Czytaj książkę: «GORD - СИНДРОМ ВЫЖИВШЕГО»

GOЯD

СИНДРОМ ВЫЖИВШЕГО

KARTER KHAN

GORD UNIVERSE · 2026

GOЯD · СИНДРОМ ВЫЖИВШЕГО

Автор: Karter Khan

Первое издание · Авторская редакция · 2026

© Karter Khan, 2026. Все права защищены.

GORD UNIVERSE · gorduniverse.com

Все персонажи и события художественного произведения являются частью авторского мира GOЯD.

СОДЕРЖАНИЕ

I. АВРОРА 1

II. САМУЭЛЬ 29

III. МОНГОЛ 77

IV. ДОБЫЧА 113

V. МИКОШИ 157

VI. ЛИНГВИСТ 183

VII. ВЕТЕР 255

VIII. SURV / МЫ ЗДЕСЬ, ЧТОБЫ ВСЁ ИЗМЕНИТЬ 316

Восемь историй. Одна дорога.

GOЯD · СИНДРОМ ВЫЖИВШЕГО

ИСТОРИЯ I

АВРОРА

2018 · КОЛЬСКИЙ ПОЛУОСТРОВ, РОССИЯ

I. Китовый погост

Когда ледовый транспорт «Аркадия» лёг в дрейф у Кольского берега, судовые часы показывали половину четвёртого ночи. Солнце висело над водой, белое и холодное, словно кто-то забыл его выключить.

До материка оставалось меньше мили. Берег начинался низкими каменными уступами, за которыми темнела полоса леса. Между судном и сушей из воды поднимались китовые рёбра. Одни ещё сохраняли желтоватый цвет старой кости, другие почернели от водорослей и нефти. По такому фарватеру «Аркадия» не прошла бы, поэтому Сергей с Петровичем спускались в моторную лодку.

У Сергея была короткая «Сайга», четыре магазина и ракетница. Петрович взял только пистолет Макарова, два запасных магазина, топографическую карту и металлический футляр с приборами для проверки семян. Пистолет он носил под расстёгнутой телогрейкой и каждый раз морщился, когда рукоять упиралась в бок.

— Надо было тебе ружьё взять, — сказал Сергей, передавая ему рюкзак.

— Надо было мне дома остаться.

— У нас больше нет дома.

— Вот поэтому и не остался.

Матрос у шлюпбалки опустил глаза. На «Аркадии» старались не употреблять это слово вслух. Домом называли каюту, отсек, койку, иногда весь Авалон, хотя у большинства под этим названием по-прежнему всплывало что-нибудь другое: кухня с дешёвыми обоями, подъезд, пропахший кошками, дача, которую так и не достроили.

Лодка ударилась днищем о волну. Петрович уселся у мотора, проверил горловину бензобака и потянул стартер.

— В порту ждём двое суток, — крикнул с палубы старпом. — На третьи уйдём независимо от того, вернётесь или нет.

— Очень обнадёживает, — ответил Сергей.

— Я для точности.

— Тогда уточните ещё, кто заберёт семена, если мы опоздаем.

Старпом посмотрел на него сверху.

— Никто.

Петрович дёрнул шнур. Мотор захлебнулся, выпустил сизое облако и заработал.

— Всё, Серёга. Отвязались.

Матрос сбросил канат. Между лодкой и бортом появилась чёрная полоса воды, затем расширилась, и «Аркадия» начала медленно отступать. Её серый корпус выглядел почти чистым на фоне моря. За иллюминаторами стояли люди, но Сергей старался туда не смотреть.

Петрович вывел лодку на створ между двумя китовыми скелетами. Вода здесь была мелкой. Под винтом тянулись заросли бурых водорослей, обрывки сетей и кабели, давно утратившие начало и конец.

— Местные моряки называли это Китовым погостом, — сказал он.

— Откуда знаешь?

— На карте написано.

— На карте написано «безымянная губа».

— А на обороте я подписал.

Сергей оглядел кости. Один из черепов лежал на боку, наполовину скрытый водой. Из глазницы росли длинные зелёные нити. При каждом движении волны они приподнимались и опадали, будто мёртвый кит продолжал дышать чем-то, что поселилось внутри него.

— И зачем ты подписал?

— Чтобы место запомнилось.

— Оно и так запомнится.

Петрович посмотрел на него, затем снова повернулся к берегу.

— Значит, правильно назвал.

Мотор выключили за сотню метров до суши. Дальше шли на вёслах, боясь намотать сети на винт. Лодка протискивалась между костями, царапала борт о рёбра. Где-то в глубине губы перекликались чайки. Сергей давно не слышал столько птиц сразу и сначала принял их голоса за скрип металла.

Они вытащили лодку на камни, слили бензин в канистру и замаскировали корпус выцветшим брезентом. Петрович сверил компас с картой.

До Мурманска было сорок с небольшим километров. Сергей не видел Мурманска два года — с тех пор, как всё началось. «Аркадия» должна была обогнуть полуостров и встать у восточного мола, где разведка обнаружила расчищенный подход к порту. Старое хранилище находилось в стороне от маршрута, за заброшенной лесной деревней. На довоенной карте туда вела дорога; сохранилась ли она теперь, никто не знал.

Идти сразу Петрович отказался. Они провели в лодке почти семь часов, а в лесу уже лежал густой туман. Полярный день сохранял свет, но не видимость.

Место для ночлега нашли выше приливной линии, в ложбине между камней. Дров оказалось мало: выбеленные ветки можжевельника, куски ящиков и доска с облупившейся надписью «НЕ КУРИТЬ». Сергей расколол её прикладом. Петрович посмотрел на надпись, однако замечание оставил при себе.

Огонь разгорался тяжело. Дым стелился вдоль земли и щипал глаза. Петрович поставил на угли кружку со снеговой водой, бросил туда две щепотки чая, который использовали уже третий раз, и разломил сухарь.

Сергей сидел на корточках, натягивая на шею шарф из собачьей шерсти — единственную вещь, оставшуюся от бабушки.

— В чём смысл жизни? — вдруг буркнул он, отворачиваясь от костра. — В чём смысл всего этого, Петрович? Даже если удастся прожить 80, 90 лет. Какой к чёрту смысл? Жить вот так, прятаться по углам и есть консервы?

Петрович нахмурил густые брови, вытащил из кармана потёртый кисет и отсыпал в ладонь остатки махорки — он берег её для важных моментов. Свернул козью ножку, прикурил от уголька. Он улыбнулся и затянулся. Дым был горьким, терпким. Он смаковал его, как дорогое вино.

— Смысл? — переспросил он наконец. — Ох, молодой ты, конечно. Но именно этот вопрос, который задают многие люди, будет поддерживать религию ещё очень долго. Пока есть смерть, есть страх, есть этот вопрос — будет и вера.

Сергей зевнул и с наплывшей дневной усталостью тяжело опёрся на локоть, подтянул колени к груди, чтобы согреться, и бросил взгляд на Петровича. Шмыгнул носом от ветра и протянул руки к пламени.

— Вот это уже интересно, — сказал он. — Ты прям философ.

— Для многих, Серёга, смысл жизни — служить Богу. — Петрович сделал затяжку. — Так говорят попы. Так говорят все, кто не хочет думать головой.

— Хорошо. — Сергей нахмурился. — И это мне кажется странным. Если бы я создал вселенную... Мне не нужно было бы, чтобы люди меня восхваляли. Это просто... кажется нелепым. Я бы просто создал это и наслаждался процессом.

— Вот поэтому я и думаю, что нет Бога, — Сергей недовольно посмотрел на старика. — Как можно таким наслаждаться? Весь мир его восхвалял. Каждый по-своему. И где этот мир сейчас? В огне?

— Я понимаю тебя, Серёга, — ответил Петрович, и его голос стал мягче. — Но если бы я создал вселенную... я бы создал её такой, как она есть. Живой. И тут же занялся бы следующей. Я в него верю, но мне всё равно странно, что абсолютно всемогущая и всезнающая сущность требует твоего полного подчинения. Я почти прожил всю жизнь, и я не понимаю эту концепцию. Но честно говоря... — он замялся. — Я понимаю другое. Ты спрашиваешь о смысле жизни.

Сергей укутался сильнее. Ветер с океана пронизывал насквозь, зубы начали выстукивать дробь.

— Что такое смысл, Сергей? Я сам создаю смысл. Черпать смысл — значит создавать его. Мы не находим смысл как грибы в лесу. Мы его делаем.

— Петрович, ну скажешь тоже, — усмехнулся Сергей. — Тоже мне создатель. Создал бы лучше чашку кофе. Мы тут подохнем на этом холоде. Мы тут за провизией для людей, а твой смысл не за камнем и не за деревом.

— А я всё ищу, — тихо сказал Петрович, глядя в огонь. — Ты понимаешь, Серёга, что у тебя жизнь впереди. У тебя есть сила создавать смысл. У всех нас есть такая возможность. Сегодня я хочу узнать то, чего не знал вчера. Завтра я хочу узнать то, чего не знал сегодня. Так я расширяю понимание мира. И ещё я хочу сделать что-то, что уменьшит страдания других.

— Почему?

— Потому что, если у меня есть возможность сделать этот мир чуточку лучше, я это сделаю. — Петрович повернулся к собеседнику, и его глаза блеснули в отсветах пламени. — Я ценю счастье. Потому что людям нравится чувствовать себя по-настоящему счастливыми. Даже сейчас. Посмотри на себя. Сидишь злой, шмыгаешь носом, мёрзнешь как дворовый пёс. Чувствуешь этот холод. Чувствуешь страх. Но всё ещё жив. Вот это и есть жизнь.

— Петрович, о каких людях ты говоришь? — возразил Сергей. — Нас сколько на Авалоне осталось? Десять тысяч? А было десять миллиардов.

— Во-первых, не десять, а восемь. Во-вторых, ты не можешь знать, сколько нас осталось. — Петрович затушил окурок о камень. — Наверняка где-то есть такие же, как мы. И, думаю, их немало.

Он помолчал, глядя на огонь.

— Знаешь, Серёга, я всю жизнь за счастьем гонялся. Думал, в нём всё и есть. Работаешь, чего-то добиваешься, ждёшь, когда наконец станет хорошо. А потом оказывается, что хорошо тебе уже было. Просто ты этого тогда не заметил.

— Смысл жизни в счастье? — переспросил Сергей, в голосе появились нотки сарказма.

— Нет. — Петрович покачал головой. — Смысл в том, чтобы стремиться к счастью. Это процесс. Как этот костёр. Он не горит вечно, но пока он горит — он даёт тепло. Мы здесь, в этом лесу, в этом аду. Но мы живы. И мы можем подарить тепло друг другу.

Сергей замолчал. Где-то далеко в лесу ухнула птица. Или это была не птица? Они посмотрели друг на друга, но огонь уже догорал. Пора было спать.

Они погасили огонь, выставили проволоку с консервными банками и легли по разные стороны от тёплых камней. Ночь существовала только по часам. Солнце опустилось к морю, стало красным, прошло над самым горизонтом и снова начало подниматься.

Перед тем как уснуть, Сергей услышал, как в лесу щёлкнула ветка. Потом ещё одна. Будто кто-то тяжёлый шёл вдоль берега, не решаясь приблизиться к огню.

Он протянул руку к «Сайге».

Звук больше не повторился.

II. Лесное

Утром птицы сопровождали их почти два часа. Чайки остались у берега, зато в лесу появились вороны, мелкие бурые дрозды и одна сорока, летевшая за людьми от дерева к дереву. Она садилась впереди, ждала, пока они подойдут, и снова срывалась с ветки.

Петрович первым заметил, что птиц больше нет.

Он остановился так резко, что Сергей едва не налетел на его рюкзак.

— Что?

Петрович поднял руку.

Ветер шевелил верхушки елей, стучали друг о друга тонкие берёзовые ветви. В талой канаве журчала вода. Всё остальное замолчало.

— Сорока отстала, — сказал Сергей.

— Давно.

Они пошли медленнее.

Через полкилометра на стволах появились чёрные пятна. Сначала Сергей решил, что деревья обгорели, хотя следов пожара вокруг не было. Кора оставалась целой, мох у корней зеленел, прошлогодняя хвоя лежала сухим ковром. Чернота проступала из трещин, блестела на солнце и густыми каплями застывала на ветвях.

Петрович поскоблил один ствол ножом. Под корой древесина была мокрой и тёмной, словно дерево наполняли отработанным маслом.

— Смола? — спросил Сергей.

Петрович понюхал лезвие и вытер его о камень.

— У смолы другой запах.

— А здесь?

— Здесь никакого.

Дальше пятен становилось больше. Некоторые ели почернели с одной стороны, другие целиком покрылись жирным блеском. На одной ветке Сергей увидел застывшего шмеля. Насекомое сидело, расправив крылья, и было наполовину погружено в чёрную массу.

— Лес дохнет, — сказал он.

— Лес уже сдох. Просто ещё стоит.

Петрович свернул с дороги. Они обошли особенно густой участок по каменистой возвышенности и вернулись к колее только тогда, когда чёрные деревья остались позади.

Около полудня показались крыши.

На перекошенном щите сохранилось название: «ЛЕСНОЕ». Под ним кто-то позже приписал белой краской: «17 КМ». До какого места отсчитывались эти километры, определить было невозможно.

В деревне насчитывалось меньше тридцати домов. Посередине проходила широкая грунтовая улица, заросшая жёсткой травой. На обочине стоял автобус без колёс. В кабине проросла молодая берёза, ветви которой вышли через разбитое лобовое стекло.

Окна домов были заколочены. Где-то доски прибивали снаружи, где-то изнутри. Сергей дважды заметил следы обуви, но возраст их определить не смог: после дождей земля долго оставалась мягкой и сохраняла отпечатки неделями.

У колодца валялась детская коляска. В ней лежали ржавые инструменты, аккуратно накрытые клеёнкой.

— Жили здесь, — сказал Петрович.

— Давно.

— Инструменты не ржавеют так ровно, если их бросить под дождём. Кто-то накрывал.

Сергей снял «Сайгу» с предохранителя.

Здание сельского склада стояло в конце улицы. Рядом находился амбар, к которому была подогнана повозка. В оглоблях терпеливо ждал серый конь.

Он был худым, с проваленными боками и свалявшейся гривой, однако ноги держал уверенно. На шум шагов конь повернул голову и проследил за мужчинами большим влажным глазом.

— Живой, — тихо произнёс Сергей.

— Не ори. А то обидится и перестанет.

