Czytaj książkę: «Ртуть»

Name: Ртуть
Author: Калли Харт
ISBN: 978-5-17-173140-3

Калли Харт

Czcionka:

Callie Hart

QUICKSILVER

Серия «Фейри и алхимия. Романы Калли Харт»

Печатается с разрешения литературных агентств William Morris Endeavor Entertainment, LLC и Аndrew Nurnberg

Перевод с английского О. Пироговой

Дизайн обложки и форзацев Калли Харт

Карта Ольги Лялиной

* * *

Посвящается тем, кто живет в кошмарах,
чтобы другие могли видеть сладкие сны.

НИКОГДА НЕ ЗАБЫВАЙ:

ЧУДОВИЩАМ

ВОЛЬГОТНЕЕ ВСЕГО

ВО МРАКЕ.

СОХРАНИ В ПАМЯТИ

ВСЁ ЗДЕСЬ

ПРОЧИТАННОЕ.

ГОТОВЬСЯ К ВОЙНЕ!!

1
Стена

– Зачем так сразу силу-то применять?

В нашем городе Зильварене всякий знал: соврешь гвардейцу – прощайся с жизнью. Я эту истину, в отличие от многих земляков, выучила на наглядных примерах, и уроки были болезненными. Около года назад мне пришлось наблюдать, как страж королевы в доспехах из кованого золота выпустил кишки моему соседу, потому что тот солгал о своем возрасте. А до этого случилось кое-что пострашнее: я онемело стояла на площади и смотрела, как из рассеченной мечом шеи моей родной матери хлещет горячая простонародная кровь, поливая иссушенный солнцами песок.

Сейчас, когда ладонь красавчика-гвардейца сжала мое горло, а его восхитительная латная рукавица с чеканными узорами начала ловить, точно золотое зеркало, отблески сиявших в небе солнц-двойняшек, я лишь чудом не лопнула, как перезрелый фрукт, и не выплеснула ему в лицо все свои тайны.

Пальцы, защищенные драгоценным металлом, глубже впились в мою плоть.

– Имя? Возраст? Сектор? Отвечай! Нищему сброду вход в Ступицу запрещен! – прорычал он.

Как и большинство городов, Зильварен, Великий и Блистательный Эталон Севера, имел форму колеса: от крепостной стены в центре – «ступицы» отходили другие стены – «спицы», делившие пространство на сектора, в которые был загнан простой люд. Стены эти возвышались метров на пятьдесят над трущобами и переполненными сточными трубами.

Гвардеец нетерпеливо меня встряхнул:

– Живо отвечай, девка, или я сделаю так, что ты отправишься отсюда прямиком к вратам пятой преисподней.

Я будто невзначай ощупала латную рукавицу, но не нашла ни единой прорехи, которая помогла бы ослабить хватку на моей шее, поэтому изобразила улыбку – иначе говоря, оскалилась, хватая ртом воздух и закатив глаза к небесам, белым, как кости.

– И как же… скажите… я отвечу, если не могу… ни хрена… дышать?

В темных глазах гвардейца разгорался огонек ярости. Давление на мое горло только усилилось.

– Ты знаешь, какая жарища стои́т в час Расплаты в дворцовых подземельях, где ворье, вроде тебя, дожидается суда? Знаешь, что там нет ни воды, ни чистого воздуха? От зловония гниющих заживо тел блюют даже палачи. Но ты сама сдохнешь, без их помощи. И трех часов не продержишься, не сомневайся.

Напоминание о дворцовых подземельях меня хорошо так взбодрило. Однажды я уже попалась на воровстве и провела там восемь минут. Этих восьми минут мне хватило с лихвой. В час Расплаты, когда наши солнца Балеа и Мин сходятся на небосводе и от полуденного зноя дрожит воздух, оказаться под землей, прямо под чертогами бессмертной королевы, в той бурлящей выгребной яме, что зовется тюрьмой, будет совсем не забавно. Кроме того, у меня имелась веская причина оставаться на поверхности. Если не вернусь в мастерскую до заката, сделка, над которой я билась полночи, пойдет прахом. Не будет сделки – не будет воды. Не будет воды – туго придется людям, которые мне небезразличны. Страдать они будут, вот что.

Пришлось скрипнуть зубами и сдаться.

– Лисса Фоссик. Двадцать четыре. Не замужем… – Я подмигнула ему, но говнюк только еще крепче сжал пальцы на моей шее.

