Czytaj książkę: «Мистер Джиттерс»

Name: Мистер Джиттерс
Author: Кэт Эллис
ISBN: 978-5-00154-490-6

Кэт Эллис

Czcionka:

Kat Ellis

Harrow Lake

* * *

Запись интервью с Ноланом Ноксом, режиссером «Ночной птицы», для журнала Scream Screen¹ (специальный выпуск по случаю двадцатилетнего юбилея премьеры фильма).

К. Д. Л.: К. Дж. Лэй, колумнистка Scream Screen

Н. Н.: Нолан Нокс, режиссер «Ночной птицы»

К. Д. Л.: Спасибо, что согласились побеседовать со мной для специального выпуска Scream Screen, посвященного двадцатилетнему юбилею «Ночной птицы», Нолан. Вы ведь не возражаете, если я буду называть вас просто Нолан?

Н. Н.: Давайте так. Вы можете называть меня Ноланом, как будто мы старые друзья, но тогда я буду курить, пока мы беседуем, и вы ничего мне не скажете. Достали уже: каждый считает своим долгом запрещать мне курить в собственном кабинете.

К. Д. Л.: (смеется) Идет. Итак, прошло двадцать лет с тех пор, как «Ночная птица» взбудоражила поклонников фильмов ужасов во всем мире. Как вы думаете, что именно в вашем фильме вызвало у фанатов такую бурную реакцию и надолго оставило след в их сердцах?

Н. Н.: (пауза) Вы правда хотите задать мне этот вопрос? «Ночная птица» получила множество наград, в том числе две премии «Эмми», и вы спрашиваете, почему мой фильм удался?

К. Д. Л.: Ладно, давайте попробуем по-другому. (Пауза.) В «Ночной птице» мы видим небольшой городишко эпохи сухого закона, отрезанный от цивилизации чудовищным ураганом: поваленные деревья, наводнение, зараженная система водоснабжения, все дороги вовне перекрыты – и вот это вот все. Местные жители голодают и оказываются в ловушке нарастающей паники, страха и суеверий. Вам удалось удивительно точно передать угнетающее ощущение замкнутого пространства, и не последнюю роль в этом сыграло идеально подобранное место съемок. Преданные фанаты по-прежнему стекаются в городок Харроу-Лейк, штат Индиана, где проходили съемки «Ночной птицы», – наверное, чтобы лично прочувствовать жуткую атмосферу фильма. Так почему же вы выбрали именно Харроу-Лейк?

Н. Н.: Харроу-Лейк почти не изменился с конца двадцатых. В те годы там произошло обрушение почвы, и город едва не исчез с лица земли. Половину смел оползень, а другая половина превратилась в швейцарский сыр: целый склон оказался испещрен кратерами. Город пришлось восстанавливать практически с нуля, а после у местных властей, наверное, уже не осталось денег на модернизацию, и это как раз сыграло нам на руку. Все в этом городишке – дома, магазины, даже люди, черт побери, – застыли в 1920-х годах. Ну и, конечно же, пещеры. Когда я впервые приехал в Харроу-Лейк с помощником, я сразу понял: это то, что я искал.

К. Д. Л.: Вот мы и добрались до пещер (кстати, там сняты одни из моих любимых сцен) – если не ошибаюсь, во время съемок там кое-что пошло не по плану?

Н. Н.: (пауза) Полагаю, вы намекаете на Мосса.

К. Д. Л.: Ну да. Нечасто один из членов съемочной группы исчезает прямо во время съемок, не так ли? (Смеется.)

Н. Н.: Рон Мосс был хорошим оператором и ценным членом съемочной группы. В его исчезновении не было ничего необычного. Это трагедия – и чертовски неудобный рабочий момент.

К. Д. Л.: На самом деле я не хотела вдаваться в подробности. Но раз уж зашла речь, не могли бы вы вкратце описать, как он исчез?

Н. Н.: Вы уверены, что вашим читателям это интересно? Зачем ворошить прошлое? (Пауза.) Ладно. Мы почти закончили съемки в пещерах и как раз отсняли сцену, где голодающие жители города съедают Пташку. Съемочная группа собирала вещи, чтобы переместиться в следующую локацию, и тут мы услышали звук, идущий откуда-то из глубины пещеры, – какие-то странные щелчки. Я никогда не слышал ничего похожего. В этот момент кто-то из ребят заметил, что Мосса нет, а все его оборудование лежит на траве, где он его и оставил. Оборудование, к слову, не из дешевых, а Мосс никогда не бросил бы свои вещи где попало. Мы прошли в глубь пещеры – насколько смогли, – но так ничего и не нашли. К этому времени звуки прекратились, и мы обратились в местную полицию, чтобы поискать как следует. Но поиски не дали никаких результатов.

К. Д. Л.: Но ведь полиция обнаружила человеческие останки?

Н. Н.: (вздыхает) К Моссу это не имело никакого отношения. Руины церкви, в которых мы снимали, находились внутри провала. Он образовался почти сто лет назад, когда произошло обрушение почвы. Любой дурак мог бы догадаться, что кости, обнаруженные в пещере, лежали там с тех пор. Может, останки с церковного кладбища, а может, одна из жертв оползня.

К. Д. Л.: Значит, вы не верите в городские легенды Харроу-Лейка?

Н. Н.: Вы про Мистера Джиттерса? Не смешите меня. Нет никакого древнего чудища, пожирающего местных жителей. И никогда не было. Харроу-Лейк всего лишь крошечный городок, который пережил ужасающую катастрофу и не смог оправиться. Я не удивлен, что местные придумали этому свое объяснение – какую-то паранормальную чепуху про проклятия и все такое. Конечно! Это ведь легче, чем признаться себе, что они пробурили насквозь чертову гору и чуть не похоронили себя собственными руками. (Пауза.) А давайте-ка вырежем последнюю часть. Люди из глубинки очень обидчивы, а мне некогда разбирать письма от ненавистников.

К. Д. Л.: Конечно. Продолжайте как вам удобно.

Н. Н.: О'кей. (Пауза.) Я не могу точно сказать, что мы слышали в пещерах той ночью. Эти щелчки… Возможно, это было какое-то природное явление. А может, и нет. Но одно я знаю точно: я никогда не видел ничего необычного ни в пещерах, ни рядом с ними. И у меня нет никаких оснований сомневаться в том, что Мосс погиб в результате несчастного случая. Наверное, мы уже никогда не узнаем, что именно там произошло. Знаете, мне кажется, люди сочиняют все эти истории – провинциальные городские легенды о чудовищах, демонах или злых духах – для того, чтобы не смотреть на настоящих чудовищ, которые их окружают. Они словно пытаются разбить пресловутое зеркало. Поэтому я и снимаю такое кино – чтобы люди увидели свое отражение. (Пауза.) Не забудьте включить это в интервью, ладно? Чертовски крутая цитата.

К. Д. Л.: (смеется) О да, не беспокойтесь. Кстати, раз уж к слову пришлось. Вам не кажется совпадением – даже больше, чем совпадением, – что ваша дочь тоже бесследно исчезла во время поездки в Харроу-Лейк в прошлом году?

Н. Н.: Я не хочу говорить о Лоле.

К. Д. Л.: Но вам не кажется странным, что…

Н. Н.: Я думал, мы собирались обсудить «Ночную птицу». Давайте оставим мою дочь в покое и вернемся к теме.

К. Д. Л.: Но…

Н. Н.: Вы меня не расслышали? (Пауза.) Так. Предлагаю сделать небольшой перерыв. Надеюсь, за это время вы наконец сможете вытащить голову из задницы и начнете задавать мне нормальные вопросы.

Годом ранее. Лола

Глава первая

Я храню свои секреты в цветочном горшке на Вест-стрит, 17. В ярко освещенном лобби многоквартирного дома по соседству с нами никого нет. На улице лишь одна пара. Мужчина и женщина. Судя по их громкой нечленораздельной речи, они только что вывалились из бара «Ка». Вряд ли они обратят внимание на семнадцатилетнюю девчонку, которая ошивается рядом с безвкусно выстриженным топиарием.

Я зарываю в землю три предмета. Ничего шокирующего на самом деле: брелок для ключей, зажигалка и истошно-розовая помада. Брелок я стащила у какого-то парня. Заметила, как девушка подарила ему эту вещицу у школьной библиотеки. При этом она так смутилась и покраснела, что я немедленно отпросилась у учителя в туалет и последовала за парнем в библиотеку. Как только он снял куртку, я аккуратно выудила брелок у него из кармана. Обычная безделушка – серебряная буква «Д». Мне просто захотелось что-нибудь незаметно стащить.

Зажигалка принадлежит Нолану – моему отцу. Я взяла ее, чтобы позлить его. По-моему, хорошая, вполне уважительная причина. Зажигалка золотая, с выгравированными инициалами – вензелем в виде двойной «Н». Мне следовало догадаться, что он обвинит в пропаже домработницу и уволит ее, но я не учла этот момент, а он именно так и сделал, так что теперь зажигалка стала моим новым секретом. Последнее приобретение – розовая помада. Я умыкнула ее сегодня вечером из туалета бара «Ка» – того самого, откуда вышла парочка. Я просто очень хотела спрятать еще один секретик, перед тем как покину Нью-Йорк.

Я не всегда беру чужие вещи. Обычно я просто записываю секретики на клочках бумаги и зарываю в землю. Но в последние несколько недель я постоянно что-нибудь ворую. Всякие мелочи типа ручки или солнечных очков, оставленных на столике в ресторане. Такое легко потерять – и легко спрятать в кармане или сумке. Знаю, тенденция не очень здоровая, но зато хоть какая-то движуха в моей унылой жизни. В конце концов, не так уж и плохо иметь хобби.

В баре проходила прощальная вечеринка. В центре внимания был мужчина в развязанном галстуке, болтавшемся на шее, и с прической, затвердевшей от геля для укладки. Я немного прошлась, выпила несколько напитков, съела пару канапе. Интересно, как скоро меня кто-нибудь заметит?

Посмотрите на меня. Давайте же.

Но никто здесь не знал, что я – дочь легенды. Со стороны я выглядела как странноватый нелюдимый подросток. И тут я наконец поймала на себе суровый взгляд мистера Твердые Волосы (это должно было произойти!). Рядом удивленно переглянулись мисс Шардоне и мисс Зубы-в-Помаде: «Ты ее знаешь?» – «Нет, а ты?» – «Нет». Общее настроение едва заметно изменилось. Группа знакомых друг с другом людей замкнулась, оставив меня за бортом.

Конечно же, никто меня не узнал. Я перестаю быть пустым местом, лишь когда я рядом с Ноланом. Он вечно таскает меня по тусовкам для людей из киноиндустрии. А на таких вечеринках его знают слишком хорошо, чтобы попытаться сфотографировать меня или задержать на мне взгляд чуть дольше секунды, ведь всем известно: лучше не злить Нолана Нокса.

Прошло двадцать минут с тех пор, как мистер Твердые Волосы, мисс Шардоне и мисс Зубы-в-Помаде в первый и последний раз обратили на меня внимание, и я очень сомневалась, что кто-либо из них еще вспомнит обо мне.

Я больше никого здесь не интересовала, поэтому решила зайти в туалет. У раковины я заметила ярко-розовую помаду. Две девушки (видимо, помада принадлежала одной из них) увлеченно сплетничали о некой женщине постарше по имени Селин Ренар. Судя по их разговору, она была той еще двуличной стервой. Я вымыла руки и сделала вид, что поправляю прическу перед зеркалом.

– И все это время она спала с несовершеннолетним сыном Джоанны за ее спиной, представляешь?

Могу себе представить – даже очень ярко. Хотя, пожалуй, не стоит. Селин – наверное, такая подтянутая тетенька с элегантной сединой, а сын Джоанны – прыщавый парнишка, который пыхтит изо всех сил, пока мама занимается своими делами: звонит по работе, готовит лазанью, ездит за винишком (или что там еще делают мамы), совершенно не подозревая о вакханалии, которая происходит прямо у нее под носом. Возможно, Джоанне следовало бы уделять больше внимания своему ребенку.

– И что ты сделала? – спросила вторая девушка.

Первая пожала плечами:

– А что я могла сделать? Я не хотела сообщать Джоанне эту новость, ведь тогда Селин внаглую обвинила бы меня во лжи.