Петрович подошёл первым. Конь не отступил. Старик дал ему обнюхать ладонь, провёл пальцами по морде, проверил дёсны и заглянул под ремень упряжи.

Под хомутом тянулось тёмное пятно.

— Натёр? — спросил Сергей.

— Похоже.

Кожа вокруг пятна была холодной и гладкой. Петрович осторожно надавил, но конь даже не вздрогнул.

— Спокойный какой.

— Либо умный, либо сил уже нет.

Возле повозки стояло полное ведро воды. На поверхности плавали иголки и пыльца. Сергей поднёс его к морде, но конь отвернулся.

— Напился, наверное.

Петрович ничего не ответил. Он снял с повозки брезент.

Под ним лежали жестяные короба, фанерные ящики и мешки из плотной прорезиненной ткани. На крышках сохранились печати:

«СЕМЕННОЙ ФОНД».

«МАТЕРИАЛ ДЛЯ ВОССТАНОВЛЕНИЯ».

«В ПИЩУ НЕ УПОТРЕБЛЯТЬ».

Ниже шли названия культур и номера партий: рожь, ячмень, овёс, северный картофель, турнепс, морковь, капуста, горох. В отдельном ящике лежали пакеты с семенами лекарственных трав. Среди них обнаружились банки сушёных яблок и груш, очевидно приготовленные в дорогу теми, кто загружал повозку.

Петрович раскрыл один короб. Внутри находились герметичные пакеты, переложенные влагопоглотителем. Он надрезал край контрольного образца, высыпал несколько семян на ладонь и раздавил одно ногтем.

Сергей ждал.

— Ну?

Петрович понюхал сердцевину.

— Сухое.

— Живое?

— Это лаборатория скажет.

— А ты что скажешь?

Петрович закрыл пакет и впервые за весь путь улыбнулся открыто.

— Я скажу, Серёга, что на основной склад можно не ходить. За нас уже всё собрали.

Сергей опустился на край повозки. Ему хотелось смеяться, но после долгой дороги даже радость требовала сил.

— То есть мы можем сейчас запрячься и ехать к порту?

— Конь уже запряжён.

— Даже это сделали.

— Видимо, собирались уезжать.

Петрович посмотрел на дома.

Чья-то работа была закончена почти до конца. Семена вынесли из хранилища, упаковали, погрузили. В повозку положили еду, инструмент, моток верёвки и два шерстяных одеяла. До отъезда оставалось сесть на козлы и взять в руки вожжи.

Никто не уехал.

— Проверим дома, — сказал он.

— Зачем?

— Затем, что конь сам себя не запряг.

Они начали с ближайшей избы.

В первой нашли печь, запас дров и засохшую кровь на половицах. Во второй лежали три матраса, пустые аптечки и ведро, заполненное стреляными гильзами. В третьей комнате кто-то расставил вдоль стены банки с водой. Вода позеленела, но крышки оставались плотно закрученными.

Последний дом стоял в стороне от улицы. Его окна были забиты листами фанеры, а дверь держалась на одном верхнем шарнире. Изнутри пахло сырой тканью, золой и чем-то сладким, испорченным.

Сергей вошёл первым.

В прихожей валялись детские сапоги. Один был больше другого. На стене висела куртка, а в кармане лежали два сухих ягеля и обломок карандаша.

Из комнаты донёсся шорох.

Сергей поднял «Сайгу». Петрович остановился у его плеча, держа пистолет обеими руками.

— Есть кто живой? — спросил Сергей.

Шорох прекратился.

Они двинулись дальше. Половицы под ногами прогибались. Свет проникал через щели в фанере и лежал на полу узкими полосами.

Девочка сидела под окном, прижав колени к груди. На вид ей было лет девять. Волосы слиплись в тёмные пряди, лицо покрывали разводы копоти, на правой щеке засохла кровь. Длинный свитер доходил почти до колен; рукава были так растянуты, что пальцы прятались внутри. Рядом лежала пустая консервная банка с заточенным краем.

Между девочкой и мужчинами стояла женщина.

По крайней мере, когда-то это была женщина. На ней сохранилось ситцевое платье и шерстяные носки. Спиной к двери она смотрела в заколоченное окно, покачиваясь вместе с полосой света. Левая рука свисала ниже колена. Пальцы медленно касались пола, будто перебирали невидимые крупинки.

По щекам девочки текли слёзы. Она не всхлипывала, не звала на помощь, только сильнее вжималась в стену.

— Малышка, — позвал Сергей. — Посмотри на меня.

Девочка подняла глаза.

— Иди сюда. Медленно. Мы тебя не тронем.

Она не двинулась. Её взгляд скользнул к женщине и вернулся к ружью.

— Петрович, прикрой.

— Вижу.

Сергей сделал шаг.

Голова женщины повернулась. Сначала до плеча, затем дальше, пока лицо не оказалось обращено к двери, хотя тело продолжало стоять к ним спиной. В шее один за другим раздались тихие щелчки.

Сергей замер.

Женщина согнулась назад. Позвоночник сложился, как сломанная ветка, затылок коснулся между лопаток. Она упала на руки, не меняя положения ног, и поползла к двери вверх животом. Из раскрытого рта потекла чёрная слюна.

— Стой! — крикнул Сергей.

Существо рванулось вперёд.

Первый выстрел сорвал щепу с пола. Второй попал в плечо, развернул тело, однако оно тут же поднялось на трёх конечностях. Петрович выстрелил один раз. Пуля вошла под глаз.

Существо ударилось о печь и обмякло.

После выстрелов наступила такая тишина, что Сергей услышал, как в соседней комнате капает вода.

Девочка продолжала сидеть у стены. Лицо её изменилось лишь в одном: слёзы перестали течь.

Сергей убрал палец со спуска.

— Всё. Всё закончилось.

Она смотрела на тело.

— Малышка, нам надо уходить.

Петрович присел, не приближаясь к ней, и положил пистолет на пол рукоятью к себе.

— Слышишь меня? Мы пришли с моря. У нас еда. Там конь. Если останешься здесь, всё равно придут другие. Ты знаешь, о ком я.

Девочка моргнула.

— Пойдёшь с нами?

Ответа не последовало.

Петрович протянул ей сухое яблоко. Девочка посмотрела на его руку, потом на лицо. Через несколько секунд она поднялась. Ноги плохо её держали, и Сергей успел подхватить её, прежде чем она ударилась о край стола.

Она не отбивалась. Только повернула голову к мёртвому существу.

Петрович снял с гвоздя платок, пахнущий пылью и печным дымом, и отдал ей. Девочка сжала ткань обеими руками.

Больше из дома они ничего не взяли.

III. Аврора

Из Лесного выехали через час.

Петрович правил повозкой, Сергей шёл рядом, держа «Сайгу» на ремне. Девочка сидела среди ящиков, завернувшись в найденное одеяло. Платок она не выпускала.

Конь двигался ровно. Колёса прыгали по камням, ось скрипела, в коробах шуршали семена. Несколько раз Сергей оглядывался на деревню. Ни в одном окне ничего не появилось.

До Мурманска оставалось около тридцати километров. Они рассчитывали пройти половину пути и остановиться у старого карьера, где карта обещала ручей и площадку, защищённую от ветра.

Девочка не произнесла ни слова.

Сергей пытался спрашивать её имя, возраст, сколько времени она провела в деревне. Она слушала и временами смотрела на него, но губ не разжимала.

— Может, не слышит? — спросил он Петровича.

— Слышит.

— Откуда знаешь?

— Когда колесо скрипит, она морщится.

— Почему тогда молчит?

— Ты бы на её месте много разговаривал?

Сергей оглянулся. Девочка сидела неподвижно, лишь голова покачивалась в такт повозке.

— Нельзя же всё время звать её «малышка».

— Пока можно.

— А потом?

— Потом сама скажет.

Ручей нашли ближе к вечеру. Вода была прозрачной, но Петрович всё равно пропустил её через фильтр и прокипятил. Коня отвели ниже по течению. Он снова отказался пить и застыл у воды, низко опустив голову.

— Не нравится мне это, — сказал Сергей.

— Что именно?

— Не пьёт.

Петрович провёл ладонью по шее животного. Под пальцами перекатывались сухожилия, холодные и твёрдые. Тёмное пятно под хомутом стало шире, хотя в дороге ремень ослабили.

— До города дотянет, — сказал Петрович. — Там разберутся.

— Если город ещё есть.

— Разведка видела дым.

— Дым бывает и без людей.

— Без людей вообще многое бывает. Только скучнее.

Костёр развели за валуном. Девочка сидела рядом, всё ещё завёрнутая в одеяло. Сергей подогрел в котелке воду, размочил сушёную грушу и положил на крышку от фляги.

— Будешь?

Она посмотрела на еду.

— Там нет ничего плохого. Мы сами из этого ящика ели.

Петрович покосился на него.

— Ты ел.

— А ты что делал?

— Наблюдал за последствиями.

Девочка взяла грушу. Сначала откусила осторожно, затем съела всю и облизала палец. Сергей предложил вторую. Она спрятала кусочек в карман.

— На потом? Правильно.

Петрович наливал воду в кружки.

— Молчунья у нас запасливая.

Девочка подняла голову.

— Не называй её так, — сказал Сергей.

— Ты сам весь день называешь.

— Я передумал. Молчунья — это не имя.

— А «малышка» — имя?

Сергей посмотрел на солнце. Оно стояло над лесом, низкое и рыжеватое, и окрашивало тонкие облака. Через несколько часов свет снова побелеет, так и не уступив места ночи.

— Аврора, — сказал он.

Петрович перестал разливать воду.

— Чего?

— Имя. Заря. Подходит.

— Мы под Мурманском, Серёга. Тут ещё половину слов можно подобрать по погоде. Назови её Изморозью.

— Аврора лучше.

— Из тебя крёстный, как из меня балерина.

Сергей повернулся к девочке.

— Аврора?

Она смотрела на него из-под спутанной чёлки.

— Если не нравится, моргни два раза.

Девочка не моргнула.

— Вот. Согласна.

— Она боится тебя, дурака, — заметил Петрович.

Однако, когда Сергей протянул руку за кружкой, девочка коснулась его рукава. Едва заметно, двумя пальцами. Убедившись, что он обернулся, она показала на ящики с семенами, потом на далёкий лес.

— Везём домой, — сказал он. — Туда, где люди. Там тепло. Насколько это теперь возможно.

Она показала на себя.

— Тебя тоже.

Девочка опустила руку.

Позже, когда Петрович уснул у костра, Сергей остался на дежурстве. Аврора лежала на повозке, свернувшись между коробами. Глаза её были закрыты, но дыхание оставалось неровным.

Конь стоял на краю света, привязанный к сосне.

Он не щипал траву, не переступал ногами и не отгонял мошку. Временами поворачивал голову, следя за Сергеем. Огонь отражался в его глазах маленькими красными точками.

Сергей поднялся, набрал в ладонь воды из ведра и подошёл ближе.

— Пить будешь?

Конь не шелохнулся.

— Молчаливый народ мне сегодня попадается.

Он поставил ведро возле морды и провёл ладонью по гриве. Шерсть была влажной и неприятно холодной. Под хомутом что-то слабо дрогнуло, словно сокращалась мышца.

Конь повернул голову.

Сергей отступил.

Несколько секунд они смотрели друг на друга, затем животное опустило морду к воде. Сергей вернулся к костру, так и не заметив, что поверхность в ведре осталась неподвижной.

Петрович проснулся через час.

— Чего сидишь с таким лицом?

— Думаю.

— Опять?

— Ты вчера сказал, что смысла на всю жизнь не бывает.

— Мало ли что я говорю ночью.

— А если мы довезём семена, что потом?

— Сдадим.

— И всё?

— Отмоемся. Поедим горячего. Я напишу отчёт, который никто не прочитает. Тебя отправят чинить насосы.

— Прекрасное будущее.

Петрович сел, натянул шапку и посмотрел на спящую девочку.

— Ей место найдём.

— В Авалоне и так нормы урезают.

— Одну девчонку прокормим.

— А если таких тысячи?

— Тогда будем думать про тысячи.

Сергей помешал угли веткой.

— Ты правда веришь, что можно всё вернуть?

— Всё возвращают только дураки. Ты попробуй вернуть хотя бы то, без чего нельзя жить.

— Еду?

— Еду. Воду. Людей, если попадутся.

Он кивнул на Аврору.

— И право спорить из-за вкуса помидоров.

Сергей усмехнулся.

— Значит, счастье всё-таки в помидорах?

— Счастье — когда они есть, а ты можешь сказать, что не любишь.

Сергей хотел ответить, но с повозки донёсся короткий звук. Аврора смеялась без голоса, закрыв рот краем одеяла.

Петрович услышал и тоже улыбнулся.

— Спать ложись. Я покараулю.

— Спасибо тебе, Петрович. Надежный ты дядька.

— Задача старшего поколения — оберегать мирный сон молодёжи.

Петрович подкинул полено в костёр. Сергей тихо зевнул и вскоре уснул. Старик остался один — у огня, под белым северным небом.

IV. Дорога

Чёрные деревья вернулись после ручья.

Сначала отдельные, потом целыми полосами. Маслянистая влага сочилась по коре и стекала в канавы. Там, где она попадала на мох, зелень становилась серой и оседала, будто её ошпарили.

Петрович старался держаться середины дороги. Конь начал идти быстрее, хотя его никто не подгонял. Повозку трясло. Семенные короба били друг друга металлическими углами.

— Придержи груз! — крикнул Петрович.

Сергей забрался назад и подтянул ремень. Аврора сидела у переднего борта, вцепившись в доску. Она смотрела на лес справа.

— Что там?

Девочка подняла руку и показала между деревьями.

Сергей различил движение. Низко над землёй скользнула тёмная спина. Потом исчезла за валежником.

Он стукнул Петровича по плечу.

— Не останавливайся.

— И не собирался.

Первое существо вышло на дорогу впереди. Оно двигалось на четырёх конечностях, хотя задние ноги ещё сохраняли человеческую форму. На теле висели остатки рабочей куртки. Голова была опущена почти к груди, а из плеча рос длинный чёрный отросток, волочившийся по земле.

Конь шарахнулся.

Петрович натянул вожжи, удержал повозку от падения и выхватил пистолет.

— Слева! — закричал Сергей.

Второе существо прыгнуло из канавы. Сергей выстрелил почти в упор. Дробь отбросила его под колёса. Повозка подпрыгнула, задела телом и накренилась.

Аврора открыла рот, но крик не вышел.

