Czytaj książkę: «Носительница метки»

Глава 1. Тихий лес

Дорога до замка Тёмного Леса летом оказалась неприлично скучной.

Лира привыкла к другому: к тому, что лес смотрит в спину, что под деревьями темнеет раньше, чем садится солнце, что дорога то и дело ныряет в сумрак, где и собственная тень кажется чужой. В первый раз она шла здесь настороже — как и положено идти к тёмному эльфу, который тебя не ждал.

Теперь Тёмный Лес был просто лесом. Пахло нагретой хвоей, смолой и пылью; над лужами вились комары; в ветвях ругалась какая-то пичуга, которой мешали жить. Серебристая кора на солнце светилась так, что глазам становилось больно. Днём лес был зелёным, тёплым и шумным. Лира шла и ждала подвоха. Подвоха не было, и от этого ныло под ложечкой сильнее, чем от любой нечисти.

Мурзик на её плече не находил себе места: вертелся, вставал на задние лапы, тянул носом воздух, потом прижимался к её шее и попискивал — тихо, недовольно.

— Если ты голодный, имей в виду, — предложила Лира. — Пирожки кончились вчера.

Мурзик фыркнул с презрением. Пирожки его не интересовали вовсе — он таскал их исключительно из принципа. Он снова посмотрел в глубину деревьев, и хвост у него пошёл из стороны в сторону, как у кошки перед прыжком.

— Ну?

Ничего. Он вообще не говорил, как положено фамильярам. У него были писк, шипение, хвост и глаза, и всеми четырьмя он умел сказать многое, но обычно это многое сводилось к «дай», «моё» и «он мне не нравится». Сегодняшнее «слово» в его словаре было новым.

Плечо к вечеру онемело.

Замок был на своём месте. Чёрный камень, гладкий, будто отполированный веками; серебристые нити, в которых и вправду не угадывалось ничего человеческого; шпили, закрученные спиралями, тонкие, как клинки, и между ними — мосты, днём похожие просто на тень. Всё было как она помнила. Солнце здесь ничего не меняло, оно только делало тени длиннее.

Не было одного. Стены не дышали.

Раньше камень поднимался и опадал — медленно, глубоко, как спина спящего дракона. Сколько бы Лира над собой ни подшучивала, она к этому привыкла и почти перестала замечать. Теперь стены стояли ровно, и в этой неподвижности было столько же смысла, сколько в остановившихся часах.

Мурзик вцепился ей в мантию и прижал уши.

— Я тоже переживаю, — сказала Лира. — Идём.

Двери открылись сами. Без скрипа, без натуги, плавно, как занавес.

Мыкола стоял на пороге, будто ждал её здесь с самого рассвета. Такой же: маленький, лохматый, в жилете не по росту, с бородой, в которой застряла соломина, и глазами как плошки. Только под глазами у него лежали тени, а мука на фартуке была не сегодняшняя.

— Ты, — сказал он.

— Здравствуй, Мыкола.

— Идём. Есть будешь потом. — Он повернулся и пошёл вглубь, не оглядываясь, — так ходят те, которым проще идти, чем разговаривать.

Лира пошла за ним.

— Что с ним? — спросила она на середине зала.

Домовой ответил не сразу. Поскрёб бороду, выудил соломину, посмотрел на неё и бросил на пол.

— Ест мало, — сказал он наконец. — Спит не тогда, когда надо. В подвал ходит каждый день, сидит там, свечей не просит. — Он посмотрел на дверь в глубине зала. — И ни разу за месяц не сказал мне, что всё хорошо. А он всегда говорит.

— Всегда?

— Ага. — Мыкола хмыкнул, без всякой радости. — «Всё хорошо, Мыкола, ступай спать». Дурак гордый.

— Ты с ним пробовал говорить?

— Пробовал. — Домовой пожал плечами. — Он вежливый. Спросишь — ответит. А что ответит, то и сам не знает: говорит одно, а глаза у него на другое смотрят. Сама спроси, тебе он скажет больше.

Костиэль вышел из глубины замка.

Шагов она не услышала — она никогда их не слышала. Просто в зале стало чуть темнее, будто кто-то задул свечу у неё за спиной, и Лира обернулась.

Он шёл быстро и держался прямо, как всегда. Похудел только. И кожа — та всегдашняя бледность тёмного эльфа, которая в полумраке казалась свечением, — сделалась другой: не светящейся, а выцветшей, будто краску смыли.

— Ты приехала, — сказал он.

— Приехала. — Лира улыбнулась. — Ты в письме обещал ворчащего домового и хорошую еду. Первое вижу. Второе, судя по всему, ждёт.

— Второе будет. Он обидится, если не съешь две порции.

Он подошёл и взял её руку — коротко, привычно, будто имел на это право уже давно. Пальцы у него были холодные. Лира посмотрела на его запястье, потом на лицо; он заметил и руку убрал.

— Стены стоят, — сказала она. — Я думала, мне кажется с дороги.

— Не кажется.

— Почему?

— Замку нечем дышать. — Он сказал это так же ровно, как говорил про домового и провизию. — Он дышит, пока у меня в груди покой. С весны у меня этого покоя нет.

— Ты поэтому не написал?

— Я написал не всё, чтобы тебя не тревожить.

— Где Фейн? — спросила она, чтобы что-то спросить.

— В деревне. Ушёл за провизией. — Костиэль помолчал. — Мыкола говорит, он ест за троих и шутит за пятерых. Это утомляет.

— Зато весело.

— Это он тоже говорит.

Мыкола за её спиной вздохнул так, что стало ясно: он слышит это с утра до ночи.

— Я хочу тебе кое-что показать, — сказал Костиэль. — Пока светло.

— В подземелье?

Он повернулся. Лира пошла за ним, Мыкола остался у двери, а Мурзик перебрался с её плеча на плечо Костиэля и по дороге даже ни разу не показал язык.