Темноволосых людей с голубыми глазами в Зильварене не часто встретишь, так что он наверняка меня запомнит. Возраст, названный мной, был подлинный, как и сведения о плачевном семейном положении, а вот имя – нет. Свое настоящее имя я ни за что не выдала бы без боя. Узнай этот засранец, что ему в лапы попалась та самая Сейрис Фейн, он реально обделался бы от счастья.

– Сектор? – подстегнул меня гвардеец.

Боги непреходящие, какой настырный! Пожалеет ведь, что спросил…

– Третий.

– Тре?.. – Гвардеец швырнул меня на прожаренный солнцами песок, и раскаленные песчинки обожгли гортань, когда я невольно их вдохнула. Следующий вдох я благоразумно сделала через рукав рубахи, но это не сильно помогло: самые мелкие частицы все равно пробились сквозь ткань.

Гвардеец попятился:

– Жителям Третьего сектора надлежит соблюдать карантин! Выход за пределы места проживания карается… карается…

А выход за пределы Третьего ничем не карался. Не было за это наказания. Потому что никто никогда на такое преступление не отваживался. Горемыки, выживавшие в замызганных закоулках и зловонных тупиках моего сектора, обычно подыхали до того, как им в голову приходила мысль о бегстве.

Ярость стоявшего надо мной гвардейца сменилась чем-то похожим на страх. И только теперь я заметила, что к поясу у него пристегнут кожаный мешочек – оберег, свидетельствующий о том, что передо мной Уверовавший, из тех, кого в Зильварене тысячи. В следующий миг он занес ногу, пошатнувшись от избытка чувств, и врезал мне каблуком сапога по ребрам. Я задохнулась от боли, а он уже примерился для нового удара. Били меня далеко не впервые, взбучку я вытерпела бы не хуже любого карманника, но в тот полдень не могла позволить фанатичному служителю Мадры отвести душу за мой счет. Меня кое-где ждали, и я уже опаздывала.

Стремительный разворот, бросок вперед, и я обхватила гвардейца за коленки – одно из немногих неприкрытых золотыми латами мест. Слезы брызнули как миленькие и выглядели очень правдоподобно. Сцену я разыграла хоть куда, опыта у меня в таких делах хватало.

– Брат, умоляю, не отправляй меня обратно в сектор! Я же там умру! У меня вся семья болеет хрипухой! – Для усиления эффекта я покашляла – получилось сухо и отрывисто, совсем не похоже на бурлящие мокро́той хрипы умирающих от этого недуга. Но гвардеец, похоже, таких в глаза не видел. Разинув от ужаса рот, он уставился на собственные колени, вокруг которых обвилась моя рука.

В следующий миг острие меча сверкнуло у меня над головой и уперлось промеж грудей, продрав рубаху. Оставалось чуток нажать – и одним дохлым вором, истекшим кровью на улицах Зильварена, стало бы больше. Я уж думала, он так и сделает, но увидела, как у него на лице отразился мыслительный процесс: гвардеец понял, чем ему придется заняться после того, как он меня убьет. В разных секторах запросто оставляли мертвецов гнить прямо на улицах, но на обсаженных деревьями зеленых аллеях Ступицы все было иначе. Зильваренские элитарии не могли помешать западному ветру приносить в центр города раскаленные пески, но не потерпели бы вида чумной крысы, нагло разлагающейся у них под носом. Прикончив меня, гвардеец будет вынужден за собой прибрать, то есть избавиться от тела, а, судя по его лицу, к решению таких задач он готов не был. Да оно и понятно – если я из Третьего сектора, то куда опаснее заурядных воришек даже после смерти. Я – заразная.

Гвардеец сорвал латную рукавицу с крагой, а затем и кольчужную перчатку с той руки, которой он чуть было меня не придушил, и отшвырнул на песок. Полированный, сверкающий металл издал отчетливый вибрирующий звон, ударившись оземь. И звон этот, отдавшись эхом у меня в ушах, все же обратил в прах мои планы на вечер. Я только что попалась на краже малюсенькой гнутой железяки с рыночного прилавка, а пошла я на эту кражу, заранее взвесив риски и заключив: даже крошечный кусочек железа принесет прибыль. Но это?!.. Передо мной на песке лежало столько драгоценного металла, брошенного так, будто он ничего не стоит, что противиться искушению было невозможно.