Существо впереди бросилось к коню. Петрович дважды выстрелил. Первая пуля ушла в землю, вторая ударила в шею. Тварь завертелась на месте, цепляя дорогу длинной рукой.

Из леса донёсся треск.

Между стволами двигались ещё трое.

— Гони! — крикнул Сергей.

Петрович хлестнул вожжами. Конь рванул так сильно, что старика отбросило назад. Повозка проскочила мимо первого существа. Оно успело ударить по борту и вырвало доску.

Сергей опустился на колено, стрелял назад короткими паузами, экономя патроны. Одна тварь упала. Другая продолжала бежать, не обращая внимания на выбитый кусок плеча.

Дорога пошла под уклон. Колёса застучали быстрее.

Существо выскочило слева и вцепилось в край повозки. Петрович развернулся, прижал пистолет к его голове и нажал на спуск. Брызнула чёрная жидкость. Тварь сорвалась, но её рука обвилась вокруг запястья старика.

Петрович выпал с козел.

— Стой! — Сергей схватился за борт.

Повозка протащила Петровича несколько метров. Он ударился плечом о камень, выронил вожжи и исчез под задним колесом. Конь продолжал нестись.

Сергей перепрыгнул вперёд, поймал вожжи.

— Петрович!

Старик лежал посреди дороги. Он попытался подняться, но левая нога подвернулась. Существо уже ползло к нему. Из леса выходили остальные.

Петрович нашёл пистолет и выстрелил. Щёлкнул затвор.

— Стой! Я вернусь!

— Куда ты вернёшься?! — заорал Петрович. — Девчонку увози!

Сергей потянул вожжи. Конь бил копытами по камням, не слушался. Повозка уходила дальше.

Петрович сидел на дороге, привалившись спиной к ели. На груди расползалось тёмное пятно. Он вставил новый магазин и поднял пистолет.

— Не бросай её, Серёга!

Первый выстрел Сергей услышал отчётливо. Второй слился со стуком колёс. Третий донёсся уже издалека.

Потом стрельба прекратилась.

Сергей не оборачивался. Он гнал коня, пока чёрный лес не остался позади, пока дорога не вышла к пустым дачным участкам и ржавым опорам линии электропередачи.

Лишь тогда он остановил повозку.

Аврора сидела на полу среди ящиков. С её подбородка капала кровь: при падении она прокусила губу. Сергей хотел проверить рану, но девочка оттолкнула его руку.

— Он сам велел ехать.

Она смотрела на него.

— Ты слышала.

Аврора не двигалась.

Сергей сел на землю. Ружьё лежало рядом. Он снял магазин, пересчитал патроны, вставил обратно. Пальцы дрожали так сильно, что с первого раза попасть в приёмник не удалось.

— Если бы я остановился, погибли бы все, — сказал он.

Девочка продолжала смотреть.

— Он это понимал.

Она отвернулась.

Через несколько минут Сергей поднялся, проверил ремни на коробах и снова взял вожжи.

— Поехали. Иначе всё было зря.

Аврора забралась на козлы и села рядом. Когда повозка тронулась, она положила ладонь поверх его руки.

Сергей так и правил одной рукой до самого города.

V. Мурманск

Город начинался с обгоревших гаражей и бетонных коробок, в которых ветер перекатывал мусор. На перекрёстке лежал перевёрнутый троллейбус. Контактные провода провисли над улицей, почти касаясь крыши повозки.

Сергей ожидал увидеть дым над портом, но сначала услышал выстрелы. Короткая очередь прокатилась между домами и оборвалась. Затем из громкоговорителя донеслось искажённое:

— Движение на дороге! Остановиться! Руки держать на виду!

Из-за бетонных блоков вышли семь человек в разном обмундировании. На одном был старый армейский бронежилет, на другом — спасательный комбинезон, третий носил строительную каску поверх шерстяной шапки. Одинаковыми у них оставались только белые ленты на рукавах.

Трое держали оружие наготове. Ещё двое прикрывали улицу. Молодой солдат с длинным лицом нёс переносной сканер, собранный из медицинского анализатора и военного детектора.

— Стой! — повторил офицер.

Сергей натянул вожжи.

Конь остановился.

— Кто такие?

— Авалон. Экспедиционная группа с «Аркадии».

— Документы на землю.

Сергей медленно достал пластиковый жетон и бросил перед повозкой. Один из солдат поднял его, передал офицеру.

— Второй где?

Сергей посмотрел на пустое место рядом с собой.

— Не дошёл.

Офицер задержал взгляд на пятнах крови на козлах, затем указал на груз.

— Что везёшь?

— Семенной фонд. Ячмень, рожь, овощные культуры, лекарственные травы. В верхних коробах еда.

При слове «еда» один из солдат повернул голову к повозке. Офицер одёрнул его взглядом.

— Девочка зарегистрирована?

— Нашли по дороге.

— Где?

— В Лесном.

Люди у блокпоста переглянулись.

— Там уже месяц никого нет, — сказал солдат со сканером.

— Теперь точно нет.

Аврора сидела, прижавшись к Сергею. Грязь на её лице потрескалась. В пальцах она сжимала платок из деревенского дома.

Офицер подошёл ближе.

— Как зовут?

Девочка промолчала.

— Онемела, — сказал Сергей. — Или просто не хочет говорить.

— Откуда знаешь, что она чистая?

— Не знаю.

Ружья поднялись чуть выше.

Сергей медленно положил «Сайгу» на дно повозки.

— Потому и привёз. Проверяйте.

Пока солдат включал сканер, самый молодой из военных подошёл к коню. Ему едва исполнилось двадцать. На левом рукаве вместо белой ленты была повязана детская наволочка с синими цветами.

— Настоящий, — пробормотал он.

— Руками ничего не трогать, Клим, — предупредил офицер.

— Я коней с детства знаю. У деда трое было.

Клим поднёс ладонь к морде. Конь обнюхал пальцы.

— Серый ты бедолага. Как же ты сюда дошёл?

Он погладил его по лбу, провёл рукой вдоль шеи и нащупал тёмное пятно под хомутом.

Сканер пискнул.

Солдат провёл прибором возле Сергея. Экран оставался зелёным. Затем направил его на Аврору.

Сигнал повторился, громче.

— Есть фон, — сказал он.

Все стволы повернулись к девочке.

Сергей заслонил её плечом.

— Подождите. Она была рядом с заражённой. Это может быть остаточное.

— Отойди от ребёнка.

— Проверьте ещё раз.

— Отойди!

Аврора вцепилась в его рукав.

Сканер захлебнулся частыми сигналами. На экране появилась красная полоса.

— Чужая сигнатура! Близко!

Клим успел повернуть голову.

Чёрное пятно под хомутом раскрылось.

Оно не разорвалось и не потекло. Кожа коня мягко разошлась вокруг ладони солдата и втянула её до запястья. Клим закричал, дёрнулся назад. Из-под шерсти выскользнули чёрные нити, обвили предплечье и потянули глубже.

Конь открыл пасть.

Челюсть разошлась до самой шеи. Между зубами набухла густая тёмная жижа, из которой двигались тонкие белые отростки. Глаз животного лопнул, и из глазницы хлынула блестящая масса.

Клим выстрелил из пистолета, не целясь. Пули вошли в морду, однако рука уже исчезла внутри шеи. Тело солдата ударилось о коня и стало проваливаться вслед за рукой.

— Огонь! — крикнул офицер.

Семь стволов заговорили почти одновременно.

Конь дёрнулся. Его грудь раскрылась чёрными складками. Из них хлестнули длинные жгуты, каждый толщиной с палец. Один пробил солдату горло. Второй обвил автомат и вместе с оружием вывернул человеку плечо. Третий ударил по сканеру, расколов корпус.

Повозка опрокинулась.

Аврора упала между ящиками. Сергей прикрыл её собой. Над ними пролетели щепки, гильзы и чёрные капли, прожигавшие ткань там, где касались её.

Один из солдат бросил зажигательную шашку. Она ударилась о круп коня, вспыхнула белым пламенем. Существо завизжало несколькими голосами сразу. В этом звуке слышалось ржание, человеческий крик и скрежет металла.

Из почерневшего тела вырос длинный хвост-жгут.

Он прошёл сквозь грудь Сергея, вышел под лопаткой и поднял его над землёй.

Боли сначала не было. Сергей увидел собственные ноги, не достающие до асфальта, и удивился этому больше, чем удару. Затем жгут выдернулся. Он упал рядом с перевёрнутой повозкой.

Стрельба продолжалась.

Офицер и солдат со сканером отступали к бетонным блокам, меняя магазины. Остальные уже лежали на дороге. Пламя добралось до головы существа. Чёрная масса пыталась уйти в землю, но асфальт не принимал её.

Офицер выстрелил последнюю очередь почти в упор.

Существо осело. Внутри обугленного конского тела что-то ещё несколько секунд сокращалось, затем затихло.

На дороге остались двое военных.

Металлические короба с семенами рассыпались вокруг повозки. Некоторые помялись, но крышки выдержали. Один ящик раскрылся, и пакеты с рожью лежали на асфальте среди гильз и чёрной крови.

Аврора выбралась из-под досок.

Сергей лежал на спине. Руки его ещё двигались, словно он пытался найти ружьё. Девочка подползла к нему и ухватилась за рукав.

— Серёжа…

Голос оказался хриплым и тихим.

Он повернул голову. Один глаз уже не видел, второй с трудом удерживал её лицо.

— Серёжа, вставай. Мы добрались.

Он попытался вдохнуть. Вместе с воздухом в горло вошла кровь. Сергей кашлянул и вдруг улыбнулся — виновато, почти застенчиво.

— Вот видишь… Я же говорил.

Аврора тянула его за рукав обеими руками.

— Вставай.

— Не могу.

— Вставай, Серёжа.

За её спиной два уцелевших солдата тушили останки существа. Один кричал в рацию, требовал медика и транспорт. Второй собирал с дороги уцелевшие пакеты.

Сергей смотрел на девочку. Белое солнце стояло прямо над её головой и превращало растрёпанные волосы в светлый венец.

— Будь счастлива, Аврора, — прошептал он.

Его пальцы разжались.

Девочка ещё несколько раз потянула рукав, затем приблизила лицо к его лицу.

— Меня зовут Настя...

GOЯD · СИНДРОМ ВЫЖИВШЕГО

ИСТОРИЯ II

САМУЭЛЬ

2016 · БРОНКС, НЬЮ-ЙОРК

ДО

В четверг утром Майя доела вафлю по краям и оставила середину.

Самуэль следил за ней через стол, пока она аккуратно вырезала зубами коричневую корку, будто обрабатывала деталь на станке. Середина лежала на тарелке белым квадратом, залитым сиропом. Отец стоял у плиты спиной к ним, в форменной рубашке и домашних штанах, и скоблил лопаткой сковороду. Кобура висела на спинке стула. Радио на холодильнике бормотало утренние новости.

— Ты это будешь? — спросил Самуэль.

Майя накрыла ладонью остаток вафли.

— Буду.

— Ты уже минуту на него смотришь.

— Я думаю.

— О чём там думать?

— Как съесть, чтобы тебе не досталось.

Самуэль потянулся через стол. Майя пискнула, подхватила липкий квадрат пальцами и целиком запихнула в рот. Сироп потёк по запястью. Она победно замычала.

— Вы двое когда-нибудь сможете завтракать как люди? — спросил отец.

— Я как человек, — с набитым ртом сообщила Майя. — Это он как голодный пёс.

— Кнопка, прожуй.

— Она меня оскорбила, — сказал Самуэль. — При свидетеле. Я хочу подать заявление.

Малкольм Брукс повернулся от плиты с лопаткой в руке. Полицейская форма делала его шире, чем он был; дома, в серых носках и с едва заметной проседью на висках, он казался просто уставшим мужчиной, которому через двадцать минут предстояло снова стать офицером Бруксом.

— Отлично. Начни с заявления о прогуле.

Самуэль перестал улыбаться.

— Я не прогуливал.

— Миссис Беннет прислала письмо в шесть сорок две. Видимо, тоже врёт.

— У меня последний урок был свободный.

— Алгебра теперь называется свободным уроком?

— Там была замена. Они всё равно ничего не делали.

— Но ты сделал больше. Ты ушёл.

Майя, почувствовав перемену погоды за столом, вытерла руку о салфетку и потянулась за пультом. Самуэль оказался быстрее. Он выключил телевизор как раз в тот момент, когда ведущая показывала на яркое пятно возле Луны.

— Эй, — сказала Майя. — Там камень.

— Камень никуда не денется.

— Верни.

— Самуэль, — произнёс отец.

В его голосе было всего три слога, но пульт пришлось отдать.

На экране женщина в синем платье стояла перед компьютерной схемой: Земля, Луна и тонкая белая дуга между ними. Нижняя строка повторяла сообщение, которое крутили четвёртый день: объект 2016 KX-9 пройдёт на безопасном расстоянии; столкновение с Землёй исключено. Выше шёл заголовок: «АСТЕРОИД ИЛИ ФРАГМЕНТ КОМЕТЫ? УЧЁНЫЕ СПОРЯТ».

— Вчера он был меньше, — сказала Майя.

— Вчера облака были, — ответил Самуэль.

— Учёные расходятся в оценке состава объекта, — говорила ведущая. — Представители НАСА вновь подчеркнули, что угрозы столкновения нет, а наблюдаемое сближение с лунной орбитой представляет исключительный научный интерес. Несколько обсерваторий фиксируют отклонения в данных лунной лазерной локации, которые пока не удаётся связать с расчётной массой объекта. НАСА эти сообщения не подтверждает...

На другом канале мужчина в галстуке обещал прямую трансляцию прохождения. На третьем показывали ролики: люди ставили пальцы вокруг белой точки, будто держали её, танцевали под ней, рисовали к ней вторую улыбку Луны.

Малкольм забрал пульт и убавил звук.

— После школы домой. Заберёшь Майю у миссис Рамирес и останешься с ней до моего возвращения.

— У меня тренировка.

— У тебя было право на тренировку до письма в шесть сорок две.

— Пап, я не могу каждый раз сидеть с ней, потому что у тебя смена.

— Можешь. Сегодня точно можешь.

— Мне шестнадцать, а не тридцать шесть.

— Вот именно.

Самуэль отодвинул стул так резко, что ножки скрипнули по линолеуму. Майя вздрогнула. Отец увидел это и тоже, кажется, пожалел о своём тоне, но отступать они оба не умели.

— Рюкзак, — сказал Малкольм. — И в школу.

— Да, сэр.

— Не надо со мной вот этого.

