Czytaj książkę: «ЭЛИОН»

ЭЛИОН

КАТЯ ВЕЙ

Люди. Эльфы. Природа. Будущее.

Роман в трёх частях

Пролог. Краткая история конца света, рассказанная человеком, который в нём не участвовал

Прежде чем мы поднимемся на восемьдесят седьмой этаж башни «Меридиан», где будет сидеть на краю окна десятилетняя девочка, стоит сказать пару слов о мире, в который вы попали, потому что мир этот — не декорация, а полноправное действующее лицо, и, как всякое действующее лицо, он обидится, если его пропустят в титрах.

Тысячу лет назад на этой земле жило, по разным оценкам, около десяти миллиардов человек. Ели пиццу. Ссорились в очередях. Изобретали приложения для того, чтобы не разговаривать друг с другом лично, а потом жаловались, что стали одиноки. В общем, жили обычной человеческой жизнью, богатой на достижения и на глупости примерно в равной пропорции. А потом в одну ночь — не в одну эпоху, не за одно поколение, а буквально за одну ночь — почти всё изменилось. Люди не умерли. В этом, собственно, вся соль истории, которую вы прочитаете: никто никуда не делся. Просто внутри почти каждого человека что-то тихо щёлкнуло, как выключатель, и утром на планете проснулись уже не совсем люди — существа с острыми ушами, долгой памятью леса вместо короткой памяти городов и полным, абсолютным забвением того, кем они были накануне.

Меньшинство — по неизвестным причинам, о которых мы узнаем чуть позже, — этот щелчок не затронул полностью. Они остались людьми: смертными, вспыльчивыми, изобретательными, с короткой продолжительностью жизни и длинным списком претензий к мирозданию. Именно их потомки, тысячу лет спустя, будут прясть вьюн на восемьдесят седьмом этаже и чинить электрогитары в бывшем паркинге.

Прошла тысяча лет. Города заросли лесом. Лес научился светиться. И два народа — те, кто забыл, и те, кто помнил, — выстроили друг с другом хрупкое, во многом смешное и трогательное соседство, о котором эта книга, собственно, и будет.

Но обо всём по порядку. Начнём с дома.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ДОМ НА ВЫСОТЕ

Глава 1. Дом на 87-м этаже

Башня «Меридиан» когда-то была бизнес-центром класса А — так было написано на позеленевшей табличке у входа, и слово «класс» давно перестало что-либо значить, как, впрочем, и слово «бизнес». Единственным бизнесом посёлка, разросшегося внутри и вокруг башни за три поколения, была торговля мхом, вьюном, вяленой рыбой, деревянными инструментами и — куда же без неё — слухами, которые, в отличие от рыбы, никогда не портились, сколько бы дней их ни носили из дома в дом.

Посёлок звался просто — Меридиан, как и башня, хотя старики иногда называли его по старинке «Сорок Крыш», потому что когда-то, в первые годы после переселения, здесь стояло ровно сорок жилых надстроек на разных этажах. Теперь их было почти двести, и никто уже не считал.

Население Меридиана делилось — грубо, неофициально, но вполне ощутимо — на три группы. Люди, чьи предки не поддались Великому Исчезновению и сохранили короткую, но яркую человеческую жизнь. Эльфы, чьи предки этому Исчезновению поддались полностью и обрели долгую жизнь взамен памяти. И — особая, третья группа, немногочисленная, но крикливая — так называемые «Отделившиеся семьи»: люди, которые несколько поколений назад по разным причинам (обида, гордость, банальная несовместимость характеров с советом старейшин) ушли жить отдельной общиной на границу леса у реки, и теперь появлялись в Меридиане редко, обычно по большим праздникам или большим бедам. Экономика Меридиана держалась на трёх китах: мхе, который выращивали на балконах и который заменял и свет, и лекарства (растёртый в кашицу светящийся мох неплохо затягивал раны, хотя знахарка тётушка Хава уверяла, что дело не в самом мхе, а в правильных словах, которые нужно при этом произносить, и категорически отказывалась делиться словами бесплатно); вьюне, из которого пряли верёвки, ткань и — в умелых руках — даже подобие бумаги; и находках Кая, которые формально к экономике не относились, но фактически были главной валютой мастерской: за один рабочий фонарь можно было выменять недельный запас рыбы, а за настоящую, работающую батарею — да что угодно, вплоть до трёхдневного молчания соседа, чей козёл каждое утро будил половину этажа.