Внизу всё было как в прошлый раз: холодные плиты, факелы без огня и без дыма, воздух, пахнущий временем. Пентаграммы, которую Лира закрыла, не было. Осталось влажное пятно, которое почему-то не сохло.

А от пятна по камню шли нити.

Тонкие, белые, чуть светящиеся. Они расползались по плитам, как изморозь по стеклу; взбирались на стену; раздваивались, обходя швы кладки; и уходили вверх — туда, где кончались подвалы и начинался лес. Лира присела на корточки и подержала ладонь над одной из них. Гарью не пахло и землёй не пахло. Пахло чистым холодом — как от колодца в жаркий полдень.

— Четыре недели назад они появились, — сказал Костиэль. — Сначала одна. Я думал, трещина в кладке.

— Это не трещина.

— Я знаю. Я пробовал её срезать. К утру она вернулась. И появилась вторая.

— Чем срезал?

— Клинком. — Он поморщился. — Порез затянулся, как вода на речной глади.

Лира выпрямилась.

— Тогда я ничего не понимаю, — сказала она. — Ты написал, что Кристалл не спит и чего-то ждёт. Ты не написал, что он чего-то ждёт уже у тебя в подвале.

— Это одно и то же.

— Это не одно и то же, — сказала Лира. — Ты можешь сказать, что чувствуешь. Ты за полгода не написал мне правды, которая тебе не нравилась.

— Да, — сказал он. — Теперь я могу тебе всё показать.

Лира коснулась нити пальцем.

Отозвалось раньше, чем она успела подумать: то же самое чувство, что было здесь ночью у пентаграммы. Только тогда в образах была просьба, а теперь — ничего похожего. Просто присутствие. Что-то здесь было, оно знало, что она пришла, и поворачивалось к ней, как поворачиваются на голос.

А на запястье Костиэля, под тонкой выцветшей кожей, коротко мигнуло светлое — как вздох.

Он отдёрнул руку. Поздно.

— Оно не ждёт, — сказала Лира.

— Что?

— Оно растёт.

— Ты говоришь про нить?

— Про то, что за ней. — Лира отняла ладонь от камня. — Я его не вижу и не слышу. Я его чувствую: как будто в комнате кто-то есть и поворачивается на голос. У тебя Кристалл отзывается так же?

— Да. — Костиэль смотрел на свою руку. — Только он не отзывается, а будто узнаёт.

— Что узнаёт?

— Место. — Он показал вдоль нитей, к щели в стене. — Он сидел у меня в груди и держал это место, поэтому мне было спокойно. Теперь не держит. И нити — это не оно.

— А что?

— Русло. — Он наклонился и провёл пальцем рядом с белой жилкой, не касаясь её. — Нити — русло, оно — вода. И вода идёт туда, где текла раньше.

— На поляну, — сказала Лира.

— На поляну.

Он больше ничего не сказал. Наверху Мыкола стукнул черпаком по стене — раз, другой, будто прогонял кого-то, — но никто ему не отозвался.

Глава 2. Печать

Костиэль долго смотрел на нити.

— И что теперь? — спросил он.

— Теперь пройдём по ней, — сказала Лира. — От начала до конца. Она куда-то идёт, и нужно узнать куда и зачем.

Идти пришлось немного. Нить вела не вверх, как показалось сначала, а к стене — той, что выходила на лес. У самого её основания, где камень был теплее, чем полагается подвальному камню, нити собирались в пучок, уходили в щель между блоками и пропадали. Лира приложила к стене ладонь. За стеной был лес: сухой, тёплый, шумный от птиц.

— Оно тянет не вверх, — сказала она. — Оно тянет наружу. Туда, где лежало.

— У него там будто гнездо, — сказал Костиэль.

— Гнездо. — Лира отняла ладонь. — Хорошее слово. Ты чувствуешь, куда?

— Чувствую. — Он не сразу подобрал слова. — Как будто во мне встроенный компас: кто-то направляет меня изнутри. Не больно и не страшно. Просто я теперь всегда знаю, где у меня юг.

— Ты раньше об этом не говорил.

— Раньше не было повода. — Он посмотрел на нить под их ногами. — И мне это не нравится. Лучше не чувствовать того, что внутри меня.

Лира достала кольцо.

Серебро в свете факелов казалось почти чёрным — как в то утро на поляне. Гравировка шла по ободу тонкой вязью, а на внутренней стороне была надпись, к которой Лира за месяц так и не нашла подхода.

— Ты пробовал её читать?

— Пробовал. — Костиэль взял кольцо, повернул, и Лира впервые увидела, как его пальцы делают что-то неуверенно. — Это не тёмноэльфийский. Мать говорила на нём, но писала иначе. Другой счёт, другой порядок знаков. Я вижу буквы и не вижу слов.

— Какой порядок?

— В тёмном письме знак читается по тому, что стоит слева. Здесь — по тому, что снизу. — Он вернул кольцо. — Ты носишь его полгода и никого не спросила.

— Спрашивала, — сказала Лира. — Мыкола говорит, читать умеют эльфы. Только не ты.

— Мыкола много чего говорит.

Наверху был вечер, и вечер был душный.

В замке Тёмного Леса не было окон в человеческом смысле — были проёмы, из которых видно лес, и в них теперь стояла жара, как в бане. Закат не гас, а густел: небо из белого делалось медовым, потом красным, потом тёмно-лиловым, и над лесом одна за другой поднимались луны — белая Селена и низкая, тяжёлая Морна, от которой всё вокруг становилось розовым. Стрекот не смолкал ни на минуту. Пахло нагретым камнем, смолой и чем-то из кухни — Мыкола уже гремел посудой, и это было единственное, что за весь день звучало здесь как прежде.

Мурзик ушёл на карниз и улёгся там, свесив хвост.

Фейн вернулся, когда уже садились за стол.

