Czytaj książkę: «Практикантка для темного эльфа»

Глава

Практикантка для темного эльфа

Глава 1. Практика, которой не было в расписании

Лира Ветрова гордилась тем, что за два с половиной года обучения её ни разу не отчислили.

Хотя пробовали. Дважды.

В первый раз — когда она подожгла кабинет зельеварения. Во второй — на зачёте по демонологии: демон, которого следовало предъявить комиссии, выбрался из ловушки, а Лира наотрез отказалась его ловить, потому что «он так жалобно смотрел». Оба раза её вытащил ректор, и оба раза повторил одно и то же: «У Ветровой исключительный потенциал». Какой именно, он не уточнял ни разу. В Академии Северного Ветра после таких оговорок обычно проверяли замки на лабораториях.

Лира была из тех, кого не замечаешь с первого взгляда, а потом уже не можешь не замечать. Метр шестьдесят с небольшим, тёмно-русые волосы до плеч, которые к вечеру всегда выбивались из косы — упрямые, как хозяйка, — и серо-зелёные глаза с тёплой искоркой, появлявшейся, когда она улыбалась или задумывала что-нибудь особенно безрассудное. Задумывала она это часто. Мантия на ней сидела косо, рукава были подкатаны до локтя, а на запястье болтался тонкий шнурок с деревянной бусиной — бабушкин талисман, с которым она не расставалась даже на экзаменах. Огонь слушался её легко, почти играючи. Воздух — ещё легче. Воду и землю она не трогала: не её профиль, для этого в Академии есть другие факультеты.

— Ветрова! — Голос ректора накрыл аудиторию, как гром среди ясного неба. — Почему отчёт опять не сдан?

Лира подняла голову от конспекта. На полях сидел котик. Пушистый, с усами в три волоска и хвостом, закрученным кренделем, — нарисованный с той тщательностью, которой не хватало её отчётам.

— Так демон сбежал, — честно сказала она. — А без демона какой отчёт?

— Демон сбежал, потому что ты его из ловушки выпустила!

— Он так жалобно на меня смотрел...

Феликс Мрачный, архимаг и ректор Академии Северного Ветра, взялся за сердце. Сердце у него было крепкое, проверенное десятилетиями студенческих выходок, но Ветрова испытывала его на прочность регулярно. Высокий, сухой, седой, с бородой, которая росла с таким достоинством, будто жила собственной жизнью. Глаза — цвета грозового неба, мантия — чёрная, без единого пятна. Студенты считали, что фамилия обязывает. Ректор считал, что обязывает должность.

— Завтра, — прошипел он, — ты отправишься на индивидуальную практику. В замок Тёмного Леса.

Лира насторожилась. О замке в Академии ходили легенды. Одна страшнее другой. И заканчивались они одинаково: «...и студент пропал без вести».

— А что там?

— Ничего особенного. — Ректор пожал плечами, словно речь шла о заблудившемся котёнке. — Всего лишь наследный принц тёмных эльфов. Тебе нужно будет... э-э-э... пройти у него практику.

— Я?! Практику с тёмным эльфом?!

— Ты боевик Академии. — Он развёл руками. — Практика. Зачёт. Или отчисление. Выбирай.

Лира выбрала зачёт.

Ректор смотрел, как она выходит из аудитории — с прямой спиной, с этим её упрямым подбородком, — и думал о том, что знал давно. Потенциал у Ветровой огромный. Необузданный, дикий, но огромный. Ум острый, быстрый, беспощадный: она схватывала на лету то, на что другим требовались годы, и находила решение там, где его, казалось, не было. Направить этот потенциал — выйдет толк. Не направить — выйдет катастрофа. Впрочем, с Лирой Ветровой всегда выходила катастрофа. Просто иногда — с толком.

Индивидуальная практика в Академии Северного Ветра считалась делом серьёзным. Задание студент получал от ректората, выполнял один, без куратора за спиной, и защищал перед комиссией — обычно уже перед выпуском, чтобы доказать, что он не только зубрил учебники, но и умеет применять магию в мире, где за ошибку не ставят «неуд».

