Czytaj książkę: «Город чужого счастья»

Глава

Город чужого счастья

Камил Нова

Мистическая повесть

2026

Часть первая. Желание

Глава 1. Третья чашка

Оля поставила на стол две чашки, и я понял, что она больше не помнит нашу дочь.

Ася сидела у окна в моей старой толстовке. Одной рукой она придерживала рукав другой: так делала в детстве перед прививкой. На коленях лежала раскрытая тетрадь. На первой странице крупными буквами было написано её имя.

— Ты ей нальёшь? — спросил я.

Оля оглянулась на окно. На секунду её взгляд задержался на дочери, затем соскользнул на батарею.

— Кому?

Я взял третью чашку. Розовую, с отбитой ручкой. Мы привезли её с моря, и последние пять лет Оля собиралась её выбросить.

— Асе.

— Илья, перестань.

Она сказала это устало, без страха. Мы давно жили порознь, и ей, должно быть, казалось, что я опять пришёл с разговором, который надо было закончить два года назад.

Ася поднялась. Табуретка заскрипела, и Оля отступила, словно её передвинули без разрешения.

— Мам, — сказала дочь. — У тебя под раковиной подарок. Я на завтра спрятала. Там соль для ванны. Ты хотела такую, с лавандой.

Оля посмотрела на меня.

— Зачем ты рассказал посторонней девочке про нашу квартиру?

Я уже умел не спорить в такие минуты. Достал телефон, нашёл фотографию с Асиного дня рождения. Пятнадцать свечей, потёкший крем, Оля в клетчатой рубашке. Снимок никуда не исчез. Ничего с ним не случилось.

— Посмотри внимательно.

Она поднесла телефон к глазам. На её лице мелькнуло узнавание. Я успел заметить его и почти обрадовался.

В коридоре зазвонил домофон.

Оля повернула голову. Когда снова посмотрела на снимок, спросила, кто фотографировал эту девочку.

Ася аккуратно закрыла тетрадь.

— Пап, — сказала она, — не показывай больше. Мне хуже, когда она сначала вспоминает.

В кармане у меня лежал сложенный вчетверо лист. Бумага размокла от пота. В графе «Получатель последствий» стояла фамилия Ветрова, а ниже — имя и отчество, которые я когда-то сам продиктовал женщине в роддоме.

Внизу была моя подпись.

Глава 2. Шесть недель

За шесть недель до этого я считал, что самая большая моя беда помещается в банковском приложении.

Там было три просроченных платежа. Четвёртый ожидался в пятницу. Я сидел в мастерской над старым катушечным магнитофоном и слушал, как незнакомый мужчина поздравляет жену с восьмым марта тысяча девятьсот семьдесят шестого года. Мужчина смущался, кашлял и никак не мог начать заранее сочинённую речь. Из другой комнаты кто-то кричал, что стынет картошка.

За восстановление записи мне обещали четыре тысячи. На катушке было меньше пяти минут; я провозился с ней два дня.

Хозяин помещения пришёл без звонка. Постоял у двери, не снимая шапки.

— До понедельника, Илья. Потом ключи оставишь охране.

Я попросил неделю. Он отвёл глаза, и мне стало ясно: эту неделю он уже кому-то продал.

Когда он ушёл, я прослушал поздравление ещё раз. Незнакомый мужчина наконец добрался до самого важного: «Ну, ты сама знаешь». На этом плёнка оборвалась.

К вечеру пришла Ася. Она делала вид, что ей по дороге, хотя музыкальная школа находилась в другом конце Ольхова. Поставила на стол пакет с пирожками.

— Это мама. Сказала, не обижайся.

— На пирожки?

— Не знаю. Наверное, на начинку.

Мы поели прямо над разобранным магнитофоном. Ася сыграла пальцами по столешнице четыре ноты — наш сигнал перед началом любой записи. Его придумал мой младший брат Лёша. Дочь его не помнила, но привычку унаследовала.

— Ты маме скажешь про мастерскую? — спросила она.

— Пока рано.

Ася посмотрела на пустые полки. Я уже продал половину приборов.

— Когда станет не рано, ты обычно говоришь, что поздно.

Возразить было нечего. Я перевёл разговор на её экзамен.

Перед закрытием из муниципального архива привезли коробку с плёнками. В накладной числилось девять катушек. В коробке их оказалось десять.

На лишней стояла дата следующего дня.

Глава 3. Комната без эха

Я решил, что архивистка ошиблась при маркировке. Такое случалось чаще, чем хотелось бы людям, которые верят документам.

Запись началась с моего голоса.

— Мне бы просто выдохнуть.

Потом незнакомая женщина ответила:

— Назовите сумму, после которой это станет возможно.