Мира сидела на краю разбитого окна восемьдесят седьмого этажа и болтала ногами над пропастью, которая давно перестала быть пропастью в строгом смысле слова: внизу, где раньше гудели машины, теперь шумели кроны деревьев такой высоты, что их верхушки почти доставали до её ног.

— Опять сидишь на краю, — сказала мать, не поднимая головы от прялки.

Прялку звали Марфа — не потому, что у прялок принято давать имена, а потому, что бабушка Миры, смастерившая её полвека назад, дала имя каждому серьёзному инструменту в доме, будто члену семьи, и с тех пор традиция прижилась. Топор звали Гневом. Молоток — Молчуном, потому что бил, не говоря лишнего слова. А прялке досталось имя Марфа в честь бабушкиной соседки, которая скрипела так же однообразно, но, в отличие от прялки, ещё и жаловалась на жизнь.

— Я держусь, мам, — ответила Мира, не поворачиваясь.

— Ты держишься за воздух. А у воздуха пальцев нет, он не удержит, если сорвёшься.

Мира тихо улыбнулась и отодвинулась на полшага вглубь, к полу, поросшему мхом настолько плотным, что он давно заменил все ковры Старого мира. Этаж превратился в уютный дом — с печью из обломков кирпичной стены (на одном кирпиче до сих пор угадывалось слово «АРЕНДА», и Кай называл это «самой честной шуткой судьбы за последнюю тысячу лет»), с гамаками между стальными балками, с грядкой светящихся мхов у окна, которые по вечерам отбрасывали на потолок нежный изумрудный свет.

У печи, на низкой скамье, сидел ещё один постоянный обитатель дома, о котором стоит сказать отдельно: дед Прохор, отец матери, семидесяти с лишним лет, глухой на одно ухо после того, как в молодости неудачно связался с найденным в руинах динамиком, и убеждённый, что все беды посёлка происходят от того, что «молодёжь разучилась квасить капусту правильно». Капуста у деда Прохора действительно получалась превосходная — секрет заключался, по его словам, в том, что нужно ругаться на неё во время закваски, и чем крепче ругань, тем ядрёнее выходит капуста. Мира несколько раз пыталась подслушать процесс и неизменно краснела до кончиков ушей. — Мам, а правда, что раньше здесь жило столько людей, что нельзя было сосчитать?

Стук прялки на мгновение замедлился.

— Правда, — сказала мать наконец. — Больше, чем листьев в этом океане крон.

— А куда они все делись? Почему остались только мы и эльфы?

— Спроси Лиора, — привычно ответила мать. — Он живёт здесь уже тысячу лет.

С печи донеслось насмешливое покашливание деда Прохора.

— Спроси-спроси, — проворчал он, не отрываясь от штопки старого сапога. — Лиор тебе тысячу лет будет отвечать загадками, а капусту у меня спросить забываешь. У капусты, между прочим, правды больше, чем у иного эльфа.

— Дед, при чём тут капуста, — вздохнула Мира, но улыбнулась.

— При том, что капуста не врёт. Скисла — значит скисла. А правда о Старом мире у нас в семье та же: она давно скисла, только никто не признаётся.

Мать бросила на отца предостерегающий взгляд, но тот лишь пожал плечами и вернулся к сапогу. В этом взгляде и в этом пожатии плечами была спрятана ещё одна маленькая семейная тайна, до которой Мира доберётся ещё очень нескоро.

Глава 2. Тэлан, каким его не видели с трибуны

На советах старейшин Тэлан был воплощённой грозой: серебряные волосы, прямая спина, голос, способный заставить замолчать даже самую шумную ссору из-за подвесного моста номер три. Но дома, в своём жилище на сто двенадцатом этаже — в самой высокой, самой уважаемой части башни, куда вела отдельная, украшенная резьбой лестница, — Тэлан по вечерам снимал церемониальный плащ, садился у окна и подолгу смотрел на далёкие серые зубья Старого города, торчащие среди зелени.

