это? – спросил Лестрейд.

Женевьева кивнула.

– Это Костаки, один из прихлебателей Влада Цепеша.

– От них у меня мурашки по коже, – признался «новорожденный» детектив, – от старейшин.

Женевьева чуть не рассмеялась. Костаки был моложе ее, и он присутствовал здесь явно не из праздного любопытства. Дворец заинтересовался Серебряным Ножом.

– Каждый день в Уайтчепеле несколько человек убивают такими способами, которые неведомы даже Владу Цепешу, а другие живут так, что жизнь их хуже смерти, – сказала Женевьева, – но год за годом Лондон притворяется, что мы находимся так же далеко, как Борнео. Но подай им парочку убийств покровавее – и тут становится не продохнуть от зевак и желающих помочь филантропов.

– Возможно, это даже принесет какую-то пользу, – заметил инспектор.

Доктора Бэгстера поблагодарили и отпустили, коронер вызвал Генри Джекила, доктора медицины, доктора Оксфордского и Кембриджского университетов, члена Королевского общества и так далее. Солидный мужчина лет пятидесяти с гладким лицом, явно красивый в молодости, подошел к кафедре и принес клятву.

– Как только где-нибудь убивают вампира, – объяснил Лестрейд, – Джекил тут же начинает виться поблизости. Есть в нем что-то подозрительное, если вы понимаете, о чем я…

Ученый, который первым дал детальное и анатомически точное описание совершенных зверств, был «теплым» только в том смысле, что не стал вампиром. Доктор Джекил всегда держал себя в руках, и от его холодности возникало неприятное ощущение, что никакого сочувствия к жертвам он не испытывает. Тем не менее Женевьева слушала с интересом – причем с большим, чем репортеры, принявшиеся дружно зевать в первом ряду, – те показания, которые вытащил из него Бакстер.

– Мы еще недостаточно изучили изменения, происходящие с человеческим метаболизмом после так называемого обращения из обычной жизни к состоянию не-смерти. Нам крайне трудно добыть точные сведения, а суеверия лондонским туманом окутывают объект исследования. Мои работы сталкиваются с безразличием властей, даже с враждебностью. Тем не менее мы все можем извлечь из них выгоду. Возможно, расслоение общества, которое ведет к трагическим инцидентам вроде смерти этой девушки, можно будет вовсе изжить.

Анархисты снова зароптали. Без общественного расслоения они бы лишились цели своего дела.

– Слишком многое из того, во что мы верим относительно вампиризма, – это просто народные сказки, фольклор, – продолжил Джекил. – Кол в сердце, серебряная коса. Тело вампира обладает потрясающей упругостью и устойчивостью, но массивное поражение жизненно важных органов ведет к настоящей смерти, как в данном случае.

Бакстер хмыкнул и спросил доктора:

– Значит, по-вашему, преступник не следовал обычным суеверным практикам охотника на вампиров?

– Именно так. Мне бы хотелось озвучить некоторые факты этого дела, чтобы дать точку зрения, противоположную той, которую распространяют безответственные журналисты.

Несколько репортеров тихо выразили негодование. Портретист, сидящий перед Женевьевой и рисующий доктора Джекила для иллюстрированных газет, быстро нанес карандашом темные тени под глазами свидетеля, чтобы тот выглядел менее достойным доверия.

– Как и в случае с Николс и Чэпмен, Шон не пронзили деревянным колом или штакетиной забора. Ее рот не набили дольками чеснока, облатками для причащения или страницами, вырванными из священных текстов. Около мертвого тела не нашли распятия или какого-либо другого объекта крестообразной формы. Влажность юбки и капли воды на лице с большой долей вероятности являются следствием конденсации тумана. Можно с уверенностью заявить, что ее не опрыскивали святой водой.

Художник, скорее всего работающий в «Полис гэзетт», подрисовал толстые брови и постарался изобразить густые, но безупречно расчесанные волосы доктора лохматыми. Однако он переусердствовал, уродуя своего героя, поэтому, досадуя на столь явный переизбыток энтузиазма, вырвал страницу из блокнота, смял ее, сунул в карман и начал все заново.

Бакстер сделал несколько пометок и возобновил допрос:

– Можно ли сделать предположение, что убийца знаком с работой человеческого тела, как вампирского, так и обыкновенного?

– Да, коронер. Количество нанесенных повреждений являются свидетельством определенного неистовства, но непосредственные раны – можно сказать, разрезы – нанесены с большой сноровкой.

– Серебряный Нож – это чертов доктор, – закричал главный анархист.

Суд снова погрузился в хаос. Революционеры, наполовину «теплые», наполовину вампиры, принялись топать ногами и вопить, тогда как остальные начали громко переговариваться между собой. Костаки посмотрел вокруг и стальным взглядом заставил умолкнуть парочку священников. Бакстер отбил руку, колотя по столу.

Женевьева заметила мужчину, стоявшего в конце зала и наблюдавшего за суетой с холодным интересом. Хорошо одетый, в плаще и высокой шляпе, он походил на охотника за сенсациями, но в нем ощущалась некоторая целеустремленность. Незнакомец не был вампиром, но, в отличие от коронера и даже доктора Джекила, не выказывал каких-либо признаков беспокойства, оказавшись среди такого количества живых мертвецов. Он опирался на черную трость.

– Кто это? – спросила она Лестрейда.

– Чарльз Борегар, – сказал «новорожденный» детектив, скривив губы. – Вы слышали о клубе «Диоген»?

Женевьева покачала головой.

– Когда говорят о «высоких местах», то подразумевают именно его. Важные люди заинтересовались этим делом. А Борегар – их оружие.

– Примечательный человек.

– Если вы так считаете, мадемуазель.

Коронер снова навел порядок. Клерк выскользнул из помещения и вернулся с еще шестью констеблями – все как на подбор были «новорожденными». Они встали вдоль стен, словно почетный караул. Анархисты замолчали, поскольку они хоть и желали поднять достаточно шума для раздражения всех присутствующих, но не хотели, чтобы их имена запомнили.

– Если мне будет позволено обратиться к вопросу, подразумеваемому достопочтенным джентльменом, – начал доктор Джекил, дождавшись согласия со стороны Бакстера, – то знание о месторасположении жизненно важных органов не подразумевает исключительно медицинской профессии. Если не встает вопрос о сохранении жизни, то мясник может извлечь пару почек с той же легкостью, что и хирург. Понадобится лишь твердая рука и острый нож, а в Уайтчепеле много и тех и других.

– Есть ли у вас мнение относительно того, какой инструмент использовал убийца?

– Очевидно, какое-то лезвие. Посеребренное.

Весь зал громко охнул.

– Железо или сталь не смогли бы нанести подобный ущерб, – продолжил доктор Джекил. – Вампирская физиология такова, что раны, нанесенные обыкновенным оружием, немедленно затягиваются. Ткани и кости регенерируют, как у ящерицы, отращивающей заново хвост. Серебро производит противоположный эффект. Только оно способно нанести вампиру постоянный и смертельный ущерб. В данном случае народная молва, которая прозвала убийцу Серебряным Ножом, воспроизвела факты вполне точно.

– Вы знакомы с делами Мэри Энн Николс и Элизы Энн Чэпмен? – спросил Бакстер.

Доктор кивнул:

– Да.

– Вынесли ли вы какие-либо заключения из сравнения этих преступлений?

– Да. Эти три убийства, бесспорно, дело рук одного человека. Левши, среднего роста, физически довольно сильного…

– Мистер Холмс сумел бы назвать девичью фамилию матери убийцы, просто посмотрев на пепел от его сигары, – пробормотал Лестрейд.

– …я бы добавил следующее: если рассмотреть это дело с точки зрения алиениста, то, по моему мнению, сам убийца не вампир.

Анархист вскочил на ноги, но констебли окружили его, прежде чем тот успел крикнуть. Улыбнувшись при виде своего полного контроля над залом, Бакстер отметил последний пункт и поблагодарил доктора Джекила.

Женевьева обратила внимание, что человек, о котором она расспрашивала Лестрейда, исчез. Ей стало интересно, заметил ли ее Борегар. Дьёдонне почувствовала с ним определенную связь. С ней то ли случилось одно из «озарений», то ли слишком много времени прошло с последнего кормления. Нет, она знала наверняка. Человек из клуба «Диоген» – что бы это ни было – заинтересовался делами Уайтчепельского Убийцы, но Женевьева не понимала, в каком качестве.

Коронер начал сложное подведение итогов и вынес вердикт: «преднамеренное убийство человека неизвестными личностями», добавив, что Лулу Шон пала жертвой того же самого преступника, который зарезал Мэри Энн Николс 31 августа и Элизу Энн Чэпмен 8 сентября.

Глава 7. Премьер-министр

– Знаете ли вы, – начал лорд Ратвен, – что на этих островах живут люди, чье единственное возражение против брака нашей возлюбленной королевы – правительницы Виктории, императрицы Индии и так далее – с Владом Дракулой, известным как Цепеш, quondam⁵⁷ князем Валахии, заключается в том, что счастливый жених некогда пребывал в лоне Римско-католической церкви? Причем я не стану притворяться, что понимаю, как ему это удалось.

Премьер-министр помахал в воздухе письмом, выбранным наугад из пачки отклоненной корреспонденции, усеивавшей несколько столов в приемной на Даунинг-стрит. Годалминг счел за лучшее не прерывать приступ словоохотливости лорда Ратвена. Для «новорожденного», жаждущего быть посвященным в секреты старейшин, близкое внимание многовекового пэра оказалось ценным, практически необходимым инструментом обучения. Когда Ратвен говорил быстро, то казалось, из томов древних истин вырываются давно утраченные заклятья силы. Трудно было не поддаться обаянию его личности, не улететь на крыльях его разглагольствований.

– У меня здесь, – продолжил Ратвен, – официальное письмо от жалкого общества, основанного в честь никому не нужной памяти этого конституционного зануды Уолтера Бэджета⁵⁸. Они тактично жалуются, что князь вошел в лоно Англиканской церкви за неприлично короткое время до того, как принял объятия королевы. Наш корреспондент заходит настолько далеко, что предполагает, будто Влад был неискренен в своем отречении от папы римского и таким образом привнес предательскую порчу Льва XIII⁵⁹ в королевскую семью с кардиналом Ньюманом в качестве своего тайного исповедника⁶⁰. Мой кудрявый друг, некоторые болваны склонны закрыть глаза на пристрастие к крови девственниц, но не к вину для причастия.

Ратвен разорвал письмо на мелкие клочки. Бумажные конфетти присоединились к множеству других высмеянных документов, усеивавших ковер. Лорд ухмыльнулся, затем тяжело вздохнул, но на его молочно-белых щеках не отразилось даже тени видимого возбуждения. Годалмингу неожиданно пришла в голову мысль, что ярость премьер-министра поддельная, что это обман человека, привыкшего изображать, а не испытывать страсть. Тот же прошел по комнате, сжимая и разжимая кулаки за спиной, серые глаза его были похожи на мраморные шарики, обрамленные изящными ресницами.

– Как вы знаете, наш принц однажды уже менял веру, – произнес наконец Ратвен, – причем по тем же самым причинам. В 1473 году он оставил православие и стал католиком, чтобы жениться на сестре венгерского короля. Двенадцать лет Цепеш был заложником при дворе Матиаша, и этот маневр принес ему освобождение и дал возможность снова заполучить валашский трон, который он потерял по своей чертовой глупости. То, что он застрял в римской вере на следующие четыре века, ни в коей мере не должно вам говорить о природном скудоумии этого человека. Если хотите изучить подлинную суть консерватизма, то лучше вам не выходить за пределы Букингемского дворца.

Сейчас премьер-министр обращался не к Годалмингу, а к портрету Дракулы. Клювоносый профиль был обращен к уравновешивающему его изображению королевы, украшающему ту же сцену. Годалминг встречал Дракулу лишь раз; принц-консорт и лорд-протектор, тогда просто граф по фамилии де Вилль⁶¹, мало чем напоминал гордое существо, запечатленное на холсте мистером Д. Ф. Уоттсом⁶².

– Представьте себе жестокого дикаря, Годалминг. Он сидит целых четыреста лет в своем смрадном замке, сущей развалине. Строит планы, замыслы, изрыгает проклятия и скрипит зубами. Гниет в средневековых предрассудках. Досуха осушает неотесанных крестьян. Бегает, совокупляется, насилует и разрывает на куски горных зверей. Получает наслаждение самого грубого рода с этими не-мертвыми существами, которых называет своими женами. Меняет форму, словно какой-то глупый вер-вольф…

Хотя принц-консорт лично способствовал назначению Ратвена на пост премьер-министра, взаимоотношения между старейшинами-вампирами, сложившиеся в течение многих веков, едва ли можно было назвать радужными. На публике лорд демонстрировал ожидаемую от него верность долгожителю, который заслужил звание короля вампиров задолго до того, как стал правителем Великобритании. Не-мертвые составляли невидимое для прочих государство тысячи лет; принц-консорт одним ударом изменил все и начал историю заново, повелевая и «теплыми», и вурдалаками. Ратвена, который проводил века в путешествиях и пустом трепе, вытащили из тени вместе со всеми остальными старейшинами. Многие говорили, что вечно нищий аристократ – который однажды заметил, что, продав свой титул и пустынные владения в Шотландии, смог бы купить булочку за полпенни, если бы прежде потратил на них полпенса, – только выиграл от таких изменений. Но его светлость, человек, чье положение в обществе едва ли могло сравниться с таковым Годалминга, был из породы жалобщиков.

– И теперь вот этот самый Дракула выучил наизусть «Брэдшоу»⁶³ и называет себя современным человеком. Он может перечислить по памяти время отправления всех поездов с Сент-Панкраса в Норвич по официальным выходным дням. Но не способен поверить, что со времен его смерти мир перевернулся. А знаете, как он умер? Влад замаскировался под турка, чтобы шпионить за врагами, а потом его собственные люди сломали ему шею, когда он возвращался в лагерь. Семя уже попало в него от какого-то идиота-носферату, и Дракула выбрался из могилы. Он – ничей потомок. А как Влад любит родную землю, спит в ней при каждой возможности! В его кровной линии живет могильная плесень, Годалминг. Он распространяет заразу. Считайте себя счастливчиком, что вы моей крови. Она чистая. Мы, может, и не превращаемся в летучих мышей и волков, мой сын-во-тьме, но и не гнием до костей и не теряем разум в убийственном помешательстве.