Я двигалась со скоростью, которой гвардеец никак от меня не ожидал. Один молниеносный рывок в сторону, один гибкий взмах обеими руками – и я вцепилась в золото, выбрав тот кусок, что побольше. Перчатка, творение искусного мастера, была восхитительна: маленькие золотые колечки сплетались в тончайшее кольчужное полотно, неуязвимое, как известно, ни для клинка, ни для магии. Но кованые пластины латной рукавицы, которую носят поверх перчатки, весили на вид столько, что у меня голова пошла кру́гом – я в жизни не держала в руках такого количества золота.

– Стой! – Гвардеец ринулся за мной, но было поздно: я уже завладела рукавицей, уже сунула в нее кисть и защелкнула щитки на запястье, уже мчалась к крепостной стене Ступицы со всех ног. – Держите девку! – рявкнул страж королевы, и эхо оглушительного приказа заметалось над мощеным двором.

Однако никто и не подумал выполнить этот приказ. Толпа, собравшаяся поглазеть, когда гвардеец только поймал меня у рыночного прилавка, рассеялась в мгновение ока, точно стайка перепуганных детишек, стоило мне произнести слово «Третий».

Если этого человека приняли в гвардию королевы Мадры, значит, он выдержал суровую подготовку. Рекруты, прошедшие отбор, обучаются по жесточайшей полуторагодичной программе, включающей все виды боевых искусств, о каких только можно прочесть в пыльных лабиринтах зильваренских библиотек. За это время из них выжимают все соки и выворачивают наизнанку, так что дожившие до получения диплома превращаются в механизмы из плоти и крови, способные терпеть невообразимую боль и в совершенстве владеющие любым оружием, что делает их непобедимыми в бою. На каком-нибудь тренировочном плацу в казармах я бы не выстояла и четырех секунд против гвардейца с полной выучкой. Но Мадра требовала, чтобы ее королевская гвардия была лучшей из лучших. В своей ненасытной гордыне она не знала границ, а потому ее людям надлежало не только быть лучшими, но и выглядеть таковыми. В результате гвардейский доспех имел немалый вес. Так что да, на тренировочном плацу этот воин, в чьи лапы я попалась на краже железа, не оставил бы от меня мокрого места. Только вот мы были не на плацу. Мы были в Ступице, у самой стены, и настал час Расплаты, то есть раскаленный полдень, а говнюк был наглухо упакован в свои понтовые латы, как индейка в глину для запекания в праздничный день.

Он не мог бегать под грузом такого количества металла.

Даже трусцой.

И он уж точно не сумел бы залезть на гребаную стену.

Я рванула к восточной части стены, работая руками и ногами настолько быстро, насколько позволяли помятые ребра. Оттолкнулась, подпрыгнула и вцепилась в крошащийся песчаник, с разгону ударившись всем телом о каменную кладку так, что из легких вышибло воздух.

– Ох-охххх…

Ощущение было такое, будто Элрой размахнулся кузнечным молотом и шарахнул мне прямо в солнечное сплетение. Страшно даже подумать, сколько синяков я насчитаю завтра утром, если конечно, завтрашнее утро для меня настанет. Впрочем, на размышления времени не оставалось. Я поглубже засунула пальцы в узкую щель между здоровенными глыбами песчаника, оскалилась от напряжения и подтянулась на руках. Забила ногами в поисках опоры. Нашла. Но в этот момент моя правая рука соскользнула…

Распроклятая рукавица!

Дурацкая конструкция…

Золото лязгнуло, металлический звон разнесся песнью сирены, когда я хлопнула рукавицей о стену, пытаясь найти за что ухватиться. Пальцы мои – проворные, цепкие, созданные для того, чтобы взламывать замки́, вскрывать запертые окна, ерошить густые волосы Хейдена, – не справятся, если я не смогу согнуть руку в запястье. А я не могла это сделать.

Вот дерьмо!

«Если хочешь жить, делать нечего – придется бросить рукавицу», – мелькнула самая что ни на есть нелепая мысль. Рукавица весила фунта четыре¹, не меньше. Это была не просто украденная часть гвардейского доспеха. Это было образование для моего брата. Три года жратвы. Билеты на юг, туда, где полуденные ветра, гуляющие по выжженным плоскогорьям, на двадцать градусов прохладнее, чем здесь, в Зильварене, Серебряном городе. У нас будет достаточно денег, чтобы купить небольшой дом, если захотим. Без лишней роскоши, конечно. Просто надежный дом, защищенный от непогоды, то, что я смогу оставить Хейдену в наследство, когда – или все-таки если? – гвардейцы меня сцапают окончательно.