Она сделала вид, что хочет помыть руки, и отвернулась, гневно раздувая ноздри. Лжет? Ее шея начала покрываться красными пятнами. Пока я размышляла, вторая девушка сменила тему и принялась рассказывать о ремонте в своем доме. Мне сразу же стало невыносимо скучно, и я направилась к выходу. И тут мое внимание привлекла помада, оставленная у раковины. Я непринужденно потянулась за ней и быстро сунула в карман. Открыла дверь. Позволила пульсирующим ритмам бара поглотить меня. И они даже не посмотрели мне вслед. Такие же клуши, как бедная Джоанна. А я тогда кто? Коварная Селин Ренар, нарушающая все правила? Или потный сынишка Джоанны, жаждущий внимания? Я выхожу на улицу и увлеченно рассматриваю трещины в асфальте. Но там вряд ли можно найти ответы на мои вопросы.

Машина. Пронзительный визг тормозов. Я поднимаю глаза, и сердце болезненно сжимается. Это автомобиль Нолана. Но за рулем, скорее всего, не он. Моя догадка вскоре подтверждается: стекло опускается, и я вижу недовольную рожу папиного ассистента.

– Быстро в машину, Лола!

– Привет, Ларри, – уныло отзываюсь я. Наклонив голову, я задумчиво касаюсь подбородка. – Ты что-то сделал со своей бородой?

Конечно же, нет. Его борода не меняется, наверное, с тех пор, как он впервые отрастил ее в детском саду. Ларри Браун – низенький коренастый мужичок, практически полностью заросший черными волосами. Однажды я смотрела документальный фильм о человеке, который поглотил своего близнеца в утробе, но тот продолжал расти внутри него как опухоль, пока не стал размером с енота. Когда его наконец вырезали, близнец-опухоль выглядел как бесформенный кусок плоти с волосами и зубами.

Вот о чем я думаю, когда вижу Ларри.

– Нолан написал мне, попросил тебя найти, – отвечает он, пропустив вопрос про бороду мимо ушей.

– Написал? Нолан никогда не пишет сообщения.

– А сегодня написал, – огрызается Ларри.

Меня передергивает. Если Нолан не позвонил, а предпочел отправить Ларри сообщение, значит, он слишком зол, чтобы говорить. И все из-за меня.

– Черт, Лола! Ты сама знаешь, что тебе сюда нельзя. Он же сойдет с ума от беспокойства.

Вздыхает. Ларри даже вздыхать умеет агрессивно. Видимо, я сорвала его планы на вечер – какими бы они ни были.

– О чем ты вообще думала?

– О, Ларри, – протяжно отвечаю я, пародируя Лестата из «Интервью с вампиром». – Конечно, я думала лишь о забвении.

Я с легкостью могу перевоплотиться в любого персонажа. Пожалуй, в моей жизни слишком много кино. Если Ларри и узнаёт отсылку, он пропускает мои слова мимо ушей. Возможно, его отвлекает пульсирующая вена, которая вздулась прямо посередине лба. Я закусываю губу, но тут же одергиваю себя. Нолан сказал бы, что я выгляжу как умственно отсталая. Не оптимально.

– Как ты меня нашел? – спрашиваю я.

– Ты взяла электронный ключ Нолана, и я отследил тебя по чипу.

Черт! Я не знала, что так можно.

– Я пока не хочу домой. Можно остаться?

Еще немножечко времени, немножечко воздуха, и я приду в норму. Мне всего лишь нужно немного…

– Лола, ради любви к… нет. Садись в машину.

Пьяная парочка, ковыляющая по улице, превратилась в две длинные тени. Если я побегу за ними и скажу, что меня преследует странный мужик, они разрешат побыть с ними? Всего часик или, может быть, даже всю ночь? Или сделают вид, что не услышали, и пойдут дальше?

Ларри устало опускает голову на руль. Раздается пронзительный гудок. Ларри делает вид, что так и задумано.

– Сейчас же, Лола.

Еще не все потеряно. Просто беги…

Сажусь в машину. Едва успеваю захлопнуть дверь, как Ларри заводит мотор. Я пристально смотрю в зеркало заднего вида. Испепеляя Ларри взглядом, нажимаю на кнопку и закрываюсь от него перегородкой. Ларри бурчит под нос что-то в духе «проклятые подростки», встряхивает головой и отводит глаза еще до того, как нас разделяет ширма.

Мы мчим по улице между высотками Хадсон-Ярдс², и в окнах мелькают вечерние огни. Картинка постепенно расплывается, и я начинаю мысленно перебирать, что хорошего я могу сказать Нолану. Если мне удастся найти пару оптимальных фраз и отвлечь его, возможно, ночь пройдет спокойно. А сейчас он, наверное, страшно зол – ведь я ушла из дома одна без его разрешения. Но он точно не захочет ругаться: сейчас вся его энергия направлена на новый проект, а завтра нам предстоит провести восемь часов в самолете. И между прочим, он сам виноват, что не предупредил меня об очередном переезде.

Я вернулась домой из библиотеки и обнаружила, что вся наша квартира – нет, вся моя жизнь – аккуратно упакована в коробки, подписанные моим именем. Когда я наконец увидела Нолана посреди этого картонного лабиринта и спросила, какого черта тут происходит, он лишь бросил на меня короткий взгляд и сказал:

– Ой, я разве не говорил тебе? Утром мы улетаем в Париж. На следующей неделе я начинаю съемки нового фильма.

Затем он вернулся в свой кабинет, безмятежно напевая проклятый джаз, который я успела возненавидеть.

Ой, я разве не говорил тебе? Действительно. А что такого? Я почувствовала, как кровь закипает в жилах. Еще чуть-чуть, и я готова была взорваться. Стало трудно дышать. А он даже не задержал на мне взгляда, чтобы что-то заметить. Даже не посмотрел в мою сторону.

Ну посмотри же на меня!

И тогда я ушла. Уж это он, наверное, заметил.

К тому моменту, когда машина остановилась у нашего дома, я уже успела составить список оптимальных фраз для Нолана. Вроде «Я слишком остро среагировала», и «Мне не следовало уходить», и «Ты был прав». Списки помогают мне не сболтнуть лишнего перед Ноланом и не ухудшить и без того паршивую ситуацию.

Глубокий вдох. Выходим из машины.

«Слоновая кость» – красивая мрачная махина. Довлеющее десятиэтажное здание, украшенное резьбой по камню в стиле ар-деко. Я легко могла представить, как по ночам из лобби такого дома выбегают флэпперы³ с ярко накрашенными губами и устремляются на поиски джина и веселых приключений.

Нолан помешан на двадцатых. Он обожает музыку, искусство и декаданс той эпохи. И конечно же, архитектуру. Все дома, в которых мы когда-либо жили, – наглядное тому подтверждение. Как-то раз он с грустью признался, что мечтал бы оказаться в 1920-х и увидеть зарю кинематографа – чтобы создавать кино с самого начала. Помню, меня очень удивили его слова. Нолан нечасто делится своими несбыточными мечтами.

– Ты забыла сумочку.

Ларри стоит рядом и протягивает мне сумку с таким видом, будто мы незнакомцы в поезде. Он выполнил поручение Нолана, поэтому мысленно он уже где-то в другом месте. Со стороны и не скажешь, что он знает меня с пеленок. Они с Ноланом вместе учились в колледже – еще до того, как Ларри промахнулся с крупными инвестициями и обанкротился. Возможно, раньше – до того, как ему пришлось обратиться к Нолану за работой, – Ларри был другим, но я все равно не могу представить их друзьями. По мне Ларри настоящий Ренфилд⁴.

Я беру сумку и уже собираюсь зайти в дом, но тут замечаю, что Ларри идет за мной.

– Куда ты собрался? – спрашиваю я.

– Посмотреть, как там Нолан. Он не взял трубку, когда я звонил.

– Ларри, он в порядке.

Мы оба знаем, что это не так. Если бы все было хорошо, Нолан не стал бы присылать сообщение, а просто позвонил бы Ларри.

«На кой черт мне тратить десять минут на идиотскую переписку, если можно обойтись двадцатисекундным телефонным звонком?»

Да. Все очень, очень плохо.

Окна нашей квартиры на самом верхнем этаже «Слоновой кости» горят ярче всех. Нолан ждет меня, и я не хочу выяснять с ним отношения при посторонних. Но Ларри застыл в нерешительности и все никак не уйдет.

– Послушай, – говорю я. – Уже поздно, и нам еще нужно доделать кое-какие дела перед поездкой.

После нескольких секунд напряженного молчания Ларри наконец кивает:

– Если я могу чем-то…

– О'кей! – бросаю я через плечо, уже заходя в дом.

Как только я захожу внутрь, шум улицы затихает, и я слышу лишь скрип своей обуви на отполированном полу лобби. Я прохожу мимо стойки консьержа и заранее готовлюсь наградить Мэтти ослепительной улыбкой, хотя он давно перестал улыбаться мне в ответ. Однажды он решил придержать для меня дверь, и его рука совершенно случайно легла на мое плечо и задержалась там слишком долго, а пальцы как бы невзначай уперлись мне прямо в грудь. Я могла просто отстраниться от него или попросить не трогать меня, но это прикосновение застало меня врасплох. Я вспомнила, как уходила с премьеры очередного фильма Нолана, когда какой-то мужик схватил меня и попытался затолкать в багажник своего автомобиля. Если честно, мне было даже интересно – как будто я оказалась в кино без сценария. С милой улыбкой я рассказала Мэтти о том, как начала пинать своего похитителя и визжать, пока тот не отпустил меня. Когда ко мне подбежал Нолан, парень уже успел запрыгнуть в машину и умчаться в закат. Тогда Нолан обнял меня, и я разрыдалась, уткнувшись в его костюм от Армани. Это было даже мило.

– Нолан не стал сообщать в полицию, – поделилась я с Мэтти. – Сейчас я вспоминаю об этом с удивлением. Но через несколько дней по новостям передавали, что в одной искореженной машине – точно такой же, как у того парня, – нашли сгоревшего заживо мужчину… Возможно, это была другая машина – я точно не знаю. Но я всегда думаю о том человеке, когда слышу запах жареного мяса.

Мэтти отдернул руку и бросился обратно к стойке. В ту минуту я могла сказать и сделать что угодно без каких-либо последствий. Истории могут творить чудеса.

Сейчас стойка консьержа пустует. Обычно Мэтти работает в ночную смену – он имеет изнуренный вид человека, изо всех сил избегающего жены и детей, – но сегодня в фойе никого нет. Возможно, он просто отошел в туалет, но меня не покидает странное ощущение, будто в здании нет ни души. И мне это не нравится.

Я поднимаюсь на лифте в пентхаус и попадаю в мраморный коридор с одной лишь дверью – нашей. Я сосредоточенно копаюсь в сумке в поисках электронного ключа, который позаимствовала у Нолана, и едва не вляпываюсь ногой в липкую бурую жидкость, скопившуюся под дверью. Кажется, один из фанатов снова прислал подарочек.

Мы с Ноланом переехали в эту квартиру полгода назад, и за это время он уже успел стать счастливым обладателем коробки с дохлыми жабами, пирога с начинкой из собачьих внутренностей (как сообщили нам судмедэксперты) и – совсем недавно – банки с человеческим пальцем ноги. Если бы Нолан был менее дотошным и не настаивал бы на том, чтобы лично просматривать почту, Ларри успевал бы перехватывать эти сюрпризы. Но тогда мне не было бы никакого смысла их отправлять. (Шучу. Это не только моих рук дело. Я прислала лишь палец. И только потому, что Нолан уперся и не разрешил мне купить личный ноутбук. Опять начались нотации на тему «опасностей интернета», «тебе будет гораздо лучше без всего этого вранья» и так далее. То же самое я слышу, когда он безосновательно увольняет моих репетиторов, которые якобы недостаточно хорошо следят за тем, что я делаю в сети). В любом случае радость дарения слегка омрачил тот факт, что Нолан швырнул банкой в стену на кухне. Она, естественно, разбилась, и фальшивый палец приземлился прямо в мой кофейник.

И да, ноутбук мне так и не купили. И телефон тоже.