— Я пришёл! — объявил он с порога, хотя дверь ещё не открылась. — С мясом, с хлебом и с новостями. И, к сожалению, не один.

— Что значит «не один»? — спросила Лира.

Фейн посторонился.

Вошла эльфийка. Выше брата на полголовы, светлые волосы стянуты в тугой узел на затылке, дорожный плащ светлого покроя, серые глаза — и на поясе не клинки, а плоская кожаная сумка, набитая так, что углы её топорщились.

— Сиэлинэль Лаэрин, — сказала она. — Посланница Светлого Престола, по совместительству наследная принцесса. Для друзей — Сиэль. — Пауза. — Друзей у меня немного.

— Моя сестра, — сказал Фейн с явным удовольствием. — Шесть дней ехала, чтобы сказать мне, что я бессовестный. Могла бы письмом.

— Письмом ты не проникся бы.

— Письмо я и не стал бы читать.

Она не улыбнулась. Обвела зал взглядом — проёмы, стены, домового, который недовольно сопел над кастрюлей, бесёнка на карнизе. Потом посмотрела на Костиэля.

— Ваше Высочество.

— Здесь не нужны титулы, — сказал Костиэль.

— Привычка. — Она села, не спросив разрешения, но и не так, как садятся просто на место, — скорее как садятся за стол, чтобы выслушать. — Мыкола, верно? Мне говорили, у вас тут домовой. Я думала, врут.

Мыкола сначала хмыкнул, потом обернулся, посмотрел на эльфийку и замолчал надолго.

Лира смотрела на неё и не могла понять, что чувствует. Неприязни не было. Было такое чувство, когда в комнату входит человек, который знает больше тебя и пока молчит об этом.

— А как Ярина? — тихо спросил Фейн, глядя не на Лиру, а в стол.

— Приедет к концу месяца, — сказала Лира. — У неё практика и академические теплицы.

— Ясно.

И это короткое «ясно» прозвучало так, что Сиэль посмотрела на брата очень внимательно. Потом перевела взгляд на Лиру и что-то себе отметила.

Ужин шёл как ужин: мясо, хлеб, каша, две свечи. Фейн рассказывал про деревню — какая там ярмарка, кто там с кем поссорился, какой кузнец берёт втрое, — и рассказывал так, что даже Сиэль один раз усмехнулась, а Мурзик спустился с карниза и сел к нему на колени, чего Лира от бесенка не ожидала.

А потом Сиэль увидела кольцо.

Лира положила его на стол рядом с чашкой. Серебро блеснуло в свечном свете, и посланница Светлого Престола замолчала на середине чужой фразы.

— Можно?

— Можно. Оно не кусается.

Сиэль взяла кольцо двумя пальцами. Не повернула к свету, не взвесила на ладони — просто подняла к глазам и стала читать.

Читала она долго. Так долго, что за столом стало тихо; даже Фейн перестал болтать без дела. Потом положила кольцо на стол, на прежнее место, — аккуратно, будто оно стало горячим, — и посмотрела сначала на Костиэля, потом на Лиру.

— Где вы это взяли?

— Оно было в этом замке, — сказала Лира. — Мать Костиэля оставила его, когда уходила.

— Нет. — Сиэль покачала головой. — Я знаю этот язык, доводилось встречать в архивах дворца.

— И что там написано?

— Не «что». Там написано имя. Не вашей матери. Кого-то другого, кто был до неё. Буквы врезаны изнутри и снаружи одновременно. Так делают не надписи. Так ставят метки.

Фейн перестал жевать.

— Какие метки?

— Те, которые ставят на то, что нельзя потерять. — Сиэль посмотрела на кольцо. — Это не украшение и не наследство, Ваше Высочество. Это печать. И с неё уже снимали один слой.

— Печать, — повторил Костиэль. — На кольце?

— На кольце. — Сиэль подвинула его к середине стола — так, чтобы всем было видно, но так, чтобы не коснуться. — Смотрите. Снаружи тонкая вязь, ей лет двести, не больше. Изнутри рез глубже, и буквы старше на добрую тысячу. Украшения так не гравируют. Так дописывают поверх чужого.

— То есть надпись переписывали, — сказала Лира.

— Дважды. — Сиэль подняла палец. — Первый раз — тот, кто резал. Второй — тот, кто добавлял. И второй оставил своё имя. Оно читается.

— Что за имя?

— Аэлинэль.

Костиэль не пошевелился. Только пальцы, лежавшие на столе, чуть подобрались.

— Так звали мою мать, — сказал он.

За столом стало тихо. Сиэль посмотрела на него, потом на кольцо — и не стала ничего записывать, хотя весь вечер записывала всё.

— Я потому и сказала, что это не её имя, — проговорила она. — Аэлинэль у эльфов — не женщина. Это род. Такое имя переходит от одной к другой, как дом от старшей к младшей. Мать Костиэля была одной из Аэлинэль. Та, что резала кольцо, — второй. И, судя по глубине резца, была и третья, до них обеих.

— Значит, кольцо не её, — сказал Костиэль.

— Значит, кольцо её не было, — согласилась Сиэль. — Её оно стало. Она носила его, оставила в замке и, судя по второй надписи, кое-что на нём пообещала.

— Аэлинэль — это как должность? — спросила Лира.

— Как кровь, — сказала Сиэль. — Должность можно сложить, а имя носят.

— Что именно она пообещала?

Сиэль прочла вслух — негромко, ровно, как читают бумаги:

— «Тому, кто наденет, — дверь. Тому, кто снимет, — долг. Я не сняла».

Она пожала плечами.

— Это не заклинание. Это расписка.

— Попробую перевести, что здесь имелось в виду, — сказала она, помолчав. — «Дверь» — место. «Метка» — то, что её держит. А у того, что за дверью, имени нет: оно берёт чужое.

Мыкола у очага перестал греметь посудой. Тишина сделалась такой, что стало слышно цикад за стеной.

— А под этим? — спросила Лира. — Под вязью. Там имя?