Годалминг верил, что Ратвен нашел и обратил его только из-за участия Артура в предприятии, которое сейчас считалось коварным заговором против королевской персоны. «Теплым» Холмвуд лично расправился с первым британским потомством Дракулы. Это сделало его вероятным кандидатом на пику, прямо между Ван Хелсингом и адвокатом Харкером. Он с содроганием вспомнил свои удары, достойные мощи Тора, когда в сердце его тогдашней возлюбленной Люси вонзился кол, и почувствовал ядовитую ненависть к голландцу, убедившему всех пойти на такую крайность. Тогда Годалминг совершил преступную оплошность и сейчас жаждал отдать долг. Обращение, а также то, что Ратвен сделал Артура своим протеже, спасло Холмвуду жизнь, но он очень хорошо знал о непостоянстве и мстительности принца-консорта. И естественно, его собственный отец-во-тьме едва ли мог похвастаться последовательностью и неизменностью предпочтений. Если Годалминг хотел найти себе безопасное место в этом мире, то ему следовало быть осторожнее.

– Представления Дракулы сформировались в то время, – продолжил Ратвен, – когда еще можно было править страной с помощью меча и кола. Он пропустил Возрождение, Реформацию, эпоху Просвещения, Французскую революцию, появление Америк, падение Оттоманской империи. Он хочет отомстить за смерть нашего галантного генерала Гордона, отправив войска своих свирепых, но тупых вампиров, дабы те опустошили Судан и посадили на кол всех, кто принес присягу Махди⁶⁴. Надо было позволить ему так и сделать. Мы бы прекрасно обошлись без его карпатских приятелей, иссушающих общественный кошелек. Если бы ловкие мусульмане зарезали под сотню или больше этих трупов и оставили их гнить на солнце, а все официантки в Пикадилли и Сохо принялись бы размахивать полумесяцем из благодарности.

Ратвен просунул руку в еще одну кучу писем и поднял целую бумажную бурю, осыпавшуюся на пол. Премьер-министр, казалось, едва вышел из подросткового возраста, глаза его были холодными и серыми, а лицо – мертвым и бледным. Даже когда он кормился, плоть его не становилась румяной. Ценитель изящных молодых девушек, он тем не менее в потомство выбирал способных юношей высокого положения, распределял своих «новорожденных» детей-во-тьме по министерствам и даже поощрял соперничество между ними. Годалминг, не подходящий из-за титула для низких обязанностей, но едва ли имевший способности для кабинетного поста, был сейчас любимым потомком Ратвена, служа его неофициальным посланником и секретарем. Холмвуд всегда отличался практическим складом ума и с удовольствием прорабатывал детали, необходимые для исполнения самых сложных планов. Даже Ван Хелсинг доверил ему большую часть кропотливой работы, претворяя в жизнь свой замысел.

– А вы слышали о его последнем эдикте? – Ратвен протянул свиток официального пергамента, скрепленный алой лентой. Тот развернулся, и Годалминг увидел оттиск дворцового секретариата. – Он хочет щелкнуть бичом на то, что называет «неестественным грехом», и издал указ, согласно которому наказанием за содомию теперь станет казнь на месте. Метод, естественно, будет старый, проверенный – кол.

Годалминг взглянул поверх бумаги:

– Содомия? И почему она оскорбляет принца-консорта?

– Вы забываете, Годалминг. У Дракулы нет английской терпимости. Он провел часть юности заложником у турок, и можно предположить, что его захватчики пользовались им время от времени. Также его брат Раду – известный, что немаловажно, как «Красивый» – имел вкус к мужскому вниманию. А поскольку он предал Влада в одной из бесчисленных семейных интриг, принц-консорт занял резкую позицию в отношении содомитов.

– Это кажется довольно-таки несерьезным делом.

Ратвен раздул ноздри:

– У вас ограниченное понимание происходящего, Годалминг. Только подумайте: едва ли найдется хоть один выдающийся член любой палаты, который в то или иное время не сношал посыльного. Когда придет декабрь, по рождественским деревьям Дракулы будут медленно сползать крайне примечательные феи.

– Какая любопытная картина, мой господин.

Премьер-министр отмел жестом замечание, ногти в форме бриллиантов сверкнули на свету.

– Ча, Годалминг, ча! Разумеется, в проницательном разуме нашего валашского принца одно действие может преследовать немало целей.

– В смысле?

– В смысле в этом городе есть «новорожденный» поэт, ирландец, известный любовными пристрастиями и безрассудным сотрудничеством со своим земляком, чья память сейчас не в чести. И, осмелюсь сказать, этими качествами он известен гораздо больше, чем своими стихами.

– Вы имеете в виду Оскара Уайльда?

– Естественно, я имею в виду Уайльда.

– Он последнее время не так часто бывает у миссис Стокер.

– Да и вам не стоит, если вы цените свое сердце. Моя протекция не может защитить от всего.

Годалминг мрачно кивнул, но у него были причины для продолжающихся визитов на ночные приемы Флоренс Стокер.

– Где-то у меня лежал отчет о делах мистера Уайльда, – сказала Ратвен, ткнув пальцем в пирамиду бумаг. – Его передали под мою личную ответственность как писателя, дабы я мог с интересом следить за развитием и здоровьем наших лучших творческих умов. Вам будет приятно знать, что Уайльд принял вампиризм с энтузиазмом. Сейчас же большую часть своего времени он проводит, вкушая кровь юношей, это даже несколько затмило его эстетический пыл, и Уайльд совсем потерял интерес к фабианскому социализму, с которым, к сожалению, флиртовал в начале года.

– Вы явно питаете к нему интерес. Я же всегда находил его утомительным. А эта привычка хихикать, прикрывая рукой плохие зубы!

Ратвен рухнул в кресло и пригладил длинные волосы. Премьер-министр одевался почти как денди, преданный причудливым манжетам и галстукам-шарфам. В «Панче» его называли «совершеннейшим мургатройдом»⁶⁵.

– Мы размышляем над ужасающей возможностью того, что Альфред, лорд Теннисон, будет веками держать за собой титул поэта-лауреата. Проклятие, только представьте, «Локсли-холл шестьсот лет спустя»!⁶⁶ Да я лучше стану пить уксус, чем жить в Англии, допустившей такой ужас, вот и ищу благоприятную альтернативу подобной перспективе. Если бы все было иначе, Годалминг, я бы выбрал участь поэта, но, увы, тираническая судьба с бесценной помощью принца-консорта приковала меня к скале бюрократии, и теперь орел политики выклевывает мне печень.

Тут Ратвен поднялся и подошел к книжным шкафам, где и остался стоять, рассматривая любимые тома. Премьер-министр наизусть знал довольно большие отрывки из Шелли, Байрона, Китса и Кольриджа, мог извергнуть из себя куски из Гете и Шиллера в оригинале. Сейчас же он пылал энтузиазмом к французам и декадентам. Бодлер, де Нерваль, Рембо, Рашильд, Верлен, Малларме; большинство из них, если не всех, принц-консорт с удовольствием посадил бы на кол. Ратвен считал, что скандальный роман «Наоборот» Жориса Карла Гюисманса обязан прочитать каждый школьник, а в идеальном мире вампирами становились бы исключительно поэты и художники. Тем не менее ходили слухи, что после обращения творческие способности в людях затухали. Гордый филистер, Годалминг скорее предпочел бы охотничий пейзаж на стене любым обоям от Уильяма Морриса и никогда не страдал ничем, даже отдаленно напоминающим художественную склонность, а потому подтвердить данный феномен не мог.

– Но, – сказал премьер-министр, поворачиваясь, – из нас, старейшин, у кого еще найдется достаточно остроумия и разума, дабы служить посредником между принцем Дракулой и его подданными и держать воедино новую империю живых и мертвых? У безумного сэра Фрэнсиса Варни, которого мы спровадили в Индию? Не думаю. Ни один из карпатских аристократов также не подходит: ни Йорга, ни фон Кролок, ни Мейнстер, ни Тесла, ни Брастов, ни Миттерхауз, ни Вулкан. А что говорить о целующем ручку Сен-Жермене, везде сующемся Виллануэве, самонадеянном Коллинзе, непроницаемом Вейланде, фигляре Барлоу, скользком Дювале?⁶⁷ Как сказали бы шотландцы, hai mi doots⁶⁸. Это точно. И кто остался? Бледный и совершенно неинтересный Карнштейн, все еще скорбящий по своей глупой заколотой девчонке?⁶⁹ А дамы? Боже мой, женщины-вампиры! Настоящая стая брызжущих пеной кошек! Леди Дакейн и графиня Сара Кеньон, по крайней мере, англичанки, правда, у них на двоих нет и унции мозгов. Но графиня Залеска из Румынии, Этелинда Фионгала из Ирландии, графиня Долинген из Граца, княжна Аза Вайда из Молдавии, Эржбета Батори из Венгрии?⁷⁰ По моему мнению, ни одна из титулованных распутниц не подойдет ни принцу-консорту, ни народу Британии. Можно с таким же успехом дать работу одной из этих безмозглых тварей, которыми Дракула пренебрег, дабы жениться на пухленькой Вики. Нет. Среди старейшин остаюсь только я. Вот он я: лорд Ратвен, странник и острослов. Безземельный англичанин, так долго отсутствовавший на родине, но теперь призванный на службу своей стране. Кто бы мог подумать, что я займу кабинет Питта, Пальмерстона, Гладстона и Дизраэли. И кто может унаследовать мое место? Apres moi le deluge, Годалминг. После меня хоть потоп.

Глава 8. Тайна двухколесного экипажа

Борегар шел в тумане, обдумывая факты, полученные во время дознания. Члены клуба ждали полного отчета, а потому он чувствовал необходимость привести данные в надлежащее состояние, то есть в порядок.

Его скитания не были случайными: от Института рабочих юношей он прошелся по Уайтчепел-роуд, свернул вправо на Грейт-Гарден-стрит, затем налево, на Чиксэнд-стрит. Ноги сами принесли его на место недавнего убийства. Несмотря на тяжелый, взбитый, словно масло, туман и панику из-за Серебряного Ножа, улицы полнились народом. С приближением полночи в городе появились не-мертвые. Ярко светились пабы и мюзик-холлы, забитые смеющимися и кричащими людьми. Торговцы предлагали ноты популярных песен, фиалы с «человеческой» кровью, ножницы, королевские сувениры⁷¹. Каштаны, жаренные на огне в бочках, стоящих на Олд-Монтегю-стрит, продавались как «новорожденным», так и «теплым». Вампирам не нужна еда, но от привычки время от времени перекусывать трудно избавиться. Мальчишки продавали причудливо иллюстрированные газеты с натуралистичными подробностями, появившиеся с пылу с жару после дознания по делу Лулу Шон. Тут и там виднелись группы констеблей в униформе, по большей части «новорожденных». Борегар предположил, что теперь полицейские обязаны проверять любых подозрительных личностей, шатающихся близ Уайтчепела и Спиталфилдз, и для стражей порядка это серьезная проблема, так как в этих районах добропорядочных граждан не водилось сроду.

Шарманка перемалывала воздух: звучала ария «Забери пару алых глаз» из оперы Гилберта и Салливана «Вампиры Венеции, или Дева, Тень и Лезвие»⁷². Песня казалась подходящей обстановке. Прямо скажем, дева и лезвие в расследовании явно присутствовали, а тенью служил убийца, скрытый туманом и кровью.

Несмотря на свидетельство доктора Джекила и вердикт Бакстера, Борегар не отбрасывал возможность того, что преступления были делом разных рук, вроде удушений тхагов или казней Каморры⁷³. Если убийца хотел только лишить жертву жизни, то не слишком ли много увечий ей нанес? «Пэлл-Мэлл гэзетт» отважилась на вывод, что жестокая избыточность преступлений напоминала ацтекский ритуал. Более того, у Борегара она вызвала воспоминания о случаях в Китае, Египте и Сицилии, связанных с секретными обществами. Такие зверства преследовали цель не просто устранить врага, а также оставить послание единомышленникам жертвы и тем, кто мог стоять за ними. В столице кишели различные тайные организации и их агенты; вполне возможно, франкмасоны уже поклялись продолжить крестовый поход Абрахама Ван Хелсинга против принца-консорта и его потомства. В каком-то смысле, являясь членом клуба «Диоген», Борегар и сам был представителем подобной фракции; тайный совет разделился, разрываясь между верностью королеве и подозрительным отношением к лорду-протектору.

Зоркие глаза местной публики уже приметили хорошую одежду Чарльза, но их обладатели держались подальше. Борегар следил за часами в сюртуке и бумажником во внутреннем нагрудном кармане. Повсюду были проворные пальцы и длинные острые когти. «Новорожденные» нуждались не только в крови. Чарльз периодически взмахивал тростью, отражая недобрые предзнаменования.

Вампир с толстой шеей и ботинками двенадцатого размера прохлаждался напротив того места, где убили Лулу. Он довольно нерешительно пытался изображать обыкновенного зеваку, а не детектива, дежурящего здесь на случай, если старая поговорка об убийце, который всегда возвращается на место преступления, – правда. Вокруг дверей Космински все вычистили до блеска полиция и любители сувениров. Борегар попытался представить последние секунды жизни вампирши. Констебль, чье скучное дежурство прервало появление явного злоумышленника в плаще, поднялся с места. Борегар тут же показал свою карточку. «Новорожденный» увидел слова «Клуб „Диоген“» и разыграл целую пантомиму, одновременно отдавая честь и ухмыляясь. Потом он встал перед дверью, загородив Борегара от улицы, словно наблюдатель, работающий на подхвате у взломщика.

Чарльз встал на место, где умерла девушка, и ничего не почувствовал, кроме холода. По слухам, медиумы могли выследить человека по невидимому эктоплазматическому следу, словно гончие, идущие по запаху. Правда, те из них, кто предлагал помощь городской полиции, не добились значительных успехов. Ниша, в которой работал Серебряный Нож, оказалась небольшой. Лулу Шон была маленького роста, но убийце все равно пришлось согнуть тело жертвы и пинками затолкать его внутрь. Пятна на кирпичах, хотя их и пытались начисто оттереть, бросались в глаза на закопченной стене, словно торчащие в ране кости, и безошибочно показывали, куда брызнула кровь.

«Больше ничего, – подумал Борегар, – от этого мрачного визита добиться бы и не удалось».

Он пожелал детективу спокойной ночи и пошел прочь, ища кеб. Вампирская проститутка на Флауэр-энд-Дин-стрит предложила сделать его бессмертным за унцию или две крови. Чарльз бросил ей медную монету и продолжил свой путь. Как долго у него достанет сил сопротивляться? Борегар осознавал, что ему уже тридцать пять, он стал медлительнее. От холода ныли раны. Когда ему исполнится пятьдесят, шестьдесят, не покажется ли нынешняя решимость остаться «теплым» смешной, извращенной? Даже греховной? Не совершал ли он моральное самоубийство, отказываясь от вампиризма? Отец Чарльза умер в пятьдесят девять лет.