Теперь «кровь» тонкими струйками вытекает из-под двери, заполняя желобки между мраморными плитами и подбираясь ко мне все ближе. Я останавливаюсь перед лужей. По краям она кажется еще более темной и начинает подсыхать. Я подношу карту к замку, но не успеваю провести ей, как дверь слегка подается внутрь. Я зажмуриваюсь в ожидании холодной ярости Нолана, но за дверью никого нет. На паркете я тоже обнаруживаю запекшиеся пятна крови. Следы прерываются, словно кто-то тащил тяжесть и делал остановки. По спине пробегают мурашки. Я сжимаю в руке электронный ключ и выставляю его вперед, словно оружие, прежде чем решаюсь войти.

– Нолан?

Он не отвечает, но я слышу что-то. Возможно, тихую музыку. Ничего конкретного, но почему-то мне кажется, что Нолан дома. Хм. Он никогда не ушел бы, оставив дверь открытой. Обойдя лужу, я наконец вхожу в квартиру. Пахнет заказанной прошлым вечером едой, кокосовым маслом, которое наша помощница по дому использует для кожаной мебели, и монтиками Нолана – сигарами Montecristo Relentless № 2, которые он курит дважды в день в строго отведенное время. Но я чувствую и другой, незнакомый запах, терпкий и неприятный.

В длинном коридоре достаточно темно, но я все же могу разглядеть, куда ведет бурая дорожка – между коробками, сложенными вдоль стен, мимо кухни в кабинет Нолана. Если честно, я понятия не имею, что он там делает, когда запирается один, но дверь в его кабинет, украшенная витражной вставкой в виде геометрического пазла, всегда закрыта – даже когда его нет дома. А сейчас открыта.

– Нолан, ты дома?

По-прежнему нет ответа, но теперь я могу различить невнятные звуки, доносящиеся из кабинета. Снова этот чертов джаз T’ain’t No Sin⁵, одна из его любимых песен. Один и тот же такт повторяется из раза в раз, словно пластинку заело. Нолану вряд ли это понравится.

Здесь красная дорожка расширяется, просачиваясь между дощечками паркета и разветвляясь, словно вспухшие вены.

– Ты оставил дверь открытой…

Я иду вдоль дорожки, ведущей к кабинету. Кровавый след становится все более вязким и густым. Я знаю, что из пакета не могло вылиться столько «крови». Я знаю это. Может быть, Нолана вызвали в студию, и он не успел навести порядок. Тогда мне нужно успеть прибраться до его возвращения. Это было бы оптимально.

Мне неловко заходить в кабинет Нолана без разрешения. Но для этого требуется всего лишь два быстрых шага. Я попадаю в невидимое облако сигарного дыма. На большом дубовом столе в горстке пепла лежит окурок. Рядом с пепельницей. Рядом, а не в ней – как будто сигара выпала из рук, а потом ее забыли убрать. Здесь точно что-то не так.

Хватит. Хватит! Что за детский сад, Лола.

В кабинете Нолана еще ничего не упаковано. Он любит оставлять свое рабочее пространство как есть. На стенах – полки с книгами, наградами и фотографиями со съемок разных фильмов. Дело жизни, предмет гордости. На столе – мое фото в рамочке. Маминого нет.

Лорелея давным-давно самоустранилась из нашей жизни, так что для нее места на письменном столе не нашлось. Но зато она была изображена на обрамленной афише «Ночной птицы» – единственного фильма, в котором она когда-либо снималась. Это культовая работа Нолана, отснятая в родном городе Лорелеи – Харроу-Лейке, штат Индиана. «Ночная птица» уж точно заслуживала почетного места на стене папиного кабинета. А вот Лорелея – нет.

Я выключаю проигрыватель, и жизнерадостная мелодия резко обрывается. Теперь я слышу телефон. Он лежит на боку на письменном столе, и из трубки доносятся тихие тревожные гудки. Я тянусь за трубкой, чтобы повесить ее, и тут замечаю его. Не может быть. Нолан лежит, прислонившись к небольшому книжному шкафу и скрестив руки на груди, словно решил немного отдохнуть. Внезапно я чувствую себя полной дурой: напридумывала себе, будто что-то не так. Конечно же, это шутка. Хотя… Нолан никогда не шутит, тем более в таком стиле. Я чувствую покалывание в пальцах и крепко сжимаю кулаки.

– Нолан!

Нет ответа. Он пытается сфокусировать взгляд, но глаза закатываются. Он прерывисто дышит, раздувая ноздри. Боль – острая боль. Думаю, я не раз видела такое – на экране и съемочной площадке, но никогда в жизни. Он прикидывается – иначе и быть не может. Изображает. Хотя на Нолана это совсем не похоже. Если только… он не решил проучить меня. Наказать за то, что я ушла из дома. Как я должна реагировать? Что сейчас было бы оптимально? Но нет. Он весь в крови. Кровь стекает сквозь его пальцы. Телефон лежит в луже рядом с ним, темный экран покрыт беспорядочными отпечатками. Это просто море крови.

Нужно скорее убрать, пока Нолан не увидел.

Эта идея влетает в мою голову, словно мыльный пузырь, и мне становится смешно. Потому что сейчас это совсем не оптимальная мысль. Потому что… Потому что ему больно, черт побери. Очень больно. Правда обрушивается на меня с такой силой и безжалостностью, что становится трудно дышать. Я судорожно бросаюсь к Нолану, но ноги не слушаются, и я с размаху падаю на колени. Ухватившись за край стола, я пытаюсь подняться, но внезапно меня останавливает странный звук. Как будто кто-то щелкает пальцами снова и снова – только слишком быстро. Или стучит зубами – только слишком громко. Щелк, щелк, щелк, щелк, ЩЕЛК. Звук эхом разносится по квартире и замирает у открытой двери. Резко обернувшись, я ударяюсь локтем о край стола. Громкий треск. Плечо пронзает острая боль. Но в дверном проеме никого нет. Щелканье прекратилось. Осталась лишь звенящая пустота.

Что это было?

Я подползаю поближе к Нолану, ожидая услышать шаги или грохот захлопнувшейся двери, но тишину нарушает лишь бешеный стук моего сердца. Не знаю, что это было, но теперь странный щелкающий звук исчез.

– Лола, – говорит Нолан, но это скорее похоже на стон.

Я не знаю, что делать, с чего начать. Нужно понять, откуда идет кровь, но я не могу собраться с силами и прикоснуться к нему.

– Лола, мне… нужна… «ско…»

Недосказанные слова Нолана неожиданно отрезвляют меня. Я хватаю телефон, сажусь рядом и набираю 911. Каким-то чудом мне удается спокойно сообщить оператору всю информацию, которой я владею, хотя в моей голове звучит другой голос. Я слышу монотонное беспрерывное шипение: «Он умрет, оставит меня совсем одну, исчезнет…»

– Лола, к вам уже едет «скорая», – говорит оператор. – К нам поступил звонок от вашего отца.

Конечно. Неужели я всерьез могла подумать, что он просто лежал здесь и ждал, пока я вернусь домой? Нет. Даже здесь, даже сейчас Нолан все уладил сам.

– Он… истекает кровью. Думаю, его ранили ножом. Очень, очень много крови!

– Все будет хорошо, Лола. А теперь послушайте меня…

Следуя указаниям оператора, я бегу в ванную, хватаю полотенце и заставляю себя прижать его к животу отца. Я не хочу смотреть вниз, не хочу видеть, из-за чего телефон выскальзывает из рук. Нолан не должен увидеть, насколько я напугана.

Если бы мы не поругались. Если бы я не оставила его одного… Он не лежал бы теперь в таком состоянии. Это я виновата. Это все моя вина.

Кажется, проходит тысяча лет, и вот я наконец слышу шаги за дверью и бодрые отрывистые реплики врачей. Нолан стонет от боли и замолкает. Он потерял сознание или?..

– Нет, нет, нет, нет, НЕТ! – одержимо повторяю я в такт ударам наших сердец.

Глава вторая

Что я узнала о ножевых ранениях, пока ждала ответа на вопрос, умрет Нолан или нет⁶

1. Огромное количество людей выживает после ножевых ранений. Гораздо больше, чем вы думаете. Если не задеты крупнейшие артерии (сонная в шее и бедренная в паху) и помощь подоспеет вовремя – человек, скорее всего, выживет.

2. В зависимости от места поражения (три ранения в нижней части живота или одно в верхней части бедра) смерть может наступить лишь через несколько часов – если, конечно, наступит. Повторюсь: большинство выживает.

3. Если жертва нападения теряет более сорока процентов крови, незамедлительно требуются интенсивные реанимационные мероприятия, а затем, очевидно, переливание крови. (Интересно, чью кровь перельют Нолану?)

Помню, как-то раз я читала в новостях про четырех русских подростков, похищенных сатанистами. Каждого из них пырнули ножом 666 раз, а затем съели. Шестьсот шестьдесят шесть раз. Интересно, будет ли человек вообще похож на самого себя после стольких ножевых ранений? Едва ли. Хотя в таком случае этим сатанистам было не так уж сложно съесть своих жертв. Черт! Почему я вообще думаю об этом?

Я сижу в больничном зале ожидания и провожу черной ручкой, которую кто-то оставил рядом со сборником кроссвордов, по своим венам. Начинаю с самых крупных. Три яркие жирные линии начинаются в сгибе локтя и заканчиваются у основания большого пальца. Затем я обвожу более тонкие вены, сплетая и соединяя их. Теперь темные трещины покрывают поверхность моих пальцев, костяшек, кисти и все предплечье. И вот линии начинают расплываться, превращаясь в желобки между паркетными досками, и наполняются тягучей красной жидкостью…

Хватит!

Но я не перестаю рисовать, запечатлевая воспоминания на своей коже. Я успеваю добраться до локтя, но тут боковым зрением замечаю пару ботинок. Медленно моргаю. Коричневые ботинки.

– Лола?

Я медленно перевожу взгляд со скучной обуви на ужасно сидящий серый костюм, галстук горчичного цвета (почему всегда горчичный?) и, наконец, кусты, торчащие из-под воротника Ларри. Галстук ослаблен, верхняя пуговица рубашки расстегнута, словно растительности на его теле не хватило места под одеждой.

– Давно ты здесь? – сухо спрашивает Ларри.

Его маленькие глазки внимательно изучают меня и останавливаются на линиях, покрывающих половину моей руки.

– Видимо, давно.

Если верить настенным часам, сейчас начало восьмого, но я не уверена – утра или вечера. Мне сказали ждать здесь, пока Нолан приходит в себя после операции. Люди сновали туда-сюда, периодически случались наплывы посетителей, но сейчас в зале ожидания остались лишь я, какая-то старушка, спящая в углу рядом с беззвучным телевизором, и Ларри.

– Ты всю ночь проторчала здесь одна? Надо было позвонить мне.

– Зачем?

Позвонить Ларри – последнее, что могло прийти мне в голову, пока врачи боролись за жизнь Нолана. Он вряд ли смог бы чем-то помочь.

Где-то с шумом распахивается дверь. Они не стали бы спешить с плохими новостями, не так ли? Что сулят эти шаги – плохое или хорошее? Мимо проносится женщина в белом халате, и я наконец выдыхаю.

Здесь так странно. Люди возникают из ниоткуда, молча вторгаются в твое пространство и снова исчезают. Двери болтаются на петлях. Никаких замков. Если захочешь сбежать – тебя ничто не остановит. Я где-то читала, что датчане оставляют в доме открытое окно, если кто-то умирает, чтобы душа смогла найти выход. Может, поэтому в больницах не закрывают двери, ведь смерть здесь обычное дело. Если бы тут не было выхода, здесь собралось бы множество душ.

Я должна запереть двери, чтобы он не оставил меня.

Я издаю странный сдавленный звук.

– Ты должна сообщать мне, если у тебя проблемы или тебе что-то нужно, – говорит Ларри. – Ты знаешь это.

На самом деле я не знаю этого, но сейчас просто не в состоянии препираться.

– Я сначала не поверил, когда мне позвонили и сказали, что на Нолана напали. А я оставил тебя одну и позволил самостоятельно дойти до квартиры!

– Ну теперь-то ты здесь, – отвечаю я.

Ларри опускается на скрипучий пластиковый стул и наклоняется ко мне.

– Значит, ты просто… нашла его в таком виде? Я правильно понял?

Я киваю и невольно вздрагиваю, когда в памяти всплывает образ Нолана, лежащего в луже собственной крови.

– Выглядишь… – Ларри останавливается на полуслове, но я догадываюсь, что он хотел сказать.