— Там три буквы. — Сиэль посмотрела на неё. — И я их не знаю. Этот язык старше тёмноэльфийского. Так писали до того, как стихии разделили на четыре.

Фейн откинулся на лавке.

— Зачем ты приехала?

— Я ехала, чтобы тебя вернуть.

Костиэль встал. Свеча перед ним дёрнулась и выровнялась.

— Я поищу в записях матери, — сказал он. — Она оставила в замке три тетради, письма и счётные листы. Я читал их, хотел кое-что узнать.

— Что искал?

— Что она обо мне думала. — Он помолчал. — Про кольцо там не было ни слова.

Фейн догнал Лиру в коридоре.

— Слушай. Ярина тебе пишет?

— Пишет. Приедет к концу месяца, когда закроют теплицы.

— Ага. — Он смотрел куда-то в сторону. — Она про меня спрашивала?

— Ты ей написал?

— Дважды.

— И?

— И ничего.

— Значит, напиши третий, — сказала Лира. — Она отвечает не сразу. Она вообще всё делает не сразу: сначала обдумает, потом разложит по полочкам. Но если бы ей было всё равно, она не грозила бы тебе лягушкой на прощание.

— Это была угроза?

— Это было обещание.

— Она тогда сказала, что лягушка будет зелёная, — сказал Фейн. — Я всю зиму думал, почему зелёная, и так и не понял.

— И не надо. Пиши.

Фейн хмыкнул и ушёл к себе, и по дороге, кажется, всё-таки улыбнулся.

Глава 3. Бусина

Ночью они сидели на карнизе — там, где стена выходила на лес.

Стрекот не смолкал, только менялся: ближе к полуночи он делался ровным, как дыхание. От леса тянуло холодом; над дальними деревьями висела багровая Морна, и в её свете серебристая кора казалась медной. Далеко под ними, в щели между блоками, чуть теплилась белая нить — тонкая, как трещина в стекле.

Лира сидела, свесив ноги, и вертела на запястье шнурок.

— Ты всегда носишь этот браслет, — сказал Костиэль.

— Всегда.

— Что это?

— Бусина. — Она повернула запястье к луне. Дерево было старое, тёмное, гладкое от времени. — Память о бабушке.

Он молчал, и она поняла, что Костиэль не станет расспрашивать о подробностях, и сама начала рассказывать.

— Я выросла в деревне на краю Тёмного Леса. Заречье. За рекой — Гарь. Там, за рекой, трава не растёт. Только вереск и пепел, и если набрать его в горсть, он тёплый, хотя после пожара прошло много лет.

Костиэль повернул голову. Медленно.

— И один дуб там всё-таки вырос, — продолжала Лира. — Бабушка говорила: он первый, кто не побоялся. Она срезала с него ветку, выточила вот эту бусину и отдала мне. Мне было шесть. Она сказала: «Дуб помнит. Носи — и тебя запомнит».

— И запомнил?

— Не знаю. — Лира усмехнулась. — Когда она умерла, бусина стала холодной. Это случилось летом. Я тогда решила, что мне показалось.

— А теперь?

— А теперь не думаю.

Костиэль смотрел не на неё, а в лес.

— А огонь? — спросил он. — Ты управляешься с огнём легко. Для человека — слишком легко.

— Бабушка учила. — Лира пожала плечами. — Она говорила: огонь не спрашивают, где ему место, — его слушают, где он сам хочет быть. Она вообще учила слушать. Всё: стихии, ветер, людей. Я в Академии первые два года думала, что это деревенские глупости. А потом меня послали на практику, и я села перед твоей пентаграммой и поняла, что бабушка учила меня читать как раз для таких случаев...

— Поэтому ты её и смогла закрыть.

— Может. — Лира помолчала. — Она ещё заставила меня пообещать, что за реку я не пойду. Никогда. Я обещала.

— И нарушила.

— Первый раз — в девять. — Она улыбнулась. — Второй — когда ректор вручил мне бумаги и сказал: практика в замке Тёмного Леса. Я стояла и думала про бабушку и про то, что обещания она не забудет. А потом всё равно поехала.

— Почему?

— Потому что нельзя было не поехать. — Лира повернула к нему голову. — Тебе это знакомо.

Костиэль молчал. Потом протянул руку и очень осторожно — кончиками пальцев, как трогают горячее, — коснулся бусины.

— Тёплая, — сказал он.

— Она всегда тёплая, когда рядом огонь.

— Рядом не огонь.

Лира посмотрела на него. Он был близко — ближе, чем за все три месяца прошлой практики, — и в тёмно-фиолетовых глазах, с вертикальным зрачком, отражалась багровая луна. Она подумала, что за весь вечер он ни разу не назвал её практиканткой, и что это, пожалуй, важнее половины того, что он говорил.

Он потянулся к ней.

Лира почувствовала под пальцами, как на запястье Костиэля бьётся пульс — и как под тонкой кожей, там, где должна была быть одна только кровь, что-то отозвалось светлым. Как в подземелье. Как вздох.

Он отстранился сразу. Резко.

— Не сейчас, — сказал он.

— Это оно?

— Да.

— Оно ревнует?

Он не засмеялся. Смотрел на своё запястье, и в голосе было что-то, чего Лира не слышала у него даже в бою на поляне.

— Оно смотрит, — сказал он.

— Куда?

— Туда, где ты. — Он говорил тихо, как говорят про больного в соседней комнате. — В подвале оно мигнуло, когда ты взялась за нить. Сейчас — когда я взял тебя за руку. Оно не сердится, оно не умеет сердиться. Оно узнаёт.

— Что узнаёт?

— Своё.

Нить нашла её раньше, чем она проснулась.