— Чего? Я сказал «да, сэр» офицеру.

— Ты сказал это отцу так, будто очень хочешь, чтобы он стал офицером.

Самуэль уже дошёл до прихожей, когда Майя окликнула его:

— Братик.

Она растягивала слово, когда хотела мира или жвачку. Сейчас протягивала тетрадный лист. На нём фиолетовым фломастером стоял их дом, рядом три человека с руками-палками, а в небе висели Луна и ещё один белый круг.

— Ты забыл подписать себя.

— Я чёрный, — сказал Самуэль. — Как можно не понять, где я?

— Папа тоже чёрный.

— Тогда я красивый.

Майя закатила глаза. Малкольм фыркнул у плиты, хотя пытался сохранить начальственный вид.

Самуэль взял фломастер, пририсовал своей фигурке огромные кроссовки и написал сверху: «САМЫЙ ВЫСОКИЙ». Майя выхватила лист.

— Ты всё испортил.

— Теперь это искусство.

Он успел дёрнуть её за косичку, прежде чем выйти.

На лестничной площадке пахло жареным луком из квартиры 5A и влажной штукатуркой. Самуэль сбежал два пролёта, перескочил через пакет с мусором, который мистер Грин опять выставил за дверь, и только на четвёртом этаже понял, что отец не сунул ему вслед контейнер с завтраком. Обычно сунул бы.

Он постоял, слушая, как наверху хлопает входная дверь квартиры. Возвращаться было поздно хотя бы потому, что пришлось бы объяснять, зачем вернулся.

У школы Кевин Пак ждал его с двумя бумажными стаканами и выражением человека, который заранее просит прощения.

— Этот тебе, — сказал он. — В нём горячий шоколад. Почти шоколад. В основном вода, но коричневая.

Кевин был ниже Самуэля, шире в плечах и животе, носил бейсболки даже в помещении и умел говорить так долго, что собеседник забывал первоначальный вопрос. Сегодня кепка сидела задом наперёд, а на толстовке виднелось пятно соуса.

— Сколько? — спросил Самуэль.

— Что сколько?

— Ты принёс мне бесплатный напиток. Значит, либо умираешь, либо тебе нужны деньги.

— С чего сразу деньги?

Самуэль забрал стакан и пошёл к дверям.

— Шестьдесят, — признался Кевин.

— Долларов?

— Если бы пончиков, я бы решил сам.

Они прошли металлодетектор. Охранник заставил Самуэля снять ремень, Кевина — открыть второй карман рюкзака, набитый пакетиками с острым арахисом. На первом уроке Кевин написал на полях тетради: «РИКО», обвёл имя дважды и подвинул страницу к Самуэлю.

Самуэль нарисовал рядом могильный камень.

Кевин толкнул его локтем.

— Он сказал до пятницы, — прошептал он.

— Сегодня четверг.

— Ты умеешь пользоваться календарём. Я всегда в тебя верил.

— Деньги где?

— В будущем.

— Очень удобно.

Учительница обернулась, и оба уткнулись в тетради. На доске висела фотография KX-9, снятая любительским телескопом: светлый камень с неровным краем, похожий на картофелину, если картофелина занимала несколько пикселей и заставляла половину планеты смотреть вверх.

К обеду школа жила только им. Кто-то запустил слух, что объект заденет Луну. Другие уверяли, будто его уже раскололи ракетой. В столовой два парня спорили, отменят ли занятия, если прилив поднимется на метр. Учителя просили не пересылать непроверенные сообщения и сами каждые пять минут смотрели в телефоны.

После предпоследнего урока Самуэль выскользнул через боковую дверь. Кевин догнал его у площадки Маллали-парка, запыхавшийся, но с неизменным пакетом арахиса в руке.

— Мы куда?

— Домой.

— Ты же живёшь в другую сторону.

— Ко мне домой.

— Это я и имел в виду. Зачем?

Самуэль поймал доску ногой, поставил её на асфальт и оттолкнулся.

— Покажу кое-что.

— Если это твоя коллекция носков, я предупреждаю: наша дружба и так держится на тонком...

— Просто заткнись и иди.

За бетонной трибуной Кевин достал из пачки сигарет короткий, неровно скрученный косяк — остаток той самой покупки, за которую теперь должен был Рико. Самуэль сделал несколько затяжек, хотя после первой уже закашлялся. К дороге домой голова стала лёгкой, рот пересох, а идея с сейфом потеряла последние острые края.

Дома было пусто. Малкольм уже ушёл, Майя оставалась в группе продлённого дня у миссис Рамирес. Самуэль провёл Кевина в спальню отца и закрыл дверь, хотя следить за ними было некому.

Сейф стоял в нижнем отделении шкафа, за стопкой аккуратно сложенных зимних свитеров. Малкольм менял код раз в несколько месяцев. Последний Самуэль подсмотрел случайно, когда искал зарядку под кроватью; потом несколько раз повторил цифры про себя и обнаружил, что забыть их уже не может.

— Сэм, — сказал Кевин, когда загорелся зелёный индикатор. — Может, не надо?

— Ты даже не знаешь, что там.

— У твоего отца в сейфе либо пистолет, либо очень серьёзная коллекция носков. Второе я уже исключил.

Внутри лежали документы, бархатная коробка с медалью, две пачки патронов и чёрный Glock. Это был прежний служебный пистолет Малкольма, который он теперь держал как запасной и запрещал детям даже обсуждать. Магазин лежал рядом. Самуэль вставил его, как видел у отца, и услышал короткий металлический удар. В зеркале на дверце шкафа отразился худой парень в серой толстовке: выбритые виски, короткие твисты на макушке, линия над правой бровью, которую отец назвал «лишним дорожным знаком». Самуэль поправил капюшон и отвернулся от собственного лица.

— Ты зарядил его? — Кевин перестал жевать.

— Магазин вставил.

— В этих двух предложениях разница только для людей, которые не хотят случайно умереть?

Самуэль направил ствол в пол.

— Патрона внутри нет.

— Откуда знаешь?

Самуэль не ответил. Он знал, потому что затвор не передёргивал. Насколько этого хватало для уверенности, думать не хотелось.

Они встретили Рико за прачечной, где между кирпичной стеной и металлическим забором оставался проход шириной в два человека. Рико сидел на перевёрнутом ящике из-под молока и чинил застёжку на детском рюкзаке с единорогом. Его племянница ждала у входа, перебрасывая мяч с ладони на ладонь.

— Кевин, — сказал Рико. — Ты принёс деньги или новую историю?

— История правда хорошая.

— Тогда продай её Нетфликсу. Мне принеси шестьдесят.

— В понедельник, — вмешался Самуэль.

Рико поднял взгляд.

— Я разговариваю с ним.

— Теперь со мной.

Самуэль достал Glock. Он не направил его прямо на Рико, но держал достаточно высоко, чтобы чёрный ствол был виден. Сердце билось под языком. Кевин выругался шёпотом.

Рико положил рюкзак с единорогом на колени и встал. Двигался он медленно, будто рядом находилась не пушка, а испуганная собака. Двумя пальцами коснулся затвора и отвёл ствол от своего живота к кирпичной стене.

— Убери, малыш.

— Я не малыш.

— Тогда тем более должен понимать. Убери это, пока сегодняшний день не стал худшим в твоей жизни.

Самуэль хотел сказать что-нибудь такое, что потом можно будет пересказать. В голове было пусто. Он сунул пистолет в рюкзак.

— До понедельника, — сказал Рико Кевину. — И не потому, что твой друг меня напугал. Потому что мне надо забрать племянницу, а ей не нужно видеть, как два идиота портят себе жизнь.

Кевин шёл молча почти целый квартал. Для него это было физиологически неестественно.

— Ну? — не выдержал Самуэль.

— Он отпустил до понедельника.

— Вот именно.

— Он и раньше говорил «до понедельника».

— Но теперь точно.

Кевин посмотрел на него, потом на рюкзак.

— Ты вернёшь пушку?

— Вечером.

— Сейчас.

— Мне ещё Майю забирать. Не могу таскаться домой и обратно.

— Зато можешь таскаться с пистолетом. Убедительная система.

Самуэль толкнул его плечом. Кевин толкнул в ответ, и через минуту они уже спорили, кто быстрее доедет до перекрёстка: Самуэль на скейте или Кевин на велосипеде, который всё равно нужно было сначала забрать из подвала.

Малкольм вернулся домой после четырёх только затем, чтобы переодеться. Диспетчер вызвал дополнительные экипажи: люди собирались на набережных, перекрывали дороги, кто-то запускал фейерверки в честь «второй Луны», а кто-то звонил в полицию и требовал арестовать НАСА.

Самуэль сидел на диване. Майя делала домашнее задание на полу и при каждом примере нажимала ластиком себе на лоб, будто ответ можно было выдавить из головы.

— Ты забрал её вовремя? — спросил Малкольм.

— Вовремя.

— Миссис Рамирес сказала, на двадцать минут позже.

— Значит, она знает точное время.

— А ты, видимо, нет.

Майя подняла голову.

— Он купил мне сок.

— Я не спрашивал про сок, Кнопка.

— Но это хорошая информация.

Отец провёл ладонью по лицу. Самуэль заметил красную полосу от бронежилета у него на шее и хотел спросить, сколько продлится смена, но вопрос почему-то звучал бы как забота.

— Мне, возможно, придётся остаться до утра, — сказал Малкольм. — Дверь никому не открывайте. На крышу не ходите. Если будет предупреждение, делайте то, что сказано по телефону, а не то, что покажется умным тебе.

— Мне обязательно каждый раз читать инструкцию?

— Пока ты каждый раз пытаешься её переписать — да.

— Я всё понял.

— Повтори.

— Серьёзно?

— Самуэль.

— Сидеть дома. Не открывать дверь. Если что-то случится, взять Майю.

— Не «взять». Держать возле себя.

— Какая разница?

— Такая, что взять можно на минуту, а потом снова забыть, потому что приятель позвал на крышу.

Самуэль почувствовал, как спину обдало жаром. Он подумал о рюкзаке в своей комнате, о тяжести внутри и о том, что отец стоит в десяти шагах от пустого сейфа.

— Ты мне вообще не доверяешь.

— Я проверяю. Это не одно и то же.

— Для тебя всё проверка.

— Потому что, когда я не проверяю, школа пишет мне в шесть сорок две.

— Может, перестанешь быть копом хотя бы дома?

Малкольм застегнул часы и посмотрел на сына. Майя перестала решать пример. Из открытого окна донёсся сигнал машины, затем чей-то смех с улицы.

— Я стараюсь, — сказал отец. — Ты мне здорово помогаешь.

Он прошёл мимо, задержался в прихожей и поправил Самуэлю край капюшона, загнувшийся внутрь. Это движение было старым, из тех времён, когда Самуэль ещё позволял застёгивать себе куртку.

— Не заставляй меня выбирать между доверием и замком на двери.

— Я сказал, всё будет нормально.

— Хорошо.

Малкольм наклонился, поцеловал Майю в макушку и вышел. Самуэль слышал, как он спускается: тяжёлый шаг, короткая пауза на четвёртом этаже, ещё один пролёт. Потом дверь подъезда закрылась.

Кевин пришёл в девять с колонкой, двумя банками газировки и пакетом сырных шариков. Самуэль оставил Майе телефон и велел звонить, если кто-нибудь постучит.

— Папа сказал не ходить на крышу, — заметила она.

— Я знаю, что сказал папа.

— Тогда зачем идёшь?

— Мы будем прямо над тобой.

— Это всё равно крыша.

— Сделаешь математику — разрешу лечь позже.

— Насколько позже?

— На полчаса.

— Час.

— Сорок минут.

— И горячий шоколад.

— Ты девять лет училась быть бандитом?

— Братик.

— Ладно. Только дверь запри.

На крыше собрались люди с трёх соседних домов. Кто-то поставил складные стулья, у кого-то был телескоп, парень в майке продавал воду по три доллара. KX-9 висел левее Луны, слишком яркий для звезды и слишком неровный для второго небесного тела. Без увеличения он выглядел белой занозой в чёрном небе.

Самуэль и Кевин устроились за кирпичной надстройкой, подальше от взрослых. Кевин включил музыку тихо, чтобы не привлечь хозяина крыши, хотя хозяином себя здесь считал каждый. Они сделали по несколько затяжек. Город размяк, огни потекли тонкими дорожками, а голоса вокруг стали добрее.

— Если камень упадёт в школу, — сказал Кевин, — я признаю, что задолжал Рико шестьдесят. Запишешь на моей могиле.

— Если он упадёт в школу, тебе выставят счёт за ремонт.

— Моей маме. Она воскресит меня, убьёт и заставит платить.

Самуэль снял объект на телефон. Камера превращала его в мутную белую крупинку. В сети уже гуляли ролики из Токио, Кейптауна, Москвы; люди снимали одно и то же небо и ругались на разных языках. Под одним видео кто-то написал, что Луна сместилась. Комментарий собрал пятьдесят тысяч отметок, хотя никто не мог объяснить, как человек с телефона заметил движение Луны.

— Смотри, — Кевин поднял свой экран. — Они закрыли мост.

На прямой трансляции машины стояли поперёк полос, полицейские разворачивали поток. Под видео ползло сообщение: «Возможны перебои связи. Сохраняйте спокойствие. Ожидайте официальных инструкций».

— Из-за зрителей, — сказал Самуэль. — Все поехали к воде.

Музыка закашлялась и остановилась. Кевин ударил по колонке.

— Батарея полная.

На крыше один за другим загорелись телефонные экраны. Сеть исчезла, вернулась на одну полоску, снова пропала. На Манхэттене погасли несколько кварталов, будто кто-то провёл ладонью по макету города. Через секунду свет исчез дальше к югу. Люди у парапета зашумели.

Самуэль увидел белую вспышку далеко над рекой. Она была беззвучной, плоской и такой яркой, что на внутренней стороне век остался след.

Телефон завибрировал. На экране появилось: «ПАПА».

— Где ты? — спросил Малкольм, не поздоровавшись.

В трубке кричали люди, работала сирена, кто-то повторял номер улицы.

— Дома.

— Не ври. Я слышу ветер. Спускайся с крыши.

Самуэль встал.

— Что происходит?

— Возьми Майю. Поднимитесь выше третьего этажа, держитесь подальше от окон. Лифт не трогать. Слышишь меня?

— Пап...

— Повтори.

Теперь Самуэль не спорил.

— Забрать Майю. Выше третьего. Не к окнам.

— Держи её возле себя. Я попробую добраться.