Нет, бросив рукавицу, я потеряю нечто такое, что куда дороже жизни. Я потеряю надежду. А расстаться с этой штукой просто так я была не готова. Сначала можно и руку вывихнуть, а там посмотрим…

Короче, я решила побороться.

– Девка, не дури! – заорал гвардеец. – Сорвешься! Даже до середины не долезешь!

Если воин вернется в казармы без латной рукавицы, будут последствия. Я понятия не имела, что его ждет, но подозревала, что ничего хорошего. К примеру, этому засранцу могли отрубить руки до запястий и закопать его по шею в песок, чтобы заживо сварился на полуденной жаре. Да и хрен с ним. Я иду домой.

Пальцы были разодраны в кровь, плечо горело огнем, пока я болталась на одной руке, елозя ногами по стене в поисках неровности, от которой можно будет оттолкнуться. Вверху я приметила участок кладки, которая выглядела пусть и старой, но еще относительно крепкой. По крайней мере, оставалось на это надеяться. Дай ветрам время, и они сожрут все подчисту́ю, а Зильварен служит их любимым лакомством тысячи лет. Песчаник обманчив. Городские строения и стены казались основательными на вид, но на деле таковыми не являлись. Одним мощным пинком можно было обрушить целое здание – такое реально случалось. Не то чтобы я была слишком тяжелой, но тут большого веса и не требовалось. В общем, я действительно готовилась рискнуть здоровьем и жизнью, ударившись о кирпичную кладку.

Сердце ухнуло в пятки, когда я все-таки оттолкнулась ногами и прыгнула вверх… а потом оно отрикошетило и застряло в глотке, когда я опять врезалась в стену животом. Адреналин хлынул в кровь, едва я осознала, что случилось три чуда подряд.

Первое: каменная кладка устояла.

Второе: моя левая рука нашла за что зацепиться.

Третье: плечо не выскочило из сустава.

Теперь нужно было нащупать опору для ног.

Для ног… Опору… Для обеих…

СУКА!

Сердце опять чуть не вылетело из груди, потому что подошва сапога соскользнула с каменного выступа и я закачалась на одной руке.

Где-то подо мной раздался испуганный женский возглас – похоже, мне опять посчастливилось собрать зрителей.

Вниз я смотреть не стала. Понадобилось некоторое время на то, чтобы прекратить раскачиваться и снова обрести точку опоры. После этого удалось немного перевести дух.

– Девка! Разобьешься же! – крикнул гвардеец.

– Может, и разобьюсь! А вдруг нет? – отозвалась я.

– Все равно зря стараешься! В этом городе нет ни одного барыги, настолько тупого, чтобы купить краденую часть доспеха!

– Да прям! Могу хоть сейчас вспомнить парочку!

Вообще-то, я не могла. Как бы тяжело ни приходилось зильваренцам, даже в самые черные времена, когда целые семьи умирали от голода, ни один обитатель этого города не рискнул бы связаться с такой опасной штукой, как латная рукавица, поблескивавшая на моей правой руке. Но это не имело значения. Потому что я не собиралась ее продавать.

– Я не буду тебя преследовать, даю слово! Брось мне рукавицу, и я позволю тебе уйти!

У меня не вышло сдержать смех. А еще говорят, у гвардейцев нет чувства юмора! Да это же сраный король шутов!

Так, еще один прыжок. Еще одна обжигающая волна боли в плече и ребрах. Я просчитывала траекторию по мере возможности, каждый раз норовя ухватиться за самый прочный на вид участок кладки, меньше других изъеденный ветрами. В конце концов, оказавшись достаточно высоко над улицами Ступицы, я позволила себе отдышаться и собраться с мыслями. Выроню ли я рукавицу, если сейчас сниму ее с правой руки и попытаюсь надеть на левую? И что еще важнее – сумею ли в процессе переодевания удержаться на стене более слабой из двух рук? Нужно было просчитать множество вероятностей, но времени на это у меня совсем не осталось.

– А как ты собираешься спуститься на ту сторону, детка?