Слипшиеся волосы, красные опухшие глаза. Ногти обгрызены практически под корень, руки изрисованы черной ручкой. В общем, полный «Сайлент Хилл».

Несколько мгновений Ларри изучает спящую в углу женщину, потом откидывается на спинку стула и скрещивает ноги. Она не представляет опасности.

– Ты ведь не разговаривала с полицейскими? – спрашивает Ларри.

– Разговаривала.

Было много вопросов – это я помню, но отвечала в основном не я, а адвокатша Нолана в претенциозном костюме от Dior и с не менее претенциозным выражением лица. Наверное, это она позвонила Ларри. Постараюсь не держать на нее зла: это ее работа.

– А разве это проблема?

– Да, это проблема, – огрызается Ларри и, вскочив со стула, начинает ходить кругами. – Они не должны были этого делать.

Неожиданно Ларри нависает надо мной и пристально смотрит в глаза. Мне хочется вжаться в спинку стула, но я не поддаюсь.

– Что ты им сказала?

У меня остались лишь смутные воспоминания о разговоре с полицейскими, но я могу предположить, как все было на самом деле.

– Я сказала, что вернулась домой и обнаружила открытую дверь. Нолан лежал в кабинете. Попросил вызвать «скорую» и потерял сознание. Вот.

Ларри выдыхает:

– Ладно. Все в порядке. Ничего страшного. Правда, ты не сможешь вернуться в «Слоновую кость», пока в квартире работает полиция, а внизу толпятся репортеры, – говорит он. – Чертовы стервятники. Будут счастливы, если Нолан умрет: представь, какой сенсационный заголовок!

Неожиданно я понимаю: он не просто напряжен – он взволнован. Это вполне можно понять. Или? Я наблюдаю за тем, как Ларри нервно постукивает пухлым пальцем по губам. Кроме меня беспрепятственный доступ к квартире есть только у него. Ранее он говорил, что Нолан прислал ему сообщение и попросил меня забрать. Но что, если он этого не делал? Может, Ларри пришел к Нолану, пока меня не было, и между ними что-то произошло? Они не раз ссорились из-за меня. Вдруг в этот раз ситуация вышла из-под контроля и… Нет. Этого не может быть. Как бы они ни ругались, Ларри никогда бы не причинил вреда Нолану. Они знают друг друга целую вечность. Вместе учились и все такое. И к слову, кто будет выплачивать бесконечные игровые долги Ларри, если Нолан умрет?

Если Нолан умрет.

Кажется, меня сейчас стошнит.

– Ты думаешь, он умрет? – спрашиваю я сдавленным голосом.

Ларри пропускает мои слова мимо ушей: возможно, он не расслышал.

– Не уверен, что Нолан говорил с тобой об этом, но в своем завещании он указал, что…

– Он не умер, – перебиваю я.

Ларри тяжело вздыхает:

– Как я уже говорил, если до твоего совершеннолетия с ним что-то случится, опеку над тобой возьмет бабушка. То есть тебе придется отправиться к ней.

– Бабушка? – переспрашиваю я. – У меня нет бабушек.

У меня вообще нет никаких родственников, кроме Нолана. Ну и Лорелеи. И тут до меня доходит.

– Я имею в виду мать Лорелеи, – поясняет Ларри. – Она по-прежнему живет в Харроу-Лейке.

Мне было пять, когда Лорелея собрала свои манатки и свалила. У меня остались о ней лишь отрывочные воспоминания: как она наносила макияж с очень серьезным выражением лица; как рассказывала шепотом сказки перед сном и мне приходилось придвигаться поближе, чтобы услышать; как напевала песенку, пока мыла мне волосы, чтобы я не убежала. Лорелея провела с нами достаточно времени, чтобы мой мир опустел с ее уходом. Но затем Нолан заполнил его целиком.

– Ты хочешь, чтобы я отправилась в родной город Лорелеи? Просто взяла и приехала к ним погостить? Ты серьезно?

Это машинальный ответ. Оптимальный. Нолан ни за что не захотел бы отправить меня в Харроу-Лейк.

Тогда какого черта он внес этот пункт в завещание?

Наверное, других вариантов просто нет. Ларри неподвижно наблюдает за мной.

– Мы сейчас в довольно затруднительном положении, Лола.

Я откидываюсь на спинку скрипучего пластикового стула.

– Она там? – спрашиваю я.

– Лорелея? – уточняет Ларри. Кажется, он старается как можно дольше затянуть с ответом, но потом наконец говорит: – Нет.

Удар под дых. Нет, даже двойной удар, потому что я не могу толком понять, хотела бы я услышать другой ответ.

– Но это какой-то бред… Почему Нолан никогда не говорил мне об этом?

– Это ваши дела. Я рассказал тебе все, что знаю.

Ларри с вызовом вскидывает голову: возражения не принимаются.

– Пресс-атташе уже готовит официальное заявление, но я жду информацию от врачей, чтобы дать отмашку на публикацию. Тебе нужно уехать до того, как вокруг нас соберутся стервятники.

Не могу сказать, что мне абсолютно плевать на эту бабку, о которой он так внезапно сообщил. Конечно, любопытно. И на самом деле я всегда тайно хотела побывать в Харроу-Лейке – месте, где живет прошлое Нолана. Я думала, он никогда не разрешит мне заглянуть туда.

– Господи, Лола, – устало бормочет Ларри. – Что мы будем делать со всем этим… дерьмом? Не могу поверить, что произошла такая лажа. Я должен был… – Он сокрушенно трясет головой.

Я апатично изучаю пятно на галстуке Ларри, будто в нем кроется ответ на вопрос, как наша жизнь за одну ночь превратилась в кровавое месиво. Похоже на пятно от буррито. Кажется, оно не сможет ответить на мои вопросы.

– Ладно. Харроу-Лейк так Харроу-Лейк, – говорю я, хотя Ларри не интересовался моим мнением. – Очевидно, Нолан хотел бы от нас именно этого.

– Вот и отлично. – Напряжение под уродливым костюмом ослабевает. – Не знаю, сколько он проведет в больнице, но точно не меньше нескольких недель. А потом ему, скорее всего, понадобится уход дома. Если Нолан не даст других указаний, ты сможешь вернуться, как только он будет готов принимать посетителей. Максимум через два-три дня…

– Стоп. Ты что, не едешь?

Ларри всегда остается со мной, когда Нолан уезжает по работе и не может взять меня с собой. Всегда. Даже если Нолану придется нанять нового ассистента на месте.

– Я нужен Нолану здесь, чтобы разобраться со всеми делами, – стоически продолжает Ларри. – Так что на этот раз ты едешь одна. Уверен, твоя бабушка прекрасно позаботится о тебе в Индиане.

Ларри, видимо, думает, что я боюсь одиночества. И я правда немного боюсь. Вчерашним вечером, шатаясь по улицам города, который я иногда называю своим домом, я все равно чувствовала невидимую нить вокруг запястья, протянувшуюся на десяток миль и связывающую меня с Ноланом. Но дотянется ли эта нить до Индианы? Или оборвется по пути, оставив меня одну?

Свободной от него…

Быстрая и скользкая мыслишка. Как золотая рыбка.

– Возможно, полицейские захотят поговорить с тобой еще раз, – продолжает Ларри. – Но они вполне могут подождать, пока ты вернешься. Как я уже сказал, это ненадолго.

– Мне нужно забрать кое-какие вещи в квартире. Меня ведь туда впустят?

– В этом нет необходимости. Я собрал для тебя чемодан, когда поднимался, чтобы просмотреть записи с камер видеонаблюдения, – говорит Ларри, вставая.

Я даже не подумала об этом. Конечно же, нападавший не мог пройти мимо камер.

– Ты видел, кто это был?

Ларри смотрит мне в глаза и быстро отводит взгляд.

– На записях ничего нет. Какой-то глюк в системе. Ладно, я, наверное, подгоню машину?

Он уходит прежде, чем я успеваю ответить. Я продолжаю сидеть, прокручивая в голове его слова. Каким образом запись могла оказаться пустой? Значит ли это, что на Нолана напал профессионал, умеющий заметать следы? Или… Записей с камер нет, потому что Ларри их удалил? У него есть ключи. Он знает, как устроена система безопасности. И он знал, что меня не было дома. Эта мысль въедается в мозг и не дает мне покоя. Неужели Ларри мог так поступить с Ноланом? Я снова и снова задаю себе этот вопрос. Пытаюсь представить, как Ларри делает это – достает нож и… Я нервно сглатываю. Нет, Ларри не смог бы. По крайней мере, с Ноланом. К тому же он из тех, кто в случае чего предпочитает полагаться на собственные кулаки.

Я ищу палату, где лежит Нолан. У дверей двое охранников. Они молча кивают: значит, я могу войти, если хочу. Но я не хочу. Я прижимаю ладонь к окошку палаты, и кончики пальцев белеют от давления. Нолан выглядит ослабленным и уставшим. Он никогда не бывает таким, даже когда спит. Все эти трубки и провода делают его таким обычным. Старым. Разбитым.

Нет.

Нолан Нокс не может быть так принижен. Как будто он никто. Я опускаю руку, оставив на окне слабый отпечаток.

– Скажи, что я приходила, – шепчу я тающему отпечатку.

Он не отвечает.

Глава третья

– Вы моя бабушка? – спрашиваю я мужчину в аэропорту, держащего в руках табличку с моим именем.

Он не смеется, лишь хмурится.

– Я Грант, – отвечает он, не уточняя, имя это или фамилия. – А ты, наверное, Лола. Твоя бабушка попросила тебя встретить.

Он не худой, но почему-то кажется костлявым. В рубашке, штанах с подтяжками и поношенных, но хорошенько отполированных сапогах он напоминает пешего путешественника. На вид ему лет сорок; коротко остриженные волосы уже начали редеть, а вокруг рта проступили глубокие морщины.

– Можно было никого не присылать, – говорю я, не двигаясь с места. – Я могла бы вызвать такси.

Пикап за его спиной очень смахивает на автомобиль серийного убийцы.

– Ни один таксист не поедет отсюда в Харроу-Лейк, – говорит Грант. – Но ты, наверное, могла бы взять машину напрокат, если прокат Рассела еще работает. Посмотреть?

Он ухмыляется, словно знает наверняка, что у меня нет водительских прав.

«Этого мне только не хватало, – сказал мне как-то Нолан. – И кстати, куда ты поедешь?»

– В принципе ты могла бы попробовать дойти пешком, – продолжает Грант, пожимая плечами. – До дома миссис Маккейб вполне можно добраться за день-два.

Мойра Маккейб. Ларри назвал это имя в аэропорту Нью-Йорка, сунув мне в зубы чемодан и пообещав делиться новостями. В дорогу он дал мне одну из кредиток Нолана, паспорт и паршивый предоплаченный телефон, с которого я уже дважды позвонила в больницу. Мне показалось странным, что у Ларри был наготове мой паспорт, как будто он ждал случая его использовать, но потом я вспомнила, что мы собирались уезжать в Париж. Да, сейчас я могла быть во Франции. Меня захлестывает горячая волна гнева, и я стискиваю зубы.

Ларри узнал о переезде раньше меня. Хотя чего я удивляюсь: он ведь, скорее всего, решал все вопросы по поездке. Но мне по-прежнему не дает покоя мысль, что Нолану всегда было важнее сообщить новость не мне, а Ларри. Казалось, будто он снова и снова отодвигает меня на задний план.

И правильно казалось. Ведь сейчас именно я торчу в какой-то богом забытой дыре – лишь бы не мешалась под ногами.

Мой палец зависает над экраном телефона. Я снова хочу позвонить Нолану, но до сих пор мне удавалось поговорить лишь с бесконечным числом сотрудников больницы. Нолан в хорошем месте… идет на поправку, как и ожидается… ему нужно отдыхать… и все такое. Звучит так, словно они зачитывают ободрительные клише из списка (уж я-то без труда могу распознать заготовленные списки).

Мне остается лишь довериться этому незнакомцу и послушно пойти за ним. Я отправляю Ларри фотографию Гранта на случай, если он все-таки окажется серийным убийцей, и иду к машине.

– Куда я могу положить чемодан, мистер Грант? – Я улыбаюсь ему так же, как и Ларри, – при помощи механического сокращения мышц.