«Теплые» были кормом вампиров и их помощниками, днем они держали город на плаву. В Ист-Энде, а может, и в салонах Мэйфера уже появились вампиры, которые голодали так же, как и обыкновенные нищие. Сколько времени пройдет, прежде чем «отчаянные меры», за которые выступал сэр Дэнверс Кэрью⁷⁴, станут рассматриваться всерьез? Тот агитировал за то, чтобы в лагеря загнали еще больше «теплых», не только преступников, но и вообще любых здоровых индивидов, дабы те служили скотом для прокорма вампиров, чей род был важен для управления страной. Из Чертова Рва расползались истории, от которых у Борегара холодело сердце. Понятие преступления уже приобрело столь широкое толкование, что под него подпадали множество хороших людей, которые просто не могли прийти в согласие с новым режимом.

Наконец Чарльз нашел экипаж и предложил кебмену два флорина за поездку на Чейни-уок. Извозчик коснулся полей шляпы рукояткой кнута. Борегар уселся за складными дверными створками. Внутри экипаж был обит красной тканью и походил на плюшевые гробы, выставленные в витринах магазинов на Оксфорд-стрит, он казался излишне роскошным для такого квартала. Возможно, на нем в Ист-Энд приехал какой-то важный посетитель в поисках любовных приключений. Дома терпимости в квартале находились на любой вкус. Женщины и мальчики, «теплые» и вампиры продавались за несколько шиллингов. Уличных проституток вроде Полли Николс или Лулу Шон нанимали за пару медяков или за унцию крови. Вполне возможно, убийца явился вообще не из этих мест, а был одним из франтов, ищущих в Уайтчепеле особых удовольствий. Здесь доставали всё – или заплатив, или просто отняв.

По долгу службы Борегар оказывался в местах куда худших. Он много недель провел в Афганистане, где изображал одноглазого попрошайку, шпионя за русским посланником. По данным разведки, тот вроде бы подстрекал к бунту горные племена. Во время бурского восстания Борегар организовал подписание договора с народом амахаггеров, которые развлекались тем, что вечерами тушили в горшках головы пленников⁷⁵. Чарльз немало времени провел за границей, на секретной службе Ее Величества, но, когда вернулся домой, удивился тому, насколько изменился Лондон. Борегар никогда не видел более странного, опасного и причудливого города. Из сердца Империи столица превратилась в губку, способную впитывать кровь Великобритании, пока не лопнет.

Колеса кеба громыхали по дороге, убаюкивая, словно мягкий шум волн под килем корабля. Борегар еще раз подумал о причастности некоего тайного общества к этому делу – например, Герметического ордена Кола или друзей Ван Хелсинга. Лишь одна деталь не позволяла назвать убийства ритуальными: не хватало безошибочной подписи – вроде пяти зернышек апельсина, посылаемых ку-клукс-кланом предателю, или холодной рыбы, которую оставляли рядом с сицилийцем, бросившим вызов мафии. Здесь же единственной особенностью являлась подчеркнутая жестокость. То были деяния безумца, а не заговорщика. Впрочем, такое умозаключение не могло стать весомым доводом для уличных пустомель вроде тех, что во время дознания объявляли эти жалкие свежевания победами «теплых». Конечно, тайные общества вполне могли использовать злополучного сумасшедшего, непрестанно подталкивая человека в определенном направлении, превратив его в нацеленное оружие. Для свершения кровавого дела достаточно было лишь нажать на спусковой крючок.

Наверное, Борегар задремал, надеясь, что кебмен постучит по двери, когда они приедут. В какой-то момент он вдруг почувствовал злость и пришел в себя – он привык доверять своим периодическим приступам раздражения. Несколько раз они спасали ему жизнь.

Кеб ехал по Коммершиал-роуд, но не восток, а на запад. В сторону Лаймхауса. До Борегара доносился запах доков. Заинтригованный Чарльз решил посмотреть, к чему это приведет, надеясь, что причина столь непредвиденного поворота событий кроется не в банальном желании кебмена убить или ограбить пассажира.

Борегар ослабил рычажок на рукоятке трости, из ножен выскочили несколько дюймов сияющего лезвия. Клинок свободно выскользнет наружу, если понадобится. Но это была всего лишь сталь.

Глава 9. Карпатский квартет

Прежде чем вернуться в Тойнби-холл, Женевьева зашла в паб напротив Спиталфилдз-маркет. Ее здесь хорошо знали, как и в любом шумном баре на Уайтчепел-роуд, которую в народе прозвали «Четвертью мили ужасов»⁷⁶. Как показал опыт Анджелы Бердетт-Куттс⁷⁷, недостаточно сидеть в окружении душеспасительных трактатов и мыла в уютной церкви и ждать, пока туда придут падшие души, желая стать лучше. Реформатору необходимо самому познакомиться с наиболее отвратительными выгребными ямами пьянства и разврата. Конечно, по сравнению с марсельским борделем в 1786 году, дворцом в Санкт-Петербурге времен Екатерины Великой или замком Жиля де Рэ в 1437 году, паб «Десять колоколов»⁷⁸ будней ночью 1888 года больше напоминал кондитерскую «Компании газированного хлеба»⁷⁹. Если бы проститутки увидели мисс Ди в прежние годы, когда превратности длинной жизни довели ее до тяжелых обстоятельств, то они пришли бы в немалое замешательство. Когда-то она выглядела так, что рядом с Полли Николс или Лулу Шон показалась бы посудомойкой на фоне герцогинь.

В раскаленном воздухе «Десяти колоколов» стояли густые запахи табака, пива и пролитой крови. Как только Женевьева вошла внутрь, клыки в верхней челюсти выскользнули из десенных ножен. Она крепко сжала губы, дыша через нос. Животные, привязанные под барной стойкой, скулили и пытались вырваться из кожаных ошейников. Вудбридж, трактирщик, обладатель похожего на бочонок живота, выволок свинью за ухо и дернул ее за голову: забился кран, вставленный животному в шею. Толстяк вычистил спекшуюся кровь и повернул ручку, пустив брызгающую струйку в стеклянную кружку. Нацеживая пинту, он перекидывался шутками на густом девонском диалекте с «новорожденным» носильщиком, работавшим на рынке. Женевьева прекрасно знала затхлый вкус свиной крови. Та сдерживала красную жажду, но не утоляла ее. Вампирша сглотнула слюну. Вот уже много ночей у нее не хватало времени и возможностей завести постоянного спутника. Работа отнимала столько сил, что питалась Женевьева редко и не слишком хорошо. За ней стояла мощь столетий, но даже старейшина не могла выйти за определенные границы. Ей нужен был добровольный партнер и вкус крови во рту.

Она знала большинство завсегдатаев если не по имени, то по крайней мере с виду. Роуз Майлетт⁸⁰, «теплая» проститутка, которая, по мнению Женевьевы, приходилась матерью Лили, надрезала палец перочинным ножом и сцеживала кровь в крохотные рюмки для джина, которые продавала по пенни за штуку. Сын Вудбриджа Джорджи, парень в фартуке, с заячьей губой и мягким лицом, бегал между столами, собирая пустые бокалы и вытирая оставшиеся от них мокрые круги. Джонни Тэйн⁸¹, работавший сверхурочно с тех пор, как увидел, что Серебряный Нож оставил от Полли Николс, сидел за угловым столом с парочкой детективов, униформу которых скрывали твидовые пальто. Клиенты, как обычно, разбились по группкам: сезонные рабочие надеялись на рыночные перемены, солдаты и моряки искали девочек, а «новорожденные» жаждали кое-чего основательнее жидкой свинины.

Около стойки Кэти Эддоус жеманно улыбалась какому-то здоровяку, гладя его по волосам и прижимаясь щекой к массивному плечу. Она отвернулась от возможного клиента и помахала Женевьеве. Из-под повязки, скрывавшей руку, торчали одеревенелые распухшие пальцы. Будь у Дьёдонне больше времени, она бы занялась здоровьем проститутки прямо сейчас. Мик Риппер, точильщик ножей, славившийся репутацией лучшего трехпалого щипача во всем Лондоне, подошел к ухажеру Кэти, но, как только увидел его лицо, тут же отскочил, засунув руки глубоко в карманы.

– Вечер добрый, мисс Ди, – сказал Джорджи. – У нас тут сегодня такая толкучка.

– Я вижу, – ответила она. – Надеюсь, ты придешь в Тойнби-холл на новый курс лекций.

Парень явно засомневался, но улыбнулся:

– Если отец отпустит вечером. И если на улице будет безопасно ночью.

– В новом году, Джорджи, мистер Друитт утром станет вести занятия по математике. Ты из многообещающих юношей. Никогда не забывай о своем потенциале.

У парня был талант к цифрам: он легко запоминал детали и цены трех разных заказов одновременно. Такой дар, отточенный в классах Друитта, мог обеспечить ему положение. Джорджи имел возможность пойти по жизни дальше своего отца и стать лендлордом, а не трактирщиком.

Женевьева села за маленький столик одна и ничего не заказала. Она завернула сюда только для того, чтобы отсрочить возвращение в Холл. Там пришлось бы сообщить о ходе дознания Джеку Сьюарду, а сейчас ей просто не хотелось думать о последних минутах жизни Лулу Шон. Как только аккордеонист заунывно затянул «Маленькую желтую птичку»⁸², несколько сентиментальных пьяниц попробовали – правда, с крайне незначительным успехом – вспомнить текст песни.

Женевьева тихо пробормотала про себя:

 
«Прощай, желтая пташка,
Я лучше брошу вызов морозу,
На студеном ветру,
Чем буду в клетке златой, на миру».
 

В паб грузно протопало несколько новых посетителей, вслед за ними в зал ворвался порыв холодного ветра. Посетители на мгновение замолкли, а потом загомонили с новой силой.

Вероятный кавалер Кэти отвернулся от стойки, грубо оттолкнув «новорожденную» прочь. Та опять повязала шаль вокруг покрытых коростами плеч и с достоинством ушла, хромая на сломанном каблуке. Мужчиной оказался Костаки, карпатец, присутствовавший на дознании. Трое вошедших были его приятелями, хмурыми представителями варварской породы, которых Влад Цепеш привез из своей горной родины и выпустил на волю в Лондоне. Женевьева узнала Эззелина фон Клатку, серолицего австрийца с короткострижеными волосами и черной бородой, густой, как мох, славившегося умением укрощать хищников.

Скрежеща нагрудниками доспехов, Костаки и фон Клатка обнялись, после чего принялись громко выкрикивать приветствия на немецком, любимом языке полукровок – Mittel Euroрäer, из которых состояла гвардия Дракулы. Костаки поприветствовал остальных, одного из них звали Мартином Кудой, и он был относительно молодым вампиром, недавно разменявшим свой первый век, а второй оказался графом Вардалеком, женственным и похожим на змею венгром, единственным среди собравшихся карпатцев, кто имел титул.

Вудбридж предложил посетителям отведать свиной крови, но фон Клатка лишь молча взглянул на него. Близкое окружение принца-консорта не одобряло, когда вместо людей в пищу употребляли животных. Гвардейцы вели себя так, что больше походили на офицеров оккупационной армии, напоминая Женевьеве то ли пруссаков, то ли монголов. Они маршировали, окруженные собственным высокомерием, снисходительно смотря как на «новорожденных», так и на «теплых».

Фон Клатка выбрал стол в центре зала и принялся сверлить взглядом двух моряков, пока те не решили уйти к стойке, оставив своих потрепанных спутниц. Рыцарь отпустил двух женщин, «новорожденную» и «теплую» проститутку без зубов, но позволил остаться последней, хладнокровной цыганке, которая с гордостью носила шрамы на шее.

Карпатцы непринужденно откинулись на спинки стульев. Они походили на внебрачных детей Бисмарка и Джеронимо⁸³: блистали начищенными сапогами, бряцали тяжелыми мечами и выставляли напоказ пестрые трофеи, собранные за годы войн. На шее фон Клатки висел золотой шнур с высохшими кусками плоти. Женевьева догадалась, что это человеческие уши. Шлем Куды украшала волчья голова; щиток по краям окаймляли зубы, глазницы зверя были зашиты красной нитью, шкура с густой шерстью свисала до середины спины, а хвост едва не подметал пол.

Самой же выдающейся фигурой из компании казался Вардалек, его жакет представлял собой пухлое собрание складочек и оборочек, покрытое калейдоскопическим рисунком искорок и блесток. Толстый слой пудры на лице скрывал гноящуюся кожу. Круги румян, словно вампир недавно участвовал в представлении мимов, рдели на щеках, алый «лук Купидона»⁸⁴ был нарисован на губах, растянутых двухдюймовыми клыками. Его жесткие золотые волосы лежали изящно завитыми локонами, две одинаковые косички свисали с основания шеи крысиными хвостиками. Сегодня граф соизволил повеселиться, и остальные играли роль его эскорта в походе по борделям. Вардалек принадлежал к числу тех вампиров, что всегда волновались по поводу того, насколько близко они расположены к принцу-консорту, и любили говорить не только об очевидных узах кровной линии, но и о прямой династической связи. Даже в самом незначительном разговоре и по самому ничтожному поводу венгр упоминал королевскую персону не менее трех раз, причем всегда с насмешливыми присказками вроде «как я говорил Дракуле» или «как наш дорогой принц упомянул прошлой ночью».

Граф обозрел комнату и разразился тоненьким хихиканьем, прикрывая рот хрупкой ладошкой с зелеными ногтями, выступающей из облака кружев на запястье. Он прошептал что-то фон Клатке, тот плотоядно ухмыльнулся и махнул рукой Вудбриджу.

– Этот мальчик, – спросил Эззелин на своем ломаном английском, указывая когтем на Джорджи. – Сколько за этого мальчика?

Трактирщик промямлил, что Джорджи не продается.

– Глупец, ты не понять, – настаивал рыцарь. – Сколько?

– Это мой сын, – запротестовал Вудбридж.

– Тогда ты должен быть польщен такой честью, – заверещал Вардалек. – Ведь твое пухлое отродье порадует собой столь изысканных джентльменов.

– Это граф Вардалек, – объяснил Куда, которого Женевьева сразу сочла сопливым прихвостнем аристократа. – Он очень близок к принцу-консорту.

Только Костаки сидел тихо, не спуская глаз с окружающих.

Посетители паба замолчали, наблюдая за происходящим. Женевьева пожалела, что Тэйн с детективами ушли, хотя эти громилы явно не послушались бы простых полицейских.

– Такой милый мальчик, – сказал венгр, стараясь заставить юношу сесть себе на колени. Джорджи окаменел от страха, и старейшина вцепился в его руку. Длинный красный язык выскочил изо рта и оцарапал щеку сына трактирщика.

Фон Клатка вытащил бумажник, толстый, как мясной пирог, и бросил ворох банкнот в лицо Вудбриджа. Обычно краснощекий, тот посерел, глаза его налились слезами.

– Не стоит возиться с мальчиком, – сказала Кэти Эддоус, проскальзывая между фон Клаткой и Кудой, обнимая их за талии. – Вам, джентльмены, нужна настоящая женщина, со всей подобающей экипировкой.

Рыцарь оттолкнул ее прочь, отшвырнув прямо на покрытый булыжниками пол. Куда хлопнул товарища по плечу. Тот зло взглянул на него, и младший вампир отпрянул, лицо его превратилось в вытянутый белый треугольник.