Из города пришёл звук, похожий на длинный удар по железному мосту. Люди на крыше замолчали. Голуби, ночевавшие под карнизом соседнего здания, разом поднялись в воздух.

— Пап, что это?

Связь захрустела.

— Сэм, держи её возле...

Экран почернел, хотя батарея оставалась заряженной; одновременно выключились огни на крыше, окна домов и красные точки на башнях.

В темноте кто-то сказал:

— Вода.

Самуэль подошёл к парапету. Там, где внизу должна была блестеть узкая Гарлем-Ривер, двигалась широкая светлая полоса. Она тащила на себе огни машин. Секунду он пытался понять масштаб, пока один из огней не поднялся выше эстакады и не исчез.

Кевин схватил его за рукав.

— Сэм.

Самуэль уже бежал к двери.

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

Лестничная клетка качнулась, когда они добрались до шестого этажа. Стены ещё стояли ровно, но тело уже не верило глазам: ступени уходили под ногами вбок, перила били по ладони. Снизу неслись крики. Двери распахивались, соседи выбегали в коридор с детьми, сумками, клеткой для птицы, с вещами, которые успели схватить за одну секунду.

Самуэль врезался плечом в дверь своей квартиры.

— Майя!

Замок был закрыт. Он полез в карман, выронил ключи, поднял, промахнулся мимо скважины. За дверью никто не отвечал.

— Майя! Кнопка!

Кевин оттеснил его, поймал ключ и повернул. Пол в прихожей был усыпан осколками: с полки упало зеркало. Комната освещалась только белым пятном за окном. Самуэль наступил на стекло кроссовкой и пробежал в гостиную.

На полу лежала тетрадь. Телефон, который он оставил Майе, скользил под столом при каждом толчке. Девочки не было.

— Майя!

Из ванной трижды стукнули по двери.

Самуэль дёрнул ручку. Заперто.

— Это я. Открой.

— Скажи пароль.

Голос был тонким, но твёрдым. Он выдохнул так резко, что закружилась голова.

— Какой ещё пароль?

— Значит, не ты.

Дом снова содрогнулся. В стене что-то лопнуло, посыпалась штукатурка.

— Майя Брукс, открой эту чёртову дверь!

— Папа говорил не открывать никому.

— Я твой брат!

— Пароль.

Самуэль приложил лоб к двери. Ему хотелось выбить её, но тогда она могла встать с другой стороны.

— Кнопка — вымогательница. Это пароль?

Щёлкнула задвижка. Майя стояла в ванне в пижамных штанах и жёлтой школьной футболке, прижимая к груди рюкзак. На голове у неё был велосипедный шлем.

— Почему шлем?

— По телевизору сказали защищать голову.

— Молодец. Иди сюда.

Она шагнула к нему, тут же отступила и ткнула пальцем ему в лицо.

— Ты накурился.

— Сейчас не время.

— Папа тебя убьёт.

— Если доберётся, можешь рассказать сама.

Он посадил её на край ванны, расстегнул рюкзак и нашёл синий карман. Ингалятор был на месте. Туда же он положил две бутылки воды из кухни и фонарик. Кевин собирал в наволочку консервы, пока с улицы нарастал гул.

Первый удар пришёлся по кварталу ниже. Окна прогнулись внутрь и разлетелись. Самуэль успел повалить Майю на пол и накрыть собой. В квартиру ворвались вода, стеклянная крошка и запах вскрытого подвала: ил, бензин, канализация. Поток был не глубже щиколотки, до шестого этажа долетели только брызги, выбитые ударом о фасад, но внизу дом застонал всем каркасом.

Кевин лежал за кухонной стойкой, закрыв голову руками.

— Все целы? — крикнул он.

Майя под Самуэлем выдавила:

— Ты тяжёлый.

— Значит, цела.

Он поднялся и увидел улицу через пустую оконную раму.

Уэст-170-я исчезла. Вода шла между домами, таща двери, мусорные баки, целые куски ограждений. Жёлтое такси лежало на боку, прижатое к пожарной лестнице второго этажа. На его крыше сидел человек и держался за основание лестницы. Следующая машина ударила в такси, человека сорвало. Самуэль проводил его взглядом, но не увидел, где тот всплыл.

— Не подходи, — сказал он Майе.

Она уже стояла рядом.

— Где папа?

— Едет к нам.

— Ты слышал его?

— Он сказал, что приедет.

— А ты ему соврал, что дома.

Самуэль повернулся к сестре. Велосипедный шлем съехал ей на брови, по щеке тянулась пыльная полоса. За её спиной Кевин замер с наволочкой в руках.

— Отойди от окна, Кнопка.

— Ты соврал.

— Я знаю.

Они перебрались в коридор, где не было окон. Соседи сидели вдоль стен, прижимая детей и сумки. У миссис Картер из 6A была рассечена голень. Кровь текла в домашний тапок. Её сын жил в Куинсе и каждый день звонил в семь вечера; сейчас женщина пыталась набрать его, хотя телефон не включался.

— Мне нужна чистая ткань, — сказал Кевин.

— Ты врач? — спросила миссис Картер.

— Моя мама фармацевт. Это почти наследственное.

— Это вообще не наследственное.

— Тогда вам придётся довериться моему обаянию.

Он говорил, пока Самуэль резал кухонное полотенце и затягивал повязку. Миссис Картер шипела сквозь зубы, Майя светила фонариком и требовала, чтобы Кевин перестал заслонять. Пока Кевин болтал, руки хотя бы знали, что делать.

Потом воды внизу стало меньше. Грохот уходил дальше на восток, оставляя отдельные удары и автомобильные сигнализации. Одна выла без перерыва почти час, пока аккумулятор не ослаб и звук не превратился в хрип.

К ночи они вернулись в квартиру. Пол у окон был мокрым, поэтому устроились в коридоре на одеялах. Самуэль раздал воду: Майе больше, миссис Картер несколько глотков, себе и Кевину поровну. Кевин пересчитал банки.

— Кукуруза, фасоль, персики. Хлопья. Полпачки крекеров.

— На сколько хватит?

— Если ты продолжишь раздавать всем воду, ненадолго.

— У неё нога.

— Я не говорю, что не надо. Я говорю, на сколько этого хватит.

Самуэль включил телефон. Четыре процента заряда, сети нет. Он набрал отца. В динамике ничего не произошло, даже коротких гудков.

— Выключи, — попросил Кевин.

— Ещё раз.

— У тебя четыре процента.

— Я вижу.

— Тогда выключи.

Самуэль набрал снова. Майя наблюдала за ним с одеяла.

— Он не ответит, если вышки не работают, — сказала она.

— Спасибо, профессор.

— Не злись на меня.

Он выключил телефон и положил рядом. Майя придвинулась, коснулась лбом его плеча. Несколько минут они слушали радио миссис Картер. Голос ведущего прорывался сквозь треск: чрезвычайное положение, отступление воды, повторные толчки, не покидать верхние этажи, экономить питьевую воду. За официальными словами слышались другие голоса. Кто-то на студии плакал и пытался говорить тихо.

— Моя мама работает в аптеке на Вебстер, — сказал Кевин, глядя в потолок. — Если была на смене, она могла спуститься в подвал. Там склад высокий. Папа в Квинсе, но он умеет плавать. Очень плохо, правда. Как камень с руками.

— Они могли быть дома.

— Могли.

— Завтра вода уйдёт, посмотрим дорогу.

— Ты это знаешь или говоришь, потому что Майя слушает?

— Какая разница?

Кевин повернул голову к девочке. Она уже спала, сжав пальцами край толстовки Самуэля.

— Для неё, наверное, никакой.

Около трёх ночи снизу закричал мужчина. Один раз, потом ещё. Никто не пошёл смотреть. Самуэль пролежал с открытыми глазами до тех пор, пока усталость не выключила его на несколько часов.

ДЕНЬ ВТОРОЙ

Утром вода отступила до перекрёстка. В подъезде осталась густая серая жижа, на первых этажах плавали двери и мебель. Жильцы связали простыни и спустили с пожарной лестницы верёвку, но ею почти не воспользовались: боковая лестница в прачечную уцелела, если перепрыгнуть через выбитые ступени.

Самуэль оставил Майю с миссис Картер. Девочка потребовала идти с ним, потом потребовала хотя бы пистолет.

— Ты девять лет прожила, чтобы попросить у меня Glock?

— Чтобы защищаться.

— От чего?

Майя посмотрела на пустое окно.

— Не знаю. От всего.

Он проверил её ингалятор, поставил рядом бутылку и присел перед ней.

— Мы до магазина и обратно.

— А папу искать?

— Сначала вода.

— Ты всегда говоришь «сначала», когда не хочешь отвечать.

— А ты всегда споришь, когда я уже решил.

— Потому что ты плохо решаешь.

Кевин высунулся из коридора.

— Она тебя уничтожила. Можно идти, пока ты ещё способен нести рюкзак?

Самуэль показал сестре кулак. Она стукнула по нему своим.

Вода оставила на улице собственную расстановку: машины торчали носами из витрин, у автобусной остановки лежал холодильник, забитый мутной водой. На пожарной лестнице второго этажа висела простыня, и Самуэль долго не понимал, что под ней тело.

Грязь засасывала подошвы. Они шли вдоль стен, переступали через провода и не наступали в лужи с радужной плёнкой. Кевин нашёл деревянную рейку и проверял ею глубину перед каждым шагом.

— Если увидишь крысу размером с мою собаку, — сказал он, — не стреляй. Сначала спросим, съедобная ли.

— У тебя нет собаки.

— Поэтому размер любой.

В магазин на Огден-авеню вошли через пролом вместо витрины. Полки повалило к задней стене. Часть товара унесло, но на верхних уровнях остались банки, бутылки, батарейки. Они работали быстро: Самуэль складывал бутылки, Кевин проверял крышки и срок годности.

— Бери солёное поменьше, — сказал Кевин. — После него пить хочется.

— А сладкое?

— Сладкое нужно для психики.

— Ты четыре батончика положил.

— Психика большая.

У кассы нашлось ручное радио в разбитом наборе для ураганов. Кевин покрутил рукоятку, и из динамика полез белый шум. Он торжественно положил аппарат в рюкзак.

Когда они вышли, на тротуаре стояли двое мужчин. Один был в мокрой рабочей куртке, другой обмотал ладонь изолентой. Оба смотрели на воду.

— Оставьте сумки, — сказал тот, что в куртке.

Кевин перестал шутить.

— Там ребёнок, — ответил Самуэль. — Нам надо отнести ей воду.

— У всех кто-нибудь есть.

— Тогда ищите себе.

Мужчина сделал шаг. Самуэль снял рюкзак с одного плеча, достал Glock и передёрнул затвор. Патрон вошёл в патронник с сухим щелчком, который оказался громче воды, капающей с козырька.

Ствол ходил из стороны в сторону. Мужчина видел это. Он поднял руки, но не отступил.

— Палец убери, малыш.

— Назад.

— Ты себя застрелишь.

— Назад!

Второй потянул товарища за рукав. Они ушли к перекрёстку, оборачиваясь. Самуэль держал пистолет поднятым, пока Кевин не коснулся его локтя.

— Всё. Их нет.

— Я вижу.

— Палец убери со спуска.

— Не учи меня.

— Убери палец, Сэм.

Палец действительно лежал внутри скобы. Самуэль вытянул его вдоль рамки.

— Вот так, — сказал Кевин. — Теперь положи пушку в рюкзак и никогда больше не направляй на меня.

— Я на тебя не направлял.

— Она дрожала. Ты направлял на весь Бронкс по очереди.

Обратно они шли быстрее. Рюкзаки били по спинам, бутылки звякали, хотя Кевин обмотал их футболкой. Самуэль несколько раз оглядывался. Мужчины за ними не пошли.

Майя встретила их в дверях и сразу потянулась к синему пакету.

— Что принесли?

— Воду.

— Кроме скучного.

Кевин достал шоколадный батончик.

— Для самого опасного человека в доме.

Майя прищурилась.

— Один?

— Видишь, Сэм? Никакой благодарности. Цивилизация пала именно из-за этого.

Она отломила треть и протянула ему. Кевин взял, поклонился и съел сразу. Самуэль смотрел на них и впервые за утро смог нормально вдохнуть.

Во дворе соседи написали имена пропавших на внутренней стороне двери подъезда. Маркер нашёлся красный. Рядом с каждым именем ставили адрес или место работы: ДЭВИД КАРТЕР — КУИНС; ЛИНДА ПАК — АПТЕКА, ВЕБСТЕР-АВЕНЮ; МАЛКОЛЬМ БРУКС — 44-Й УЧАСТОК.

— Не пиши «пропал», — сказал Самуэль мужчине с маркером.

— Я ничего не пишу, парень. Только имена.

— Он на смене.

— Хорошо.

— Он коп. Он знает, куда идти.

Мужчина кивнул и перешёл к следующему имени.

Самуэль поднялся наверх, сел возле радио и почти час крутил ручку. На полицейских частотах вспыхивали короткие переговоры. Улицы называли быстрее, чем он успевал запоминать. Один голос запросил помощь у стадиона, другой повторил, что мост закрыт. Сорок четвёртый участок не ответил ни разу.

— Папа мог уйти оттуда, — сказала Майя.

— Конечно.

— Он придёт завтра?

— Может быть.

— Это не ответ.

— Другого пока нет.

Она отвернулась и легла рядом, положив голову ему на бедро. Через несколько минут её дыхание выровнялось. Самуэль открыл банку персиков, отдал ей самые крупные куски, когда она проснулась, и сам выпил сироп со дна. Ночью они с Кевином дежурили по очереди. Самуэль проспал чуть больше четырёх часов и впервые не увидел снов.

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

Толчок начался после полудня. Сначала в стакане задрожала вода, потом шкаф проехал по полу и ударился в стену. Самуэль схватил Майю за капюшон, Кевин подхватил радио. Они выбрались в коридор за секунду до того, как потолок в гостиной просел и лопнул по шву.

На лестничной клетке люди кричали друг на друга, пытаясь решить, спускаться или оставаться. Снизу поднялось облако гипсовой пыли. Дом качнуло ещё раз, и наружная стена квартиры 6B разошлась от окна до пола. В щель вошёл дневной свет.

Над городом двигались красные точки. Они появлялись высоко, падали почти вертикально, замедлялись перед крышами и исчезали между кварталами. Белые вспышки отвечали им откуда-то с юга. На несколько секунд над Гарлемом поднялся столб света; затем погас.

— Это военные? — спросил Кевин.