Его жена, тихая эльфийка по имени Сельвин, давно привыкла не задавать вопросов в такие вечера. Она знала: Тэлан не был злодеем — при всей резкости характера. Он был человеком (точнее, эльфом), который однажды, очень давно, потерял в неудачной вылазке к границе леса младшего сына, и с тех пор всякое напоминание о Старом мире, о его технике, о его подвалах и тайнах вызывало у него не гнев, а слепой, застарелый ужас, замаскированный под принципиальность.

— Опять смотришь на город, — сказала Сельвин, ставя на стол чашку травяного отвара.

— Он смотрит на меня в ответ, — глухо ответил Тэлан. — Уже тысячу лет.

Сельвин промолчала. За долгую жизнь она научилась узнавать этот взгляд — и знала, что разубеждать сейчас бесполезно.

Глава 3. Мастерская Кая и то, чем на самом деле кормится посёлок

Мастерская Кая находилась на нижних, уцелевших этажах соседнего здания — там, где когда-то располагался подземный паркинг. Здесь громоздились штабеля того, что Кай гордо именовал «наследием»: рулевые колёса без машин, гитары без струн, катушки медных проводов, потемневшие солнечные панели, подписанные его ровным почерком.

Но мастерская была не только складом старья. Она была, по сути, единственной мастерской-школой посёлка: сюда каждую вторую декаду приводили детей — и человеческих, и эльфийских, потому что в вопросах ремесла граница между народами стиралась быстрее всего. Кай учил всех подряд: как отличить медь от бронзы на ощупь, как плести из проволоки простейшие ловушки для рыбы, как разжечь огонь без спичек (спичек в посёлке не осталось вовсе — последний коробок сгорел на празднике Урожая три года назад, чему Кай до сих пор искренне огорчался, называя это «величайшей культурной утратой десятилетия»).

Среди его учеников выделялся один — долговязый эльфийский мальчишка по имени Финн, сын погибшего охотника, которого Кай негласно взял под своё крыло. Финн был неуклюж, вечно ронял инструменты, но обладал редким даром: он мог на слух определить, где в найденном механизме сломанная деталь, просто постучав по корпусу костяшкой пальца. Кай в шутку называл его «своим наследником», хотя сам был человеком, а Финн — эльфом, что в устах прочих жителей посёлка звучало бы почти скандально; впрочем, в мастерской подобные границы никого не заботили.

Сегодня, впрочем, учеников не было — только Кай, разбиравший найденную электрогитару, и куры, забредшие на запах зерна.

— Ты опять разговариваешь с железом и деревом, — раздался от входа мягкий голос.

Аэлия стояла, прислонившись к дверному проёму, скрестив руки на груди.

— Это не просто дерево, Аэлия. Это гитара. Она помнит музыку.

— Ты гладишь её точно так же, как Лиор гладит кору Старейшего Дерева перед сном.

— Ну извини, что я нежен с предметами. Может, предметы этого заслуживают больше, чем некоторые эльфы.

— Это ты сейчас о ком?

— Ни о ком. О некоторых эльфах вообще, в общем смысле, — Кай улыбнулся так невинно, что стало окончательно ясно: речь шла о Тэлане.

Аэлия была на голову выше него, с волосами цвета мокрой осенней листвы. Её семья — одна из самых уважаемых эльфийских линий посёлка, хранители трав и лесных троп — считала увлечение дочери «человеческим хламом» блажью, которую она перерастёт. Аэлии было без малого сто двадцать лет — почтенный, но по эльфийским меркам совершенно юный возраст, что-то вроде человеческих семнадцати, — и она перерастать ничего не собиралась.

— Знаешь, что странно, — сказала она, садясь на перевёрнутый бочонок из-под машинного масла. — Лиор третий день не выходит из своей рощи. На совет старейшин сегодня утром он снова не пришёл. Тэлан хмурился так, будто готов сам пойти и содрать с него кору.