Вардалек все еще ласкал Джорджи, мурлыкая ему на ухо мадьярские нежности, которые едва ли мог оценить ребенок из Девоншира. Кэти отползла к стойке и там встала. Пустулы на ее лице прорвались, и живица засочилась в глаз.

– Ваши превосходительства, – начал Вудбридж, – пожалуйста…

Куда встал и положил руки на плечи трактирщика. Он был на целый фут ниже дородного «теплого» мужчины, но красный огонь в глазах ясно давал понять о том, что он мог разорвать человека на части и высосать кровь из его останков.

– Как тебя зовут, милый? – спросил Вардалек.

– Д-д-джорджи…

– Ха-ха, а как тебя еще называют? Жоржик-Коржик, пирожок и пышка?

Придется вмешаться. Вздохнув, Женевьева встала.

– Пирожком и пышкой ты станешь, – мурлыкал Вардалек, его зубы царапали пухлую шею мальчика.

– Джентльмены, – начала она, – позвольте этим людям заниматься своими делами и оставьте их в покое.

Карпатцы замолчали от удивления. Рот Вардалека открылся, и Дьёдонне увидела, что от всех его зубов, кроме клыков, осталась лишь зеленая гниль.

– Уйди, «новорожденная», – насмешливо отозвался Куда. – Если понимаешь, что для тебя лучше.

– Она не «новорожденная», – пробормотал Костаки.

– Кто эта несносная маленькая персона? – спросил Вардалек. Он слизывал слезы со щек Джорджи. – И почему она все еще остается не-мертвой спустя несколько секунд после того, как оскорбила меня?

Мартин оставил Вудбриджа в покое и бросился на нее. Быстрая, словно бешено раскрученный зоотроп⁸⁵, Женевьева резко наклонилась в сторону и вонзила локоть подхалиму под ребра, когда тот проносился мимо, отбросив его через всю комнату. Вампир рухнул, волчий шлем упал с его головы, и кто-то едва ли случайно опрокинул в него горшок с похлебкой.

– Я Женевьева Сандрин де Л’Иль Дьёдонне, – объявила она, – из чистой кровной линии Шанданьяка.

По крайней мере, на Костаки это произвело впечатление. Он сел прямо, словно внимая, его кровавые глаза расширились. Фон Клатка заметил изменившееся отношение товарища и, не сдвинувшись с места, также вышел из драки. Женевьева видела нечто подобное в покерной гостиной Аризоны, когда дантист, обвиненный в мошенничестве, заявил трем дюжим погонщикам, возившимся с кобурами, что его имя – Холлидей⁸⁶. Тогда двое из них выглядели точно так же, как сейчас Костаки и фон Клатка. Она уже уехала из Тумстоуна и похорон третьего не увидела.

В схватке остался только граф Вардалек.

– Отпусти мальчика, – сказала она, – «новорожденный»!

Ярость вспыхнула в глазах венгра, когда тот оттолкнул Джорджи и встал. Он был выше ее и столь же стар. В руках его таилась ужасающая сила. Вздувшиеся ногти превратились в кинжалы, лак на них поплыл, как масло на противне. Он покрыл расстояние до Женевьевы со скоростью змеи, люди вокруг не успели даже моргнуть. Граф был быстрым, но происходил из больной кровной линии Влада Цепеша. Женевьева схватила его за запястья, остановив ножи-пальцы в дюйме от своих глаз.

Вардалек оскалился, пена потекла по напудренному подбородку, капая на пышное жабо. Смрадное дыхание графа, словно по поверью, отдавало могилой. Мускулы венгра от напряжения питонами заворочались под кожей, но Женевьева не ослабила хватки и медленно убрала руки противника от лица, подняв их так, будто устанавливала стрелки огромных часов на без десяти два.

Сквернословя по-мадьярски, Вардалек сделал предположение, что Женевьева имеет постоянную плотскую связь с баранами. Что ее груди сосут только кошки, и от такого яда скоро отравятся. Что семь поколений навозных жуков скопились в волосах ее бесполезной женственности. Дьёдонне послала ему воздушный поцелуй, сжала пальцы, услышав, как трещат кости, и острыми ногтями разрезала тонкие вены на запястьях венгра. В его водянистых глазах пробилась паника.

Тихо, так, чтобы слышал только он, Женевьева сообщила Вардалеку на его родном языке, что, по ее мнению, предки графа занимались любовью только с горными козлами, а его детородный орган столь же вял, как и недавно вскрытый чумной бубон. Потом она поинтересовалась, как же теперь дьявол обходится без собственной задницы, ведь Вардалек использует эту нежную часть чертовой анатомии в качестве лица.

– Отпустите его, – сказал фон Клатка без малейшей угрозы в голосе.

– Вырви его гнилое сердце, – пробормотал кто-то, неожиданно расхрабрившись после того, как над карпатцем стали одерживать победу.

Дьёдонне толкнула вампира вниз, ноги у него подогнулись, он чуть не упал, но Женевьева, не разжимая рук, заставила графа встать на колени, и тот захныкал, чуть ли не жалостливо глядя ей в лицо. Она почувствовала, как воздух сушит обнажившиеся клыки, как мускулы лица начали растягиваться, превращая его в звериную маску.

Голова Вардалека откинулась назад, глаза налились кровью. Золотой шлем волос соскользнул на пол, обнажив воспаленную кожу на голове. Женевьева отпустила старейшину, и тот рухнул около ее ног. Фон Клатка и Костаки помогли ему подняться, последний чуть ли не с нежностью водрузил парик на темя графа. Куда тоже встал и вытащил меч, сверкнувший характерным отблеском серебра, сплавленного с железом. Костаки с отвращением заставил его вернуть оружие в ножны.

Вудбридж уже открыл дверь, готовясь выставить карпатцев на улицу. Джорджи убежал, поспешив смыть слюну Вардалека с лица. Женевьева быстро обрела привычную спокойно-красивую форму, но осталась настороже. Болтовня в трактире возобновилась, и аккордеонист, хорошо знавший только одну тему, затянул песню «Она была всего лишь птицей в клетке золотой».

Фон Клатка вывел Вардалека на улицу, за ними последовал Куда, волоча по полу грязный хвост. Костаки остался, обозревая обломки. Он посмотрел туда, куда рыцарь бросил деньги, и криво улыбнулся, фыркнув. Банкноты давно исчезли, словно пролитое пиво, впитанное губкой. Цыганка невинно стояла в противоположном конце паба. От усмешки невозмутимое лицо гвардейца, казалось, треснуло вдоль морщин, но разрывы тотчас залечились.

– Госпожа старейшина, – сказал он и отдал честь, прежде чем повернуться к выходу, – мое почтение.

Глава 10. Пауки в собственной паутине

Они приехали в Лаймхаус. Место находилось где-то неподалеку от Темзы. Борегар по опыту знал, что плохая репутация этого района вполне заслуженна. Каждую ночь здесь вымывало на грязный берег столько безымянных трупов, сколькими Серебряный Нож не мог похвастаться и за три месяца. Со скрипом, стуком и шарканьем экипаж проехал сквозь каменный проход, после чего остановился. Кебмену, наверное, пришлось согнуться вдвое, чтобы не задеть потолок арки.

Чарльз схватился за рукоять меча-трости. Двери открылись, и во тьме сверкнули красные глаза.

– Прошу прощения за неудобство, Борегар, – промурлыкал шелковый голос, мужской, но не слишком мужественный, – но я думаю, вы поймете. Мы находимся в несколько щекотливом положении…

Чарльз вышел из кеба и оказался во дворе одного из перенаселенных городских районов рядом с доками. Туман здесь стелился завитками, свисал листьями водорослей, словно желтой кисеей. Вокруг стояли люди. Говоривший оказался англичанином, вампиром в хорошем пальто и мягкой шляпе, лицо его скрывала тьма. Судя по нарочито расслабленной позе, он, скорее всего, некогда был спортсменом; Борегар и четырех раундов с ним не выдержал бы. Кроме него вокруг стояли согбенные китайцы с косичками, скрывавшие ладони в широких рукавах одежд. Большинство оказались «теплыми», но рядом с экипажем находился «новорожденный», обнаженный до пояса, который тем самым показывал свои татуировки с драконами и безразличие не-мертвого к осенней прохладе.

Когда англичанин ступил вперед, лунный свет озарил его молодое лицо. У него были красивые ресницы, как у женщины, и Борегар сразу узнал этого человека.

– Я видел, как вы выбили шесть шестерок из шести мячей в 1885 году⁸⁷, – сказал он. – В Мадрасе. Матч «Джентльменов» против «Игроков»⁸⁸.

Спортсмен скромно пожал плечами.

– Приходится играть с тем, что швырнула тебе судьба, я всегда так говорю.

Чарльз слышал, как имя этого человека упоминали в Звездной палате в связи с дерзкими, но в то же время удивительно изящными ограблениями ювелиров⁸⁹. Судя по всему, участие спортсмена в похищении подтверждало то, что именно он был автором тех криминальных подвигов. Борегар полагал, что даже джентльмен обязан иметь профессию, и в матчах по крикету всегда болел за «Игроков».

– Сюда, – сказал взломщик-любитель, указывая на мокрый участок каменной стены.

«Новорожденный» китаец нажал на кирпич, и кладка ушла вверх, обнажив дверь, больше похожую на люк.

– Лучше пригнуться, а то можно голову расшибить. Эти китаезы чертовски маленькие.

Борегар двинулся за вампиром, который в темноте видел лучше него, а следом потянулись остальные. Когда татуированный азиат пригнулся, драконы на его плечах безмолвно заревели и забили крыльями. Процессия двигалась по ведущему вниз проходу, и Чарльз сообразил, что они уже спустились под улицу. Стены вокруг мерцали от влаги, воздух холодил язык и казался неприятным на вкус; тоннели, похоже, находились недалеко от реки. Пройдя мимо шахты, из которой смутно доносилось бурление воды, Борегар вспомнил о безымянных трупах. Похоже, немало людей окончило здесь свой путь. Коридор расширился, и Чарльз сделал вывод, что эта часть лабиринта намного старше предыдущей. Objets d’art⁹⁰ изрядной древности и восточного происхождения стояли на каждом перекрестке. После множества поворотов, спусков и дверей похитители наконец уверились, что их пленник не найдет дорогу наверх без провожатого. Его недооценили; впрочем, Борегар был этому только рад.

Неожиданно из-за стены донеслось какое-то верещание, и он вздрогнул, не в силах определить источник шума, хотя кричало явно какое-то животное. «Новорожденный» повернулся на звук и резко дернул в сторону голову нефритовой гусеницы. Открылась дверь, Чарльза впустили внутрь, в скудно освещенную, но богато обставленную гостиную. Окон в ней не было, только ширмы в китайском стиле. Посредине стоял большой письменный стол, за которым сидел ветхий китаец, чьи длинные твердые ногти, заточенные, как кинжалы, покоились на книге записей. Присутствовали тут и другие люди, с удобством расположившиеся в креслах, расставленных подковой вокруг стола. Невидимое трескучее создание замолкло.

Один из мужчин повернул голову, и, освещенное горящим кончиком сигары, его лицо превратилось в дьявольскую маску. Он был вампиром, а вот китаец – нет.

– Мистер Чарльз Борегар, – начал уроженец Поднебесной империи, – вы так добры, что решили присоединиться к столь гнусной и недостойной компании.

– О, это вы были так добры, пригласив меня…

Китаец хлопнул в ладоши и кивнул слуге с невозмутимым лицом, судя по виду – бирманцу.

– Возьми у нашего гостя плащ, шляпу и не забудь про трость.

Борегара освободили от его ноши. Когда бирманец подошел ближе, Чарльз обратил внимание на кольцо в ухе и ритуальную татуировку на шее, поинтересовавшись:

– Дакойт?⁹¹

– Вы наблюдательны, – подтвердил китаец.

– У меня есть некоторые познания в области тайных обществ.

– Да, мне это известно, мистер Борегар. Наши пути пересекались три раза: в Египте, в Кашмире и в Шанхае. Вы стали причиной ряда небольших неудобств.

Чарльз понял, с кем говорит, и постарался улыбнуться, сразу сочтя себя покойником.

– Мои извинения, доктор.

Китаец наклонился вперед, лицо его озарил луч света, ногти клацнули по столу. У него был шекспировский лоб и улыбка как у самодовольного Сатаны.

– Не стоит ворошить прошлое, – отмахнулся от извинений старец. – То были мелкие, вполне обычные дела. Моих личных интересов вы ни разу не задели.

Борегар попытался не выдать собственного облегчения. Несмотря на свою дурную славу, преступный мандарин был известен как человек слова. Его хорошо знали под именами Доктор Дьявол и Повелитель Странных Смертей⁹². Он участвовал в Совете Семи, управляющем органе Си-Фаня, тонга, чье влияние распространялось во все пределы Земли. Майкрофт считал этого жителя Поднебесной одним из трех самых опасных людей в мире.

– Хотя, – добавил китаец, – если бы наша встреча произошла на Дальнем Востоке, полагаю, ее течение было бы неприятно как для вас, так и, признаюсь, для меня. Вы понимаете, к чему я клоню?

Борегар понимал, причем очень хорошо. Они встретились под флагом перемирия, но его спустят, как только клуб «Диоген» вновь потребует от него разобраться с Си-Фанем.

– Сейчас же эти вопросы не представляют для нас интереса.

Взломщик-любитель прибавил газ в светильниках, и лица собравшихся стали ясно различимы. Трескучее создание разразилось скрежетом, но тут же успокоилось, когда Доктор Дьявол бросил на него холодный взгляд. В углу комнаты располагалась большая золотая клетка, построенная словно для попугая с шестиметровыми крыльями. Там сидела обезьяна. Китаец был известен своим странным вкусом на домашних любимцев. Борегар вспоминал об этом каждый раз, когда пользовался скребницей с ручкой из змеиной кожи.

– К делу, – фыркнул вампир с военной выправкой, – время – деньги, помните об этом…

– Тысяча извинений, полковник Моран. На Востоке мы управляемся с делами по-другому. Здесь же нам придется склониться перед западным образом мыслей, поторопиться и подсуетиться, поспешить с усердием.

Любитель сигар поднялся, разогнув долговязую фигуру, на которой висел сюртук со следами мела на карманах. Полковник сразу смешался и сел на место, опустив глаза. Голова тощего джентльмена поворачивалась из стороны в сторону, как у ящерицы, клыки выступали над нижней губой.

– Мой коллега – деловой человек, – объяснил он, время от времени вдыхая табачный дым. – Наш любитель крикета – дилетант. Гриффин, вон там, – ученый. Капитан Макхит, который, кстати говоря, шлет вам свои извинения, – солдат. Сайкс – наследник фамильного бизнеса. Я сам – математик⁹³, ну а вы, мой дорогой доктор, настоящий художник.