Уже не «девка» – «детка»? Ха! Бесстыжий ублюдок! Сейчас его крик звучал тише – я была в пятидесяти футах² над землей, настолько высоко, что уже видела край стены. Настолько высоко, что у меня на загривке выступила холодная испарина, когда я все-таки взглянула вниз.

Гвардеец, однако, поднял правильную тему. Спускаться со стены будет не менее опасно. Но этот мальчишка на побегушках у бессмертной королевы, стоявший сейчас на мощеном дворе, родился в приличном доме и вырос в Ступице. Его родители не привыкли даже двери на ночь запирать. Этому парню ни разу и в голову не пришло вскарабкаться на стену, защищавшую его от черни, что обреталась по ту сторону. Я же провела полжизни, гоняя по кромкам «спиц», перебираясь из одного сектора в другой и отыскивая лазейки в те места, куда сброду, вроде меня, ход был заказан.

Я стала мастером в таких делах. Более того, меня это забавляло.

Оставшийся участок подъема я преодолела за пару минут. Латная рукавица хлопнула по небольшому песчаному гребню, наметенному ветрами на кромке. Когда я подтягивалась, чтобы оседлать стену, частицы кварца в песке завибрировали и задрожали в воздухе, поднявшись на пару волосков над блоками песчаника. Потому что золото ожило.

Я оцепенела, даже дышать перестала – это зрелище застало меня врасплох.

Нет. Только не здесь. Не сейчас…

Рукавица зашептала, закачалась, заходила ходуном у меня на руке, пока я перебрасывала ногу через стену. А частицы кварца взлетали все выше и выше…

«Она видит нас.

Она нас чувствует.

Она видит нас.

Она нас чувствует.

Она…»

Я накрыла рукавицу другой ладонью, и металл успокоился. Сверкающие кристаллики кварца опустились на песок.

– Я найду тебя, девка! Клянусь! Брось рукавицу, или обретешь заклятого врага!

Ну наконец-то! В вопле гвардейца прозвучали нотки паники. Видимо, он разобрался-таки, что происходит. Я не собираюсь разбиваться в лепешку и вряд ли случайно уроню рукавицу, которую он с таким отвращением швырнул на песок, когда понял, что прикоснулся к разносчице заразы.

Я проскользнула сквозь его пальцы – голые пальцы! – и он уже ничего не мог поделать. Ему оставалось лишь орать угрозы вслед призраку, что растворялся на фоне белых небес. Я и правда почти скрылась из виду. Дурень, топтавшийся внизу, стал не первым моим заклятым врагом среди служителей Мадры, и мне уже не было до него дела. Куда больше меня занимали мысли обо всех чудесных вещах, которые принесет его восхитительная латная рукавица.

Но сначала эту грандиозную добычу надо было переплавить.

2
Стеклодел

– Нет. Ни в коем случае. Только не здесь. Не в моем горне.

Элрой таращился на меня так, будто я была четырехглавой змеей и он не знал, какая из голов ужалит его первой. За свою жизнь я умудрилась огорчить старика миллион раз миллионом способов, но подобный взгляд видела впервые. Это было что-то новенькое. Выражение лица Элроя выдавало смесь досады и страха в равных долях, и на мгновение я даже усомнилась в верности своего решения притащить золото в его мастерскую.

А куда, спрашивается, еще я могла это золото притащить? Последние шесть недель мы с Хейденом ночевали на чердаке над таверной «Мираж». Пробирались туда через дыру в прохудившейся шиферной крыше, тихонечко проскальзывали и отыскивали себе закуток, чтобы поспать среди давно забытых винных бочек да поеденных молью, тяжелых свернутых парусов. Чердак кишел тараканами, и воняло там хуже, чем в норе песчаного барсука. Пока что нам удавалось никому не попадаться на глаза, но мы с братом тупицами не были и понимали, что для хозяев заведения найти нас – вопрос времени. А когда они нас найдут – вышвырнут из своих владений пинком под зад, да так, что мы не успеем даже пожитки прихватить. До сих пор никаких пожитков у нас не имелось, кроме одежды, в которой мы ходили. Спрятать на чердаке золотую латную рукавицу было бы чистым безумием. Так что мастерская Элроя оставалась единственным местом, куда я могла ее принести. И в любом случае мне нужны были его горны. Выбор попросту отсутствовал. Если не переплавить трофей во что-то менее узнаваемое и очень, боги окаянные, быстро, эта латная рукавица из драгоценного металла будет болтаться на моей шее мельничным жерновом и уволочет меня за собой прямо на эшафот, где я умру мучительной смертью.