Задания бывали разные. Охрана важной персоны. Расследование магических аномалий. Усмирение нечисти в деревнях, где пастухи перестали выгонять скот за околицу. Наставничество над младшими курсами, наконец. Случай Ветровой в этот перечень не входил. В ректорате его записали отдельной строкой и без особой радости — в графе «иное».

Задание выглядело так:

«Студентке боевого факультета Лире Ветровой надлежит отправиться в замок Тёмного Леса, где проживает Костиэль тер Аэлион, принц крови Тёмного Двора, находящийся в добровольном изгнании. Цель практики: установить контакт с объектом, изучить его поведение, магические способности и намерения. Срок — один месяц. По итогам: письменный отчёт, устная защита».

Проще говоря — выяснить, опасен ли тёмный эльф, и не съест ли он практикантку раньше, чем та соберёт материал.

Лира перечитала бумагу дважды. «Объект», «контакт», «намерения» — язык, на котором в Академии описывали то, о чём не хотели говорить прямо: иди в логово, посмотри, что там, а если не вернёшься, комиссия сочтёт это результатом.

Собираясь в дорогу, она в очередной раз подумала о том, как устроен мир.

Мир назывался Арденвель. Здесь магия текла по жилам всего, что дышало, — в кровь, в сок деревьев, в воду; здесь по ночам в небе висели две луны, белая Селена и багровая Морна, и граница между светом и тьмой была куда менее чёткой, чем хотелось бы архимагам.

Королевств было несколько. На севере лежала Валдрия — холодная, суровая, с бескрайними лесами и древними горами; на краю её, у самых ничейных земель, и стояла Академия Северного Ветра. На юге грелся Солнечный Престол, где правили люди. На востоке стоял Тёмный Двор — о нём в Академии рассказывали с той осторожной обстоятельностью, с какой обычно рассказывают о болезнях. А за Морем Туманов, на самом краю карты, жили драконы, до которых ни одному архимагу не было дела, пока драконы отвечали взаимностью.

Тёмные эльфы считались народом древним. Они жили дольше людей, видели больше, помнили глубже — настолько, что их память в Академии называли второй библиотекой. Их магия была тёмной не в смысле злой, а по природе: тень, ночь, кровь. Короли носили титул Тёмного Престола, и их кровь считалась одновременно проклятой и благословенной. Чужаков Тёмный Двор не любил. Чужаки не оставались в долгу.

Академия Магии Северного Ветра стояла на границе Валдрии и ничейных земель, и в Валдрии к ней привыкли, как к погоде — к серым стенам в плюще, к шпилям, которые в тумане казались выше, чем были, к окнам, которые иногда провожали тебя взглядом, когда ты уже отвернулся. Поговаривали, что Академия старше королевства, но проверить это было некому.

В Академии было четыре факультета: боевой, целительский, природный и артефакторный. Лира училась на боевом, третьим курсом. Демонология там шла отдельной кафедрой — для тех, кому потом придётся иметь дело с тем, что лезет из щелей, — и Лира числилась по ней; оставалось закрыть практики и, главное, отчёт по демонологии, который она не сдавала с зимы.

Глава 2. Знакомство с катастрофой

Замок Тёмного Леса не был похож на людские крепости. Те давят на путника тяжестью камня, стращают башнями, рвами и решётками на воротах — сразу видно, что строили их от страха.

Этот замок вырос из леса, как выросло бы дерево, если бы дереву вздумалось стать крепостью. Чёрный камень, гладкий, будто отполированный веками, переплетался с серебристыми нитями — то ли лозами, то ли чем-то, чему в человеческом языке не было названия. Шпили закручивались спиралями, тонкие и острые, как клинки; между ними висели мосты — лёгкие, ажурные, сплетённые, казалось, из лунного света и тени.

Стены дышали. Лира смотрела на них, задрав голову, и ждала, когда ей это покажется. Не показалось. Камень поднимался и опадал — медленно, глубоко, как спина спящего.

Она читала о таком. В книгах, которые в Академии выдавали только с разрешения ректора и только под расписку.