— Похоже.

— На что?

Самуэль не нашёл ответа.

Они перенесли вещи в квартиру 6C, где хозяева не вернулись. Там уцелели окна спальни, а дверь открывалась внутрь и её можно было подпереть комодом. Воды после толчка осталось четыре бутылки. Одна разбилась вместе с банками; стекло плавало в томатном соусе.

Ближе к вечеру внизу началась стрельба. Короткие очереди прошли по соседней улице, затем кто-то выпустил целый магазин одиночными. Между выстрелами слышались крики. Последний человек кричал дольше остальных, а потом в квартале остались вода в трубах лопнувшего гидранта и потрескивание пожара.

Кевин сидел у двери с рейкой в руках.

— Я бы сейчас согласился на тех двух мужиков, — прошептал он. — Они хотя бы разговаривали.

Внизу скрипнула ступень.

Самуэль вскинул Glock. Кевин посмотрел на его палец. Самуэль положил его вдоль рамки.

На пятом этаже кто-то ударился о стену. Сразу двое, судя по звуку. Потом шаги продолжились. Одинаковый темп, остановка, ещё четыре шага. Майя сидела в ванной, обняв рюкзак. Самуэль велел ей запереться и не открывать даже на пароль.

В щель под дверью вошли две тени.

— Кто там? — спросил Кевин.

Ответа не было.

Обе тени повернулись одновременно. Самуэль видел это по движению света. Затем в дверь ударили двумя телами. Комод сдвинулся на несколько сантиметров.

— Держи! — крикнул он.

Кевин навалился плечом. Новый удар прижал его к стене. Дверная рама треснула. В проёме показалась рука женщины с пятого этажа. Самуэль вспомнил, как утром она носила воду миссис Картер. Теперь пальцы были разорваны до костей и всё равно тянулись к его лицу.

За ней стоял мужчина. Оба наклонили головы вправо под одним углом.

Самуэль выставил Glock вперёд и нажал на спуск.

Первый выстрел ушёл в потолок. Второй выбил щепу из двери. Женщина пролезла наполовину, Кевин закричал. Самуэль выстрелил ещё трижды. Её тело дёрнулось и упало поперёк проёма. Мужчина переступил через неё сразу, без взгляда вниз.

Под кожей его шеи двигались чёрные нити.

Самуэль стрелял, пока Кевин не захлопнул дверь, прижав тело снаружи. Последняя пуля вошла в косяк. В квартире пахло порохом и раскалённой пылью.

— У него под кожей что-то двигалось, — сказал Кевин и замолчал, будто услышал собственные слова.

— Всё, — сказал Кевин. — Сэм. Всё.

Самуэль держал Glock обеими руками. Затвор был впереди. Он видел пистолет, но перестал чувствовать пальцы.

Из ванной кричала Майя.

— Открой ей, — сказал он.

— Сам открой.

— Я не могу.

— Можешь. Положи пушку.

Самуэль опустил оружие на пол, сделал два шага к кухне и согнулся над раковиной. В желудке почти ничего не было; его выворачивало водой и персиковым сиропом. Кевин стоял рядом, придерживал за плечо и молчал.

Когда Самуэль смог подняться, Майя уже вышла. Она смотрела на кровь, протёкшую под дверью.

— Это соседка с пятого? — спросила она.

— Не смотри.

— Она приносила миссис Картер воду.

Самуэль схватил полотенце и затолкал под дверь.

— Они болели, — сказал он.

— Ты её убил?

— Она пыталась войти.

— Ты её убил?

— Да.

Майя кивнула, словно получила ответ на пример. Потом подошла и взяла его за два пальца. Ладонь у неё была тёплой и влажной.

— Папа сказал бы, что ты нас защитил.

Самуэль выдернул руку резче, чем хотел.

— Не говори за него.

Майя отступила. Кевин открыл рот, но Самуэль посмотрел так, что тот отвернулся.

Этой ночью они не зажигали фонарь. За дверью иногда что-то шевелилось. Самуэль сидел с пистолетом на коленях и считал выстрелы. Семь. Он вынул магазин, насчитал в нём семь патронов и добавил тот, что оставался в патроннике. Всего восемь. Потом считал снова, потому что не доверял себе.

Майя уснула, отвернувшись к стене. Самуэль хотел коснуться её плеча, но не сделал этого.

ДЕНЬ ЧЕТВЁРТЫЙ

Утром она простила его раньше, чем он успел попросить.

Самуэль проснулся от щелчка по носу. Майя сидела на корточках возле матраса и держала указательный палец наготове.

— Ещё раз, и останешься без пальца, — сказал он.

— Ты храпел.

— Я не храплю.

— Кевин, он храпел?

Кевин, сидевший у окна с радиоприёмником, поднял большой палец.

— Как грузовик, который съел другой грузовик.

— Предатели.

Майя улыбнулась. В бледном утреннем свете она выглядела младше девяти: спутанные косички, чужая толстовка поверх пижамы, синий ингалятор в руке. Самуэль вспомнил, как отдёрнул пальцы ночью, и притянул её к себе. Она выдержала объятие секунды три, затем забарахталась.

— Ты пахнешь.

— Вчера меня стошнило. Спасибо за наблюдение.

— И зубы не чистил.

— Ещё новости?

— Кевин съел последний батончик.

— Это клевета, — сказал Кевин. — Он был повреждён. Я избавил группу от риска.

Еды оставалось на один скудный приём. Воды — меньше бутылки. Майя дважды пользовалась ингалятором ночью; приступ прошёл, но после нескольких шагов она садилась и дышала через рот. Самуэль не хотел снова оставлять её. Он также не мог взять её туда, где за дверью лежала женщина с пятого этажа, а на улицах появилось то, что двигало людьми одним рывком.

Кевин разложил на полу карту, вытащенную из бардачка разбитой машины.

— Здесь большой супермаркет, — сказал он, ведя ногтем к Фордхэм-роуд. — С фасада всё вынесли, но склад сзади. Если крыша не рухнула, там должны быть бутыли.

— Далеко.

— Ближе пусто. Мы вчера проверили.

— Я пойду один.

— И кто будет говорить тебе, когда ты делаешь глупость?

— У меня Майя есть.

— Она остаётся здесь.

Майя подняла голову.

— Я никуда не остаюсь.

— Останешься, — сказал Самуэль.

— После вчерашнего?

— Дверь укрепим. Шкаф подвинем. Ты будешь в дальней комнате.

— Нет.

— Кнопка.

— Нет.

— Мы не можем тащить тебя через улицы.

— Я сама пойду.

— У тебя дыхание свистит.

Она втянула воздух носом и задержала, пытаясь доказать обратное. Через несколько секунд кашлянула и отвернулась.

Самуэль сел перед ней.

— Послушай. Мы принесём воду, и тогда уйдём из дома. Найдём людей, найдём папу. Но сейчас ты останешься здесь и сделаешь всё, что я скажу.

— С каких пор ты босс?

— С тех пор, как больше некому.

Слова вышли грубее, чем он хотел. Майя посмотрела на радио, на дверь, под которой темнело полотенце, и больше не спорила.

Они перенесли матрас в дальнюю спальню, поставили комод поперёк входной двери, оставив щель, через которую Майя могла протиснуться, и показали ей, как окончательно завалить проход. Самуэль положил рядом фонарик, ингалятор, кухонный нож, воду и банку кукурузы с уже отогнутой крышкой.

— Не открывай никому, — сказал он.

— Даже тебе?

— Мне можно.

— Пароль.

— Опять?

— Иначе не ты.

Самуэль подумал.

— Самый высокий.

— Самый вонючий.

— Договорились.

У двери Майя поймала его за рукав.

— Принеси шоколадное молоко.

— В конец света тебе шоколадное молоко?

— В обычное время ты всё равно не покупаешь.

— Если найду.

— И папу.

— Майя...

— Сначала молоко. Папа тяжелее.

Кевин вышел в коридор, оставив их вдвоём. Майя обняла Самуэля, уткнувшись лицом в его грудь. Он прижал ладонь к её затылку, чувствуя пальцами тугие основания косичек.

— До полудня, — сказал он.

— Ты не умеешь приходить вовремя.

— Сегодня научусь.

На пятом этаже заражённых не было. Тело женщины лежало у стены, тело мужчины — на площадке. Чёрные нити под кожей застыли. Самуэль спускался, глядя на носки своих кроссовок.

— Она была уже мертва, когда вошла, — произнёс Кевин.

— Откуда знаешь?

— Не знаю. Хочу, чтобы было так.

Они вышли через прачечную и повернули на север. День оказался ясным. На небе не было самолётов; длинные белые следы, привычно перечёркивавшие Бронкс, исчезли. KX-9 больше не виднелся, зато Луна висела над крышами днём, бледная и неправильная по положению. Самуэль старался на неё не смотреть.

До Фордхэм-роуд добрались за два часа. Приходилось обходить провалы, подниматься на лестницы, перелезать через машины. Возле школы им попалась колонна из пяти человек. Они шли на юг, неся на двери раненого мужчину. Никто не предложил помощи; обе группы лишь уступили друг другу место и разошлись.

— Хороший у нас теперь этикет, — сказал Кевин. — Не стреляем — уже вежливые.

Самуэль не ответил.

Супермаркет занимал первый этаж многоуровневой парковки. Передняя часть выгорела, но задняя стена уцелела. Они пролезли через погрузочные ворота. Внутри пахло мясом из отключившихся холодильников. Кевин натянул футболку на нос.

— Если переживу, больше никогда не ем колбасу.

— Ты говорил то же после той шаурмы.

— Тогда я был молод.

Они нашли склад бутилированной воды за упавшим стеллажом. Большие упаковки не унести; каждый взял по две литровые бутылки, сухие пайки, упаковку галет. В кассовой зоне лежала коробка маленьких шоколадных напитков. Кевин поднял один над головой.

— Кнопка назначит меня любимым братом.

— Ты ей не брат.

— После этого стану.

Самуэль впервые за день улыбнулся. Кевин сунул коробочку в боковой карман его рюкзака и застегнул молнию.

На обратном пути они поднялись в сервисную галерею, чтобы обойти затопленный подземный проезд. Узкий бетонный коридор шёл над магазином. В стенах были двери к вентиляционным камерам, в потолке тянулись кабели. Откуда-то капала вода.

Кевин рассказывал, как однажды съел двенадцать острых крылышек ради бесплатной футболки. История была длинной, с отступлениями про официантку, правила конкурса и нечестный соус. На середине он замолчал.

— Там кто-то.

Аварийная дверь впереди приоткрылась. В коридор вышло существо в мокром домашнем халате. Левая сторона лица сползла к воротнику, шея была вывернута, а под кожей шевелились чёрные нити. На запястье болтался красный браслет.

— Мисс Хейз? — позвал Кевин.

Самуэль вытащил Glock.

— Назад.

— Мисс Хейз, это мы. Кевин и Сэм.

Существо сделало шаг. Рот раскрылся слишком широко.

Самуэль выстрелил.

Тело ударилось о стену и село на пол. По халату быстро расползалось тёмное пятно. Кевин повернулся к Самуэлю так резко, словно пуля прошла рядом с ним.

— Сэм! Какого хрена ты делаешь?

— Не подходи к ней!

— К ней? Это мисс Хейз!

— Посмотри на шею!

Кевин опустился рядом с женщиной и коснулся её шеи двумя пальцами.

— Там кровь. Больше ничего.

Самуэль видел, как чёрные нити собираются вокруг раны и уходят под подбородок.

— Ты не видишь?

Кевин убрал руку. Несколько секунд смотрел на мисс Хейз, затем на Самуэля.

— Ты её убил.

Над ними скрипнул металл. Кевин успел поднять голову.

Вентиляционная решётка сорвалась. Из темноты опустилось что-то длинное, составленное из суставов разной толщины. На конце раскрылись пальцы, слишком многочисленные для одной кисти. Они обхватили Кевина за плечи и дёрнули вверх.

Самуэль поймал его за руку.

Кевин ударился спиной о стену. Кепка слетела. Он кричал имя Самуэля и цеплялся второй рукой за его запястье. Существо тянуло без рывков, с ровной силой подъёмного механизма.

— Держу! — заорал Самуэль. — Держу тебя!

Пальцы Кевина были скользкими. Кожа на костяшках содралась о бетон. Самуэль упёрся ногой в дверную раму и почувствовал, как плечо выворачивается из сустава.

Кевин посмотрел вверх.

— Сэм, я его вижу.

Рука выскользнула.

Кевин взлетел к пролому, ударился бедром о край и исчез. Раздался короткий хруст. Самуэль выхватил Glock и выстрелил дважды. Вспышки показали влажную серую поверхность, кабели, кровь на бетоне. Что-то быстро ушло по перекрытию. Звук удалился раньше, чем Самуэль успел снова прицелиться.

У аварийной двери блестела кровь. Тела мисс Хейз там больше не было.

— Кевин!

Он подпрыгнул, не достал до пролома, притащил пластиковый ящик и встал на него. Ящик треснул. Самуэль упал, разбил локоть, поднялся и полез по трубам. Металл гнулся под ногами. В отверстии было темно; оттуда тянуло горячей резиной и чем-то приторно-сладким.

— Кевин!

Никакого ответа.

Самуэль кричал, пока голос не сорвался. Потом понял, что стоит посреди коридора с поднятым пистолетом и ждёт, когда существо вернётся за ним. Он опустил оружие. На полу лежала кепка Кевина. Самуэль поднял её, стряхнул бетонную пыль и сунул под лямку рюкзака.

До полудня он уже не успевал.

По дороге назад время распалось на отдельные действия. Перешагнуть через провод. Проверить поворот. Не поскользнуться на стекле. Пить нельзя, Майе нужнее. Потом он всё-таки открыл бутылку и сделал два глотка, потому что язык прилипал к нёбу. У одного дома пришлось спрятаться под перевёрнутым фургоном, пока по улице проходили четверо заражённых. Они двигались с разной длиной шага, но одновременно останавливались и одновременно поворачивали головы. Самуэль лежал в масляной грязи, прижав Glock к груди, и слышал, как восемь патронов превратились в пять.

Когда показался его дом, солнце стояло уже за крышами. Дверь прачечной была сорвана. На лестнице появились новые трещины.

Самуэль поднялся на шестой этаж и постучал условленным ритмом.

— Майя. Это я.

За дверью было пусто.

— Самый высокий.

Он подождал.

— Кнопка, открой.

Самуэль ударил кулаком сильнее. Комод не шевельнулся.