— Между прочим, — Кай отложил наждачку, — на прошлой неделе совет старейшин заседал четыре часа, обсуждая, чья очередь чинить подвесной мост номер три. Четыре часа. За четыре часа я мог бы собрать три радиоприёмника.

— Радиоприёмники ловят тишину, Кай. Уже тысячу лет.

— Тишина тоже сигнал. Просто мы разучились её слушать.

Она хотела съязвить в ответ, но что-то в его тоне заставило её замолчать.

— Я была сегодня на рассвете у затопленной станции метро, — сказала она наконец. — Хотела достать те медные кабели, о которых ты просил.

— Достала?

— Достала кое-что другое.

Она полезла в сумку из плетёного вьюна и вытащила предмет размером с человеческую ладонь — абсолютно гладкий, тёмно-серый, без единой царапины.

Кай отложил инструмент.

— Что это за материал? Пластик? Металл?

— Не знаю. Но, Кай… оно светилось. Когда я подняла его из ила, в самом центре… оно пульсировало.

В мастерской стало тихо настолько, что было слышно, как в глубине паркинга падает капля воды. Даже куры застыли у входа.

— Через тысячу лет ни одно устройство не должно светиться само по себе, — медленно сказал Кай. — В нём давно должны были сгнить все батареи.

Глава 4. Тётушка Хава и наука о правильных словах

Маленькая комнатка на тридцатом этаже, где жила знахарка тётушка Хава — женщина неопределённого возраста (сама она утверждала, что ей «где-то между шестьюдесятью и вечностью»), — в это же утро тоже была не совсем спокойным местом. К Хаве сходился весь посёлок: за лечением, советами и, чего греха таить, за той самой валютой слухов, которая ценилась не хуже рабочего фонаря.

Хава знала о посёлке больше, чем любой совет старейшин, потому что люди рассказывают знахарке то, чего никогда не скажут соседям: кто с кем поссорился, кто кого тайно любит, у кого какая хворь и, самое главное, кому что снится. А снилось в последние три ночи многим — не только Лиору.

— Мне снился огонь, — жаловалась ей в это утро молодая эльфийка Ирвен, растирая в ступке сушёные ягоды. — Огромный, до самого неба. И тишина после него — такая, что уши закладывает.

— И мне снился, — вздохнула Хава, не поднимая глаз от своих трав. — И деду Прохору, представь себе, снился, хотя он уже лет двадцать говорит, что снов не видит вовсе, только капусту.

— Что это значит?

— Это значит, дитя, что земля под нами вспоминает то, что мы забыли. А земля, когда вспоминает, обычно делится этим со всеми сразу — невежливо, никого не спрашивая.

Ирвен поёжилась.

— Тэлан говорит, что это дурной знак. Что скоро случится беда.

— Тэлан тридцать лет говорит, что скоро случится беда, — фыркнула Хава. — Беда — его любимое блюдо, он его ест на завтрак, обед и ужин. А ты лучше вот что мне скажи: капусту не пробовала у деда Прохора в этом году? Говорят, небывало ядрёная вышла.

Ирвен кивнула, хотя мысли её были заняты вовсе не капустой.

Глава 5. Хранитель леса и три бессонные ночи

Роща Лиора начиналась там, где заканчивались все известные тропы посёлка. Деревья здесь стояли гуще, стволы — шириной с жилую комнату, а свет приобретал цвет топлёного золота.

Местные дети рассказывали друг другу, что в роще Лиора время течёт по-другому. Это, разумеется, была чушь: Кай специально проверял по солнечным часам собственной конструкции, и разница составила ровно ноль минут. Но легенда всё равно жила.

Лиор не покидал этого места веками. Он был первым, кого встретили предки Кая и Миры, выйдя из подземных убежищ; он же оставался последним, к кому обращались за советом.

Сегодня хранитель сидел у корней Старейшего Дерева. Лиор не выходил к людям и эльфам три дня — потому что три ночи подряд ему снился один и тот же сон: не война, не пожар, а плотная, неправильная тишина. Та самая, что предшествовала роковой ночи тысячу лет назад.

Когда за его спиной сухо хрустнула ветка папоротника, Лиор даже не обернулся.

— Лиор, — голос Аэлии прозвучал непривычно натянуто. — Нам нужно тебе кое-что показать.