Замок стоял на краю Тёмного Леса — древнего, густого, где даже в полдень было сумеречно. Но лес вокруг замка вёл себя иначе. Он не пугал. Он смотрел. Высокие деревья с серебристой корой держали ветви так, что в узоре над головой угадывался порядок, и Лира поймала себя на том, что пытается его прочитать. Говорили, лес помнит времена, когда Тёмный Двор ещё не назывался королевством. Говорили, он не любит чужих. Лира в сказки не верила, но всю дорогу от ничейных земель чувствовала между лопатками чей-то внимательный взгляд и ни разу не обернулась — из принципа.

Двери открылись сами. Без скрипа, без натуги, плавно, как занавес.

Лира шагнула внутрь — и остановилась.

Внутри замок оказался не мрачным. Высокие своды терялись в полумраке, по стенам струился мягкий фиолетовый свет — тот же, что в окнах, — и в прохладном воздухе пахло не пылью и не сыростью, а ночным ветром и старой бумагой. Где-то в глубине коридоров позвякивало: не музыка, а будто кто-то перебирал хрустальные струны и всякий раз забывал, что хотел сыграть.

А потом она увидела его.

Он стоял посреди зала — один, без охраны, без свиты. Словно ждал. Словно знал, что она войдёт именно сейчас, именно в эту минуту.

Тёмный эльф. Принц. И, судя по лицу, он уже знал, зачем она пришла.

Костиэль тер Аэлион был высок — почти два метра, если считать вместе с надменностью. Волосы цвета воронова крыла, длинные, заплетённые в сложную косу, которая при каждом движении головы ложилась на плечо слишком изящно для неживой. Глаза — тёмно-фиолетовые, как небо перед грозой, с вертикальным зрачком, выдававшим древнюю кровь. Кожа бледная, почти светящаяся в полумраке, черты лица острые, будто вырезанные. Красив — той красотой, от которой хочется отойти на шаг и проверить, нет ли за спиной стены.

Одет он был в чёрный камзол с серебряной вышивкой — змея, кусающая свой хвост. На пальцах кольца с тёмными камнями. На поясе кинжал, который, судя по рукояти, знал, что такое кровь, и не считал это событием.

Лира смотрела на него и думала не о том, что он красив. Она думала, что он похож на клинок. Отточенный, дорогой, смертоносный, знающий себе цену. И что с таким клинком можно порезаться именно тогда, когда решишь, что научился с ним обращаться.

Первым заговорил эльф.

— Очередная? — протянул он, оглядывая её с ног до головы. Медленно, не пытаясь это скрыть. — Академия обеднела. Раньше присылали магистров.

— И чем кончилось?

— Тем, что теперь присылают вас.

Голос низкий, с ленцой — как у того, кому всё равно. Или как у того, кому очень хочется, чтобы все думали, будто ему всё равно.

Лира вскинула голову.

— Я не студентка. Я практикантка. Это разные вещи.

— И в чём разница?

— Студентку можно отчислить. А практикантку придётся дотерпеть.

Эльф усмехнулся. Усмешка у него была красивая и неприятная — как дорогой нож.

— Что ж, практикантка. Костиэль тер Аэлион, принц крови, наследник Тёмного Престола. Я не нуждаюсь в присмотре. Особенно от смертных.

— А я не собираюсь за вами присматривать, — сказала Лира. — Я собираюсь написать отчёт и уехать. Для этого мне нужно, чтобы вы иногда бывали в поле зрения.

Он смотрел на неё сверху вниз. Между ними было шагов пять — и целая пропасть, из тех, что берутся не расстоянием.

— Ну ладно, принц крови, — Лира скрестила руки на груди. — Раз вы такой занятой, почему вас сослали сюда? В глушь, в холод, в общество одних теней?

Лицо Костиэля изменилось. Насмешка ушла, как вода в песок, и осталось ровное, отстранённое выражение — словно он захлопнул дверь изнутри и повернул ключ.

— Это не ваше дело.

— Моё. У меня практика и отчёт. Для отчёта нужен материал, а материал — вы.

— Пишите: «Принц отказался от практики. Практика провалена».

— Не дождётесь. Я не собираюсь проваливаться из-за эльфа с манией величия.

Костиэль шагнул вперёд. Один шаг — а воздух вокруг него сделался холоднее, как у открытой зимой двери.