– Профессор льстит мне.

Борегар также слышал о профессоре, пожалуй, самом дурном англичанине из тех, кого еще не отправили на виселицу. Брат Майкрофта, детектив-консультант, имел на него своего рода зуб.

– Двое из трех самых опасных людей в мире присутствуют в одной комнате, – заметил он, – и я спрашиваю себя: где же третий?

– Я вижу, наши имена и положение не являются для вас секретом, мистер Борегар, – сказал китаец. – Доктор Никола не смог посетить наше маленькое собрание. Думаю, сейчас его можно найти на берегах Тасмании, где он исследует место крушения неких затонувших судов. Мы его не интересуем. У него собственные планы.

Борегар осмотрел тех, кто еще не представился. Гриффин, которого упомянул профессор, оказался альбиносом, практически неразличимым на фоне комнаты. Сайкс же был человеком со свиноподобным лицом, «теплым», небольшого роста, но кряжистым и явно жестоким. В кричащем полосатом пиджаке и с вульгарно напомаженными волосами, он казался неуместным в столь выдающейся компании, так как единственный здесь походил на преступника.

– Профессор, если вы потрудитесь объяснить нашему почтенному гостю…

– Благодарю вас, доктор, – ответил человек, которого иногда называли Наполеоном преступности. – Мистер Борегар, насколько вы знаете, никто из нас – и сейчас я включаю вас в наше число – не имеет общих дел друг с другом. Мы следуем собственными путями. И если они иногда пересекаются… ну, тогда общее положение вещей становится несколько неблагоприятным. В последнее время произошли некоторые перемены, но какие бы личные метаморфозы ни случались непосредственно с нами, призвание наше по большому счету не изменилось. Мы всегда были теневым сообществом, им и остались. В какой-то мере мы даже достигли соглашения: строим друг другу козни, но когда встает солнце, то проводим черту. Все устроилось. И меня крайне огорчает то, что теперь граница, разделяющая наши сообщества, рушится…

– По всему Ист-Энду проводятся полицейские рейды, – встрял Сайкс. – Этот идиот, Чарли Уоррен, по привычке послал в бой проклятую кавалерию. Годы чертовой работы пошли прахом за одну ночь. Дома разгромлены. Игорные притоны, девочки, опиум – ничего святого. Наш бизнес был куплен и проплачен, и эти сволочи сыграли с нами дурную шутку, когда отказались от сделки.

– У меня нет связей в полиции, – сказал Борегар.

– Не считайте нас наивными, – ответил профессор. – Как у всех агентов клуба «Диоген», у вас вообще нет официальной должности. Но официальность и эффективность – это разные вещи.

– Наши интересы будут ущемляться до тех пор, – пояснил Доктор, – пока джентльмен, известный как Серебряный Нож, находится на свободе.

Чарльз кивнул:

– Предполагаю, что да. Всегда есть шанс, что убийца попадется во время рейда.

– Он не один из нас, – фыркнул полковник Моран.

– Он полный безумец, чокнутый, вот кто он. Послушайте, тут особо брезгливых нет – вы понимаете, о чем я? – но этот парень зашел чересчур далеко. Если шлюха слишком много о себе думает, то режешь ей лицо, а не горло.

– Насколько мне известно, никто не говорил, что один из вас причастен к убийствам.

– Не в этом дело, мистер Борегар, – продолжил профессор. – Наша теневая империя больше похожа на паутину. Она покрывает собой весь мир, но ее сердце здесь, в Лондоне. Этот организм – причудливое сплетение множества связей, а потому он чрезвычайно раним. Если перерезать достаточно нитей, все разрушится. А сейчас их секут направо и налево. Мы все пострадали после убийства Мэри Энн Николс, и неудобства возрастают вдвое с каждым новым бесчинством. Всякий раз, когда убийца наносит удар обществу, мы не остаемся в стороне.

– Мои шлюхи не хотят выходить на улицу, пока он там разгуливает. А это ударяет по карману. Деньжата кончаются, – распалялся Сайкс.

– Я уверен, что полиция поймает его. Только за сведения о преступнике дают награду в пятьдесят фунтов.

– А мы – тысячу гиней, но никаких результатов.

– Забудьте, что там говорят о нас, что мы-де жмемся, как еврейский кагал. Если мы завалим старину Серебряного Ножа, то спровадим его бобби быстрее, чем ирландский щипач трахнет пьяного педика.

– Прошу прощения?

– Мистер Борегар, – пояснил Доктор. – Наш коллега пытается сообщить следующее: мы должны объединить наши скромные усилия с доблестной полицией. Мы клянемся, что, если какая-либо информация попадет в наши руки – а к нам идут сведения по очень многим каналам, – она тут же станет известна вам. Но у нас есть одно условие: насколько нам известно, клуб «Диоген» попросил вас проявить личный интерес к этому делу, и мы бы желали, чтобы вы занялись им со всей возможной решительностью.

Чарльз не подал вида, насколько глубоко поразило его то, что внутренняя кухня тайного совета каким-то образом известна Повелителю Странных Смертей. И тем не менее китаец явно в деталях знал о встрече, состоявшейся буквально два дня назад. О той самой встрече, на которой председатель совещания предположил, что от Си-Фаня не будет ничего слышно по крайней мере несколько лет.

– Этот прохвост выкидывает фортели, – сказал взломщик-любитель, – и с него лучше содрать форму и выгнать с поля ко всем чертям.

– Мы назначали награду в тысячу гиней за сведения о нем, – пояснил полковник, – и две тысячи за его проклятую голову.

– В отличие от полиции, у нас нет проблем с теми, кто хочет обманом получить награду. Такие люди в паутине долго не живут. Между нами достигнуто понимание, мистер Борегар?

– Да, профессор.

Губы «новорожденного» изогнулись в тонкой улыбке. Серебряный Нож ничего не значил для «пауков», но вот беглый огонь по преступности стал неудобством, которого они вынести не могли.

– А что произойдет, когда Уайтчепельского Убийцу поймают?

– Тогда все пойдет по-прежнему, – сказал Моран.

Доктор мудро кивнул, а Сайкс сплюнул:

– Да уж, парень, чертовски верно.

– Как только наше соглашение подойдет к концу, – объявил китаец, – все вернется на круги своя. И я бы советовал вам уйти на покой вместе с мисс Чёрчвард и оставить дела моих соотечественников другим людям. В предыдущем браке вас постигла такая ужасная трагедия, вы заслужили несколько лет счастья.

Борегар сдержал гнев. Угроза Пенелопе выходила за всякие пределы.

– Я же со своей стороны, – сказал профессор, сверкая глазами, – надеюсь уйти в тень, передав непосредственные дела организации полковнику Морану. Теперь у меня появилась возможность жить столетиями, а значит, и время, необходимое для усовершенствования моей модели вселенной. Я намереваюсь предпринять странствие в сферы чистой математики, путешествие, которое унесет меня за пределы скучной геометрии пространства.

Доктор улыбнулся, смежив глаза и приподняв тонкие усы. Казалось, только он оценивает по справедливости грандиозные планы профессора. Все остальные в круге выглядели так, словно съели тухлое яйцо, пока глаза математика сверкали при мысли о бесконечности множащихся теорем, расширяющихся и заполняющих все вокруг.

– Только представьте, – сказал профессор, – одна теорема, включающая в себя все.

– Кеб отвезет вас на Чейни-уок, – объяснил уроженец Поднебесной. – Наша встреча подошла к концу. Послужите общей цели и будете вознаграждены. Если же вы нас подведете, то последствия окажутся… не столь приятными.

Взмахом руки Борегара отпустили.

– Наше почтение мисс Чёрчвард, – сказал Моран, бросив на гостя злобный и наглый взгляд. Чарльзу показалось, что он заметил гримасу недовольства на невозмутимом лице китайца.

Пока спортсмен вел его обратно по лабиринту, Борегар размышлял о том, со сколькими еще дьяволами ему предстоит заключить сделку, чтобы разрешить это дело. Он подавил в себе желание обогнать проводника и самому отвести того к выходу. Чарльз решил, что он, конечно, может удивить пешку, но лучше пусть круг по-прежнему недооценивает его.

Когда они добрались до поверхности, уже занимался рассвет. Мазки серо-синего цвета вздымались на востоке, а чайки летали над Темзой, крича и выпрашивая завтрак.

Кеб стоял во дворе, возница нахохлился на облучке, закутавшись в черное покрывало. Шляпа, плащ и трость Чарльза ждали внутри экипажа.

– До свиданья, – сказал игрок в крикет, сверкая красными глазами. – Увидимся в палате лордов.

Глава 11. Вопросы малой важности

– Почему ты так тиха, Пенни?

– Что? – воскликнула она, неожиданно вырванная из злого сна. Шум приема тут же объял ее, напоминая театральное шушуканье закулисных разговоров.

С показной суровостью Арт упрекнул спутницу:

– Пенелопа, мне кажется, ты спишь. Я трачу свое скудное остроумие на тебя вот уже несколько минут, но ты, похоже, не воспринимаешь ни слова. Когда я стараюсь удивить тебя, ты бормочешь: «О, как верно», – когда же пытаюсь взять серьезную ноту, желая соответствовать твоему настроению, ты начинаешь вежливо смеяться, прикрывая рот веером.

Вечер прошел зря. Сегодня она должна была впервые появиться на людях вместе с Чарльзом, выйти в свет как помолвленная женщина. Она планировала этот вечер неделями, выбирала правильный наряд, правильный корсаж, подходящее светское событие и подобающую компанию. Но из-за таинственных хозяев Чарльза все пошло прахом. Пенелопа весь вечер пребывала в плохом настроении, стараясь хотя бы не хмуриться по старой привычке. Ее гувернантка, мадам де ля Ружьер⁹⁴, часто предупреждала, что если ветер сменится, то ее лицо навеки застынет в таком выражении; теперь же, разглядывая себя в зеркале, выискивая хотя бы намеки на морщины, она поняла, что старая служанка не так уж и заблуждалась.

– Ты прав, Арт, – признала мисс Чёрчвард, унимая бурлящую внутри ярость, которая всегда пробуждалась в ней, когда события развивались не так, как она хотела. – Я отвлеклась.

Он попытался принять комически оскорбленный вид, и кончики зубов выступили зернышками риса, прилипшими к нижней губе.

В противоположном конце ресторана Флоренс беседовала с пьяным джентльменом – как поняла Пенелопа, критиком из «Телеграф». Миссис Стокер по идее должна была стать предводителем в этой вылазке на враждебную территорию – их симпатии традиционно склонялись к «Лицеуму», но нынче пришлось идти в «Критерион»⁹⁵, – однако она оставила своих сторонников в обществе друг друга. Так типично для Флоренс! Легкомысленная, она не уставала флиртовать, даже приближаясь ко второй половине третьего десятилетия своей жизни. Неудивительно, что ее муж исчез. Как и Чарльз этим вечером.

– Ты думаешь о Чарльзе?

Пенелопа кивнула, размышляя, много ли правды таилось в слухах о способности вампиров читать мысли. Впрочем, ее думы, призналась себе мисс Чёрчвард, сейчас мог увидеть кто угодно, настолько крупными буквами они были написаны. Ей надо сосредоточиться и не хмуриться, не то она кончит, как глупая бедная Кейт. Всего двадцать два года, а лицо уже испорчено от постоянного смеха и плача.

– Даже когда я весь вечер провожу с тобой, Чарльз все равно стоит между нами. Чтоб его…

Борегар должен был сопровождать их на премьеру, но послал нарочного с письмом, принося извинения и вверяя Пенелопу на весь вечер заботам Флоренс. Он уехал по каким-то правительственным делам, которых она не должна была знать. Это страшно раздражало. После замужества, если только она не переоценивала свою способность к убеждению, обстоятельства в их доме значительно изменятся.

Корсет у Пенелопы был настолько тугим, что она едва могла дышать, a décolletage⁹⁶ – столь глубоким, что вся кожа от подбородка до середины груди уже онемела от холода. И ничего не оставалось, кроме как обмахиваться веером, ведь она не могла рисковать и положить его на стул, где на него мог сесть какой-нибудь подвыпивший олух.

Изначально Арт должен был сопровождать Флоренс, но та оставила его, так же как Пенелопу – ее жених, и потому теперь он чувствовал себя обязанным слоняться без дела поблизости, словно пылкий обожатель. Их уже дважды поздравляли знакомые, а один, указывая на Арта, задал смущающий вопрос: «Это наш счастливый джентльмен?» Лорд Годалминг принимал подобные конфузы с юмором.

– Я не хотел говорить о Чарльзе дурно, Пенни. Приношу свои извинения.

После объявления о грядущей свадьбе Арт стал сама забота. Когда-то и он был помолвлен с девушкой, которую Пенелопа хорошо помнила, но произошло нечто ужасное. Она легко могла понять Арта, особенно в сравнении с Чарльзом. Ее жених постоянно делал паузу, прежде чем обратиться к ней. Он ни разу не назвал ее Памелой, но они оба со страхом ждали этого ужасного, но неизбежного момента. Всю свою жизнь она шла позади своей блистательной родственницы, чувствуя озноб всякий раз, когда люди сравнивали их друг с другом, и прекрасно зная, что ее всегда будут считать меньшей из двух мисс Чёрчвард. Но Памелы не стало, а Пенелопа уже была старше того возраста, в котором умерла кузина.

– Уверяю тебя, Чарльз не смог к нам присоединиться из-за дел высочайшей важности. Его имя вряд ли когда-нибудь появится в списках, но в Уайтхолле он прекрасно известен, правда, лишь лучшим из лучших, и ценится очень высоко.

– Разумеется, Арт, ты тоже важен.

Тот пожал плечами, кудри его растрепались:

– Я всего лишь посыльный с титулом и хорошими манерами.

– Но премьер-министр…

– В этом месяце я любимый зверек Ратвена, что, впрочем, очень мало значит.

Вернулась Флоренс с официальным вердиктом о пьесе. Это было нечто под названием «Выход в свет Кларимонды» известного автора «Серебряного короля» и «Святых и грешников» Генри Артура Джонса⁹⁷.

– Мистер Сала говорит, что «есть разрыв в облаках, проблеск синевы в драматических небесах и, похоже, мы добрались до конца безобразия»⁹⁸.

Пьеса была образцом «гремучего фарса», которыми славился «Критерион». «Новорожденная» главная актриса имела тайны в прошлом, а ее отец в пьесе, но муж в реальности, циничный советник королевы, обращался с саркастическими замечаниями непосредственно к бельэтажу, позволяя актеру-антрепренеру Чарльзу Уиндэму⁹⁹ блеснуть искусством афоризма. Частые смены костюмов и декораций переносили персонажей из Лондона за город, а оттуда в итальянский замок с привидениями. К занавесу любовники помирились, злодеев посрамили, состояния обрели законных наследников, а тайны раскрылись без какого-либо ущерба для персонажей. Спустя час после финального акта Пенелопа в мельчайших деталях помнила каждый из нарядов героини, но совершенно забыла имя актрисы, которая ее играла.