– Я позабочусь об этом, милая. – Он закидывает чемодан в багажник пикапа и накрывает его брезентом. – И да, зови меня просто Грант.

К тому моменту, когда я занимаю место рядом с ним, Грант успевает осмотреть меня с ног до головы. Я буравлю его взглядом. Ухмыльнувшись, он наконец отворачивается.

Резко распахнув глаза, я обнаруживаю, что пикап едет через лес. Руки Гранта двигаются как на зацикленной видеозаписи, перемещаясь с руля на коробку передач и обратно. Когда я смотрела в окно в последний раз, мы ехали по длинному полупустому шоссе. А теперь в свете фар я могу различить лишь грязную проселочную дорогу. Так, значит, это и есть Харроу-Лейк? Или мы едем не туда? Я представляю хижину в лесу с ножами и капканами или апокалиптический бункер с дыркой в полу. Тянусь за телефоном на соседнем сиденье.

– Привет, соня, – говорит Грант, и я вздрагиваю от неожиданности, едва не выронив телефон из рук.

Кажется, он наблюдал за мной всю дорогу.

– Где мы?

– Почти приехали. Главная дорога в город проходит мимо кемпинга на западном берегу озера, – отвечает Грант. – Ее легче найти. Но она в основном для неместных. А мы едем по второстепенной дороге.

– Неместных?

– Ага. Во время летнего фестиваля куча народу приезжает посмотреть, где снимали «Ночную птицу»…

Я выросла среди людей, которые восторженно шептали «Ночная птица!», когда встречали Нолана на улице. Я смотрела его культовую работу сотни раз. Благодаря этому фильму мои родители познакомились и стали знаменитыми, хотя Лорелея больше никогда не снималась в кино. Некоторое время она играла роль жены и матери, а потом ей, видимо, надоело, и она решила стать кем-то иным.

– Он тебе не очень-то пригодится, – замечает Грант, указывая на телефон в моих руках. – По крайней мере, в Харроу-Лейке. В котловине не ловит мобильная связь.

– И как же мне тогда звонить? Я должна быть на связи с больницей.

– Думаю, у твоей бабули есть стационарный телефон.

– Думаете?

Именно в этот момент он решает стать немногословным.

Мы огибаем темный водоем. Впереди маячат огни улиц. Это Харроу-Лейк – городок и озеро, давшее ему название. Интересно, разозлится ли Нолан, узнав, что я побывала здесь? Одно дело – включить пункт в завещание. Это что-то очень отдаленное, неопределенное… нереальное. Если бы он действительно хотел, чтобы я увидела Харроу-Лейк, он мог привезти меня сюда сам. Показать мне город, который в некотором смысле создал. Город, где родился его шедевр.

Даже если он разозлится, я попробую переубедить его: например, скажу, что поездка в Харроу-Лейк – отличная возможность узнать что-нибудь новое о его главном фильме. Оптимальное решение.

Здесь очень изящные фонарные столбы – изогнутые, с двумя стеклянными светильниками. Они напоминают чопорных старушек, пытающихся унести свет в ведрах. Я машу им рукой, но так и не дожидаюсь ответного приветствия. Мимо мелькают витрины магазинов, в которых отражается мое уставшее лицо. За домами виднеется озеро, похожее на огромный темный спящий глаз. Оно настолько большое, что в сумерках не видно другого берега. Мы медленно плетемся по главной улице городка за другими машинами. Над дверями старомодных дощатых домиков можно различить нарисованные вручную вывески вроде «Продуктовый Гарланда», «Закусочная Easy Diner», «Гостевой дом Ромера» и «Снасти и наживка у Тейлора». Я знаю все эти места. Это «Ночная птица» во плоти, живые, дышащие декорации. Чужие и знакомые одновременно.

В некоторых помещениях еще горит свет: люди развешивают плакаты и разноцветные гирлянды. На мгновение сердце болезненно сжимается: в одном из окон я вижу лицо своей мамы. Но это всего лишь фото – очередной рекламный плакат «Ночной птицы».

– Все уже готовятся к параду на следующей неделе, – объясняет Грант, указывая на украшения. – Он открывает недельный фестиваль, который мы проводим каждое лето для оголтелых фанатов «Ночной птицы», чтобы они могли посмотреть, где снималось кино, и не доставали нас весь остальной год.

Кажется, этот фестиваль – не самое долгожданное событие в календаре Гранта.

– Подумай, может, ты тоже захочешь поучаствовать в параде. Все местные детишки идут. Обсуди с бабулей. Уверен, она…

– Я уже уеду к тому времени.

«Не больше трех дней», – пообещал Ларри.

Если только Нолан не…

Нет. Никаких «если».

Сквозь шум мотора пробивается какая-то слабая мелодия. Не могу узнать песню, но это точно что-то старое, знакомое. По рукам, разрисованным черными чернилами, пробегают мурашки. За витринами магазинов и забегаловок я замечаю еще одно небольшое здание. Фонарь освещает старую вывеску: «Музей и сувениры Брина». Вдруг в круге бледного света появляется человек. Наверное, это хозяин пришел запереть дверь. Но в этой фигуре есть что-то тревожное, неправильное. Высокая и худая, словно искусственно растянутая, она как-то странно замерла в свете фонаря.

– Все в порядке? – спрашивает Грант, и я перевожу взгляд на него.

Когда я снова поворачиваюсь к окну, у музея уже никого нет.

– Я просто… Мне показалось, что рядом с музеем кто-то стоял, но он уже ушел.

– По идее здесь не должно никого быть в это время, – замечает Грант. – Музей закрывается в пять во все дни, кроме четверга.

Я опять смотрю на кружок света под мерцающим фонарем, но теперь там пусто. Здания снова сменяются деревьями, и вскоре в темноте перед нами возникает одинокий домик. В маленьких окошках горит свет, комнаты на верхнем этаже расположены под самой крышей с крутыми скатами. Здесь нет фонарей. Нет других домов, указывающих на наличие цивилизации. Кажется, солнце в этом месте никогда не может рассеять тени.

– Вот тебе и «Хижина в лесу»⁷, – бормочу я себе под нос, но даже не могу заставить себя потянуться к дверной ручке.

И тут дверь пикапа открывается сама собой. Грант стоит снаружи с моим чемоданом.

– Ты что-то сказала?

Я молча вылезаю из машины. Горячая рука Гранта застывает на моей спине на пару секунд. Возможно, ему тоже стоит рассказать историю про мужика на премьере фильма и запах горелого мяса. Но я лишь отступаю в сторону и забираю у него чемодан.

– До скорого.

Я оставляю его у пикапа и решительно направляюсь к крыльцу. Стучу в дверь. Открыто. Зловещее напоминание о том, как я вернулась в нашу квартиру… Неужели это было вчера?

В доме стоит затхлый, мертвый запах старой древесины и иссохших оболочек насекомых.

– Эй! – кричу я в пыльную пустоту, медленно идя по дощатому полу прихожей. – Есть кто-нибудь?

На столе, в мягком свете лампы с витражным абажуром, стоит винтажный черный телефон с дисковым номеронабирателем. У Нолана такой же. Возможно, мне стоит позвонить Ларри. Если я объясню ему, что стою посреди дома, до жути напоминающего фильмы Нолана, он, возможно, разрешит мне вернуться в Нью-Йорк прямо сейчас.

Я ощущаю движение воздуха за спиной. Обернувшись, я обнаруживаю в дверном проеме женщину, которая наблюдает за мной, скрестив руки на груди. Ее побелевшие волосы собраны в тугой пучок на макушке, несколько прядей обрамляют мертвенно-бледное лицо. Она ярко накрашена: темно-коричневые тени на впалых веках, тонкие нарисованные брови застыли в разочарованном изумлении. Помада сливового цвета просочилась в мелкие морщинки, которыми испещрена ее кожа. Она напоминает мне куклу из ужастика.

– Я… Дверь была открыта.

Полагаю, это и есть моя бабушка. И тут до меня доходит, что я понятия не имею, как к ней обращаться. Грант называл ее моей бабулей, но для меня это звучит дико. Она – чужой человек.

– Я Мойра Маккейб. А ты… Должно быть… Девочка Лорелеи? Господи, как ты выросла! – говорит она, протягивая руку.

Я хочу поправить ее, но останавливаюсь. Я слишком привыкла быть девочкой Нолана. Ощущение, будто я ошиблась съемочной площадкой. Я пожимаю ее руку, но тут же отпускаю, чтобы больше не чувствовать холодную, сухую, как бумага, ладонь.

– Какая красавица выросла! Дай-ка я на тебя посмотрю. – Она пропускает сквозь пальцы прядь моих волос. – Одно лицо с ней!

– С Лорелеей? – переспрашиваю я, с трудом сдерживаясь, чтобы не оттолкнуть ее руку.

– Конечно, – отвечает она.

Когда она улыбается, ее зубы напоминают пожелтевшие окаменелости. Надеюсь, это просто освещение.

– Наверное, тебе постоянно об этом говорят.

– Вообще-то нет.

– Ну, значит, скажут, милая, когда ты научишься нормально краситься.

Вот это поворот.

– Спасибо за совет.

Она продолжает улыбаться. Наверное, она кажется себе чрезвычайно любезной.

Лорелея действительно выглядела безупречно, когда выходила в свет: красные губки бантиком, подведенные ярко-голубые глаза, волосы, спадающие на плечи волнами, как у Греты Гарбо. У меня другие глаза – темно-карие, почти черные, как у Нолана, а волосы вьются, как у нее. Нолан не разрешает мне стричься, хотя они достают уже до пояса. И он не любит, когда я крашусь.

«Ты и так идеальна, – говорит Нолан. – Я не хочу даже думать о том, как можно разрушить такую красоту».

– Меня зовут Лола. – Я искоса смотрю на ладонь, застывшую у моего лица.

По ощущениям напоминает надоедливую муху. Наконец она убирает руку.

– Думаю, вы ждали меня…

Неожиданно меня посещает ужасная мысль: а вдруг Ларри не предупредил заранее и она вовсе не ожидала меня здесь увидеть? Но потом я вспоминаю о том, что в аэропорту меня встретил Грант. Конечно же, она ждала меня.

– Пожалуйста, зови меня бабушкой.

Бабушка. Формально, отстраненно. Так можно было бы обращаться к портрету предка. Меня устроит.

– Чего ж ты стоишь в прихожей? Заходи скорее. – Она исчезает в дверном проеме.

Помедлив несколько секунд, я оставляю чемодан в коридоре. Стены маленькой гостиной отделаны деревянными панелями. На выцветшем коврике стоит пустой журнальный столик, окруженный тремя стульями. Телевизора, конечно же, нет – только радиоприемник Philco в углу комнаты. Отверстия для динамиков, вырезанные в деревянном корпусе, напоминают окна готической церкви. Я снова вспоминаю о Нолане.

Только сейчас, оказавшись в этом месте, отставшем от остального мира примерно на сто лет, я понимаю, сколько техники окружает меня дома. Телевизор, электронная книга, ноутбук, который я использую для домашних заданий, умный холодильник… Даже плита может приготовить обед практически без вмешательства человека. А здесь у меня нет ничего, кроме телефона Ларри с отчаянным «НЕТ СЕТИ» на экране. Лола, как всегда, без связи.

На полке над пустым камином стоят две фотографии. На одной из них Лорелея в возрасте пяти-шести лет. Так странно – я никогда не видела ее снимков младше хотя бы восемнадцати, когда она получила роль в «Ночной птице» и познакомилась с Ноланом. На другом фото – девочка-подросток со взрослым мужчиной. Наверное, ее отец, хотя внешне они непохожи. Он выглядит как человек, который, возможно, любил играть в футбол в молодые годы: крепкий и сильный, с загорелой кожей. Он сидит на стуле с высокой спинкой, а Лорелея у него на коленях. Его взгляд сосредоточен на дочери, как будто камера его совсем не интересует. Я вижу этот же стул в углу около радиоприемника, мягкое сиденье слегка примято. Неожиданно я ощущаю порыв прикоснуться к нему: а вдруг оно еще теплое? И тут на меня наваливается осознание: я в ее доме. Лорелея жила здесь. Стояла там, где стою я. Мне хочется отшатнуться, как будто я вошла и увидела пожар.

– Я уверена, что дверной косяк устоит на месте и без твоей помощи, – весело говорит бабушка.