— Мания величия, — повторил он тихо. — Я принц крови. Наследник Тёмного Престола. Я тот, кто мог бы стать королём. И это вы называете манией величия?

— А что, нет? — Лира не отступила. — Вы стоите в пустом замке, играете в обиженного и ждёте, чтобы все перед вами пресмыкались. Знаете, как это называется? Испорченный ребёнок. Я пока не решила, что точнее.

Тишина стала абсолютной. Даже перезвон в глубине коридоров смолк — Лира готова была поклясться, что замок прислушивается.

А потом Костиэль рассмеялся.

Не громко, не весело — коротко, будто это вырвалось против его воли, и он тут же об этом пожалел.

— Странная вы, — сказал он. — Смертная. Практикантка. Стоите посреди моего замка и хамите мне.

— А что, уже кто-то хамил до меня?

— Все боятся.

— Я не все.

Они уставились друг на друга. В воздухе что-то заискрилось — возможно, магия, возможно, взаимная неприязнь; в Академии Лире объясняли, что это разные вещи, но на практике они выглядели одинаково.

— Знаете, — медленно произнёс Костиэль, — кажется, мы не сработаемся.

— Мне тоже так кажется, — отрезала Лира. — Но у меня зачёт, а у вас скука. Так что придётся.

Он изучал её ещё долго — так, словно пытался понять, что за существо стоит перед ним и почему оно не боится тёмного эльфа в его собственном замке. Лира выдержала взгляд. Не опустила глаза. Не переступила с ноги на ногу, хотя очень хотелось.

— Что ж, — сказал он наконец. — Посмотрим, на сколько вас хватит.

— На дольше, чем вы думаете.

И в этот момент где-то в глубине замка что-то гулко ухнуло. Потом ещё раз. Потом послышался голос — ворчливый, недовольный и очень неэльфийский:

— Ходят тут! Топчут! А убирать кто будет?!

Костиэль закатил глаза.

— Мыкола, — сказал он устало. — Домовой.

— У вас тут домовой? — Лира оживилась.

— К сожалению.

— Это лучшая новость за сегодня.

И она, не спрашивая разрешения, шагнула навстречу ворчанию, гулким ударам и новой жизни.

Костиэль смотрел ей вслед. И на его лице было выражение тёмного эльфа, который только что понял: спокойные дни закончились.

Глава 3. Домовой, который всё видел

Лира нашла его на кухне.

Кухня в замке Тёмного Леса была странной даже по меркам замка, который дышит и смотрит. Потолок терялся в темноте где-то на высоте третьего этажа; в очаге горел синий огонь, не дававший ни тепла, ни тени; полки поднимались ярусами, и на них стояли банки, пучки трав, ступки и что-то в дальней банке, что Лира предпочла не рассматривать.

Посреди всего этого стоял Мыкола.

Маленький, лохматый, в жилете не по росту, с глазами как плошки и бородой, в которой застряла то ли соломинка, то ли перо. Увидев гостью, он немедленно нахмурился.

— Чего пришла? — буркнул он.

— Ты кричал, что тут ходят и топчут. Вот я и пришла — посмотреть, кто кричит.

— Посмотрела? — Мыкола вытер руки о фартук. — Ну и ступай.

— Ступать я умею. Есть тоже. А вот готовить — нет.

Домовой замер. Потом прищурился.

— Дерзкая, — сказал он с неодобрением. — Такие тут долго не живут.

— Я и не собираюсь долго. У меня практика. Месяц — и уеду.

— Ага. Все так говорят.

Сказал он это в кастрюлю, не поворачивая головы. Ложка в его руке звякнула о край, из-под крышки вырвался пар, и по кухне пошёл запах золы, сырого камня и сушёной полыни. Синий огонь дёрнулся, и ярусы полок на миг проступили из темноты: банки, пучки трав, ступки в бурых пятнах на ободке. От каменных плит под ногами тянуло холодом, как из подвала. Где-то наверху, на дальнем ярусе, что-то тихо завозилось, Мыкола стукнул черпаком по стене — и стихло. На Лиру он так и не посмотрел.