— Я знаю, — прервал её Лиор, медленно поворачиваясь. — Забытое прошлое решило заговорить снова, верно?

— Откуда ты… — Потому что мне снилось это устройство три ночи подряд, дитя леса. И, кажется, не мне одному — сегодня утром Ирвен рассказывала то же самое тётушке Хаве, а старый глухой Прохор впервые за двадцать лет вспомнил, что ему вообще что-то снится. Веди меня к Каю.

Глава 6. Находка в затопленном метро

Затопленная станция метро когда-то называлась «Проспект Строителей». Вода стояла в тоннелях неподвижно уже десять столетий, превратившись в чёрные озёра, где плавали слепые рыбы — по слухам, вкусные, если знать правильный рецепт; рецепт знал только старик Гаврило из отделившихся семей, и он упорно не делился секретом.

Стены здесь были покрыты странным белым налётом, горячим на ощупь.

— Здесь, — Аэлия остановилась у массивной стальной двери. — Эта дверь была приоткрыта на ладонь.

Лиор провёл пальцами по ржавому металлу и на мгновение зажмурился.

— Здесь нет векового сна, — прошептал он. — В этой комнате время застыло.

С усилием Кай и Аэлия навалились на дверь. За ней открылось помещение, будто выпавшее из потока времени: ни пыли, ни влаги, ни ила. Стены увешаны погасшими экранами, а в центре, на металлическом столе, лежал десяток гладких предметов.

Кай сделал шаг вперёд и замер. На главной панели пульсировала тонкая алая полоска света.

Под ней, на латунной пластине, была выгравирована надпись:

— «Институт Симбиоза. Проект „Семя“. Доступ уровня Альфа».

— Лиор… Ты видел это место раньше?

— Видел, — отозвался он так тихо, что его едва было слышно. — В ту самую ночь, когда мир, который вы знаете по фотографиям, сгорел за несколько часов.

Глава 7. Устройство, которое не должно светиться

Они не решились трогать остальные артефакты. Кай зарисовал расположение тумблеров и запер дверь. Но первый предмет забрали с собой.

Вернувшись в мастерскую, они положили тёмный брусок на верстак — рядом с разобранной гитарой.

— Дай мне пару часов, — Кай уже тянулся к отвёрткам.

— Не трогай его железом, Кай, — остановил его Лиор. — Это не просто машина.

Эльф опустил ладонь над устройством, не касаясь его. Алая полоска вдруг дёрнулась, сменила цвет на изумрудный и вспыхнула вдвое ярче.

— Оно чувствует тебя! — выдохнула Аэлия.

— Оно чувствует не меня, — качнул головой Лиор, и в его глазах Кай прочёл настоящий страх. — Оно узнало мой биологический код. Код тех, кто присутствовал при Великом Исчезновении.

Кай отшатнулся:

— Ты был там, в Старом городе, когда люди исчезли?

— Я поклялся никому и никогда не рассказывать о том, что произошло в ту ночь. Я дал клятву не людям. И не эльфам.

— Кому же тогда?

— Памяти тех, кто не смог проснуться. Но, кажется, моё молчание больше ничего не защищает.

Глава 8. Разговор со старейшинами и первая ложь во спасение

Совет старейшин собирался на вершине башни, в кроне Старейшего Дерева. В этот вечер Лиор впервые за долгое время пришёл сам, неся артефакт, завёрнутый в лист морёного папоротника.

Среди собравшихся, кроме Тэлана и матери Миры, оказался в этот день и Богдан — бывший староста отделившихся семей, случайно задержавшийся в Меридиане по торговым делам. А в дальнем углу тихо сидела Ирвен, не сводя с артефакта в руках Лиора глаз — она уже видела нечто подобное во сне, и теперь узнавание читалось на её лице без всяких слов.

— Ты решил почтить нас своим присутствием, Лиор, — с лёгкой желчью проговорил Тэлан.

— Угодья у реки подождут, Тэлан, — спокойно ответил Лиор и развернул папоротник.

Изумрудно-алый свет озарил лица собравшихся.