– И вот еще что скверно. Час назад мне пришлось сказать Джаррису Вейду, что тебя здесь нет. Он был в ярости. Кричал, что ты сорвала какую-то сделку между вами. А теперь ты вдруг заявляешься с этой штуковиной! О чем ты, ради всего святого, думала? – В голосе Элроя прозвучало такое отчаяние – я даже пожалела, что показала ему рукавицу. – Но главное – зачем ты ее вообще украла? – не унимался он. – Подручные Мадры тут все вверх дном перевернут и мелким гребнем прочешут в поисках пропажи. А когда ты окажешься у них в лапах, Сейрис, с тебя прилюдно сдерут кожу на городской площади. Следующим на эшафот поднимется твой брат. А я? Даже если власти поверят, что я не имею к краже никакого отношения, мне отрубят кисти только за то, что эта вещь оказалась в моей мастерской. И как же я без рук буду зарабатывать на пропитание, глупая ты девчонка?

На пропитание Элрой зарабатывал ремеслом стеклодела. При таких завалах песка в окру́ге сырье всегда было у него под боком, и, выбрав дело всей жизни, он стал лучшим стеклодувом и стекольщиком во всем Зильварене. Правда, позволить себе застекленные окна могли только богачи из Ступицы. А вот обитателям Третьего сектора требовалось кое-что другое из того, что можно было изготовить в горнах Элроя. Некогда он в нарушение запретов ковал оружие для отрядов мятежников, которые хотели свергнуть королеву Мадру. Тогда из горнов выходили зазубренные мечи, состряпанные из разномастных кусочков железа. Но чаще это были кинжалы – ведь лезвие у них короче, а стало быть, требует меньше металла. И хотя чугун, предназначенный для переплавки в сталь, был наихудшего качества, клинки из него все равно удавалось наточить так, чтобы любого врага отправить к создателям. Однако с годами жизнь в мятежном секторе становилась все невыносимее. Свежих продуктов было не сыскать. Дети на улицах выцарапывали друг другу глаза за корку черствого хлеба. Единственным способом выжить в Третьем стали натуральный обмен и торговля… а также доносы на соседей. Если ты был обитателем Третьего, и при этом еще не умер, значит ты постоянно испытывал голод. А голодающий человек нашепчет властям что угодно про кого угодно, лишь бы унять боль, скрутившую пустое брюхо. Не единожды чудом разминувшись со смертью, Элрой счел знаки судьбы достаточно ясными и объявил, что отныне не станет ковать мятежникам свои тонюсенькие ножички, а заодно и мне запретил заниматься этим в его мастерской. Мол, мы – стеклоделы, ни больше, ни меньше, и таковыми пребудем впредь.

– Я потрясен, Сейрис. Сражен наповал. Просто… уму непостижимо! – Старик помотал головой, всем своим видом выражая отказ поверить в услышанное. – Я правда не могу представить, о чем ты думала. Да ты хоть понимаешь, какую беду навлекла на наши головы?

Когда я пешком под стол бегала, Элрой уже был выдающимся человеком – легендой даже среди самых опасных преступников, промышлявших в Третьем секторе. Высокий – много выше большинства горожан, – могучий, широкоплечий, с бугрившимися на спине под пропотевшей рубахой мускулами. Воплощение силы само́й природы. Глыбища. Осколок скалы, незыблемый и неуязвимый. Лишь недавно я вдруг поняла, что он был влюблен в мою мать. После того как ее убили, Элрой мало-помалу начал сдавать – я видела, как он потихоньку чахнет, увядает, превращается в тень себя прежнего. В человеке, который стоял передо мной сейчас, уже трудно было узнать того гиганта.

Заскорузлая широкая ладонь тряслась, когда он указал на полированный металл, греховно поблескивавший на столе между нами:

– Ты заберешь это сейчас же и вернешь туда, где взяла, Сейрис, вот что ты сделаешь.

Я хрюкнула от смеха:

– Клянусь забытыми богами и долбаными ветрами, даже не подумаю! Я слишком много сил потратила, чтобы заполучить эту рукавицу. Чуть шею себе не свернула и…

– Я сам сверну тебе шею, если эта штуковина не исчезнет из моей мастерской в течение пяти минут!

– И что дальше? Ты думаешь, я просто припрусь на караульный пост и отдам ее?