Лира присела на лавку. Мыкола возражать не стал — только смотрел с подозрением, как смотрят на человека, который вошёл в твою кухню и вдруг оказался на твоей лавке.

— Есть хочу, — честно сказала она.

— Есть она хочет. А готовить кто будет? Я, что ли?

— Ты же домовой. Ты тут главный по хозяйству.

Мыкола замер во второй раз. Потом медленно повернулся, и в жёлтых глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Хм. Соображаешь. — Он кивнул на лавку. — Садись. Каша есть. Не отравленная.

Каша действительно была. И действительно не отравленная — на вкус она напоминала смесь пепла с молоком, и только к третьей ложке Лира разобрала в этой смеси что-то вроде мёда.

— И давно ты тут? — спросила она, стараясь не морщиться.

— Дык третий век. С тех пор, как замок поставили. — Мыкола вздохнул. — Тогда тут жили нормальные эльфы. Тёмные, но нормальные. Потом ушли. Потом пришли другие. А теперь вот этот сидит.

— Костиэль?

— Ага. — Домовой поморщился. — Принц. Кровь голубая, а сам в подвал засел, книжки читает. Пентаграммы эти разглядывает. А бесенята по всему замку скачут. Я их гоняю, гоняю — толку?

Лира отложила ложку.

— Какие бесенята?

— Мелкие. Вредные. — Мыкола махнул рукой в сторону коридора. — Таскают вещи. Грызут что ни попадя. А этот сидит. Говорит, разберётся. Когда — не говорит.

— А откуда они берутся?

— Дык пентаграммы. — Домовой понизил голос. — Древние. Он их в подвале нашёл. Работают. Проходы открывают. Маленькие. Для мелочи всякой.

Лира отставила миску. Разговор начинал ей нравиться.

— А закрыть он их может?

— Знать — может, и знает. Да только не может. — Мыкола усмехнулся в бороду. — Там язык древний. Забытый. Вот и мучается. Гордый слишком, чтобы признаться.

— А ты откуда знаешь?

— Дык я тут три века живу. Я всё знаю. Всё вижу. — Он подался вперёд. — И знаешь, что я тебе скажу? Этот эльф не такой, как кажется. Он не злой. Он одинокий. Как пёс, которого со двора выгнали.

Лира молчала. Головоломка в её голове потихоньку складывалась — правда, пока без картинки.

— Слушай, а давно он тут? Его сослали?

— Так говорят, что сослали. За что — не сказывают. — Мыкола пожал плечами. — Только он в душе добрый. Очень добрый. И грустный. Хотя скажи ему, что добрый, — оскалится. Скажи, что грустный, — хуже будет.

— А про пентаграммы он тебе сам рассказал?

— Ага. Ругался на чём свет стоит. — Мыкола фыркнул. — Ночью. Когда думал, что я сплю. Я не сплю. Я никогда не сплю.

— Знаешь, — сказала Лира, — кажется, у меня появилась идея.

— Какая?

— Помочь ему. С пентаграммами и с бесенятами. По демонологии у меня «отлично». Было бы, если б я демонёнка не выпустила.

Мыкола посмотрел на неё как на сумасшедшую.

— Ты? Ему? Да он тебя на шаг не подпустит.

— Посмотрим, — Лира улыбнулась. — Я из тех, кто не сдаётся с первого раза.

Она встала, но уходить не спешила. Что-то в словах домового не отпускало — как заноза, до которой не дотянуться.

— Мыкола. Ты сказал, пентаграммы древние. А кто их оставил?

Домовой замер. Потом медленно отложил ложку, которой мешал в кастрюле. Его жёлтые глаза стали серьёзными — впервые за весь вечер.

— Уверена, что хочешь знать?

— Уверена.

Мыкола вздохнул. Оглянулся — словно проверял, не подслушивают ли стены. Потом подался вперёд и понизил голос так, что Лире пришлось наклониться к нему.

— Давно это было. Очень. Задолго до того, как Тёмный Двор королевством назвался — и задолго до того, как он вообще стал называться. — Мыкола подался ещё ниже, и голос у него сделался не ворчливым, а глухим, будто он говорил не с ней, а с самим собой. — Жил тогда на этих землях человек. Маг. Вельмир.