Перед словом «выдохнуть» фон на мгновение просел. Я решил, что плёнка помята. Такие места я обычно отмечал карандашом на коробке. В этот раз карандаш остался лежать у локтя.

Я остановил магнитофон. Проверил скорость. Посмотрел на пустой стул напротив.

В разговоре не было ничего необычного, кроме того, что он ещё не состоялся.

На бумажной обёртке катушки обнаружился адрес: Набережная, девять. Дом я знал. До войны там работало страховое общество, потом — городская служба расчётов. Теперь с фасада сняли вывески. На первом этаже продавали двери.

Я пришёл утром, рассердившись заранее. Внутри пахло нагретой пылью и дорогим мылом. На втором этаже женщина в сером платье поливала невысокий фикус из обычной пластиковой бутылки.

— Вера Ланская, — представилась она. — Я здесь управляющая. Спасибо, что принесли запись.

— Откуда у вас мой голос?

— Вы его узнали. Это уже хорошо.

Она провела меня в комнату с большим окном. Я машинально щёлкнул пальцами. Звук погас слишком быстро: ни отражения от стекла, ни отклика голых стен.

Я сделал ещё один шаг и негромко произнёс своё имя. Вера подождала. Мне стало неловко, но я повторил опыт: щёлкнул возле окна, потом у шкафа. Везде было одинаково тихо.

— Что-нибудь потеряли? — спросила она.

— Здесь не должно так звучать.

Она предложила мне стул. На столе лежал небольшой кассетный диктофон. Я попросил разрешения записать несколько секунд. Вера нажала кнопку сама.

На записи моё имя прозвучало сухо, словно его произносили впритык к микрофону. Я знал комнаты, в которых специально убирают отражения. Через час работы в такой комнате человек начинает прислушиваться к дыханию и шороху собственной одежды. Здесь хватило минуты.

Я вдруг услышал, как часто сглатываю.

Вера ничего не делала, чтобы заполнить паузу. Не спрашивала о дороге, не предлагала кофе. Чем дольше она молчала, тем сильнее хотелось самому рассказать, почему я пришёл, хотя объяснять, по справедливости, следовало ей.

— Здесь что, специальные панели?

— Здесь легче услышать собственные слова.

Я положил катушку на стол и попросил перестать меня разыгрывать. Вера не стала спорить. Вместо этого достала папку с задолженностью за мастерскую, с моими банковскими письмами и чеком на Асин сломанный инструмент.

— Вы можете уйти, — сказала она. — Запись останется у вас. Либо мы попробуем решить то, ради чего вы каждое утро открываете телефон.

Я хотел спросить, кто дал ей доступ к этим сведениям. Хотел потребовать, чтобы она уничтожила копии. Но она ждала, и я произнёс именно те слова, которые слышал на плёнке:

— Мне бы просто выдохнуть.

Вера перевернула чистый лист.

— Назовите сумму.

Глава 4. Мелкий шрифт

Сумму я назвал с запасом. Потом стыдливо уменьшил на сто тысяч.

Вера вернула первоначальную цифру.

— Давайте без упражнения в скромности. Мастерская, задолженность, инструмент дочери. Что-нибудь ещё?

— Вы собираетесь выдать мне кредит?

— Нет. Вы будете работать.

Контора, как она называла это место, находила выходы из запутанных положений. Старые страховые выплаты, спорные наследства, остановленные стройки. По словам Веры, у большинства несчастий существовал вполне конкретный адрес, только люди не умели его искать.

Моя работа заключалась в другом. Здесь хранились записи разговоров с клиентами. Плёнки портились. Иногда было необходимо установить, чего именно просил человек.

Я спросил, почему нельзя слушать цифровые копии.

— Можно. Но люди охотнее верят тому, что нельзя незаметно исправить у них перед глазами.

Договор занимал три страницы. Вознаграждение выглядело неправдоподобно большим, обязанности — неприятно расплывчатыми. На последней странице предлагалось включить в перечень защищаемых интересов благополучие семьи.

Я вписал Асю. Подумал и вписал Олю, хотя мы больше не были семьёй в том смысле, который имел в виду составитель бланка.

Ниже стояла фраза: «Допускаю распределение последствий согласованных решений без моего дополнительного участия».

— Каких последствий?

Вера подтолкнула ко мне ещё один лист. В нём говорилось о расчётах с третьими лицами, переносе сроков и порядке предъявления требований.

— Вам не придётся самому договариваться с каждым, кто участвует в исполнении. Для этого есть мы.

— А если я захочу знать?

— Тогда будете знать.

Она не торопила. Часы на стене показывали без двух минут одиннадцать. Я смотрел на стрелку, пока она не добралась до следующего деления.

В понедельник у меня забирали мастерскую.

Я подписал.