Видимо, я выгляжу растерянной: бабушка жестом приглашает меня войти. Она сидит в кресле-качалке. В свете лампы ее волосы, выбившиеся из высокого пучка, напоминают ореол. Или сахарную вату…

– Я могу воспользоваться телефоном? – спрашиваю я. – Нужно узнать, как там Нолан.

– Ты зовешь отца по имени? – Ее натянутая улыбка выражает неодобрение.

– Ему так нравится, бабушка.

Ее лицо смягчается. Возьму на заметку. «Бабушка» – это оптимально.

– Что ж, у отцов и дочерей всегда особая связь, не так ли? – смеется она, но я никак не реагирую, и она быстро замолкает.

Мне хочется скорее закончить этот разговор, но я понятия не имею, к чему она клонит.

– Ну так что, я могу воспользоваться телефоном?

Она раздраженно фыркает и указывает в сторону коридора:

– Давай позвони, дорогая.

В дверях я сталкиваюсь с Грантом. Он несет мой чемодан.

– Мне отнести чемодан вашей внучки наверх, миссис Маккейб?

– Я… – начинаю я, но бабушка прерывает меня на полуслове.

– Да. Спасибо, Грант, – говорит она.

Он делает шаг вперед, вынуждая меня протискиваться между ним и дверью. Я слышу, как они шепчутся за моей спиной. В любой другой ситуации я осталась бы послушать, но сейчас гораздо важнее поговорить с Ноланом. Я поднимаю трубку и набираю номер.

– Мистер Нокс недавно пришел в себя, – различаю я сквозь треск старого телефона слова медсестры. – Всего на несколько минут, но доктор поговорила с ним и сообщила, что все хорошо. Как и планировалось после операции.

– Я могу поговорить с ним?

– Сейчас он спит. Пожалуйста, перезвоните утром.

Я кладу трубку, и последние силы оставляют меня. Кто-то стоит прямо за моей спиной.

– Ты будешь жить наверху, в старой комнате твоей мамы.

Это Грант.

– Нолан очнулся, – сообщаю я.

Все будет хорошо.

Последнюю фразу я говорю про себя. Чтобы голос не дрогнул. Это было бы не оптимально.

Лицо Гранта не выражает никаких эмоций.

– Вторая дверь справа. Миссис Маккейб уже легла, так что ты, наверное, уже не увидишь ее до завтрака. Я могу чем-то помочь, пока я тут?

Ого! Спасибо, что переживаешь за моего отца, Грант.

Бабушка тоже молодец: ушла спать, не сказав ни слова. Это нормально? Или я успела надоесть ей за десять минут?

– Наверное, она решила, что ты будешь долго висеть на телефоне, – отвлеченно замечает Грант.

Он снова рассматривает меня с ног до головы, как будто мог упустить что-то в первый раз.

– Черт, да ты правда похожа на Лорелею. М-ммм-ммм. Маленькая, миленькая…

– Вы знали мою мать? – перебиваю я.

На самом деле ничего удивительного, если учитывать размеры этого городишки. И все же я никак не могу представить Лорелею, стоящую рядом с Грантом.

– Ага. Я знал ее. Все в Харроу-Лейке знали милую крошку Лорелею. Эх, если бы этот киношный пижон не вскружил бы ей голову, я вполне мог бы быть твоим папкой.

Улыбка Гранта напоминает захлопнувшийся медвежий капкан. Мне хочется стереть это противное выражение с его лица.

– Сомневаюсь, – сухо отвечаю я.

Между ним и Ноланом целая пропасть. Или нет – галактика. В ответ Грант смеется и качает головой:

– Такая же колючая, как она. Будь куколкой и не выходи ночью из дома, ладушки?

Звучит тошнотворно.

– Я бы не хотел, чтобы ты заблудилась в лесу. Сегодня нет луны.

– И что?

– И то, что в леса Харроу-Лейка нельзя ходить в безлунные ночи. Никогда. Иначе деревья могут принять тебя за свою. Когда луна не освещает дорогу, такие девочки, как ты, могут часами бродить по лесу, но не видеть ничего, кроме деревьев.

Он подходит ближе, и я усилием воли заставляю себя не отшатнуться.

– Говорят, если заблудишься, то нельзя останавливаться. Замри на секунду – и почувствуешь, как ногти на ногах удлиняются и врастают в землю, точно корни. Кожа затвердеет и превратится в кору, а руки поднимутся и устремятся в темноту. К луне, которой там нет.

Грант рассказывает с особым ритмом, как будто читает детский стишок.

– Какая чудесная история, – говорю я.

Интересно, есть ли у Гранта дети и рассказывает ли он перед сном страшные сказки про деревья, которые заберут их в лес? Видимо, Грант догадывается, о чем я думаю, и хитро улыбается.

– Судя по всему, мама так и не познакомила тебя с нашими преданиями. Ничего, ты обязательно их узнаешь, пока гостишь у нас. Но имей в виду: я не шучу по поводу ночных прогулок. В лесу в темноте делать нечего. Никогда не знаешь, что может случиться. – Грант подмигивает, видимо пытаясь быть милым. – Приятных снов, Лола.

Ужасных снов, козел.

Он уходит, и я начинаю прислушиваться к звукам незнакомого дома. Пикап Гранта тарахтит все тише и тише и наконец замолкает вдали. В последний раз выглянув на улицу сквозь маленькое окошко во входной двери, я запираю ее на замок. Снаружи лишь темный лес, а там может случиться все, что угодно.

Стены в комнате Лорелеи обклеены бледно-серыми обоями с орнаментом в виде перевернутых жуков. Орнамент повторяется снова и снова и выглядит почти гипнотизирующе. Хотя, возможно, я просто устала.

В одном месте, рядом с рейкой для подвешивания фотографий и картин, обои немного отклеились, и под ними можно разглядеть предыдущий слой точно таких же. Странно. Я залезаю на кровать, чтобы рассмотреть поближе. Второй слой обоев тоже держится на честном слове. Я аккуратно отклеиваю их. Надо же. Эту комнату несколько раз обклеивали одними и теми же обоями.

– Кто это придумал? – спрашиваю я у стены.

Я прижимаю обои обратно. Они немного отсырели, но все же приклеиваются обратно, и я спускаюсь с кровати. Каждая вещь в этой комнате, каждый предмет мебели выглядят так, словно их взяли из музея, посвященного быту 1920-х годов в маленьких городках штата Индиана. Я знала, что этот городишко будет выглядеть как живой музей снаружи, но все же не ожидала, что увижу то же самое внутри. Ощущение, будто я оказалась в кукольном домике своих предков.

Вдоль стены напротив кровати тянутся одинаковые полки. На самой верхней стоят только старинные дорожные часы со стрелками, навечно застывшими на десяти минутах третьего: видимо, до них невозможно добраться без стремянки. А на других полках (чего я не заметила, когда только вошла в комнату) аккуратными рядами лежат десятки маленьких предметов, похожих на грецкие орехи. Я беру один, чтобы рассмотреть поближе. Нет, это не орех. Это полый шарик, вырезанный из дерева, со щелкой посередине. Я немного надавливаю на половинки, и «орешек» открывается.

Мне с трудом удается подавить крик. Внутри шарика обнаруживается блестящий черный жук, шевелящий лапками, и я едва не роняю его на пол. Но приглядевшись, я понимаю, что жучок ненастоящий. Это разрисованная фигурка с проволочными креплениями, благодаря которым лапки начинают шевелиться, как только шарик сдвигается с места. Даже малейшее движение моей руки заставляет лапки насекомого дрожать и постукивать о края скорлупки. В этот момент меня охватывает очень странное ощущение дежавю. Но, возможно, дело в том, что я просто ненавижу жуков.

Я кладу открытый орешек на полку и твердо решаю на этом остановиться. Но любопытство берет верх, и я открываю каждый по очереди. Божья коровка, потом жук с изумрудными крылышками, потом коричневый с оранжевыми полосками на спинке… Я перехожу от полки к полке, пока не пересматриваю всех. Десятки жуков всех видов и цветов.

Похоже, Лорелея коллекционировала их. Если бы это была моя комната, на книжных полках стояли бы книги, а не маленькие игрушки. Может, ей нравились жуки? Я пытаюсь представить, как она играет с фигурками, но у меня не получается. Я даже не помню, как она смеялась. И я очень-очень давно не думала о Лорелее в таком ключе.

Забудь ее, Лола.

Я не хочу концентрироваться на этих мыслях. Я больше не ребенок.

Осталось посмотреть только один шкаф. Я поворачиваю маленький железный ключик и обнаруживаю полный гардероб платьев. Наверное, это вещи бабушки – зимние или те, что она не носит. Но когда я приглядываюсь повнимательнее, я понимаю: это платья Лорелеи.

А чьи же еще, господи. Я же в ее комнате.

Какая неожиданность: все они сшиты в женственном стиле конца двадцатых годов. Ткани приглушенных тонов, скромные декольте и заниженная талия. Никаких особых украшений, кроме нескольких цветных пуговиц и отделки лентами в некоторых местах. Я не помню, чтобы Лорелея носила такие вещи, пока жила со мной и Ноланом. Я продолжаю изучать содержимое шкафа. А вот эти платья принадлежат совсем не Лорелее. Это наряды Пташки. Пташка – героиня моей матери в «Ночной птице». Красивая провинциальная девочка, любимица местных жителей в начале повествования, она постепенно превращается в объект суеверий и страха, когда город оказывается отрезанным от внешнего мира и люди начинают голодать.

Я была почти влюблена в Пташку всю свою жизнь, заучивала наизусть ее реплики из фильма, подражала ее движениям и манере говорить. Ее любили все – особенно Нолан, – даже несмотря на то, как она умирает в «Ночной птице» (это ужастик). В конце концов, это его первое творение. Иногда я даже думаю, что на самом деле он влюбился в Пташку, а не в мою мать. Яркая, счастливая, очаровательная… именно так он представлял себе оптимальную женщину. Человек, который без лишних слов бросил свою семью, вряд ли соответствовал этому образу.

Наряды Пташки гораздо более яркие. Зеленый сарафан с плиссированной юбкой, который был на ней в самой первой сцене. Платье в морском стиле из парка аттракционов. Красивое бледно-желтое платье с оборками и вышивкой в виде розовых бутонов из закусочной Easy Diner. И еще много всего: темное изумрудное платье из сцены с ночным ураганом, темно-синее вязаное из эпизода, где обезумевшие горожане загнали ее в пещеры, и, наконец, платье сливового цвета из финальной сцены на церковных развалинах, где она умирает.

Я провожу кончиками пальцев по этим тканям и чувствую, как они электризуются. Уникальные. Первозданные. Оптимальные. Я словно держу в руках кусочек души Нолана. Я рассматриваю платья еще некоторое время и только потом решаюсь закрыть дверцы шкафа.

Я собираюсь задернуть занавески, но тут краем глаза замечаю во дворе какое-то движение. Нет, не движение. Кто бы ни стоял там снаружи, он неподвижен. И мое внимание привлекла именно эта неподвижность. Кто-то маленький – точно не Грант. Может быть, подросток или худенькая женщина. По спине пробегает холодок. Это Лорелея. Она увидела, что я роюсь в ее вещах. Не знаю, как это возможно, но это она.

«Не смеши меня, Лола, – звучит в голове голос Нолана. – Ее давно нет – и черт с ней».

Я оборачиваюсь на закрытые дверцы шкафа и снова выглядываю во двор. Одновременно надеюсь, что фигура за окном исчезла, и хочу увидеть ее снова. Она по-прежнему там, темный силуэт в слабом лунном свете. Смотрит в сторону дома. Ветерок подхватывает легкий смех. Это девочка. Но что она делает здесь? Зачем кому-то выходить в лес так поздно ночью? Я вспоминаю страшилку Гранта. Нужно открыть окно и позвать ее. Но мое сердце начинает биться чаще, и я не решаюсь.

Это просто девочка. Чего ты боишься?

Окно запотевает от моего дыхания. Я протираю стекло ладонью. Девочка во дворе машет мне рукой, делая зеркальный жест. Стоп. Она дразнит меня?

Что за чертовщина?

Я пытаюсь открыть окно, но защелка сдвигается всего на несколько дюймов и застревает, оставляя небольшую щелку. Думаю, этого достаточно, чтобы негромко позвать девочку и не разбудить бабушку криком. Но во дворе никого нет. Лишь деревья отбрасывают причудливые тени на забор.