Имя он произнёс сухо и коротко, как выплёвывают косточку.

— Человек? — переспросила Лира. — Не эльф?

— Человек. — Мыкола кивнул. — И в том вся беда. Эльфы живут долго, у них время есть, они умеют ждать. А человек, который задумал стать выше себя, торопится: у него в запасе сорок лет и никакого терпения.

Он выудил из бороды соломинку, поглядел на неё и бросил в огонь. Соломинка вспыхнула и не успела долететь.

— Откуда пришёл — не знаю. Говорил, с юга. Говорил, из-за моря. А иные шептали, что и не человек он вовсе, что человеческое имя надел на себя, как рубаху, — потому что в рубахе к людям ближе.

— А на деле?

— А на деле он был умный, — сказал Мыкола, и в голосе у него не было ни капли уважения. — Вот что страшно, девочка. Не злой — умный. Злой бы просто жёг. А этот считал. — Домовой постучал себя пальцем по лбу. — Ходил по деревням тихо, лечил, помогал, скотину правил, детей от лихорадки поднимал. Года три ходил. Может, пять. Его любили. Его, почитай, за своего держали.

— И что случилось?

— А потом он начал спрашивать. И спрашивал не как — чем. — Мыкола поднял палец. — Чем земля на зиму держится. Чем огонь в очаге кормится. Чем вода дорогу в темноте помнит. Мужики плечами жали, а он слушал и... как бы это сказать. Сверял. Будто ответ у него уже был, а он проверял, кто ещё догадался.

— А эльфы?

— Эльфы раньше всех поняли. — Он хмыкнул. — Пять лет он у них под носом ходил, а на шестой его на порог не пустили. Старики говорили: не лекарь это. Это тот, кто учится. А кто учится — тот потом экзамен держит. И платят за экзамен не он.

Лира не улыбнулась. Шутка была хорошая, только смеяться не хотелось.

— Он ушёл в лес, — продолжал домовой. — Один. Так и жил: ни дома, ни имени, ни соседей. Зиму за зимой. И всё у него в руках что-то было — то корешок, то камень, то бумага старая, которой цены нет. Говорят, нашёл он в лесу запись. Древнюю. Про то, что под Тёмным Лесом лежит.

— Кристалл.

— Кристалл Стихий, — сказал Мыкола тише. — Такой, в котором огонь, вода, земля и воздух не спорят между собой, а держатся вместе. Кто его примет — тому стихии в руки. Всем четырём сразу. Везде, где рука достанет.

— И Вельмир его нашёл?

— Нашёл. Да мало найти — подчинить надо. — Домовой покачал головой. — А Кристалл просто так не даётся. Он крови требует. Много крови.

— И маг не поскупился, — тихо сказала Лира.

— Не поскупился, — согласился Мыкола, и от того, как буднично это прозвучало — как про дрова на зиму, — у неё по спине пробежал холодок.

— Он убил кого-то?

— Не кого-то. Многих. — Домовой смотрел прямо на неё, не мигая. — Он их не гнал и не резал. Он их собирал. Приходил в деревню, ставил столы, выкатывал бочку, сам резал хлеб, сам подносил, сам смеялся. Ночь, песни, костёр. А утром в деревне оставались только куры, которые не понимали, почему их больше не кормят.

Лира сидела очень прямо.

— Столько крови пролил, что земля до сих пор помнит. Думал, отдаст своё — дадут чужое. А Кристалл не подчинился. Он его... отторг. Вот так. — Мыкола сжал кулак и разжал, будто выпустил что-то на волю. — И магия вырвалась наружу.

— Что было?

— Лес сгорел. Наполовину. — Он махнул рукой куда-то за стену. — Земля треснула. Трещины пошли — длинные, до самых ничейных земель, я сам их видел. Небо три дня чёрным стояло, и не день, не ночь, а так, серая муть, и в ней что-то ходило. Птицы ушли. Звери ушли. Людей в тех деревнях уже не осталось, так что и уходить было некому.

— А он?