Лира открыла глаза от скребущего звука. Мурзик драл дверь — не играл, а драл с той упрямой злостью, с какой сдирают обои. Она села, скинула одеяло, и увидела: по полу комнаты, от двери к кровати, шла белая нить. Тонкая, чуть светящаяся. Она обошла ножку стула, обогнула брошенную мантию, обогнула вторую ногу стула — и остановилась в шаге от кровати, там, где Лира спала.

Мурзик сидел на ней задними лапами и грыз. Из-под лап летели искры, как от кремня.

— Не трогай, — сказала Лира. — Ещё отравишься.

Мурзик посмотрел на неё с достоинством, но не отпустил.

Лира натянула мантию поверх рубашки, переступила через нить и пошла по ней — в коридор, по винтовой лестнице, вниз, туда, где пахло временем и не сохло пятно.

В подвале ничего не изменилось и одновременно изменилось всё. Нити от пятна по-прежнему собирались в пучок у стены и уходили в щель, к лесу. Но теперь от них появилась вторая ветка — она поднималась по швам кладки, шла вдоль всего замка, через зал, через коридор, и, судя по всему, дальше по лестнице, к её двери.

— Здесь должна быть какая-то закономерность, — сказала Лира вслух.

Костиэль стоял у ступеней. Спал он, судя по уставшему виду, опять немного.

— Ты видел её ночью?

— Видел. Нить прошла мимо моей комнаты, но не остановилась. — Он посмотрел на пол, на камень. — И утром я нашёл её под твоей дверью.

— И тебе это не нравится.

— Мне не нравится, — сказал он без всякой улыбки. — Я чувствовал, как оно растёт. Сколько у нас времени, пока нити не оплетут весь замок?

На кухне у Мыколы пахло не кашей, а чем-то мясным — в честь гостей домовой расстарался. Сиэль сидела над кольцом, подперев голову, и рядом с ней лежали три листа, исписанных мелко, с обеих сторон. Фейн спал, уткнувшись носом в стол.

— Не сплю… — сказал он, не поднимая головы. — Я не сплю, я ем.

— Ты храпел.

Лира села. Мурзик немедленно перебрался к ней на плечо и принялся вычёсывать из шерсти белую искру.

— Итак, — сказала Лира. — У нас три вещи на повестке, и ни одну из них не сделать, не выходя из замка.

— Какие? — сказала Сиэль и отложила перо.

— Первое: три буквы. — Лира взяла со стола лист с переписанными знаками. — Кто-то их должен прочесть.

— Можно поискать в архивах Светлого Престола, — сказала Сиэль. — Но туда полгода пути, и меня туда сейчас лучше не возвращаться, потому что я не привезла брата.

— Есть ближе. — Лира отломила хлеб. — В закрытой части библиотеки Академии. Там свитки на многих древних языках. Ярина может туда попасть: она природница, ей открыт доступ в архив. Я ей напишу сегодня же.

Фейн поднял голову.

— Я напишу.

— Ты уже два раза написал.

— Это будет третий.

— Второе, — продолжала Лира. — Мы должны посмотреть гнездо. То место, где лежал Кристалл: поляна с чёрной землёй. Если нити в замке тянутся туда, надо увидеть, к чему именно они тянутся.

— Что ты там увидишь? — спросила Сиэль. — Ты один раз уже туда вошла и не заметила.

— Я вошла с той стороны, где оно звало, — сказала Лира. — В этот раз посмотрю с краю. И буду смотреть, что оно делает, а не что оно мне показывает.

— Две ночи пути, — сказал Костиэль. — Я ходил туда зимой за неделю. Летом дойдём быстрее.

— И третье, — сказала Лира. — Гарь.

Мыкола поставил на стол чугунок — и не убрал руку с его ручки, будто забыл.

— Какая Гарь? — спросил он.

— Заречье. Деревня, где я росла. — Лира посмотрела на него. — Гарь за рекой. Нити в твоём подземелье идут на юг, туда же, куда нити на поляне. Значит, там у этого всего начало.

— На Гарь не ходят, — сказал домовой.

— Знаю, в детстве мне это объяснили.

— Плохо объяснили, — буркнул Мыкола и ушёл к очагу, и больше за завтраком не проронил ни слова, только гремел.

Фейн доел, вытер руки и сказал как бы между прочим — так, как сообщают вещи, которые сами себе не нравятся:

— Кстати. Про Гарь. Я вчера в деревне много чего слышал.

— Что?

— Кузнец говорит, там что-то светится по ночам. Недели три, может, четыре. Не пожар, не луна — свет, говорят, ровный, белый, как будто из земли. — Он посмотрел на Костиэля. — Туда уже ходили двое. Вернулись, а теперь оба молчат.

Костиэль поднял глаза.

— Четыре недели, — сказал он тихо.

— Что четыре недели?

— Нити. Столько же, сколько свет.

В кухне стало тихо. Синий огонь в очаге дёрнулся, и Мыкола стукнул по нему черпаком, будто по глупому коту.

— Значит, — сказала Лира и встала, — идём сперва на поляну, а оттуда — к Гари. Раньше, чем туда придёт кто-нибудь поумнее деревенских.

Мыкола собирал их в дорогу так, как будто провожал на войну, но не хотел этого показывать.

Пирожки уложил в чистую тряпицу, тряпицу — в мешок, мешок — в руки Лире, и только потом, будто невзначай, сунул ей в карман уголёк.

— Это зачем?

— От бесенят не помогает, — буркнул домовой. — От дурных людей помогает. Может, пригодится.

— Мыкола, мы идём на поляну, а не на ярмарку.

— Ага. — Он посмотрел на неё снизу, и в жёлтых глазах не было ни капли ворчания. — Ты за реку не ходи. Я про Гарь говорю, не про поляну. Кто туда пошёл, тот либо молчит, либо умом повредился.

— Ты поэтому в Заречье ни разу не был?

— Я отсюда никуда не хожу, — сказал Мыкола. — Меня дом держит. — И, помолчав: — Раньше держал. А теперь вот что-то не держит, хоть и надо бы держать покрепче.