– Пенни, дорогая, – послышался тихий дребезжащий голосок. – Флоренс, лорд Годалминг.

Это была Кейт Рид в тускло-коричневом тесном платье, волочившая за собой толстого «новорожденного», своего дядю Диармида. Штатный сотрудник Центрального агентства новостей, он содействовал так называемой карьере бедняжки в дешевой журналистике и имел репутацию самого нечистоплотного литературного поденщика из писак Граб-стрит¹⁰⁰. Всех, кроме Пенелопы, он веселил, поэтому его в основном терпели.

Арт потратил время, поцеловав костистую руку Кейт, и девушка покраснела как свекла. Диармид Рид поприветствовал Флоренс пивной отрыжкой и поинтересовался ее здоровьем, что никогда не считалось разумной тактикой в присутствии миссис Стокер, которая отличалась способностью в подробностях описывать свои многочисленные болезни. Сжалившись, она избрала другую тему для разговора и спросила мистера Рида, почему тот в последнее время не бывает на ее полуночниках.

– Мы скучаем по вам на Чейни-уок, мистер Рид. Вы всегда так много знаете о жизни низов и верхов общества.

– Сожалею, но последнее время я тралю низы, миссис Стокер. Эти убийства Серебряного Ножа, в Уайтчепеле.

– Ужасное дело, – быстро и сбивчиво произнес Арт.

– Это точно. Но чертовски поднимает тираж. «Стар» и «Гэзетт» там закопались до победного конца. У Агентства не хватает для них пищи. Они забирают все.

Пенелопа не желала обсуждать убийства и прочую мерзость. Она не читала газет, да и вообще ничего не читала, кроме книг по этикету.

– Мисс Чёрчвард, – обратился к ней мистер Рид, – как я понимаю, сегодня на повестке дня поздравления?

Она улыбнулась ему так, чтобы на лице не образовалось складок.

– А где Чарльз? – спросила Кейт, как обычно не имея ни малейшего представления об этикете.

«Некоторых девушек следует регулярно колотить, – подумала Пенелопа. – Как ковры».

– Чарльз подвел нас, – сказал Арт. – По-моему, он поступил неразумно.

Пенелопа чувствовала, как внутри нее пылает огонь, но надеялась, что ее состояние никак не отразилось на лице.

– Чарльз Борегар, так? – спросил мистер Рид. – Как я понимаю, он то что надо для трудной минуты. Знаете, могу поклясться, прошлой ночью я видел его в Уайтчепеле. С детективами, расследующими дело Серебряного Ножа.

– Едва ли это так, – возразила Пенелопа. Она никогда не бывала в том районе – том самом, где убивали людей. – Я не могу себе представить, что могло бы привезти Чарльза в такой квартал.

– Я не знаю, – сказал Арт. – У клуба «Диоген» странные интересы, которые простираются во все, даже самые сомнительные, кварталы.

Пенелопа предпочла бы, чтоб Арт не упоминал об этом заведении. Мистер Рид сразу навострил уши и уже собрался расспросить Холмвуда, когда всех их спас от конфуза еще один гость.

– Смотрите, – воскликнула довольная Флоренс, – кто пришел досаждать нам своим несносным характером! Это же Оскар.

Большой «новорожденный» с копной волнистых волос и упитанной наружностью подошел к ним праздной походкой – зеленая гвоздика в петлице¹⁰¹, руки в карманах, так чтобы передняя часть полосатых штанов выступала вперед.

– Добрый вечер, Уайльд, – сказал Арт.

Поэт насмешливо изрек краткое «Годалминг», признав Холмвуда, а затем экстравагантно принялся ухаживать за Флоренс, изливая на нее столько обаяния, что избыток его выплеснулся на Пенелопу и даже Кейт. Мистер Оскар Уайльд делал предложение миссис Стокер, когда та еще звалась мисс Бэлкомб из Дублина, но его обошел Брэм, о котором теперь никто не упоминал. Пенелопа легко могла поверить, что Уайльд сделал за свою жизнь немало предложений лишь для того, чтобы отказы дали ему повод и пищу для его необычайного остроумия.

Флоренс спросила мнения Оскара касательно «Выхода в свет Кларимонды», Уайльд заметил, что благодарен создателям за эту пьесу, ибо она вполне способна вдохновить проницательного критика, каковым он, несомненно, полагал себя, на написание воистину гениального творения на руинах сего произведения.

– Как интересно, мистер Уайльд, – сказала Кейт, – звучит так, словно вы ставите критика выше творца.

– Да ведь критика и есть искусство. Как художественное творчество предполагает развитую критическую способность, без которой его, собственно, не существует, так и критика является творчеством в самом высоком значении этого слова. По сути, критика – одновременно и творческая, и независимая.

– Независимая? – переспросила Кейт, понимая, что тем самым дает повод для целой лекции.

– Да, независимая. И подобно тому как из чувственности и нечистоплотности любовных увлечений неумной жены провинциального аптекаря, обитающего в скверном городишке Ионвиль-л’Аббэй под Руаном, Гюстав Флобер оказался способен создать классический роман, ставший шедевром стиля, так и настоящий критик, находящий удовольствие в том, чтобы растрачивать свой дар наблюдательности на темы столь малозначительные, да и просто ничтожные, как отчетная выставка в Королевской академии за этот год и за любой другой, или же стихи Льюиса Морриса, или пьесы Генри Артура Джонса, сможет создать произведение, безупречное по своей красоте, проницательности и тонкости ума. Ничтожество неодолимо тянет к себе всех, кто наделен блестящим интеллектом, а глупость – тот вид Bestia triumphans¹⁰², который всегда способен привлечь внимание мудрых, заставляя их покинуть свое обиталище¹⁰³.

– Но что вы думаете о пьесе, мистер Уайльд? – спросил мистер Рид.

Тот взмахнул рукой и состроил гримасу, и этот жест в сочетании с выражением лица сказал гораздо больше о предмете, чем его краткая речь, которую даже Пенелопа сочла несколько отдаленной от темы, пусть и изысканной. Уместность, как-то объяснил Уайльд, это безответственная привычка, которой не следует предаваться сверх меры.

– Лорд Ратвен передает свои наилучшие пожелания, – сказал Арт.

Поэт был явно польщен таким высочайшим вниманием. Он уже начал говорить какую-то невероятно восхитительную речь, совершенно не имеющую отношения к происходящему, когда Холмвуд наклонился к нему и голосом настолько тихим, что его расслышала одна Пенелопа, сказал:

– …и он желает вам проявить большую осторожность во время визитов в некий дом на Кливленд-стрит.

Глаза Оскара неожиданно стали проницательными, и он решил не продолжать беседу, а увел Флоренс в сторону – поговорить с Фрэнком Харрисом из «Фортнайтли ревью». После обращения тот отрастил козлиные рога¹⁰⁴, которые пугали Пенелопу. Кейт ушла вслед за поэтом, надеясь набрать достаточно слухов для редактора, чтобы затем вместе с этим материалом поместить статью о женском избирательном праве или еще какой-нибудь глупости в том же роде. Даже столь преданный делу вольнодумец с репутацией, каким был мистер Харрис, наверняка сочтет Кейт слишком малахольной рыбкой для своих сетей и выбросит ее обратно в море.

– Что, черт побери, вы сказали Уайльду, что так его расстроили? – спросил мистер Рид, почуяв историю. Ноздри газетчика действительно начинали подергиваться всякий раз, когда он думал, что напал на след какого-нибудь мусора, который принимал за новости.

– Так, одна мания Ратвена, – объяснил Арт.

Собиратель слухов уставился на Холмвуда, глаза его походили на буравчики. У многих вампиров был пронзительный взгляд. На званых приемах они часто старались пересмотреть друг друга, словно олени, сцепившиеся рогами. В этот раз мистер Рид проиграл соревнование и отошел прочь, ища своенравную племянницу.

– Проницательная девочка, – заметил Арт, кивнув вслед Кейт.

– Пф, – фыркнула Пенелопа, покачав головой. – Карьера – это для женщин, которые не могут найти себе мужа.

– Мяу!

– Иногда мне кажется, что все события проходят мимо меня, – пожаловалась мисс Чёрчвард.

– Не произошло ничего такого, чем бы стоило забивать столь прелестную головку, – ответил Годалминг, поворачиваясь к ней.

Арт пощекотал ее под подбородком и слегка поднял ей голову, чтобы заглянуть в глаза. Она подумала, что он сейчас поцелует ее – здесь, на глазах у всего театрального Лондона, – но лорд не стал этого делать. Только рассмеялся и опустил руку.

– Чарльзу лучше быстрее понять, что такую леди небезопасно оставлять в одиночестве. Иначе кто-нибудь тебя украдет и принесет в жертву современному Вавилону.

Пенелопа захихикала: ее учили поступать таким образом, когда кто-нибудь говорил что-то, чего она не до конца понимала. Бездонные глаза лорда Годалминга мерцали. Пенелопа почувствовала, как в груди растекается тепло, и ей стало интересно, к чему все это приведет.

Глава 12. Рассвет мертвецов

Рассвет прострелил туман, полный крови. Солнце поднималось, и «новорожденные», суетясь, спешили вернуться в гробы и потаенные углы. Женевьева одна возвращалась в Тойнби-холл, даже не думая опасаться тающих теней. Как и Влад Цепеш, она была достаточно стара, чтобы не иссохнуть на солнце, в отличие от более чувствительных «новорожденных», но живость, пришедшая вместе с кровью «теплой» девушки, уходила по мере того, как все больше света просачивалось с небес. Она прошла мимо «теплого» полицейского на Коммершиал-роуд и поприветствовала его кивком. Тот отвернулся и продолжил обход. Чуть ранее у Женевьевы возникло чувство, словно кто-то невидимый преследует ее, и вот теперь оно вернулось; впрочем, такие мании в Уайтчепеле встречались более-менее постоянно.

Последние четыре ночи она больше времени проводила, занимаясь делом Серебряного Ножа, чем работой. Друитт и Моррисон брали двойные смены, жонглируя небольшим количеством мест в Холле, чтобы справиться хотя бы с теми, кто нуждался более остальных. Изначально образовательное учреждение, сейчас Тойнби-холл напоминал полевой госпиталь.

Женевьеву отправили помогать Комитету бдительности¹⁰⁵, и она побывала уже на таком количестве шумных собраний, что даже сейчас слова звенели в ее голове, как музыка в ушах тех, кто имел глупость сесть слишком близко к оркестру.

Теперь же Дьёдонне остановилась и прислушалась. Ей снова показалось, что ее кто-то преследует. Пробудилась вампирская восприимчивость, и перед глазами возник образ чего-то, закутанного в желтый шелк, передвигающегося странными безмолвными прыжками, размахивая длинными руками, словно сомнамбула. Женевьева всмотрелась в туман, но оттуда ничего не появилось. Возможно, она просто впитала в себя воспоминания или фантазии «теплой» девушки, и те какое-то время останутся с ней, пока чужая кровь не выйдет из организма. Такое случалось и раньше.

Джордж Бернард Шоу и Беатрис Поттер произносили речи по всему городу, пользуясь убийствами, чтобы привлечь внимание к условиям жизни в Ист-Энде. Оба так и не стали носферату, а Шоу, насколько понимала Женевьева, сотрудничал с республиканской фракцией. В «Пэлл-Мэлл гэзетт» У. Т. Стэд проводил кампанию против Серебряного Ножа, сравнимую с его ранними крестовыми походами против белого рабства и детского вампиризма¹⁰⁶. В отсутствие преступника как такового он заключил, что винить в сложившихся обстоятельствах надо само общество. В Тойнби-холл сразу же хлынул полноводный поток пожертвований, и Друитт даже предложил помочь убийце деньгами, дабы увеличить количество поступающих средств. Шутка не порадовала серьезно настроенного Джека Сьюарда.

Объявление на стене конюшенного двора обещало награду за любые сведения, которые помогли бы поймать Серебряного Ножа. Соперничающие группы «теплых» и «новорожденных» членов Комитета бдительности бродили по округе с дубинками и бритвами, ссорились друг с другом и нападали на невинных прохожих. Уличные девочки теперь больше жаловались не на убийцу, а на недостаток клиентов, так как «стражи порядка» кидались на любого мужчину, пришедшего в Уайтчепел в поисках женщины. Шлюхи в Сохо и Ковент-гардене тайно злорадствовали и получали двойную выручку, бизнес там процветал.

Из переулка донесся стон. Клыки Женевьевы выпрыгнули из десен выкидными ножами, удивив даже ее саму. Она зашла в тень и увидела, как мужчина прижимает рыжую женщину к стене. Дьёдонне ринулась к ним, готовясь схватить убийцу, когда увидела, что это был солдат в длинном пальто и штанах, спущенных до колен. Судя по всему, он пытался пронзить даму не ножом, а собственным тазом, и хоть двигался с отчаянной скоростью, но цели добиться не мог. Женщина с юбками, спасательным поясом обмотанными вокруг талии, оперлась об угол дома, держа клиента за голову, прижав его лицо к своему плечу, скрытым перистым боа.

Проститутка оказалась хорошо выглядящей «новорожденной», которую все звали Рыжая Нелл. Во время обращения она пришла в Холл, и Женевьева помогла ей – держала, пока та билась сначала от озноба, потом от лихорадки, а в челюстях росли новые зубы. По-настоящему ее звали Фрэнсис Коулс, или Коулмэн¹⁰⁷. Теперь волосы у нее стали гуще, стреловидная челка почти достигала переносицы. Жесткие красновато-бурые щетинки отросли на обнаженных руках и на ладонях.

Рыжая Нелл облизывала мелкие царапины на шее клиента. Она увидела Женевьеву, но явно ее не признала и потому угрожающе обнажила ряд крепких зубов – с верхних клыков, подернутых алой пленкой, капала кровь. Дьёдонне тихо, спиной вперед вышла из переулка. «Новорожденная», ругаясь, уговаривала солдата, стараясь, чтобы тот истратил свои четыре пенса:

– Ну, давай же, ублюдок, кончай, кончай…

Тот схватил женщину за волосы, вонзаясь в нее все сильнее и сильнее, уже задыхаясь.

Вернувшись на улицу, Женевьева какое-то время стояла неподвижно, чувствуя, как верхние клыки возвращаются на место. Слишком уж ей хотелось кинуться в драку. Убийца заставил ее нервничать, так же как и линчевателей.