— А он исчез. — Мыкола развёл руками, показывая размер пустоты. — Исчез. Тела не нашли, костей не нашли, золы не нашли. Ни следа на том месте, где он стоял. Как будто его самого отторгло. Это уже после все языками мололи: кто говорит, сгинул, кто — что он сквозь землю ушёл и живёт там, под лесом, рядышком с Кристаллом. А кто — что он не ушёл, а ждёт.

— Ждёт чего?

— Пока за него доделают.

Он помолчал, погладил бороду и заговорил снова — уже ровнее, деловито, как отчитываются о поломанном заборе.

— Перед тем как пропасть, оставил он пентаграммы. Много. По всему лесу, вот по этим стенам — тоже. Они как раны. Не заживают. И время от времени открываются.

— И тогда приходят бесенята, — закончила Лира.

— Ага. — Мыкола кивнул. — Мелочь, которая через трещины лезет. Но если трещины станут больше...

— То полезет что-то покрупнее.

— Много крупнее.

Она молчала. В кухне потрескивал синий огонь, и в глубине замка снова что-то гулко ухнуло — раз, другой.

— Я его не видал, — сказал вдруг домовой и, кажется, сам не ожидал, что скажет. — Я в этот замок как раз тогда и прибился. За месяц до того, как небо почернело. Молодой был, глупый, думал — вот, дом хороший, люди добрые. — Он усмехнулся в бороду. — Триста лет убираю. Так что это я, почитай, у него в доме и заночевал.

— Ты помнишь небо?

— Помню, — коротко ответил Мыкола и больше про это ничего не сказал.

— А Кристалл? — спросила она наконец. — Он всё ещё там?

— Там. — Мыкола усмехнулся. — Лежит под лесом. Ждёт. И знаешь, что я тебе скажу? Твой эльф тут не просто так. Он либо ищет Кристалл, либо его через него ищут.

— Кто ищет?

— Те, кто хочет закончить то, что безумный маг начал. — Домовой покачал головой. — А ты, девочка, влезла в самое пекло. И не заметила.

Лира смотрела на него. Потом медленно улыбнулась.

— Знаешь, а мне нравится пекло. Я в нём хорошо соображаю.

Мыкола застонал и схватился за голову.

— Ох, беда. Чувствую, беда будет.

— Будет, — согласилась Лира. — Но сначала — каша. Я всё ещё голодная.

Домовой ворчал. Ворчал долго и со вкусом: про бестолковых девиц, которые лезут куда не просят, про эльфов с их пентаграммами, про бесенят, которых развелось столько, что скоро места не хватит. Но при этом он уже стоял у очага, уже доставал из-за печи мешочек, уже сыпал в котелок что-то, отчего по кухне поплыл тёплый, пряный запах — мёд и травы.

Лира не мешала. Она умела молчать, когда нужно.

Через четверть часа перед ней стояла миска. Каша в ней была уже не серая, а золотистая, с ягодами и орехами и ложкой топлёного масла сверху. Пахла она так, что у Лиры закружилась голова.

— Ешь, — буркнул Мыкола, отворачиваясь. — Худая совсем. Смотреть страшно.

— Спасибо.

Она сказала это просто. Без шутки, без улыбки — просто спасибо.

Мыкола замер. Потом что-то проворчал себе под нос — уже неразборчиво и уже не зло — и украдкой глянул на неё. Один раз. Потом другой.

Лира ела медленно, с наслаждением. Каша была лучшей за всю её жизнь.

— Знаешь, — сказала она, — а ты, оказывается, умеешь готовить.

— Я всё умею, — отрезал Мыкола. — Три века тут замок оберегаю. Научишься.

— Три века. — Лира покачала головой. — И всё это время один?

Домовой долго молчал. Потом сел напротив, на табурет, который скрипнул под ним, как живой.

— Не один, — сказал он тихо. — Тут раньше эльфы жили. Много. Хорошие были. Потом ушли. Потом... — Он махнул рукой. — Да что говорить.

— А Костиэль? Он плохой хозяин?

Мыкола фыркнул.

— Не плохой. Просто... — Он поискал слово и не нашёл. — Отстранённый. Словно и не живёт тут вовсе. Словно ждёт чего-то. Или кого-то.

— Он одинок.

— Ага. Как пёс. Только пёс хвостом виляет, а этот рычит.