— Это плохо?

— Для меня плохо, — сказал домовой. — Для вас, может, и хорошо.

Он шёл за ними до самых ворот — до того места, где начинался лес. У ворот остановился, будто за порог ему нельзя, и смотрел, пока они не скрылись за первым поворотом.

Глава 4. Голос

Летний Тёмный Лес ничем не напоминал зимний.

Зимой он молчал, теперь же был полон звуков: птицы чирикали в три голоса, комары вились над ручьями, где-то в глубине дятел дробил сушину с такой настойчивостью, что казалось — вот-вот доломает. Серебристая кора светилась на солнце, земля под ногами пружинила от мха, и через каждый час попадалась малинная поросль — Фейн не пропускал ни одной.

Шли по старым зарубкам: Костиэль показывал, где идти, не глядя на них, будто ноги сами помнили. К обеду Лира заметила то, чего не заметила бы полгода назад: он останавливался. Не напоказ и не часто — просто чаще, чем раньше: у ручья или под деревом, перевести дыхание. Под воротом камзола на шее у него теперь проступали жилки, и не всегда понятно было, вена это или белое.

— Ты устаёшь, — сказала Лира.

— Я иду.

— Это не ответ.

— Это единственный, который у меня есть. — Он не сбавил шага. — Начну считать остановки — буду считать их до самого замка.

— А если не считать?

— Тогда я не дойду, — сказал он спокойно, как говорят о погоде.

Сиэль догнала их на второй остановке и какое-то время шла рядом молча — что само по себе было редкостью. Потом спросила, глядя вперёд, на спину брата:

— Он давно такой?

— С весны, — сказала Лира. — Кристалл забирает силы. Спроси у него, сколько он может пройти, — он скажет «достаточно».

— Он и мне так скажет, — согласилась Сиэль. — Мы, эльфы, вообще плохо умеем признаваться. Только по-разному: он молчит, а этот вот, — она кивнула на Фейна, который отряхивал мантию от малины, — говорит без остановки, чтобы его не спрашивали.

— А вы?

— А я пишу. — Сиэль поправила сумку. — Хуже всего, когда признаться надо, а писать нечего.

Костёр развели в низине, под старым дубом, — Костиэль выбрал это место, не объясняя почему, и Лира потом догадалась: сверху дуб закрывал их от чужого взгляда, и с этой стороны лес был слишком сырым, чтобы гореть.

Фейн ушёл за водой. Сиэль села к огню с кольцом и своими записями. Мурзик улёгся между Лирой и костром греться.

Костиэль сидел чуть в стороне, там, где тень от дуба была плотнее. Лира подошла и села рядом, в ту же тень.

— Скажи мне одну вещь, — сказала Лира. — Если бы внутри тебя не сидело то, что сидит, ты бы вернулся в Тёмный Двор?

Он молчал долго.

— Меня там растили как наследника и как ключ к власти культа, — сказал он наконец. — Всё, что я умею, — это быть полезным чьему-нибудь замыслу. И только ты за полгода ни разу не сказала, что я тебе для чего-нибудь нужен.

— Ты мне нужен, — сказала Лира.

— Вот, — сказал он. — Уже лучше.

— Я не в этом смысле.

— Я знаю. — Он усмехнулся одним краем рта. — Мне и в этом хорошо.

Он смотрел на огонь, и в тёмно-фиолетовых глазах плясало оранжевое. Потом сказал совсем другим голосом:

— Я не помню её рук. Помню голос и то, что она всегда стояла между мной и Тёмным Двором. Если она что-то и оставила в этом кольце, то не для меня. Она всю жизнь прятала меня за собой — и, наверное, думала, что и после спрячет.

На второе утро они вышли к поляне.

Лира почувствовала её раньше, чем разглядела: по тишине. Здесь не было ни птиц, ни комаров, ни дятла. Только чёрная земля, испещрённая трещинами, и трава, которая кончалась ровно, как обрезанная.

А по этой земле, во все стороны от середины, расползалась белая сеть.

Та же, что в подвале. Тонкие нити, чуть светящиеся, сотнями расходящиеся по трещинам, живые и спокойные, — Лира смотрела и не могла отделаться от ощущения, что земля натянула на себя корни.

В центре поляны было что-то похожее на росток. Белый, гранёный, высотой ей по колено, он рос прямо из земли, и в нём, если долго смотреть, что-то медленно перекатывалось, как в мутном стекле.

— Вот и гнездо, — тихо сказала Лира.

— Это не гнездо, — сказала Сиэль. — Гнездо — это когда кто-то сидит. Здесь пока никто не сидит.

— А что здесь?

— Здесь дверь. — Сиэль смотрела на росток, не отрываясь. — Маленькая. И она растёт.

Фейн тихо сказал что-то, чего Лира не разобрала.

И тут бусина у Лиры на запястье сделалась ледяной.

Она вдохнула, чтобы сказать об этом, и не успела: Костиэль шагнул на поляну, к ростку, и остановился на полшаге, как вкопанный. Белый свет поднялся по его руке от кисти к локтю — ровно, без рывка, будто узнал.

— Кос.

— Я слышу, — сказал он.

— Что ты слышишь?

Он не отвечал. Стоял, глядя на этот гранёный отросток, растущий из чёрной земли, и на белые нити, которые от него расходились, и по его лицу Лира видела, что это не боль и не страх, а хуже: узнавание.

Он обернулся через плечо и посмотрел на неё.

— Оно зовёт, — сказал он. — Только не меня.

Лира шагнула.

Она не хотела идти — просто оказалось, что одна нога уже стоит на чёрной земле, а вторая поднимается. Нити под ботинком не отозвались, и это было приятно: как наступить на тёплый песок у воды. Внутри стало тихо. Не пусто — тихо, как будто вернулась в детство.

Ей стало хорошо.

— Лира.