— Мы нашли то, что должно было истлеть тысячу лет назад, — произнёс Лиор. — И настало время рассказать вам то, что я скрывал дольше, чем живут ваши отцы и деды.

— Что это за дьявольская игрушка Старого мира? — поднялся Тэлан. — Мы поклялись не тащить в наш чистый дом проклятые механизмы тех, кто отравил землю!

— В ночь Великого Исчезновения я был не просто наблюдателем, — громко проговорил Лиор. — Я видел, как рушился прежний мир. И это была не просто катастрофа. Это был осознанный выбор.

— Чей выбор? — подалась вперёд мать Миры.

— Правда куда сложнее и страшнее, — ответил Лиор. — И если мы попытаемся вскрыть этот артефакт, эта правда обрушится на наш посёлок. Вы готовы узнать, кто мы такие на самом деле?

Богдан, до этого молчавший в углу, неожиданно подал голос — хрипловатый, привыкший командовать людьми у реки:

— А отделившиеся семьи об этом узнают? Или, как обычно, последними?

Никто ему не ответил. Лиор лишь коротко склонил голову — не то в знак согласия, не то в знак того, что вопрос принят к сведению и когда-нибудь получит ответ.

Тэлан сделал шаг к центру круга:

— Тогда пусть эта штука будет уничтожена! Сбросьте её с восемьдесят седьмого этажа в пропасть!

— Потому что пепел уже прогорел, Тэлан, — тихо ответил Лиор. — И из-под него пробивается пламя.

Глава 9. Сумрак чувствует раньше всех

Волк Сумрак был особенным зверем. Когда Мира, будучи совсем маленькой, притащила в дом слепой пушистый комок, никто не верил, что он выживет. Но девочка выкормила его подслащённым соком светящихся лоз и оленьим молоком, а дед Прохор, ворча, что «в доме и так сплошной зверинец», втайне баловал волчонка обрезками вяленой рыбы.

Выросши, Сумрак достиг размеров крупного телёнка. Он стал общим любимцем и негласным защитником посёлка — дети сбегались смотреть, как он играет с котятами тётушки Хавы, ни разу не причинив им вреда, хотя одним движением челюстей мог бы решить исход любой драки в свою пользу. Но той ночью зверь изменился.

Когда Кай и Аэлия попытались подойти к нему на подвесном мостике, волк глухо зарычал, отступил и, совершив гигантский прыжок через перила, приземлился на ветвь Старейшего Дерева, а оттуда устремился вниз — к подножию башни, к мёртвому бетону и заброшенным тоннелям.

Мира проснулась рано утром от того, что её постель была холодной — волк обычно спал у её ног. Не найдя его в комнате, она оделась и побежала вниз по крученым лестницам, мимо квартиры тётушки Хавы (та уже не спала и провожала девочку встревоженным взглядом из окна), мимо мастерской Кая, где горел одинокий огонёк — сам хозяин так и не ложился в эту ночь.

Она нашла Сумрака на нулевом уровне. Волк сидел у самого края обрушенного эскалатора, лапы глубоко ушли в сырую землю, а ошейник продолжал пульсировать сбоящим изумрудным светом.

— Сумрак? Милый, ты чего здесь? Пошли домой, мама лепёшки печёт…

Волк медленно повернул к ней морду. В его янтарных глазах не было бешенства. В них стояли самые настоящие слёзы, а зрачки были расширены от дикого ужаса. Он смотрел не на неё — он смотрел сквозь землю, туда, в глубину тоннелей, будто слышал зов, от которого у него разрывалось сердце.

Глава 10. Решение идти вниз

К полудню около мастерской Кая собралась плотная толпа. Новость о находке и трёхдневном молчании Лиора разнеслась по посёлку со скоростью лесного пожара — а если точнее, то со скоростью тётушки Хавы, которая, к чести своей, ничего не выдумывала, а лишь честно пересказывала то, что видела своими глазами по пути от рощи Лиора к своей комнатке на тридцатом этаже.

Тэлан пришёл в сопровождении троих вооружённых луками эльфов.

— Выключи это, Кай! — потребовал он. — Вы будите спящих демонов!

— Это не отрава, Тэлан! — выбежала вперёд Аэлия. — Это наша история!