Серебряный Нож уже побывал сапожником в кожаном фартуке, польским евреем, совершающим ритуальные убийства, малайским моряком, выродком из Вест-Энда, португальским скотником, призраком Ван Хелсинга или Чарли Писа¹⁰⁸. Его выставляли доктором, черным магом, повитухой, священником. С каждым новым слухом все больше невинных людей попадало во власть толпы. Сержант Тик посадил под замок «теплого» сапожника по фамилии Пицер¹⁰⁹ ради его собственной защиты, когда кому-то взбрело в голову написать на витрине его лавки «Серебрянный Ношь». После того как Джейго, христианский крестоносец, заявил, что убийца беспрепятственно ходит по округе, так как работает полицейским, констебля-вампира по имени Джонас Мизен¹¹⁰ затащили во двор на Коук-стрит и пронзили каким-то бревном из ближайшей поленницы. Сам проповедник попал в тюрьму, но Лестрейд сказал, что его скоро придется отпустить, так как на время смерти Мизена у того оказалось идеальное алиби. У преподобного Джона Джейго, похоже, никогда не случалось проблем с алиби.

Женевьева прошла мимо портика, где спала Лили. «Новорожденное» дитя на день закуталось в какие-то обрывки одеяла, которые ей дали в Холле. Она спряталась, защищаясь от солнца, и сейчас своей крохотной фигуркой больше напоминала египетскую мумию. Полуизменившаяся рука девочки стала еще хуже, бесполезное крыло торчало от бедра до подмышки. В зубах Лили держала кошку, лежавшую прямо на ее лице. В животном едва теплилась жизнь.

Эбберлайн и Лестрейд опросили десятки человек, но не произвели ни одного полезного ареста. Рядом с полицейскими участками постоянно кто-то протестовал, и разные группы недовольных нередко соперничали друг с другом. Вызвали медиумов вроде Лиса и Карнакки¹¹¹. Несколько детективов-консультантов – Мартин Хьюитт, Макс Каррадос, Август Ван Дузен – бродили по Уайтчепелу, надеясь что-то найти. Даже почтенный Хоукшоу вышел из отставки. Но их признанный лидер сейчас находился в Чертовом Рве, сыщикам не хватало воодушевления, и никаких решений не последовало. Безумца по имени Котфорд схватили, когда он крался в гриме негра-менестреля, – тот сразу принялся утверждать, что он переодетый детектив. Его отправили в Колни-Хэтч¹¹² на освидетельствование. Как говорил Джек Сьюард, сумасшествие вполне может стать заразным.

Женевьева нашла шиллинг в кошельке и опустила его в покрывало Лили. «Новорожденная» что-то пробормотала во сне, но не очнулась. Рядом прогрохотал экипаж, внутри виднелся профиль дремлющего человека, шляпа его покачивалась в такт движениям кеба. Дьёдонне решила, что кто-то едет домой после ночи на фабриках плоти, но потом узнала пассажира. Им оказался член клуба «Диоген» – Борегар, которого Женевьева заметила на дознании Лулу Шон. По словам Лестрейда, его присутствие означало интерес к делу в самых высоких кругах. Снова юная королева публично заявила, что обеспокоена «этими отвратительными убийствами», но принц Дракула официально так и не выразил своего мнения по поводу событий в Уайтчепеле, впрочем, для него, как считала Женевьева, жизни нескольких уличных девок – все равно, вампиров или нет, – имели такую же важность, как смерть какого-нибудь жука.

Кеб скрылся в тумане. Она снова почувствовала, что в молочной мгле что-то подкарауливает ее, стоит в самой гуще, наблюдает, ждет шанса сделать ход. Ощущение прошло.

Постепенно Женевьева осознала, что совершенно не в силах повлиять на поведение неизвестного безумца, и одновременно поняла, насколько важным для страны стало это дело. Каждый приводил свои доводы, утверждая, что проблема заключается не только в трех зарезанных проститутках. Она коренилась в «двух нациях» Дизраэли¹¹³, в прискорбном распространении вампиризма среди низших классов, в упадке общественного порядка, в хрупком равновесии измененного королевства. Убийства были всего лишь искрами, а Великобритания – трутницей.

Женевьева много времени проводила с падшими женщинами – она сама долго жила изгоем и чувствовала с ними определенное родство, – поэтому разделяла их страхи. Сегодня, ближе к рассвету, Дьёдонне нашла девушку в доме миссис Уоррен¹¹⁴ в стороне от Рейвен-роу и испила ее, не из удовольствия, а от нужды. «Теплая» Энни нежно держала ее и позволила присосаться к своему горлу, словно была кормилицей. После вампирша дала ей полкроны. Слишком большие деньги, но ей захотелось выделиться. Комнату проститутки украшал лишь висящий на стене дешевый портрет Влада Цепеша, ведущего войска в битву, из мебели там стояли умывальник и большая кровать, покрывала на которой прошли через столько стирок, что стали тонкими, как бумага, а матрас испещряли неровные коричневые пятна. В борделях больше не держали вычурных зеркал.

После стольких лет Женевьева привыкла к жизни хищника, но принц-консорт вывернул все наизнанку, и ей снова стало стыдно даже не за то, что приходилось делать ради выживания, а за поступки, которые потомки Влада Цепеша совершали вокруг нее. Энни уже укусили несколько раз. В конце концов она обернется. Не зная своего отца или матери-во-тьме, она поневоле станет искать собственный путь и, несомненно, закончит такой развалиной, как Кэти Эддоус, или погибнет, как Полли Николс, или превратится в зверя, как Рыжая Нелл. Голова кружилась от джина, выпитого «теплой» женщиной. Вот она, причина видений. Весь город казался больным.

Глава 13. Тайны страсти

¹¹⁵

Дневник доктора Сьюарда (ведется фонографически)

26 сентября

В Холле утром тихо. От восхода до того времени, что мы раньше называли ленчем, Уайтчепел спит. «Новорожденные» спешат в свои гробы. А «теплые» в этом районе никогда не любили солнце. Я оставляю Моррисону инструкции, чтобы меня не беспокоили, и уединяюсь в кабинете. Говорю, что веду записи. Я не лгу. Дневник – это привычка. Мы все так поступали. Джонатан Харкер, Мина Харкер, Ван Хелсинг. Даже Люси, со своим прекрасным почерком и ужасным правописанием, сочиняла длинные эпистолы. Профессор держал документацию в строгости. Историю пишут победители; Ван Хелсинг всегда хотел опубликовать наши записки через своего друга Стокера. Как и его враг, он был строителем империй; отчет об удачном излечении вампиризма с помощью научных средств в XIX веке добавил бы блеска его репутации. Сейчас же принц-консорт позаботился о том, чтобы стереть нашу версию событий: мой дневник погиб в перфлитском пожаре, а Ван Хелсинга помнят как нового Иуду.

Тогда враг был не принцем-консортом, а просто графом Дракулой. Он снизошел до нашей семьи, наносил удары снова и снова, пока мы не потерпели поражение и не побежали. У меня есть записки, вырезки, памятки, которые я держу здесь под замком. Полагаю, для моего последующего оправдания понадобится воссоздать первоначальную картину событий. Такую задачу я поставил перед собой в часы затишья.

Кто может сказать, когда это началось? Со смерти Дракулы? С его воскрешения? С планов против Британии? С ужасающих испытаний Харкера в трансильванском замке? С кораблекрушения «Димитрия», который выбросило на берег в Уитби с человеком, привязанным к рулевому колесу? Или, возможно, с первого взгляда графа на Люси? Мисс Люси Вестенра. Вестенра. Необыкновенная фамилия: она означает «свет Запада». Да, Люси. Для меня все началось именно тогда. С Люси Вестенра. С Люси. 24 мая 1885 года. Сейчас я едва могу поверить, что тот Джек Сьюард двадцати девяти лет, недавно назначенный смотрителем психиатрической лечебницы Перфлит, когда-то существовал. Те времена подернуты золотой дымкой, превратились в полузабытые лоскуты мальчишеских приключений и медицинских справочников. Тогда все заверяли, что меня ждет блестящая карьера: я изучал и наблюдал, путешествовал, имел высокопоставленных друзей. А потом мир изменился.

Я не верю, что по-настоящему любил Люси до ее отказа. Я достиг той точки в жизни, когда мужчина должен задуматься о женитьбе – и из всех знакомых мне женщин она более всего подходила для брака. Нас представил друг другу Арт. Тогда еще просто Артур Холмвуд, а не лорд Годалминг. Поначалу она показалась мне фривольной. Даже глупой. После многих дней, проведенных среди кричащих безумцев, обыкновенный вздор даже привлекал. Благодаря извилистым путям сложных разумов (мне по-прежнему кажется, что это грубая ошибка – считать сумасшедших недалекими) я счел идеалом девушку столь открытую и простую. В тот день я сделал ей предложение. В кармане у меня по какой-то причине оказался ланцет, и, кажется, я играл с ним, готовясь к решительному разговору. Заготовил речь – о том, как она мне дорога, хотя я столь мало ее знаю, – но, еще ничего не сказав, уже чувствовал, что никакой надежды нет. Люси принялась хихикать, потом скрыла смущение и удивление неестественными слезами. Я вытянул из нее признание, что ее сердце принадлежит другому, и сразу понял: меня опередил Арт. Она не назвала его имени, но сомнений не оставалось. Позже, в компании с Куинси Моррисом – невероятно, но тот тоже пал жертвой простодушия Люси – я целый вечер с трудом слушал лепет Холмвуда об их будущем счастье. Техасец оказался добрым и приличным человеком, хлопал Арта по спине за то, что тот оказался лучше, и все в таком духе. Глупая улыбка застыла у меня на лице. Я пил виски Куинси стакан за стаканом и оставался трезвым, тогда как у приятелей шутки становились все более хмельными. Люси тем временем уехала в Уитби, решив позлорадствовать над Миной. Она-то заполучила в сети будущего лорда Годалминга, тогда как ее лучшая подруга-учительница смогла приворожить лишь едва вступившего в должность стряпчего из Эксетера.

Я с головой погрузился в работу – обычное средство от разбитого сердца. Надеялся, что сделаю себе имя на истории несчастного Ренфилда. Открытие нового психического заболевания, зоофагии, вывело бы меня в ряд подающих надежды ученых. Разумеется, оценивая достоинства будущих женихов, высокородные леди до сих пор предпочитают наследный титул и незаслуженное богатство, а не исследование умственных расстройств с их неслыханными разновидностями. Тем летом я изучал странную логику Ренфилда, пока тот собирал урожай крохотных жизней. Поначалу он подражал детским стишкам: скармливал мух паукам, пауков – птицам, птиц – кошке. Последнюю он хотел съесть, тем самым поглотив всю собранную жизненную энергию разом. Замысел оказался неосуществимым, и Ренфилд стал пожирать все живое, попадавшееся ему под руку. Однажды он чуть не задохнулся, глотая перья. Моя монография стала обретать форму, когда я заметил еще одну одержимость, смешанную с зоофагией, – фиксацию на ветхом поместье, располагавшемся рядом с лечебницей. Сейчас любому туристу на грошовой экскурсии скажут, что Карфакс стал первым домом графа в Англии. Несколько раз Ренфилд совершал побег и устремлялся к церкви, бормоча о пришествии хозяина, спасении и раздаче наград. С некоторым разочарованием я предположил, что у пациента развилась самая обычная религиозная мания и тот придал давно покинутому дому некий сакральный смысл. Я фатально заблуждался. Граф поработил безумца, который стал орудием в его руках. Если бы не Ренфилд, не его проклятый укус, все могло повернуться иначе. Как говорил Франклин, «потому что в кузнице не было гвоздя…».

А в Уитби Люси заболела. Мы этого еще не знали, но Арта тоже опередили. В мире титулов валашский принц превосходит английского лорда. Граф, сойдя на берег с борта «Димитрия», увидел Люси и начал превращать ее в вампира. Без сомнения, слабая девушка была лишь рада его ухаживаниям. Во время осмотра, когда мисс Вестенра привезли в Лондон и Арт вызвал меня, я установил, что ее девственная плева повреждена, и посчитал Холмвуда настоящей свиньей, решив, что тот преждевременно воспользовался своими супружескими авансами. Поскитавшись по миру с будущим лордом Годалмингом, я не питал иллюзий относительно его отношения к непорочности. Теперь же я чувствую жалость к тому Арту, который так беспокоился из-за своей никчемной невесты. Как и его, меня выставил на посмешище свет Запада, подчинившийся тьме зверя с Востока.

Возможно, Люси действительно верила, что любит Арта. Но, похоже, даже до появления графа то было крайне легкомысленное чувство. Среди собранных Ван Хелсингом документов оказались и послания Люси. В них она изливала чувства Мине, которая старательно исправила ошибки подруги зелеными чернилами, о том самом дне, когда получила три предложения. Последнее оказалось от Куинси. Подозреваю, готовясь к речи, техасец сидел в гостиной Вестенра и хлюпал жевательным табаком, смущенный отсутствием плевательницы. Наверное, походил на настоящего тупого деревенщину. Люси потратила немало слов, лепеча от восторга, и значительно преувеличила количество происшествий в своей жизни, свободной от всякой работы, уместив события целой недели в один день. Она столь откровенно радуется этим трем предложениям, что едва упоминает в поспешном постскриптуме, кого из претендентов на свою руку все же решила облагодетельствовать.

Симптомы Люси, столь знакомые теперь, тогда сбивали с толку. Опасная анемия и сопровождающие ее физические изменения могли оказаться началом десятка различных болезней. Причинами ран на горле считали все подряд, от укола булавкой до укуса пчелы. Я послал за моим старым учителем, Ван Хелсингом из Амстердама; тот сразу поспешил в Англию и вынес диагноз, который долго держал при себе. Этим он причинил много вреда, хотя, признаюсь, каких-то три года назад мы едва бы поверили в чушь о вампирах. Но профессор совершил огромную ошибку, он с почти алхимической верой полагался на давно устаревшие народные байки, злоупотреблял цветками чеснока, причастными облатками, распятиями и святой водой. Если бы я тогда знал, что вампиризм – это скорее физическое, чем духовное состояние, то Люси бы и сейчас была не-мертва. Граф сам разделял – а возможно, до сих пор разделяет – многие из предубеждений своего врага.

Несмотря на старания Ван Хелсинга, переливания крови и религиозные атрибуты, мисс Вестенра умерла. Все умерли. Развратный отец Арта наконец скончался, передав сыну титул и, что удивительно, даже не промотав изрядную долю своего состояния. Коронер увез тело миссис Вестенра, а мать Люси после встречи с волком в спальне собственного дома так и не оправилась от испуга. Помню лиловый цвет ее лица. Опередив события, она изменила завещание и тоже оставила все имущество Холмвуду, что могло повлечь за собой крайне неловкую ситуацию, если бы тот, оскорбленный отношениями своей невесты с графом, расторг помолвку.