Она обернулась на голос и обнаружила, что стоит уже посередине поляны, что росток ближе, чем был, что рука у неё поднимается сама, чтобы его коснуться, и что пальцы, кажется, почти там.

Кто-то взял её за локоть и дёрнул назад.

Костиэль держал слишком крепко, и на выцветшем его лице не было ни капли обычного спокойствия.

— Ты чего? — сказала Лира. Она посмотрела на свои ноги, потом на росток. — Я сколько там стояла?

— Около тридцати минут, — сказала Сиэль от края травы. Она не подошла ни на шаг. — Я считала.

— Я не хотела.

— Вот в этом и проблема, — сказала Сиэль. — Ты не хотела идти, но тебя притянуло.

— Как это работает? — спросила Лира. — Оно меня позвало — или я сама пошла?

— Оно позвало, — сказала Сиэль. — Ты пошла. Оно не толкает, оно зовёт тем, что тебе дорого, тёплыми воспоминаниями, эмоциями.

— Чёрная земля мне не дорога.

— Значит, оно спело тебе не про землю. — Сиэль наконец подняла глаза. — Что ты чувствовала?

— Тепло. — Лира посмотрела на свои руки. — Как будто меня дома ждут.

— Если эти двое из деревни почувствовали то же самое, — сказал Фейн, — я начинаю понимать, почему они молчат.

— Они почувствовали, — сказала Лира. — Только им не с чем было сравнить: они не помнят, каково было до.

— И всё-таки молчат, — сказал Костиэль.

— Потому что у каждого это «своё». — Она посмотрела на росток. — У каждого есть что-то личное и дорогое, и никому не хочется говорить вслух, чем его купили.

Лира села на траву — за край поляны, подальше. Бусина на запястье снова стала тёплой, и это было хуже всего: она помнила её ледяной и понимала, что та не испугалась, а отозвалась.

Сиэль пошла по краю поляны — читая воздух, как читают страницу, — и через десять минут позвала их.

Знак был вырезан на берёзе, с той стороны, что смотрит на росток. Неглубоко, свежо, с задиром коры: ножом, которым резали второпях. Три буквы. Прямая. Круглая с перекладиной. И третья — та, у которой Лира не знала названия.

— Они, — сказала Сиэль. — Те же, что на кольце.

— Кто мог вырезать их здесь? — спросил Костиэль.

— Тот, кто знает, что они обозначают. — Сиэль приложила к коре пальцы, понюхала их и поморщилась. — И делал он это дней за десять до нас.

— Значит, придёт ещё, — сказала Лира.

— Значит, придёт.

Фейн обошёл поляну по кругу, вернулся и сел на корточки рядом с ними.

— Итак, — сказал он. — Остаёмся ждать его тут или идём дальше?

— Нужно подумать, — сказала Лира. — Три зацепки. Нити — дорога: они уходят отсюда на юг, к реке. Росток — то, куда дорога ведёт; пока в нём пусто.

— А третье?

— А третье — то, что ходит по этой дороге. — Она посмотрела на чёрную землю. — Оно тут не живёт. Оно достаёт сюда за рекой: теплом, голосом, чем придётся. И зовёт не в росток. Оно зовёт к себе.

— Тогда зачем росток? — спросил Фейн.

— Затем же, зачем кладут гать через болото, — сказала Сиэль. — Чтобы по ней прошли.

Сиэль долго молчала, глядя на росток.

— И я против, — сказала она наконец. — На Гарь не ходят не потому, что там страшно. Туда тянет. Страшное отталкивает, а это тянет. Вы сегодня все видели, как это делается.

— Я её не удержу, — сказал Костиэль. — Я себя не могу удержать.

— Тогда я иду с вами, — сказала Сиэль.

— Вот и славно, — сказал Фейн. — У нас в семье всегда так: сначала все спорят, потом все идут.

На поляне они остались ночевать — не уходить же, не посмотрев, что тут будет к утру. Костёр развели на траве, за краем чёрной земли, и Мурзик весь вечер просидел на границе, спиной к огню, носом к ростку, и ни разу не отвлёкся ни на мясо, ни на пирожки.

Фейн перед сном вытащил из сумки сложенное письмо и отдал Сиэль.

— Кузнецу в деревне отдашь, если раньше меня там будешь. Пусть отправит в Академию.

— Ты его ещё не дописал.

— Дописал. — Он зевнул. — Утром перепишу ещё раз. Я в таких делах третий раз, мне уже почти нравится.

— И что ты ей написал? — спросила Сиэль.

— «Приезжай, не спрашивай». Больше в голову ничего не пришло.

Ночью на поляне было слышно только огонь. Лес вокруг не шумел — ни птиц, ни дятла, ни комаров, — и ближе к рассвету Лира проснулась от того, что Мурзик ткнулся ей в щёку: мокрым носом, настойчиво, как будто хотел что-то показать.

Она подняла голову.

Росток вырос. За ночь — на ладонь, может, на две; теперь он был ей по бедро, и в его мутной глубине перекатывалось уже не одно пятно, а несколько.

А от него по чёрной земле, мимо спящего Фейна, мимо костра, по трещинам, — тянулись новые нити. Они уходили на юг, в лес, ровным пучком, как уходят по компасу.

Лира знала это направление. На юг от поляны, за реку, была Гарь.

Росток они не тронули.

Костиэль хотел: стоял над ним с тем лицом, с каким рубят сушняк, и говорил ровно, что если это гнездо, то гнездо надобно разорить, пока в нём пусто. Лира удержала его за руку — за ту, по которой ночью поднимался свет.

— Ты уже срезал одну нить, — сказала она. — Она вернулась к утру и привела вторую. Что приведёт росток, если срубить?

Он посмотрел на неё. Потом убрал руку.

— Хорошо, пойдём, — сказал он.