— Некоторые знания несут только смерть! — отрезал Тэлан.

— Или спасение, — раздался от дверей сухой, властный голос Лиора.

— Тэлан прав в одном: там, внизу, нас не ждёт лёгкая прогулка, — сказал хранитель. — Но Аэлия права в главном: тишина, в которой мы жили тысячу лет, была не миром, а лишь затянувшейся паузой. И эта пауза закончилась.

— Я пойду сам, — ответил Лиор. — С теми, кто готов узнать правду.

— Я иду с тобой, — мгновенно отозвался Кай. — И я, — сказала Аэлия.

Из-за спин взрослых протиснулась Мира, а за ней, тяжело дыша, ступил белый волк.

— Я тоже иду, — твёрдо сказала десятилетняя девочка. — Сумрак показывает дорогу. И… я хочу увидеть настоящий Старый город.

Мать хотела было схватить дочь за плечо, но Лиор посмотрел на неё с такой печалью, что та бессильно опустила руки.

Из толпы, неожиданно для многих, выступил вперёд Богдан — тот самый гость с реки.

— Раз уж вы всё равно идёте искать правду, — прогудел он, — мы, отделившиеся, тоже хотим своих людей туда отправить. С нас хватит узнавать новости последними.

Тэлан промолчал. Он лишь смотрел вслед уходящей делегации, пока последняя фигура не скрылась за поворотом лестницы, а затем повернулся и зашагал прочь — не к своему дому на сто двенадцатом этаже, а в противоположную сторону, туда, где жили Ронвель и его люди.

[Продолжение следует: в следующей части — спуск в Старый город, подземный музыкальный клуб, тайна Программы «Семя», и то, что Тэлан предпримет, пока экспедиция будет в пути]

Глава 11. Праздник Урожая, или Как посёлок танцует за день до конца привычного мира

Экспедиция должна была выйти на рассвете. Но у Меридиана, как у всякого живого организма, были свои неписаные законы, и один из них гласил: даже если завтра случится конец света, сегодня вечером всё равно будет Праздник Урожая, потому что вьюн уже собран, рыба навялена, а козёл соседа наконец-то на один вечер замолчит, объевшись оставшейся с лета брагой из перебродившего сока лоз, которую ему втихую скармливали местные подростки в качестве многолетней традиции.

Праздник Урожая справляли на пятидесятом этаже — единственном во всей башне, где перекрытия были достаточно широкими и достаточно прочными, чтобы вместить сразу два народа, четыре козы, четырнадцать факелов и одного волка, временно забывшего о своей тревоге ради миски печёной тыквы (тыкву, к слову, вывели из полудиких остатков старых огородных сортов, и она давно превратилась в местный деликатес размером с хорошую бочку).

Тётушка Хава, как всегда, заведовала главным столом — не потому, что была лучшей поварихой посёлка (таковой негласно считалась соседка Аграфена, чьи лепёшки на вьюновом масле снились людям неделями), а потому, что только Хава умела так расставить угощения, чтобы за столом ни разу не пересеклись поругавшиеся соседи. Это было отдельное, никем не признанное, но абсолютно реальное искусство дипломатии, которому позавидовал бы любой совет старейшин.

— Опять ты плюшки к дальнему концу поставила, — проворчал дед Прохор, протискиваясь к столу.

— Потому что рядом с плюшками сидит вдова Гликерия, а ты с ней третий год не разговариваешь из-за козы, — невозмутимо ответила Хава.

— Так коза-то её ко мне в огород лазила!

— А ты её за это гонял метлой по всей улице, и весь посёлок над вами полгода смеялся. Мир, дед Прохор, дороже принципов.

Дед Прохор что-то проворчал про капусту, которая, в отличие от людей, никогда не лезет в чужой огород, и отошёл к дальнему концу стола — впрочем, не забыв прихватить плюшку.