Лира доела кашу. Отставила миску. Посмотрела на домового.

— Мыкола. Я помогу ему. И тебе помогу. Обещаю.

Домовой смотрел на неё долго. И в жёлтых глазах что-то дрогнуло — старое, усталое, но живое.

— Ох, девочка, — вздохнул он. — Не обещай того, чего не сможешь.

— А я смогу. Я упрямая.

— Это я уже понял.

Он встал, забрал миску, поставил в таз с водой. И, не оборачиваясь, сказал:

— Комната твоя — вторая налево. Одеяло в сундуке. Если бесенята придут — зови. Я их гоняю.

— Спасибо.

— Не за что, — буркнул он. — Просто не хочу, чтобы тебя сожрали. Убирать потом.

Но Лира видела: он улыбнулся. Тихо, в бороду.

Глава 4. Пентаграмма, которая дышала

Прошло три недели.

Лира привыкла. К тёмным коридорам, которые иногда сами меняли направление — свернёшь не туда и выйдешь не в другую замка, а через день поймёшь, что замок просто решил показать тебе что-то. К синему огню в очаге, который не давал тепла и не гас. К ворчанью Мыколы, который каждое утро обещал выгнать её за беспорядок, ходивший за Лирой как тень, а каждый вечер ставил на стол что-нибудь такое, отчего она потом полночи лежала и думала о второй порции.

Пентаграммы в подвале она изучила все. Их было семь: большие, пульсирующие, живые. И каждая говорила с ней. Не словами — образами. Болью. Отчаянием. Пустотой, которая не имела дна и очень хорошо это знала.

Костиэль не мешал. Приходил, садился в углу, смотрел. Иногда уходил через час, иногда оставался до утра. Они почти не разговаривали, и всё же Лира начала его понимать — не по словам, а как-то иначе: по взглядам, по молчанию, по тому, как он смотрел на неё, когда думал, что она не видит. Он стоял всегда прямо, не переминаясь, не жалуясь, будто нёс на плечах что-то тяжёлое и давно привык считать его частью себя.

А потом случилось утро, которое началось с крика.

Не с петухов — петухи в замке Тёмного Леса отродясь не водились. Не с колоколов — колокола если когда-то и были, то замолчали задолго до Мыколы. Кричал домовой. Громко, отчаянно и на языке, которому в Академии не учили.

Лира скатилась с кровати, запуталась в одеяле, едва не снесла дверь. В коридоре пахло дымом — не пожаром, чем-то другим, серным. И где-то в глубине замка что-то визжало. Тонко, противно, на одной ноте, не переводя дыхания.

Она нашла Мыколу на кухне. Домовой стоял посреди разгрома: кастрюли на полу, мука на стенах, пучок трав на люстре. А вокруг него носились три существа размером с кошку — серые, лохматые, с красными глазками и хвостиками с кисточками на концах.

Один сидел на столе и грыз ложку. Второй пытался влезть в котелок. Третий, самый наглый, держал в лапах что-то блестящее. Кольцо. Серебряное.

— Отдай! — орал Мыкола. — Отдай, гадёныш!

Бесёнок показал ему язык и прыгнул в сторону Лиры.

Она поймала его на лету. Просто взяла за шкирку, как котёнка, — и удивилась, до чего он лёгкий и горячий, будто внутри у него тлел уголёк.

Бесёнок замер. Потом медленно повернул голову. Посмотрел на неё. И зашипел.

— Шипи, шипи, — сказала Лира. — Только не кусайся, а то хвост оторву.

Бесёнок замолчал. Мыкола тоже замолчал. Потом медленно опустил руки.

— Ты... — сказал он. — Ты его поймала?

— Поймала.

— Его ж никто руками не берёт. Они шустрые — жуть.

— А я демонолог. — Лира пожала плечами. — Меня учили ловить всякую мелочь. Бесенята — так, разминка.

Мыкола смотрел на неё с уважением. Настоящим. Впервые за три недели.

— Так. Кольцо. Отдай, — Лира посмотрела на бесёнка.

Тот прижал кольцо к груди и замотал головой. Красные глазки сделались жалобными — ну чисто сирота на паперти.