Совершенно ясно, что на какое-то время Люси по-настоящему умерла. Ван Хелсинг и я засвидетельствовали смерть. Надо признать, гибель, повлиявшая на разум девушки больше, чем обращение, вполне возможно, случилась не по вине графа, а из-за переливаний профессора. Процедура эта невероятно опасна. «Ланцет»¹¹⁶ в прошлом году напечатал целую серию статей о крови, которая теперь стала предметом всепоглощающего интереса для каждого человека медицинской профессии. Молодой специалист предположил, что есть подкатегории крови и обычное переливание допустимо только между одинаковыми типами. Возможно, моя собственная кровь стала тем ядом, что убил Люси. Разумеется, теперь среди нас есть много тех, кто может перелить кровь в себя, не задумываясь о ее подвидах.

Какова бы ни была причина – а пристальное внимание графа едва ли положительно сказалось на ее самочувствии, – Люси умерла, ее похоронили в склепе Вестенра на кладбище Кингстед, рядом с Хэмпстед-Хит. Там она и проснулась, в гробу, «новорожденной», появившись в ночи призраком с Друри-лейн, и принялась охотиться за детьми, дабы удовлетворить свои новые аппетиты. Со слов Женевьевы я знаю, что можно превратиться из «теплого» в не-мертвого, минуя стадию подлинной смерти. В ее случае, по-видимому, обращение было постепенным. Влада Цепеша убили, похоронили и, говорят, обезглавили, но он все равно трансформировался после этого. Кровососы, принадлежащие к его кровной линии, обычно умирают перед изменением, но так происходит не всегда. Арт, насколько мне известно, не покидал сей бренный мир. Возможно, факт гибели важен для того, каким вампиром станет обернувшийся человек. Конечно, меняются все, но некоторые больше других, вернувшаяся Люси очень сильно отличалась от той, что ушла.

Спустя неделю после ее смерти мы пробрались в склеп девушки днем и осмотрели тело. Она как будто спала. Признаюсь, тогда Люси показалась мне еще красивее, чем прежде. Тривиальность, простота исчезли, сменившись некоей жестокостью, и эффект получился тревожаще чувственным. Позже, в тот день, когда она должна была выйти замуж, мы проследили за тем, как «новорожденная» возвращается в гроб. Она заигрывала с Артом и, возможно, даже слегка его укусила. Вспоминаю алый цвет ее губ и белизну зубов, силу стройного тела в хрупком саване. Почему-то обычно я вспоминаю именно вампиршу Люси, а не «теплую» девушку. Она была первой тварью, которую я увидел. Теперь-то все эти черты стали такими обычными – видимая вялость, соседствующая со всплесками змеиной скорости, неожиданное удлинение зубов и ногтей, характерное для красной жажды шипение, – но тогда, появившись в один миг, они ошеломляли. Иногда я вижу Люси в Женевьеве, с ее быстрой улыбкой и острыми клыками на верхней челюсти.

Утром 29-го числа мы поймали ее и уничтожили. Нашли в трансе, подобном смерти, который нисходит на «новорожденных» в дневные часы, когда их рот и губы еще запятнаны кровью. Все сделал Арт, вонзив в девушку кол. Я хирургически удалил голову. Ван Хелсинг заполнил рот чесноком. Отпилив верх кола, мы плотно запечатали ее внутренний свинцовый гроб и быстро забили деревянную крышку. Принц-консорт приказал эксгумировать останки Вестенра и перезахоронить их в Вестминстерском аббатстве. Табличка на ее могиле проклинает убийцу Ван Хелсинга, и, возможно, благодаря Арту, его сообщниками называют только Куинси и Харкера. Оба давно мертвы. Тогда профессор сказал нам: «Друзья мои, первый шаг сделан, самый мучительный шаг. Но впереди у нас – трудное дело: надо найти источник нашего горя и уничтожить его».

Глава 14. Пенни заявляет о себе

Он проснулся рано днем, сошел вниз позавтракать – кеджери¹¹⁷ и кофе – и прочесть сегодняшние телеграммы, которые Бэйрстоу, его слуга, выложил на столик в гостиной. Единственным интересным оказалось неподписанное послание из четырех слов: «Не обращайте внимания на Пицера». Он предположил, что Круг Лаймхауса имел полные основания полагать, что недавно арестованный сапожник не связан с делом Серебряного Ножа. Ему также доставили посыльным из клуба «Диоген» копии полицейских отчетов и личных показаний свидетелей. Борегар просмотрел их все и не нашел ничего нового.

«Гэзетт» сообщила о «жестоком убийстве еще одной вампирской женщины рядом с Гейтсхэдом вчера», предсказывая, что это свежее зверство «всколыхнет в глубинке панику, которая уже начала затихать в Лондоне». В остальном материал оказался пустяковым – читая между строк, Борегар заподозрил, что «новорожденную» уничтожил муж, когда та воспротивилась его попыткам обратить детей в вампиров, – хотя газета и делала резонный вывод, что, скорее всего, не «кровожадный маньяк из Уайтчепела» двинулся на север, а «убийство в Биртли – это реакция на лондонские преступления. Один из неизбежных результатов широкой огласки – распространение эпидемии. Как новость о самоубийстве вызывает другое, так и описанные в прессе детали одного преступления повторяются в следующем. Даже чтение о том, как совершаются злодеяния, ведет к дурным поступкам»¹¹⁸. Результатом страха перед Серебряным Ножом стало опровержение всеобщей веры в то, что вампиров нельзя убить. Хоть серебро и превратилось в редкий металл, каждый мог заточить ножку от стола или трость и пронзить ею сердце «новорожденного». Женщину в Биртли уничтожили сломанной ручкой от метлы.

В газетах пестрели колонки в поддержку недавно опубликованного эдикта принца-консорта против «неестественного греха». Пока остальной мир двигался вперед, к двадцатому веку, Британия возвращалась к средневековой юридической системе. Будучи «теплым», Влад Цепеш столь живо преследовал обыкновенных воров, что, по преданиям, горожане спокойно оставляли золотые питьевые чаши у общественных колодцев. Также Дракула ревностно следил за тем, чтобы поезда ходили четко по расписанию; в «Таймс» напечатали заметку о назначении американского «новорожденного» по фамилии Джонс¹¹⁹, дабы тот надзирал за исполнением прихоти главы государства. Принц-консорт купил себе личный поезд, «Летучий карпатец», и в «Панче» часто появлялись карикатуры, в которых супруг королевы, стоя в кабине паровоза, дергает за сирену и разгоняет пыхтящий котел.

В Индии гремели антивампирские бунты, и сэр Фрэнсис Варни восставших не щадил. Принц-консорт все еще любил колья, но его протеже предпочитал казнить виновников, как «теплых», так и не-мертвых, бросая их в ямы с огнем. Аборигенов-вампиров привязывали к дулам пушек и простреливали их покрытыми серебром осколками.

Из-за мыслей об Индии Чарльз отвлекся от газеты и посмотрел на фотографию Памелы в черной рамке, стоящую на камине. Его жена улыбалась на жарком солнце, одетая в белое муслиновое платье. Округлый живот из-за ребенка. Мгновение, вырванное из прошлого.

– Мисс Пенелопа, – объявил Бэйрстоу.

Борегар встал и поприветствовал свою невесту. Та ворвалась в гостиную, сдернула головной убор с кудрей и аккуратно сняла какую-то невидимую пылинку с чучела птицы, сидящей на полях шляпки. Мисс Чёрчвард была одета в некий наряд с круглыми рукавами и зауженной талией.

– Чарльз, ты все еще в домашнем платье, а сейчас уже почти три часа дня.

Она поцеловала его в щеку и тут же запричитала, как давно он не брился. Борегар попросил сделать еще кофе. Пенелопа села рядом с ним за стол и, словно приношение, водрузила шляпку на бумаги, машинально собрав их в аккуратную кучку. Застыв в столь странной позиции, чучело птицы выглядело изумленным.

– Я даже не уверена, соответствует ли приличиям то, что ты принимаешь меня в таком виде, – сказала она. – Мы еще не женаты.

– Дорогая моя, ты дала мне мало времени подумать о приличиях.

Она хмыкнула, не открыв рта, но нахмуриться не решилась. Иногда у нее получалось сохранять совершенно беспристрастное лицо.

– Как «Критерион»?

– Прекрасно, – ответила она, явно подразумевая противоположное. Уголки ее рта изогнулись вниз, и улыбка тут же превратилась в угрозу.

– Ты зла на меня?

– Думаю, у меня есть на это право, мой милый, – сказала Пенелопа, состроив обоснованную гримасу. – Мы договорились о прошлой ночи несколько недель назад. Ты знаешь, что она была важна для меня.

– Но мой долг…

– Я желала показать тебя нашим друзьям, всему обществу. А вместо этого испытала настоящее унижение.

– Едва ли Арт или Флоренс допустили бы подобное.

Бэйрстоу поставил на стол кофейный сервиз с керамическим кофейником, а не серебряным. Пенелопа налила себе чашку, потом добавила молока и сахара, ни на секунду не замолкая и критикуя его поведение:

– Лорд Годалминг был очарователен, как всегда. Нет, унижение, о котором я говорю, исходило от ужасного дяди Кейт.

– Диармида Рида? Газетчика?

Девушка отрывисто кивнула.

– Скорее злодея. Он имел наглость – на публике, прошу обратить внимание, – предположить, что видел тебя в компании полицейских в этом ужасном, гнусном, худшем районе города.

– Уайтчепеле?

Она глотнула горячего кофе.

– Именно в этом месте. Как абсурдно, как жестоко, как…

– Я боюсь, он прав. Думаю, я тоже видел Рида. Надо спросить, есть ли у него какие-то соображения касательно этого дела.

– Чарльз!

На горле Пенелопы запульсировала крохотная жилка. Она вернула чашку на стол, но оставила мизинец согнутым.

– Это не обвинение, Пенелопа. Я был в Уайтчепеле по делам клуба «Диоген».

– О, по их делам.

– Именно, а их дела, как ты знаешь, это дела королевы и ее министров.

– Я сомневаюсь, что безопасность империи и благополучие королевы хотя бы на толику продвинется, если ты будешь возиться с низшими классами, выискивая что-то на местах сенсационных жестокостей.

– Я не могу обсуждать свою работу даже с тобой. И ты знаешь об этом.

– Верно, – вздохнула она. – Чарльз, извини меня. Просто… знаешь, я горжусь тобой и думала, что заслужила право показать тебя обществу, почувствовать завистливые взгляды на моем кольце, позволить остальным сделать собственные умозаключения.

Ее гнев растаял, и она снова превратилась в нежную девушку, за которой он ухаживал. Памела тоже отличалась решительным характером. Он помнил, как покойная жена кнутом для лошадей отстегала капрала, который, как выяснилось, изнасиловал сестру бхисти¹²⁰. Правда, сердилась она при виде реальных злодейств, причиненных другим людям, и не устраивала сцен из-за воображаемых интриг против нее самой.

– Я говорила с Артом.

У Борегара неприятно засосало в желудке. То был верный признак, что у Пенелопы созрел какой-то замысел.

– Это о Флоренс, – продолжила она. – Миссис Стокер. Мы должны оставить ее.

Чарльз был поражен.

– Что ты имеешь в виду? Она иногда кажется занудной, но желает только добра. Мы знаем ее много лет.

Он всегда считал Флоренс ближайшим союзником Пенелопы. Миссис Стокер очень искусно создавала обстоятельства, при которых парочки оставались наедине друг с другом, а предложения руки и сердца с легкостью вырывались на волю. Когда мать Пенелопы слегла от лихорадки, именно Флоренс настояла на том, что станет ухаживать за ней.

– Очень важно, чтобы мы открыто порвали с нею, говорит Арт…

– Это идея Годалминга?

– Нет, моя, – решительно произнесла она. – У меня могут быть собственные идеи, знаешь ли. Арт рассказал мне о делах мистера Стокера…

– Бедный Брэм.

– Бедный Брэм! Он предатель королевы, которой ты поклялся служить. Брэма отправили в рабочий лагерь ради его собственного блага и могут в любой момент казнить.

Борегар предполагал нечто подобное.

– Арт знает, где держат Брэма? Как его дела?

Пенелопа жестом отмела вопрос как не относящийся к делу.

– Раньше или позже, но Флоренс тоже попадет в немилость. Хотя бы как соучастница.

– Едва ли я способен увидеть во Флоренс Стокер бунтовщицу. Что она сможет сделать? Организовать чайные встречи для жестоких убийц вампиров? Отвлекать политиков глупыми улыбками, пока душегубы лезут из кустов?

Пенелопа старалась сохранять терпение:

– Нас не должны видеть в обществе неправильных людей, Чарльз, от этого зависит наше будущее. Я всего лишь женщина, но даже мне это ясно.

– Пенелопа, что тебя натолкнуло на такие выводы?

– Ты думаешь, я не способна на серьезные размышления?

– Нет…

– Ты никогда не считал Памелу настолько пустоголовой.

– А…

Она сжала его ладонь:

– Извини меня. Я не хотела. Пэм тут ни при чем.

Чарльз посмотрел на свою невесту и задумался, знает ли ее по-настоящему. Она довольно далеко ушла от детских фартучков и матросских шляпок.

– Чарльз, мы должны обсудить еще один вопрос. После свадьбы нам нужно обратиться.

– Обратиться?

– Если мы попросим, это сделает Арт. Кровная линия важна, а его линия – из самых лучших. Он потомок Ратвена, а не принца-консорта. Это может сыграть нам на руку. Арт говорит, что кровная линия принца-консорта ужасно загрязнена, тогда как у Ратвена она кристально чистая.

Борегар представил, какой вампиршей станет Пенелопа. Черты ее лица словно вытянулись вперед, когда она склонилась к нему и тепло поцеловала в губы.

– Ты уже не молод. А мне скоро исполнится двадцать. У нас есть шанс остановить время.

– Пенелопа, это не то решение, которое следует принимать поспешно.

– Только вампирам везде есть ход, Чарльз. А среди них «новорожденные» ценятся меньше. Если мы не обратимся сейчас, то перед нами окажется множество опытных не-мертвых, смотрящих на нас так, как карпатцы – на них самих и как «новорожденные» – на «теплых».

– Не все так просто.

– Чепуха. Арт рассказал мне, как все происходит. Кажется, это очень просто. Обмен жидкостями. Даже касаться друг друга не надо. Кровь можно сцедить в бокалы. Считай это свадебным тостом.

– Нет, есть и другие соображения.

– Какие же.

– Никто ничего не знает об обращении, Пенелопа. Ты не заметила, сколько «новорожденных» сбивается с пути истинного? Что-то звериное берет над ними верх и меняет их.

Пенелопа презрительно рассмеялась:

– Это же обыкновенные вампиры. А мы не будем обыкновенными.

– Пенелопа, возможно, у нас не останется выбора.

Она отодвинулась от него и встала. Глаза ее подернулись слезами.

– Чарльз, это многое значит для меня.

Ему было нечего сказать. Она улыбнулась и посмотрела на него искоса, слегка надув губки:

– Чарльз?

– Да.

Пенелопа обняла его, прижав голову к груди.

– Чарльз, пожалуйста. Ну, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…