— Самый вонючий! Майя, я вернулся!

Он опустил рюкзак и начал толкать дверь плечом. Комод с другой стороны скреб по полу, уступая по сантиметру. Самуэль задыхался, матерился, обещал больше никогда её не оставлять, просил только ответить.

Замок щёлкнул.

Дверь приоткрылась сама. За ней никого не было.

Самуэль протиснулся внутрь. Комод стоял не у входа, а у стены, хотя он точно помнил, как они пододвинули его к двери. В гостиной стало светлее. Боковую стену проломило, через дыру виднелась соседняя квартира и кусок неба. По полу тянулась полоса битого кирпича.

— Майя?

Она сидела в дальней спальне возле шкафа, обхватив колени. Куртка была застёгнута до подбородка. Косички растрепались, одна резинка пропала.

Самуэль упал перед ней на колени.

— Ты цела? Где болит? Покажи.

Майя смотрела мимо него на дверь.

— Кнопка. Посмотри на меня.

Её взгляд медленно перешёл к его лицу.

— Они вошли?

Она кивнула.

— Кто?

Майя не ответила.

Самуэль ощупал её руки, плечи, затылок. Крови не было. Ладони оказались холодными, и он растирал их своими, пока не заболели пальцы.

— Я опоздал. Прости. Я не мог быстрее.

Она позволила обнять себя. Самуэль чувствовал под курткой её узкую спину и старался не думать, почему от неё пахнет сырой штукатуркой.

— Где Кевин? — спросила она после паузы.

Самуэль зажмурился.

— Его забрали.

— Кто?

— Не знаю.

— Надо идти туда, где люди.

Он отстранился.

— Куда?

— Туда, где люди.

— Сейчас ночь. Пойдём утром.

Она снова посмотрела на дверь.

Самуэль принёс воду. Майя коснулась горлышка губами и вернула бутылку.

— Пей.

— Не хочу.

— Ты весь день почти без воды.

— Не хочу.

Он достал коробочку шоколадного напитка, помятую, но целую.

— Смотри, что Кевин нашёл.

Майя посмотрела на рисунок какао-бобов и не протянула руку.

— Потом.

— Ты ради него устроила мне допрос утром.

— Потом, Сэм.

Самуэль убрал коробочку. Он решил, что она видела что-то в квартире и боится сказать. Сам тоже не рассказывал ей, как исчез Кевин; может быть, люди после такого всегда молчали и ждали, пока кто-нибудь угадает нужный вопрос.

Он проверил пролом. В соседней квартире никого, на кирпичах тёмные влажные следы. Перетащил матрас в кухню, подальше от стены, забаррикадировал дверь снова и положил Glock рядом. Майя легла спиной к нему.

— Папа придёт? — спросил Самуэль, сам не понимая, зачем задал вопрос ей.

Она не ответила.

— Кнопка?

— Надо идти туда, где люди.

Самуэль взял её за руку. Пальцы лежали в его ладони спокойно и холодно. Он держал их, пока сам не провалился в короткий сон.

ДЕНЬ ПЯТЫЙ

Радио заговорило в пять сорок утра.

Голос повторялся каждые три минуты, сначала почти неразборчиво, затем чище, когда Самуэль повернул рукоятку и поставил приёмник возле пролома.

— ...коридор номер семь. Южный периметр Ван-Кортландт-парка. Подход с Мошолу-паркуэй и Ван-Кортландт-парк-Саут. Следуйте белым указателям. Оружие держать разряженным, затвор открытым. Не приближаться к периметру вне обозначенного коридора. Повторяю...

Самуэль прослушал сообщение четыре раза, развернул карту и провёл пальцем от Уэст-170-й к северу. На бумаге дорога казалась короткой: там не было ни воды в низинах, ни проваленных перекрёстков, ни существ, которые умели вытаскивать человека через потолок.

— Там помогут, — сказал он.

Майя сидела у стены и смотрела на серое небо.

— Надо идти туда, где люди.

— Да. Ты это уже говорила.

Он попытался улыбнуться. Она не посмотрела.

Самуэль уложил в рюкзак две бутылки воды, три сухих пайка, радио, ингалятор, шоколадный напиток и кепку Кевина. Проверил Glock: четыре патрона в магазине, ещё один в патроннике. Сообщение требовало разрядить оружие, но без пистолета открытая улица казалась ещё длиннее. Самуэль убрал Glock за пояс, под толстовку.

— Поешь.

Майя отломила кусок галеты, подержала во рту и положила остаток рядом.

— Воды.

— Не хочу.

— Ты заболеешь.

— Не хочу.

Самуэль сделал несколько глотков сам. Во рту всё равно оставался бумажный привкус. Когда он поднял рюкзак, мышцы вдоль позвоночника свело, и пришлось упереться рукой в стену.

— Держись рядом, Кнопка. Если скажу бежать, бежишь. Если скажу лечь — ложишься. Без вопросов.

— Хорошо.

Самуэль почти хотел, чтобы она снова начала спорить.

Они вышли на лестницу. Возле квартиры 6B лежала тетрадь Майи. Сквозняк листал страницы с примерами, потом открыл рисунок: дом, три фигурки, два белых круга. Самуэль хотел поднять лист, но рюкзак уже резал плечи, и до парка было шесть миль. Он прижал рисунок осколком кирпича к полу.

— Папа увидит, когда вернётся, — сказал он.

Майя прошла мимо.

С улицы они поднялись к Гранд-Конкорс. Держались середины широкого проспекта, потому что возле фасадов сыпалось стекло, а из провалов метро тянулись дым и пар. На разделительной полосе валялись дорожные знаки. Зелёный щит с названием улицы был согнут вокруг фонарного столба, как лист бумаги.

На борту автобуса белела свежая стрелка; рядом стояли цифра семь и буква N. Дальше стрелки повторялись каждые два квартала. Некоторые указывали в обход завалов, другие вели через дворы.

— Видишь? — спросил он. — Мы правильно идём.

Майя кивнула.

На проспекте попадались люди, но никто не подходил близко. Женщина с перевязанной головой увидела их из окна второго этажа и замахала рукой. Самуэль поднял ладонь в ответ. Женщина продолжала смотреть куда-то за его плечо, потом резко закрыла жалюзи.

— У неё нет радио, наверное, — сказал Самуэль. — Надо было крикнуть про парк.

Майя стояла рядом, опустив руки.

К полудню асфальт нагрелся. Самуэль снял толстовку, дал Майе свою кепку и дважды останавливался, чтобы напоить её. Оба раза пил сам. В первой бутылке осталось меньше половины.

Возле Фордхэм-роуд дорогу перегородил провал. Автобус лежал поперёк, задними колёсами на одном краю, передней частью на другом. Под ним в темноте блестела вода. Белая стрелка шла прямо по борту.

Самуэль забрался первым. Корпус скрипел, стекло хрустело под ладонями. Внутри сиденья свисали с креплений; проход превратился в наклонный тоннель. Он спустился к передней двери и обернулся.

— Давай. Медленно.

Майя ступила на порог. Автобус качнулся сильнее, чем Самуэль ожидал от её веса. Он замер, затем протянул руку.

— Прыгай ко мне.

Она вложила ладонь в его пальцы. Кузов просел ещё немного, металл застонал над провалом. Самуэль потянул сестру, сам едва удержался и свалился на колени. Несколько секунд они сидели на асфальте, пока автобус покачивался за спиной.

— Тяжёлый рюкзак, — сказал Самуэль и сдвинул лямку. — Надо было меньше воды брать.

Майя смотрела на провал.

У аптеки они услышали голоса. Трое заражённых стояли между перевёрнутыми стеллажами и по очереди произносили один и тот же короткий звук. Один начинал, двое подхватывали. Самуэль увёл Майю в служебную комнату, закрыл дверь и прижал ладонь к её рту.

Шаги остановились с другой стороны.

Три головы коснулись двери почти одновременно. Дерево тихо скрипнуло. Самуэль достал Glock, но стрелять не стал. Восемь минут они сидели на полу между коробками подгузников и канцелярскими папками. Заражённые ушли так же вместе, как пришли.

Самуэль отпустил сестру.

— Всё нормально?

Она кивнула.

— Ты можешь говорить. Они ушли.

— Всё нормально.

Она повторила его слова в том же порядке и с той же паузой.

Он посмотрел на неё дольше обычного. Майя отвела глаза, и Самуэль почувствовал стыд: она пережила нападение одна, а он проверял её, как отец проверял его.

— Прости, — сказал он. — Я устал.

— Ты устал.

— Мы почти дошли.

— Почти дошли.

Самуэль убрал пистолет и открыл дверь.

В школьном подвале нашлась вода. Канистра стояла под аварийным краном, закрытая крышкой. Самуэль уже перелил часть в пустую бутылку, когда заметил бензиновую плёнку. Понюхал горлышко и выплеснул воду на пол.

— Потерпим, — сказал он. — В лагере будет чистая.

Он сомневался, что пройдёт ещё два квартала, но прошёл двадцать. Ступни горели, разбитое в сервисной галерее колено распухло. Когда перед глазами появлялись чёрные точки, Самуэль останавливался и делал вид, что сверяется с картой.

Майя двигалась ровно. Не просила на руки, не жаловалась, не пользовалась ингалятором. Самуэль был благодарен ей за это и одновременно хотел услышать хоть одно недовольное слово.

— Помнишь, как папа повёз нас на Кони-Айленд? — спросил он.

Она шла рядом.

— Ты съела сахарную вату и тебя вырвало на его ботинки.

— Помню.

— Врёшь. Тебе было четыре.

— Помню.

— Какого цвета ботинки?

Майя повернула голову. Козырёк разрезал лицо тенью, и Самуэль не различил её глаз.

— Надо идти туда, где люди.

— Я знаю! — Он остановился. — Я знаю, куда мы идём. Можешь не повторять?

Она тоже остановилась.

Самуэль сжал переносицу. Голова пульсировала в такт сердцу.

— Прости. Я не на тебя злюсь. Я просто... Кевин бы сейчас говорил без остановки. Он бы уже придумал рейтинг консервов, которые будет есть до конца жизни. Папа заставил бы нас идти строем. А ты молчишь, и я не знаю, как тебе помочь.

— Мы почти дошли.

Фраза прозвучала тихо. Майя уже шла к следующей белой стрелке.

Они вышли к Мошолу-паркуэй ближе к вечеру. Деревья стояли в грязи по нижние ветви. Между стволами тянулись чёрные нити, похожие на кабель без изоляции; некоторые уходили под землю, другие обрывались в воздухе. Самуэль обошёл их по проезжей части.

На севере раздался низкий удар. Воздух дрогнул в груди, как бас возле огромной колонки. Через минуту импульс повторился. Затем прозвучали три коротких выстрела.

— Там люди, — сказал Самуэль.

Майя подняла голову.

— Там люди.

Ван-Кортландт-парк начинался за разбитым перекрёстком. На открытом поле трава ещё держала летний цвет. За пять дней Самуэль успел забыть, что зелень бывает такой густой. На дальней стороне стояли заграждения: тёмные секции одинаковой высоты, вышки с белыми огнями, машины без опознавательных знаков. Над ними поднималась тонкая мачта с вращающимся кольцом. Люди двигались вдоль периметра быстро и по двое.

Самуэль засмеялся. Получился хрип, но он не остановился. Он повернулся к Майе и обнял её.

— Мы дошли. Слышишь? Мы дошли.

Она стояла, прижав руки к бокам.

За заграждениями двигались существа в чёрных панцирях. У одного голова уходила в плечо, у другого лицо пересекали натянутые чёрные волокна. Оружие казалось продолжением их рук. Самуэль достал Glock и опустил ствол к земле.

На вышке повернулся прожектор.

— Стоять! — Голос из громкоговорителя был человеческим. — Остановиться на месте!

Самуэль поднял свободную руку.

— Мы выжившие! Нас двое!

Ближайшее существо разомкнуло челюсти. Голос пришёл с задержкой, будто рот только изображал речь:

— Пистолет на землю!

Самуэль не двинулся: в аптеке заражённые передавали друг другу один и тот же звук, поэтому человеческий голос ничего для него не доказывал.

— Не подходите!

Сразу шесть стволов поднялись над заграждением. Они смотрели не прямо на него, а немного левее.

— У меня сестра! — крикнул Самуэль. — Ей девять! У неё астма!

Существа переговаривались обычными мужскими и женскими голосами. Одно опустилось на колено, другое навело на поле устройство с широкой квадратной рамой. Красная точка пробежала по траве возле Майи.

— Парень, не двигайся!

— Я не двигаюсь!

— Медленно отойди от него вправо. Три шага.

Самуэль посмотрел на Майю. Она стояла в его кепке, с опущенным козырьком, маленькая на пустом поле.

— От кого?

— Сделай три шага вправо!

— Здесь моя сестра!

— Отойди от этого!

Самуэль поднял Glock. Ствол переходил с одной изломанной фигуры на другую.

— Не подходите!

— Парень, опусти оружие!

— Сначала опустите свои!

Квадратная рама возле заграждения наклонилась.

Звуковой удар пришёл через воздух и кости и загоревшиеся прожекторы ослепили глаза. Самуэль согнулся, но Glock удержал. Ближайшее существо дрогнуло. На один миг чёрные волокна исчезли, и под ними оказалось человеческое лицо в армейском шлеме.

Самуэль моргнул. Перед ним снова стояла тварь.

Второй импульс прошёл через зубы. Из носа на губу потекла кровь. Панцири осыпались с фигур бесшумными клочьями, обнажая чёрные полевые костюмы, руки, человеческие лица. За периметром стояли шестеро людей. Glock был наведён в грудь молодого бойца.

— Парень... куда ты целишься?

Красный браслет всплыл в памяти раньше лица. Вместе с ним вернулся крик Кевина: «Сэм! Какого хрена ты делаешь?» Мисс Хейз лежала у стены. Самуэль смотрел на чёрные нити под её кожей. Теперь он не знал, были ли они там.

— Не на нас! — крикнул боец. — Слева от тебя!

Самуэль резко обернулся.

Майя стояла рядом: косички, жёлтая футболка, кепка Кевина. Самуэль видел девочку, которую вывел из дома.

— Там Майя.

— Рядом с тобой нет ребёнка! Отойди от него!

Майя подняла лицо.

— Братик.

Третий импульс согнул траву полосой. Самуэль упал на колени. Glock вылетел из руки.

Лицо Майи осталось на месте, а плечо на долю секунды оказалось выше головы. Из-под куртки показалась чужая белая рука. Самуэль моргнул. Сестра вернулась, но её тень лежала в другую сторону.