На середине этажа, там, где перекрытия были расчищены под танцевальную площадку, собирался оркестр — если это громкое слово вообще применимо к трём инструментам и одному энтузиасту. Кай, разумеется, был среди них — на этот раз не с чинённой электрогитарой (для неё пока не нашлось подходящей батареи, способной пережить праздничную ночь), а с обычной, деревянной, доставшейся от деда его ученика Финна. Финн отбивал ритм на самодельном барабане из бочки, безбожно путая такт, но с таким искренним удовольствием, что никто не решался его поправить. Третьим был старый Гаврило с реки — тот самый хранитель секретного рыбного рецепта, — который неожиданно оказался виртуозом на костяной свирели и явно наслаждался всеобщим изумлением по этому поводу.

— Гаврило, ты рецепт рыбы дашь наконец или так и помрёшь со свирелью в зубах, унося тайну в могилу? — крикнул кто-то из толпы.

— Помру! — весело откликнулся старик, не переставая играть. — Рецепт свирели, так и быть, отдам внукам. А рыба — моя!

Смех прокатился по этажу. Глядя на танцующих людей и эльфов вперемешку, на детей, гоняющихся друг за другом между факелами, на деда Прохора, украдкой сующего плюшку недовольной вдове Гликерии, легко было забыть, что где-то под этой самой землёй лежит завёрнутый в тряпку тёмный брусок, всё ещё пульсирующий алым.

Аэлия стояла чуть в стороне, наблюдая за танцем, когда к ней подошла Ирвен.

— Завтра вы уходите, — сказала эльфийка не то с вопросом, не то с сожалением.

— Завтра.

— Мне страшно за вас. Мне вообще стало страшно в последние дни — впервые за всю мою жизнь, а я, между прочим, прожила уже сто двадцать лет, из них сто без единого страшного сна.

— Знаешь, что мне сказал Лиор? — Аэлия улыбнулась, хотя улыбка получилась грустной. — Что страх — это просто память, которая наконец решила проснуться. Может, и твой сон — не предвестие беды, а что-то, что твоё тело помнит из тех времён, когда оно ещё было человеческим.

Ирвен вздрогнула — эта мысль явно никогда не приходила ей в голову, и, судя по лицу, пугала едва ли не больше самого страшного сна.

Тем временем в другом конце этажа, вдали от музыки, Тэлан стоял у окна вместе с Ронвелем — одним из своих людей, отвечавших за охрану верхних мостов. Праздник его не радовал.

— Гонец готов? — тихо спросил он, не поворачивая головы.

— Готов, Тэлан. Дойдёт до реки к утру.

— Пусть передаст отделившимся семьям то, о чём мы говорили. Если Лиор и его свита принесут из города беду, я не хочу, чтобы наш народ узнал об этом последним.

— А если они не найдут ничего страшного? — Ронвель замялся. — Если это просто старая машина, ничего больше?

— Тогда я буду только рад ошибиться, — ответил Тэлан, и в его голосе прозвучала не злоба, а неподдельная, застарелая усталость. — Но я не проживу тысячу лет спокойствия только для того, чтобы на старости лет узнать: оно было построено на песке, а мой сын погиб, охраняя песчаный замок. Праздник же тем временем набирал силу. В какой-то момент кто-то — по общей версии, дед Прохор, хотя сам он это категорически отрицал до конца своих дней, — предложил устроить традиционное состязание «Кто дальше плюнет вишнёвую косточку с балкона», и следующие полчаса даже самые серьёзные жители посёлка, включая мать Миры, увлечённо мерили полёт косточек шагами, споря о честности замера.

Мира танцевала до упаду вместе с Финном, оба то и дело сбиваясь с ритма барабана, но искренне этому радуясь. Сумрак сидел рядом со сценой, положив морду на лапы, и время от времени тревожно поглядывал в сторону, туда, где под полом башни начиналась тьма подземных тоннелей — единственное существо на празднике, которое ни на минуту не забывало о завтрашнем дне.

Кай, отложив на минуту гитару, подсел к Лиору, который весь вечер простоял у дальней стены, не участвуя в общем веселье.

— Не танцуешь?

— Я танцевал последний раз четыреста лет назад, — усмехнулся хранитель. — На свадьбе твоего… — он замялся, будто хотел сказать что-то другое, но передумал, — на одной свадьбе, очень давно.

— Хочешь, научу заново? Разучился, наверное, за четыреста лет.