Куда она подевалась?

Может, она скрылась в темном лесу и наблюдает за мной оттуда?

«Ну что ты как маленькая», – слышу я ворчание Нолана.

Сердито смотрю на свое отражение в окне. Он прав. Как обычно. Я задергиваю занавески, ложусь в кровать прямо в одежде и пересчитываю ореховые скорлупки на полках. Семьдесят две. Кружевные шторы легонько колышутся на сквозняке, создавая живой рисунок на циферблате часов, стоящих на одной из верхних полок. Тени двигаются и меняют форму, и моим уставшим глазам кажется, будто чьи-то дрожащие руки пытаются остановить стрелки, упорно стремящиеся вперед.

Глава четвертая

Утром я быстро принимаю холодный душ (выбирать не приходится) и, завернувшись в полотенце, бегу в свою комнату, точнее, комнату Лорелеи. Отпихнув ногой вчерашние грязные вещи, я оглядываюсь в поисках чемодана. Его нигде нет. Хотя еще секунду назад он был здесь. Кажется. Или нет? Вчера я была настолько уставшей и ошалевшей от последних событий, что в последнюю очередь думала о чемодане. Но Грант точно заносил его сюда. Он сказал мне, в какой комнате я буду спать. Значит, чемодан должен быть где-то здесь. В шкафу он точно не поместится, а под кроватью, куда я заглядываю с особой осторожностью (а вдруг пауки?), нет ничего, кроме пыли. Стоп. Не только пыль. Пол рядом с каждой из четырех ножек испещрен короткими глубокими царапинами. Может, Лорелея была из тех девочек, кто с разбегу прыгает в кровать и накрывается одеялом с головой, чтобы подкроватный монстр не ухватил ее за ногу? Судя по ее полкам с жуками – вряд ли.

«Она недостойна того, чтобы вспоминать о ней даже на секунду», – звучит в голове голос Нолана, поглаживающего мои волосы. Воспоминание из детства. Тогда я спросила у него, куда она исчезла или что-то в этом духе. В следующий раз, когда я завела подобный разговор, он просто не ответил. Спрашивать о Лорелее – всегда плохая идея. Всегда не оптимально.

Я выглядываю из комнаты.

– Бабушка? – Я жду несколько секунд, но она не отвечает.

Может, Грант оставил мой чемодан внизу в прихожей?

От одной мысли о том, чтобы пробежать по чужому дому в полотенце, сводит челюсть, но тогда остаются только вчерашние грязные вещи. Я подбираю джинсы и принюхиваюсь. Они пахнут дорогой и потом. Фу. Я перевожу взгляд на гардероб. Нет. Я не могу расхаживать в старых платьях моей сбежавшей маман, пока Нолан лежит один в Нью-Йорке, увешанный трубками и проводами. Но… ведь не все вещи в этом шкафу принадлежат Лорелее, не так ли?

Через несколько минут я спускаюсь по лестнице и, ориентируясь на негромкий ритмичный стук, нахожу бабушку на кухне: она замешивает тесто. Почти все поверхности в помещении заняты разными видами выпечки – хлебом, пирогами и тортами без глазури. В кухне стоит невыносимо приторный запах. Остановившись в дверях, я складываю квадратик из указательных и больших пальцев и смотрю сквозь него. Пол выложен светло-голубой и белой плиткой в шахматном порядке. Нолану бы не понравилось. Слишком дешево.

Бабушка стоит в центре моей рамки за деревянной столешницей, в переднике поверх черного, как и вчера, платья. Рукава закатаны, а выбившиеся из прически кудряшки подпрыгивают каждый раз, когда она вымешивает тесто. Сначала мне кажется, что она поет себе под нос, но потом я понимаю, что низкие жалобные звуки, которые она издает, не похожи на мелодию. Она плачет.

Черт!

Я опускаю руки. Смотрю на свое зеленое платье с плиссированной юбкой. Мне не следовало его надевать. Это была ужасная идея. Я пячусь от двери и собираюсь тихонько подняться наверх, но тут бабушка краем глаза замечает движение. Отвлекшись от теста, она поднимает глаза и издает сдавленный крик. Скалка с громким стуком падает со столешницы, и бабушка снова вскрикивает, всплеснув руками. Она выглядит так, словно увидела привидение.

О господи. Она видит не меня – Лорелею. Стоя в дверном проеме в костюме Пташки, я, наверное, выгляжу точь-в-точь как она. Судя по реакции бабушки, она тоже давно не видела мою мать. Я делаю еще один шаг назад:

– Пойду переоденусь.

Бабушка постепенно отходит от шока, и я замираю в нерешительности. Покачав головой, она наконец произносит:

– Ох, Лор… Лола. Ты меня сильно напугала.

Бабушка быстрым движением протирает лицо рукавом. За ночь ее яркий макияж успел немного смазаться. Наверное, надо что-то сказать. Неловкое молчание слишком затянулось.

– Вижу, ты нашла старые мамины костюмы из фильма, – наконец говорит бабушка, указывая на платье.

– Ага. Пожалуй, стоило сначала спросить, но я не могла найти свой…

– Что ты. Все хорошо. – Она снова качает головой, поджав губы.

Не могу понять, что рассердило ее сильнее – мое неожиданное появление или мамино платье. В любом случае я уже не могу ничего исправить.

– Для чего это? – спрашиваю я, обводя взглядом хлеб и выпечку на столешнице.

– Это для Easy Diner. Я пеку для них.

– Что-то типа работы?

Пропустив мой вопрос мимо ушей, бабушка заглядывает в тарелку с чем-то липким и возвращается к тесту.

– Я приготовила тебе завтрак, – говорит она. – Два часа назад.

В ее голосе чувствуется легкое раздражение.

– Завтрак?

– Да. Тост с консервированными персиками. Твоя мама очень любила.

– Правда? – Я бросаю скептический взгляд на бутерброд. – А я как-то не очень люблю завтраки. Обычно обхожусь кофе.

– Понятно, – говорит бабушка. – Хорошо.

Хорошо! Так я и поверила. Но я не собираюсь есть этот кошмар, чтобы ей понравиться. Что-нибудь придумаю. Надо только понять, что оптимально в представлении моей бабушки.

– Ты не знаешь, куда Грант положил мой чемодан? – обращаюсь я к ее спине. – В моей комнате его нет. Поэтому и пришлось надеть это платье. У меня не осталось чистой одежды на смену.

– Твой… – Бабушка оборачивается и непонимающе смотрит на меня. – А почему бы тебе, собственно, не носить мамины вещи? Не пылиться же им в шкафу. К тому же это платье тебе очень идет.

– Ага. Но мне все равно нужны мои вещи.

– Да. Я понимаю, – соглашается бабушка и молча уходит из кухни, не дожидаясь меня. Я слышу, как она поднимается по лестнице и идет по дощатому полу над моей головой. Через несколько минут она возвращается.

– Боюсь, его нигде нет, – буднично сообщает она.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я хочу сказать, – медленно произносит бабушка, – что твой чемодан исчез.

Я жду, пока она продолжит и, конечно же, пообещает найти мои вещи, но она молчит.

– Серьезно? Чемодан не может просто взять и исчезнуть!

– Думаю, нет необходимости повышать голос. Никуда он не денется.

Меня захлестывает волна ярости.

– Но мне нужны мои вещи!

– Лола! – Она хлопает ладонью по столу, и я подпрыгиваю от неожиданности. – Мне жаль, что ты осталась без своих вещей. Я спрошу у Гранта, когда он зайдет в следующий раз. Наверное, он забыл достать твой чемодан из машины.

Я уже собираюсь ответить, что это невозможно, ведь я сама внесла свой багаж домой, но тут вспоминаю девочку, которую видела во дворе прошлой ночью. Может, она проскользнула в дом и украла чемодан?

«Успокойся, – слышу я голос Нолана, и мой пульс немного замедляется. – Это всего лишь сумка и пара шмоток. Хватит истерить».

– Когда я зашла в твою комнату, я заметила, что ты трогала жужиков, – говорит бабушка, и я возвращаюсь к реальности.

– Кого-кого?

– Деревянных жучков в комнате твоей матери. Поаккуратнее с ними – Лорелея делала их своими руками.

– Она сама? Вырезала из дерева?

Я не помню о ней ничего такого. Лорелея вроде не отличалась любовью к рукоделию. Она никогда ничего не мастерила и не производила впечатление человека, способного на такое. Возможно, она оставила все это в Харроу-Лейке. Она ведь любит бросать вещи, людей, прошлое…

– Да, именно так. Лорелея приносила кору мертвых деревьев из леса. Она вытачивала и раскрашивала каждого жучка вручную. Очень их любила. Постарайся их не сломать, мне бы очень этого не хотелось.

– Я буду очень осторожна с жуками Лорелеи.

Бабушка прищуривается и смотрит на меня недобрым взглядом:

– Тебе смешно?

Я слышу скептическую усмешку Нолана.

– Что ты.

– Ну хорошо. Я не выношу юных девушек, которые смеются без причины.

Что ж, в этом они с Ноланом похожи.

– А по поводу одежды, – смягчившись, продолжает бабушка, – наверху в шкафу еще множество платьев. Думаю, на первое время тебе хватит.

– Наверное, да.

– Отлично. Договорились. И да, мне очень жаль, что ты так расстроилась из-за сумки, – добавляет она, хотя, судя по ее интонации, моя проблема кажется ей надуманной.

Бабушка протягивает руку, чтобы снова коснуться моих волос.

– Твоя мама была такой же. Такой… чувствительной.

– Вы видитесь с ней? – неожиданно спрашиваю я, отступив на шаг. – С Лорелеей?

– Видимся? Что ты имеешь в виду?

– Просто… я подумала, может, она иногда заезжает в гости…

– Нет. – Бабушка смотрит на меня как на сумасшедшую.

– Где она сейчас? – напираю я.

– Возможно, тебе стоит спросить у своего отца, – отвечает бабушка с нарочитой мягкостью. – В конце концов, она была его женой. Хотя я никогда не считала их хорошей парой.

Ну конечно. Она винит Нолана в том, что Лорелея ушла. Когда Лорелея оставила нас, Нолан сказал, что рад от нее избавиться и что нам будет лучше без нее. Но я прекрасно все понимала. Он хотел убедить себя – и меня – в том, что нам не больно. Что в нашей жизни нет места человеку, который без колебаний бросил семью. Он выбросил все ее вещи. Сжег все фотографии. Сказал, что мы оба должны забыть о ней. Возможно, Нолану следовало сказать бабушке то же самое.

– В последний раз я видела ее после похорон твоего дедушки. Господи, неужели уже прошло двенадцать лет?

Она теребит прядь моих волос, и я усилием воли заставляю себя не двигаться.

– Полагаю, она пришла попрощаться. А потом… пропала.

Ее слова напоминают мне о том, что отвечал Нолан на мои вопросы о Лорелее: «Она оставила записку, где сообщала, что уезжает в родной город попрощаться, а потом отправилась бог знает куда, чтобы жить, как ей взбредется. Она не вернется».

Когда он говорил это, мне всегда казалось, будто в глубине души он боится, что однажды она вернется и похитит меня ночью, оставив его одного.

– Знаешь, – произносит бабушка, сжав пальцы, – Лорелея оставила здесь свою косметику, когда приезжала в последний раз. Думаю, кое-что еще пригодно для использования. Если хочешь, я могу поискать для тебя.

Лорелея никогда не красилась дома, но перед выходом в свет всегда наносила идеальный макияж в стиле 1920-х годов. Возможно, ей казалось, что люди хотят видеть ее в образе Пташки или что ее не узнают, если она будет выглядеть иначе. В такие моменты она была великолепна.

«Тебе не нужна вся эта ерунда, Лола». Я закусываю губу. Голос Нолана в моей голове звучит так четко, будто он стоит рядом.

«Но ведь с макияжем я буду лучше вписываться в атмосферу “Ночной птицы”, – молча возражаю я. – Я буду больше похожа на Пташку. Даже нет – я стану ее новой, улучшенной версией. Пташка 2.0».

– Конечно, – отвечаю я бабушке. – Почему бы и нет?