Глава 5. Нюра

На юг шли два дня. Лес мельчал: дубы и берёзы уступали ольхе, под ногами вместо мха пошла мокрая трава, а к вечеру второго дня из-за деревьев потянуло рекой — не запахом даже, а прохладой, которая лежит в воздухе за сотню шагов от воды. Сороки трещали, как на базаре. Мир вокруг делался обыкновенным, и от этого становилось неспокойно: слишком легко шла дорога, которая вела к тому, что звало.

— Что ты помнишь про Гарь? — спросила Сиэль на привале.

— Песок, — сказала Лира. — Там берег песчаный. За рекой он красный, а у нас — белый. И вереск. И тихо.

— Вереск на пожарищах растёт, — сказала Сиэль. — Это первое, что приходит. Значит, земля не совсем мёртвая.

— Значит, не совсем.

— А что там было до пожара?

— Никто не помнит. — Лира пожала плечами. — У нас говорили «за рекой», как будто там ничего никогда и не было.

Сиэль что-то отметила у себя на листе, но не сказала, что.

Заречье лежало на низком берегу: тридцать дворов, огороды к самой воде, журавли колодцев, лопухи в рост человека. Лира давно здесь не была, и казалось, что ничего не изменилось: те же лодки кверху днищем у плетня, та же колода с водой у околицы, тот же пыльный запах, от которого у неё сразу зачесался нос.

Дом бабушки стоял на отшибе, у самой воды. Крыша просела, но ворота были на месте, и калитка закрыта — не на замок, на щеколду. Лира толкнула её, и они вошли во двор, заросший полынью по пояс.

Она остановилась.

На воротах, с той стороны, что от реки, была врезана метка. Неглубоко, тем же счётом, что и на берёзе, — три знака. Прямая. Круглая с перекладиной. И та, третья. Задиры ещё топорщились: резали недавно.

— Лира, — тихо сказала Сиэль.

— Я вижу.

Из соседнего двора к плетню подошла старуха — сухая, в двух платках, с лицом, как печёное яблоко, и долго смотрела на них, не то считая, не то вспоминая. Потом сказала:

— Лирка, что ли?

— Здравствуйте, тётка Одарка.

Старуха всплеснула руками, потом почему-то заплакала, потом обняла Лиру — крепко, сухо, костисто, — и только после этого заметила остальных: высокого эльфа в чёрном, светлую эльфийку с сумкой и серое лохматое существо, которое сидело у Лиры на руках, как кошка.

— А это что за компания? — спросила она.

— Друзья, — сказала Лира. — Мы к реке. На ночь пустите? Мы заплатим.

— Тьфу на тебя. — Тётка Одарка махнула рукой. — Иди в дом. Я сейчас, я кашу затею, я...

— Тётка Одарка.

— А?

— Ты на ворота посмотри.

Старуха посмотрела. Смотрела долго, потом отвернулась и сказала тише:

— Это не я. И не Нюра.

— Я знаю.

— Обещание, — сказала она потом. — Ты помнишь, что обещала, а?

— Помню.

— Ходила?

— Ходила.

— Ну. — Старуха вздохнула. — Она знала. Бабка твоя знала, что ты сходишь. Она за этим тебя и учила.

За столом, в низкой горнице, где пахло сухими травами и овчиной, тётка Одарка рассказывала так, как рассказывают старухи: не по порядку, с возвратами и присказками. Что бабка Нюра была не здешняя, пришлая, пришла молодой, никто не знал откуда; что грамоту она знала такую, какой в деревне не знал никто, и умела читать по дыму; что за реку ходила, и не раз, и всегда возвращалась с чем-нибудь — то с корнем, то с камнем, а один раз с веткой, из которой и сделала бусину.

— Ты её носишь? — спросила старуха.

Лира показала запястье.

— Носишь, — сказала Одарка. И больше про бусину не спросила ни слова, будто этого было достаточно.

Фейн спал, привалившись к печи. Мурзик ушёл под лавку. Костиэль сидел у окна, глядел на реку — на ту сторону, где темнела полоса без травы, и молчал так, как умел только он: собранно и тяжело.

Позже, когда старуха уснула, Сиэль вышла во двор с листом и свечой и подняла его к воротам.

— Те же буквы, — сказала она негромко. — С теми же задирами. Нож другой, рука другая, а слово одно.

— Ты его знаешь? — спросила Лира.

— Нет. Но я видела его на кольце. — Сиэль обвела пальцем тень от знака. — На кольце оно стоит после имени. Здесь — вместо имени.

— И что оно значит?

Сиэль помолчала, глядя на ворота.

— «Ждать», — сказала она. — Слово короткое. Так пишут на пороге, чтобы тот, кто вышел, знал: его не вычеркнули.

— Кто вышел?

— Кто-то, кого тут ждали. — Сиэль опустила лист. — Или тот, кто ждал. На пороге не пишут, кто именно: на пороге пишут, что дверь не за ним.

Лира смотрела на три буквы, врезанные в старое дерево, и не сразу поняла, что бабушкины ворота говорят с ней ровно тем же словом, какое мать Костиэля оставила на серебре.

Ночью Лира не спала.

Она вышла во двор и села на крыльцо, к самой реке: в темноте вода была чёрная, а за ней, на том берегу, лежала полоса, в которой не было ни огонька, ни одной тени от дерева. Вереск, песок и триста лет тишины.

Мурзик вылез из-под лавки и пришёл к ней сам, чего почти никогда не делал, — забрался на колени, свернулся и стал тяжёлым, как мешок с тёплой крупой.

Потом скрипнула дверь. Костиэль сел рядом, на нижнюю ступеньку, не спрашивая, можно ли.

— Ты был прав, — сказала Лира. — Оно тянет не везде. — Она кивнула на чёрную воду. — Нити — это дорога, росток на поляне — то, куда дорога ведёт. А то, что зовёт, ходит по дороге и берёт то, что у человека своё. Там оно провело меня через полполяны, и я не заметила. А за рекой я в девять лет перешла воду сама. И вернулась сама.