— Остановите! — закричал он. — Вы ей больно делаете!

Лицо раскрылось на несколько лиц, наложенных друг на друга. Один рот кричал, второй улыбался, третий был забит чёрной тканью. Потом всё собралось обратно: косички, кепка, тонкая шея.

Самуэль пополз к ней.

— Кнопка.

Трава под её ногами легла глубже, чем должна была.

Кепка, которую Самуэль утром надел на сестру, лежала в траве. Под ней не было головы. Детская жёлтая футболка оказалась втянута в складку серого мяса.

Изображение больше не собралось.

То, что шло рядом с ним, начало расправляться. Сложенная в плотный, почти человеческий объём биомасса раскрывалась слоями; серая масса поднялась выше человеческого роста и продолжала расти. Человеческие тела были втянуты в неё до груди, до плеч, иногда до половины лица. Ноги в разных ботинках касались земли и поднимались в одном ритме. Руки переплетались, удерживая тяжёлое туловище. Между ними натягивались чёрные волокна, проходили под кожей и входили в открытые рты. Фрагменты курток, ремней, волос и детской пижамы двигались вместе с плотью.

Самуэль увидел красный браслет мисс Хейз.

Потом нашёл Майю.

Её лицо было в передней части массы, чуть ниже двух чужих голов. Кожа оставалась целой. Одна косичка свисала на серую складку, в волосах сидела белая строительная пыль. Глаза были закрыты.

Самуэль перестал ползти.

Лицо открыло глаза.

— Братик.

Голос пришёл сразу из нескольких грудных клеток. Низкие частоты накладывались друг на друга, а слово всё равно звучало её голосом.

Пауза растянулась на один вдох.

— Братик.

Самуэль увидел Glock в траве.

Он схватил его обеими руками и выстрелил.

Первая пуля вошла рядом с лицом Майи. Вторая выбила чёрную жидкость из узла, где сходились три плеча. Самуэль кричал её имя, стрелял и не видел прицела.

— Майя! Майя, прости меня!

Организм качнулся к периметру. Бойцы открыли огонь по верхней части массы. Пули рвали плоть, но ноги продолжали двигаться.

— Кнопка, прости! Прости!

Пятый выстрел отбросил детское лицо назад. Затвор Glock остался отведённым. Самуэль продолжал давить на спуск. Палец ходил, оружие больше не отзывалось даже щелчком.

Масса выбросила вперёд несколько рук. Одна ударила Самуэля в грудь и перевернула на спину. Над ним раскрылись лица, волосы, пальцы. Чёрные волокна потянулись из складок к его рту.

— Окамото, справа! — крикнули у заграждения.

Справа прошли три коротких белых импульса.

Первый прожёг отверстие в верхнем узле. Второй перерезал тяжёлое туловище по диагонали. Третий вошёл в основание массы, и все её конечности одновременно потеряли силу. Организм осел, как мокрая одежда, сброшенная на землю.

Самуэль лежал, закрыв лицо руками.

— Не трогать останки! — крикнул женский голос. — Датчики на второй диапазон. Медика к мальчику, оружие у него пустое.

К нему подбежала женщина в чёрном полевом костюме. Тёмные кудри были кое-как стянуты на затылке, несколько прядей прилипли к виску. На правом предплечье крепилось оружие без видимого магазина; от трёх узких пазов поднимался пар.

Окамото ногой отодвинула Glock и присела рядом.

— Слышишь меня?

Самуэль смотрел туда, где лежала масса. Белое пламя медленно проходило по чёрным волокнам, не переходя на траву. Лицо Майи больше не было видно.

— Как тебя зовут? — спросила женщина.

Он ответил не сразу.

— Самуэль.

— Самуэль, посмотри на меня.

На её груди не было имени, только потёртая нашивка с надписью ECHO. За ней медик ждал на колене, не приближаясь.

— Я её сюда привёл, — сказал Самуэль.

Женщина оглянулась на обугленный след, затем снова на него. Она ничего не сказала.

— Я её сюда привёл.

Она подняла ладонь, останавливая медика, и осталась рядом.

Самуэль сидел в примятой траве. Руки лежали на коленях, палец всё ещё сгибался, повторяя бесполезное движение. В нескольких шагах от него лежал отцовский Glock с открытым затвором.

GOЯD · СИНДРОМ ВЫЖИВШЕГО

ИСТОРИЯ III

МОНГОЛ

2017 · ХӨВСГӨЛ, МОНГОЛИЯ / БУРЯТИЯ, РОССИЯ

I. Чужой олень

Олень съел рукав отцовской куртки и сделал вид, что так и было.

Ганболд обнаружил дыру за завтраком. Он сунул два пальца в мокрый край ткани, посмотрел на оленя за окном, потом на сына.

— Твой друг?

— Он мне не друг.

— Тогда с чужих врагов спрос вдвойне.

— Опять в телефоне? Есть хоть что-нибудь новое?

— Почти ничего. Вот это наконец открылось.

Мөнхбаяр не отрывался от телефона. На экране появлялась одна полоска, ненадолго и чаще почему-то ночью. На экране грузовик пытался вытащить из грязи другой грузовик и сам ложился набок; под подписью стояло: «семь месяцев назад». В последнее время почти всё, что успевало догрузиться, было старым — ролики, сообщения, куски новостей. Номин смотрела через плечо брата и заранее смеялась.

— Вчера по радио опять старые выпуски, — сказала мать. — Потом до вечера один треск.

Мать поставила на стол миску с боорцогом.

— Убери телефон. Чай остынет.

— Он солёный. Ему хуже не будет.

— Тебе будет, — сказал отец.

Мөнхбаяр убрал телефон. В кружке плавала жёлтая плёнка молочного жира. Он подцепил её краем боорцога и отправил в рот. Номин тут же взяла самый большой кусок из миски.

— Это мой был.

— На нём не написано.

— Я на него смотрел.

— Плохо смотрел.

— Машину из Хатгала до сих пор не забрали, — сказал отец. — Три недели стоит. Обещали через два дня.

— Дорога плохая, — сказала мать. — Или бензина нет.

Ганболд снова повернулся к окну. Во дворе молодой северный олень тянул морду через жерди и обдирал кору с поставленного на подпорки бруса. Светлая шерсть на шее уже потемнела от грязи. Небольшие рога были очищены от бархата и казались слишком тяжёлыми для узкой головы.

Три дня назад его привезли двое мужчин из западной тайги. У животного треснул край копыта, а в Турте оставался фельдшер, который ещё соглашался осматривать не только людей. Ганболд обещал подержать оленя до обратной машины. Он чинил тем семьям генераторы, возил муку и керосин и каждый раз возвращался с вещью, которой прежде в доме не было: оленьей шкурой, мешком сушёной рыбы, однажды — спутниковым телефоном без зарядного устройства. Теперь во дворе стоял олень.

— Проверь ограду, — сказал отец. — И воды налей.

— Я вчера проверял.

— Значит, сегодня будет легче.

— Батаа ждёт меня у пристани.

— Олень тоже ждёт. Смотри, как переживает.

Животное вытащило из жердей длинную щепку и принялось жевать.

Номин фыркнула в кружку.

— Он точно умнее тебя.

— Кто?

— Оба.

Отец спрятал улыбку, допив чай. Ему было сорок три, но у глаз уже лежали белые морщины от ветра и сварочной дуги. Он поднялся, взял со спинки стула старую меховую шапку и бросил сыну.

— Надень.

— Там солнце.

— На солнце тоже ветер.

— Я на пять минут.

— Поэтому и надень мою. Свою будешь искать полдня.

Шапка пахла дымом, машинным маслом и отцовским шампунем. Одно ухо было пришито тёмной леской. Мөнхбаяр натянул её, нарочно опустив мех почти до глаз.

— Теперь я похож на тебя.

— Не дорос.

— Я выше.

— Рост — не дорос.

Мать завернула два боорцога в кусок бумаги и сунула ему в карман вместе с несколькими твёрдыми ломтиками ааруула.

— Для Батаа?

— Если останется.

Номин показала брату язык.

Во дворе было холоднее, чем казалось из дома. Озеро за крышами блестело ровной металлической полосой. На северных склонах ночью лёг снег, но у посёлка земля оставалась бурой, сухой и жёсткой. Дым из труб прибивало к крышам.

Мөнхбаяр принёс ведро. Олень отошёл, хотя ещё вчера позволял чесать шею. Он стоял боком, подняв морду, и втягивал воздух.

— Цас, — позвал Мөнхбаяр. — Иди сюда.

Имя придумала Номин из-за светлой шерсти. Олень на него почти не отзывался, но людям нравилось считать иначе.

Мөнхбаяр поставил ведро. Вода дрогнула, потом успокоилась. Цас не подошёл.

Дальний берег озера был чист. Ни лодки, ни машины на дороге. Только над лесом висела тонкая сизая пыль, похожая на обычный утренний туман.

Мөнхбаяр проверил жерди. Одна выскочила из гнезда. Он ударил её каблуком, затем нагнулся за камнем, чтобы забить глубже.

За спиной хрустнуло.

Цас просунул голову между жердями, навалился грудью и вывернул плохо закреплённую секцию наружу. Доска упала. Олень перепрыгнул через неё, задел ведро и помчался к дороге.

— Эй!

Мөнхбаяр бросился следом.

Цас пробежал между сараем и старым УАЗом, выскочил за двор. Мөнхбаяр успел схватить конец короткой верёвки на шее, но та скользнула по ладони, содрав кожу.

Отец показался в двери.

— Не гони прямо! Обойди!

— Я знаю!

— Если бы знал, держал бы уже!

Мөнхбаяр побежал вдоль домов, стараясь отрезать оленя от берега. Цас держался впереди на двадцать шагов. На оклики не реагировал. За последним двором он свернул на каменистый склон, куда обычно не ходил: там не было ни хорошего ягеля, ни воды, только редкие лиственницы и осыпь.

— Цас! Стой, дурной!

Олень остановился.

Мөнхбаяр тоже замер, удивлённый послушанием. В груди кололо, воздух царапал горло. Он пошёл медленнее, вытянув ладонь.

— Вот и всё. Домой.

Цас смотрел не на него. Уши были направлены к озеру, ноги широко расставлены. Под копытом мелко дребезжал плоский камень.

Сначала Мөнхбаяр решил, что это дрожит нога животного.

Потом камень сдвинулся сам.

Из-под земли пришёл низкий гул. Его нельзя было услышать в одном месте: он сразу оказался в зубах, в коленях, в затылке. На склоне посыпалась галька. Цас резко выдохнул и рванул выше.

— Куда?!

Мөнхбаяр сделал шаг за ним. Земля ударила снизу.

Он упал на ладони. Камни подпрыгнули, столкнулись и покатились к озеру. Где-то в посёлке залаяла собака. Через секунду к ней присоединились другие, затем все голоса оборвал протяжный треск.

По земле между склоном и первыми домами прошла тёмная линия.

Она появилась узкой, как след от плуга, и за один вдох раскрылась. Грунт просел полосой, наружу вырвался серый пар. Столб линии электропередачи наклонился, провода натянулись и лопнули с белыми вспышками.

— Аав аа!

Мөнхбаяр побежал вниз.

Край разлома осыпался ему навстречу. Он остановился так резко, что больное колено подвернулось. Внизу земля продолжала расходиться. Через щель ещё можно было перепрыгнуть, потом между краями оказалось два метра, пять, десять. Слои почвы ломались один под другим и падали в пыль, не достигая видимого дна.

УАЗ во дворе завёлся. Отец сидел за рулём, мать заталкивала Номин на заднее сиденье. Машина дёрнулась, но дорога перед ней сложилась волной. Передние колёса провалились до оси.

Ганболд выскочил из кабины. Он увидел сына на склоне.

Мөнхбаяр не слышал его слов. Отец показывал вверх, обеими руками, снова и снова. Беги.

Мать держала Номин за плечи. Сестра что-то кричала и тянулась к нему. На ней оставалась домашняя красная кофта, одна нога была босой.

Склон между ними опустился целым пластом.

Дом качнулся. Солнечная панель съехала с крыши, ударилась о землю и рассыпалась синими кусками. Сарай исчез в пыли первым. Потом задняя стена дома раскрылась, показав стол, миски и белый холодильник. Всё это задержалось на секунду и провалилось.

Мать прижала Номин к себе.

Отец продолжал показывать вверх.

Пыль закрыла двор.

Мөнхбаяр кричал, пока во рту не появился вкус крови. Земля двигалась под ним короткими толчками. Из разлома вырывался горячий воздух. Он отползал, цепляясь ладонями за щебень, но каждый раз снова поднимался на колени и пытался увидеть другую сторону.

Когда пыль немного разошлась, на месте улицы лежала широкая ступенчатая впадина. В ней горел газовый баллон. За огнём ещё стояли две стены школы. Двора не было.

Цас находился выше по склону. Верёвка запуталась между рогами. Олень дрожал всем телом, но не уходил.

Мөнхбаяр поднялся. Колено сразу подломилось. Он выпрямил ногу, дождался, пока боль станет терпимой, и пошёл вдоль края.

Где-то должен был быть переход.

Разлом тянулся на север и юг, изгибался вместе с берегом и терялся за сопками. В одном месте край сужался. Мөнхбаяр спустился к нему, но снизу пришёл новый удар, и каменная перемычка рухнула прежде, чем он сделал первый шаг.

Он пошёл дальше.

К вечеру посёлок остался за складкой рельефа. Мөнхбаяр всё ещё ждал, что увидит машину на соседней дороге, пастуха, пограничников, хотя бы дым. Телефон показывал сеть, но вызов не проходил. Он набирал отца, мать, Батаа. Экран каждый раз возвращал одно и то же сообщение.

На закате батарея опустилась до девяти процентов.

Мөнхбаяр забрался под выступ скалы. Ветер продувал куртку. Он расстегнул карман и нашёл смятую бумагу с едой.

Первый боорцог съел в четыре укуса. Второй держал в руке, пока Цас не подошёл ближе.

— Тебе нельзя, — сказал Мөнхбаяр.

Олень понюхал бумагу.

— И мне нельзя. Это Номин оставила бы себе.

Он отломил половину, положил остаток обратно и долго жевал ааруул, пока твёрдый сыр не размяк во рту.

Ночью со стороны разлома доносились обвалы. Каждый раз Мөнхбаяр открывал глаза и думал, что услышал мотор.

Утром он пошёл на север.

Не от дома.

За людьми, которые помогут к нему вернуться.