У сарафана, который я взяла в шкафу, заниженная талия и плиссированная юбка. Пташка была в нем в первой сцене фильма. Я рассматриваю свое отражение в зеркале и пытаюсь понять, как я выгляжу в этой одежде, с этим макияжем, и тут за моей спиной появляется лицо. Я вздрагиваю. Чуть не выпрыгнула из проклятого платья от испуга.

– Так гораздо лучше, – удовлетворенно замечает бабушка. – Теперь ты так похожа на Лорелею!

– Я похожа на Пташку, – огрызаюсь я.

Как же сильно она меня напугала!

– Господи, этот город был здесь задолго до того, как вышел этот ужасный фильм!

Я ощущаю на плече невидимую руку Нолана. Его пальцы сжимаются до белых костяшек от ее презрительных слов.

– Сомневаюсь, что это город все еще был бы здесь, если бы не этот «ужасный» фильм.

На мгновение бабушка теряет дар речи.

– Не умничай. Я всего лишь хотела сказать, что сейчас ты наконец выглядишь как надо.

Я подумываю сообщить ей о том, что на мне нет нижнего белья: интересно, это уже не будет «как надо»? Нет, наверное, не стоит подкалывать бабулю. По крайней мере сейчас.

Глава пятая

Теперь, когда я превратилась в настоящий клон Пташки, бабушка буквально выгоняет меня из дома, чтобы закончить работу. Ну и отлично. Я не провела здесь и суток, но уже чувствую, как покрываюсь пылью и паутиной. Вдобавок ко всему я постоянно ощущаю призрачное присутствие Лорелеи. Что ж, по крайней мере, бабушка с радостью отпустила меня погулять. С Ноланом такое невообразимо. Правда, в глубине души я очень боюсь вернуться в дом и обнаружить нечто ужасное – как тогда, в квартире. Да уж. Нарушение правил, установленных Ноланом, может иметь пугающие последствия.

Хватит, Лола!

Думать так – не оптимально.

Я иду через лес в сторону города и предвкушаю встречу с «Ночной птицей» Нолана. Тропинка, виляющая между деревьями, усеяна мелкими камешками и опавшими листьями. Грязь чавкает под ногами, и вскоре на моих туфлях не остается чистого места.

Я держу в уме список мест из «Ночной птицы», которые хотелось бы увидеть вживую: Easy Diner, разрушенную церковь, пещеры… Но тогда нужно будет посмотреть их в том порядке, в каком они появлялись в «Ночной птице». Когда я расскажу Нолану о своей поездке в Харроу-Лейк – а он точно будет ожидать от меня подробнейшего описания, – он заметит, что я нарушила порядок сцен. А это не оптимально.

Я направляюсь к главной улице города – Мейн-стрит, где начинается повествование в фильме. Я одета как Пташка в первой сцене, а значит, все идет по плану. А вот и Мейн-стрит с ее изящными фонарными столбами, словно застывшими в реверансе. Все магазины открыты, на тротуарах на удивление много народу для такого маленького городишки. Но тут я вспоминаю про фестиваль «Ночной птицы», о котором упоминал Грант. Наверное, здесь не только местные, но и туристы. Сложно сказать: все они выглядят так, будто одеты в костюмы из фильма.

Я постоянно проверяю телефон в надежде на то, что Грант преувеличивал насчет плохой связи в городе. Но нет. Неожиданно мои шаги попадают в ритм фортепианной мелодии, доносящейся из невидимых динамиков. Прохожие идеально отыгрывают свои роли – желают доброго утра, приподнимают шляпы в знак приветствия… Приторная старомодная учтивость. Люди на улицах почему-то кажутся одинаковыми, и это начинает немного раздражать. И тут я понимаю, в чем дело: почти все – белые. Еще одно напоминание о том, насколько далеко я сейчас от Нью-Йорка. Я замечаю, что некоторые прохожие смотрят на меня с любопытством. Слава богу, Нолану всегда удавалось прятать меня от посторонних глаз (он берет меня только на мероприятия, связанные с киноиндустрией, и вечеринки со строгим запретом на телефоны, камеры и социальные сети), но в этом платье я очень напоминаю Пташку – и люди, конечно же, пялятся. Почему-то эта мысль не особо тревожит меня (а должна бы). Просто идя по этой улице, я чувствую себя плодом чьей-то фантазии – как будто здесь я другой человек. Никакого Ларри, который пытается утащить меня домой. Никакого Нолана, ждущего в квартире.

Я совсем одна.

Внезапно мои шаги начинают казаться мне слишком громкими. Я не должна находиться в этом месте, где все пропитано духом Нолана, без него.

Нолан всегда предпочитает снимать в реальных местах. Съемки в банальных картонных декорациях кажутся ему невыносимо скучными: гораздо интереснее наблюдать за тем, как одна реальность накладывается на другую. Он говорит, это придает истории глубину. Сейчас не так-то просто найти местечки, которые сохранили аутентичную атмосферу двадцатых годов, но это главная фишка Нолана: он же Король Ужасов Ревущих Двадцатых, в конце концов.

Мне было девять, когда он впервые разрешил мне поприсутствовать на съемочной площадке. Этому предшествовали долгие месяцы осторожных вопросов, проявления «правильного» интереса и милых улыбок, когда он говорил «нет». Фильм назывался «Прощание с невинностью». Съемки проходили ночью в сосновом лесу. Выстроили освещение, чтобы камерам было достаточно света. Я молча следила за работой оператора. Нолан раздавал указания съемочной группе, наблюдая за тем, как три актера заторможенно ковыляют среди деревьев и озираются в поисках невидимых хищников.

А вот в промежутках между дублями я задавала ему вопросы. Как он выбрал место для съемок? Насколько сократится сцена, когда ее смонтируют? Почему камеры расположены именно под таким углом? Я спрашивала не слишком много, но достаточно для того, чтобы он мог понять: я думаю о его работе. Оптимальные вопросы, чтобы он мог гордиться мной.

В следующий раз, когда я попросила Нолана взять меня с собой, он ответил «да». Я стояла рядом с ним, когда актриса попала в ловушку и оказалась пригвожденной к дереву. Перерезанное горло; разорванная нитка жемчуга, с которой градом сыплются бусины. Сначала она судорожно дергала ногами, потом чуть менее судорожно, а потом и вовсе перестала. Я видела, как парню прострелили глаз дротиком. Видела окровавленную женщину с тугими рыжими кудрями, которая пыталась убежать от верной смерти. Потом пришло время снимать эпизод с воспоминаниями рыжей девушки, где она и двое ее друзей играют в ладушки под дождем.

Я пошла посмотреть на установки, которые превращали дождь в кровь, и случайно услышала разговор менеджеров по кастингу. Как оказалось, девочка, которая должна была играть женщину из ловушки в детстве, без предупреждения не явилась на съемки. Они уже собирались позвонить другой актрисе, но тут подошла я и спросила, почему бы им не снять меня. Сделаем сюрприз для Нолана. Ему понравится.

Играть в кино оказалось не так уж сложно. Все было прописано в сценарии: что, как и когда говорить. Я могла об этом не задумываться. Просто смеялась, играла в ладушки и кричала, как это делали другие актеры во время прогона. Маленькое голубое платьице промокло до нитки. Потоки искусственной крови застилали глаза и превращали волосы в крысиные хвостики. Я даже ни разу не посмотрела на Нолана, пока он не крикнул «Снято!». Одно лишь осознание того, что я участвую в его работе, которой он гордится и дорожит больше всего на свете, заставляло меня буквально лопаться от счастья.

Когда я наконец взглянула на Нолана, его лицо было абсолютно непроницаемым. Но это типичный Нолан. Он всегда на сто процентов сосредоточивается на работе. Только через несколько часов, когда мы уже вернулись домой, я заметила, что он в плохом настроении. Он сказал, что все нормально, но я не поверила. Следующие пять дней груз его молчания постепенно раздавливал меня, доводя до крайней степени отчаяния.

– Почему ты даже не смотришь на меня? – не выдержала я на шестой день.

От досады я начала хныкать, а он никогда этого не любил. Секунды растягивались до бесконечности. Сердце болезненно сжималось с каждым ударом, и мне казалось, что ребра вот-вот треснут под давлением.

– А почему я должен смотреть на тебя, если мне не хочется? – наконец сказал он.

Я начала лихорадочно соображать, как правильно ответить на этот вопрос. Ему нравилось, когда я проявляю интерес к его работе, но теперь я стала ее частью. Может, он разозлился, потому что я не спросила у него разрешения? Или я плохо справилась с ролью? О господи: неужели я испортила весь фильм? Видимо, я думала слишком долго, потому что он разочарованно вздохнул:

– Теперь ты в фильме. Скоро все смогут смотреть на тебя: весь мир будет смотреть на эту маленькую хорошенькую девочку и думать о тебе неизвестно что. Ты не сможешь проконтролировать их мысли, и в своих фантазиях они будут делать с тобой все, что захотят. Теперь ты принадлежишь им, а не мне. Так почему же я должен хотеть смотреть на тебя? – Он нервно взъерошил рукой волосы. – Лола, я не переживу, если кто-то заберет тебя у меня. Неужели ты этого не понимаешь? Мне больно от одной мысли о том, что я могу потерять тебя.

Казалось, время остановилось. Теперь я поняла, что наделала. Есть только я и Нолан. Я занимаю в его жизни особенное место, куда он не допускает никого. Я принадлежу только ему.

– Я не хотела, – прошелестела я. – Ты все еще можешь вырезать меня из фильма?

Нолан наконец посмотрел на меня:

– Уже.

После этого он еще долго не брал меня на съемки, и я больше никогда не пыталась попасть в актерский состав. Я усвоила урок.

Беспечная фортепианная мелодия по-прежнему льется из динамиков, возвращая меня обратно в Харроу-Лейк. Я вижу свое отражение в отполированных витринах магазинов на Мейн-стрит. Живая тень Пташки.

«Тебе это нравится, – шепчет тень Нолана. – Тебе нравится носить ее одежду. Ты рада, что меня здесь нет».

Я останавливаюсь и прислоняюсь к стене одного из магазинов, сдавив руками живот.

Хватит!

Ларри сказал, три дня. У меня здесь не так много времени, и я больше не собираюсь тратить ни минуты на воображаемые беседы. Приближаясь к Easy Diner, я улавливаю в воздухе запахи готовящегося обеда. Смешиваясь с веселой мелодией, которая привела меня сюда, они так и завлекают меня внутрь. Но тут мотив сменяется, и, узнав песню, я чувствую болезненный спазм в желудке: это T’ain’t No Sin. Я снова вижу Нолана в кабинете. Прислонившись к шкафу, он пытается удержать руками вспоротый живот. Иголка проигрывателя подпрыгивает, воспроизводя один и тот же такт…

Сзади раздается какой-то шепот, но, обернувшись, я вижу лишь старую плакучую иву, листья которой шелестят на ветру. И снова это странное ощущение дежавю, как в тот момент, когда я увидела жука в комнате Лорелеи, – как будто это дерево мне знакомо. Оно стоит перед стареньким зданием немного поодаль от Мейн-стрит: «Музей и сувениры Брина». Прошлой ночью я видела чей-то тощий силуэт именно здесь. Я подхожу ближе. Окна домика покрыты толстым слоем грязи. Краска на двери облезла клочками, как кожа больного. Если бы не табличка «Открыто», я бы подумала, что здание давно пустует. Музея не было в «Ночной птице», но меня необъяснимо привлекает этот маленький домик, расположенный в укромном месте отдельно от всех остальных. В нем есть что-то таинственное. Мой список из «Ночной птицы» может подождать. Я вхожу в музей. За моей спиной затихает финальный аккорд T’ain’t No Sin.

1.«Кричащий экран» (англ.) (Здесь и далее, помимо отмеченных особо, – примечания переводчика.)

2.Район на западе Манхэттена в Нью-Йорке.

3.Эмансипированные девушки, олицетворявшие поколение «ревущих двадцатых».

4.Персонаж из романа Брэма Стокера «Дракула»: пожилой пациент психиатрической лечебницы, который поклонялся Дракуле и питался мухами и пауками.

5.«Это не грех» (англ.) – веселая джазовая песня о танцах.

6.Это единственное оптимальное занятие, которое пришло мне в голову. Само собой, когда Нолан очнется, я не буду ему сообщать ничего из этого списка. Лучше спрячу где-нибудь.

7.Фильм ужасов режиссера Дрю Годдарда (2012).

Darmowy fragment się skończył.