– Не ерничай. Боги, ну что за глупая девчонка! Ты опять залезешь на стену и бросишь рукавицу на сторону Ступицы, когда Двойняшки зайдут за горизонт. Кто-нибудь из тамошних богатеев подберет ее утром и вернет гвардейцам без задних мыслей – ему даже в голову не придет, что эта штуковина может иметь ценность для кого-то еще.

Я скрестила руки на груди, скрипнув зубами и стараясь не замечать, как отчетливо проступают мои помятые ребра под тонкой тканью рубахи. Я вспотела – это означало, что организм теряет драгоценную влагу, которую не удастся восполнить в ближайшее время. Мой дневной рацион воды остался за досками стены на чердаке таверны «Мираж» – не могла же я позволить кому-нибудь украсть у меня флягу, пока сама обчищаю чужие карманы. А в мастерской было адски жарко, впрочем, как всегда. Сколько раз я теряла сознание у воздуходувных мехов – не счесть! Просто удивительно, как Элрой выдерживал в этом пекле.

Из уважения к нему я все-таки решила обдумать просьбу вернуть латную рукавицу. Но потом представила прохладу южного ветра, и сладостную тяжесть полного желудка, и блаженную негу в постели с пуховой периной, и прекрасное будущее, которое откроется перед Хейденом. Представила – и вся горячая привязанность к мужчине, некогда любившему мою мать, остыла и померкла в один миг.

– Я не могу сделать то, о чем ты просишь.

– Сейрис!

– Не могу. Просто не могу. Ты и сам знаешь, что нельзя так жить дальше…

– Я знаю, что каждую секунду бороться за свое существование здесь – лучше, чем истечь кровью на гребаном песке! Ты этого хочешь, да? Сдохнуть в каком-нибудь закоулке на глазах у Хейдена? Лежать на площади, как твоя мать? Вонять и разлагаться в сточной канаве на радость воронам, которые расклюют твое тело?

– ДА! Да, именно этого я хочу! – Я шарахнула кулаком по столу, и латная рукавица подпрыгнула, разбросав радужные блики по стенам. – Да, я хочу сдохнуть и разрушить жизнь Хейдена, а заодно и твою! Хочу выставить себя на посмешище! Хочу, чтобы все в секторе знали, что безмозглой девчонке, подмастерью стеклодела, хватило дурости обокрасть гвардейца Мадры и дать себя за это убить! Вот мое горячее желание!

Раньше я не говорила с Элроем таким тоном. Никогда себе не позволяла повышать на него голос. Но этот человек годами молча переживал одну потерю за другой, и в большинстве случаев виновны в этом были королевские гвардейцы. Они врывались в дома, выдергивали из постели людей, которых он любил, и казнили без суда. Его родной брат погиб незадолго до моего рождения: умер от голода в один особенно тяжелый год, потому что Мадра запретила доставлять еду из Ступицы в другие части города. Богачи продолжали устраивать роскошные званые вечера, лакомиться экзотическими плодами, привезенными из плодородных земель, что лежат далеко за пределами Хейланда, упивались редчайшими винами и спиртным покрепче, пока простой люд Зильварена голодал в своих трущобах или подыхал от кровавого поноса. Элрой был свидетелем всей этой несправедливости, видел горы трупов, а сейчас и сам выживал кое-как, перебиваясь со дня на день. Гвардейцы то вламывались в мастерскую с проверкой, не служат ли стекольные горны для изготовления оружия, то требовали доказать, что он не укрывает у себя мифических магов, тех, кто занимается волшбой, хотя их, как известно, и вовсе не существует. Элрой все это терпел. Сидел на заднице ровно.

Он сдался. А я этого принять никак не могла.

Густые, посеребренные сединой брови стеклодела сошлись на переносице, глаза потемнели. Он собирался разразиться очередной нотацией на тему того, что от гвардейцев следует держаться подальше, что нам вообще нельзя привлекать внимания, что разминуться со смертью в этом городе – ежедневное чудо, что он благодарит создателей за каждую новую ночь, прежде чем упасть на свою сраную койку… Но старик увидел огонь, неумолимо разгоравшийся во мне и норовивший вырваться из-под контроля. Поэтому на сей раз он сдержался. И сказал иное:

– Знаешь, я тоже сражался. Сражался так, как ты хочешь сражаться сейчас. Я отдал все, что у меня было, пожертвовал всем, чем дорожил. Но этот город – дикий зверь, он питается нищетой, болью, смертью, и все ему ма́ло. Мы можем один за другим бросаться ему в пасть, пока не останется никого из тех, кто был готов оказывать сопротивление. И все равно ничего не изменится, Сейрис. Люди как страдали, так и будут страдать. Как умирали, так и будут умирать. Мадра правит этим городом тысячу лет. Она пребудет на престоле вечно, а ненасытный зверь продолжит, как прежде, жрать и требовать еще. Замкнутый круг не разомкнется до тех пор, пока пески не поглотят это про́клятое место целиком и от нас не останется ничего, кроме праха и призраков. А потом…

– А потом опять появятся люди, которым не западло сражаться за лучшую жизнь, и люди, которые предпочитают тихо сидеть сложа ручки! – выпалила я и, схватив латную рукавицу, бросилась прочь из мастерской.

Но Элрой еще не потерял скорость реакции. Он поймал меня за локоть и дернул назад, чтобы заглянуть в глаза.

– А если гвардейцы тебя выследят и поймут, на что ты способна? – с отчаянием спросил старик. – Если догадаются о твоем даре, о том, что ты умеешь воздействовать на металлы?..

– Это не дар, а балаганный трюк! Ерунда, да и только. – Говоря так, я знала, что лгу. Это была не ерунда. По крайней мере, не совсем. Иногда предметы вокруг меня начинали трястись – вещи, сделанные из железа, олова или золота. Однажды мне удалось привести в движение один из выкованных Элроем кинжалов, не прикасаясь к нему: клинок под моим взглядом встал на кончик крестовой гарды и закружился на кухонном столе матери… Ну и что? Я спокойно выдержала умоляющий взгляд. – Если гвардейцы меня выследят, у них будет куча других причин покончить со мной, помимо этой.

Старик досадливо запыхтел.

– Я прошу тебя быть благоразумной не ради тебя самой! И не ради меня, если уж на то пошло. Я прошу ради Хейдена. Он пока что не стал таким, как мы. Мальчик еще умеет смеяться. Пусть эта юношеская чистота останется в нем чуть дольше. А как он сможет ее сохранить, если у него на глазах повесят родную сестру?

Я рывком высвободила руку, кусая губы, чтобы не выплеснуть Элрою в лицо тысячи ледяных, едких, страшных, оскорбительных слов, теснившихся в моей глотке и споривших за право прозвучать первыми. Но к тому моменту, как я открыла рот, гнев уже схлынул.

– Ему двадцать, Эл. Когда-нибудь он все равно вынужден будет столкнуться с реальностью. И поверь, сейчас я стараюсь ради него. Все, что я делаю, – ради него.

Останавливать меня во второй раз Элрой не стал.

В чем-то мы с Хейденом были похожи. Оба высокие и худые, к примеру. Еще у нас было одинаковое чувство юмора, и мы одинаково хорошо умели таить обиды. Он так же, как и я, обожал кисловато-соленый вкус мелкой морской рыбешки, которую изредка привозили к нам купцы, ходившие вдоль побережья на плоскодонках. Но помимо этих свойств, причуд и высокого роста – в любом битком набитом помещении мы возвышались над большинством людей, – ничего общего между нами не было. В его ясных карих глазах насыщенного теплого оттенка читались дружелюбие и доброта; мои, голубые, лишены были напрочь и того и другого. У меня были темные волосы, у брата – светлые буйные кудри, целая копна в вечном беспорядке. Он унаследовал ямку на подбородке от нашего покойного отца и прямой гордый нос от покойной матери. Мать называла его своим «летним ветерком». Она никогда не видела снега, но я была ее «снежной бурей» – далекой, холодной, колючей.

Долго искать Хейдена не пришлось. Неприятности вечно ходили за ним по пятам, а я их носом чуяла, так что ни капли не удивилась, когда нюх привел меня к телу брата, скрюченному в песке неподалеку от входа на постоялый двор под названием «Дом Калы». Я чуть не споткнулась о Хейдена. В народе эту таверну называли просто «У Калы», и в нашем секторе это было одно из немногих мест, где еду и выпивку можно было получить за подержанные вещи, а не только за деньги. Если же у посетителя в карманах было не менее пусто, чем в животе, но при этом хватало либо глупости, либо отваги, он мог сыграть на пропитание в карты со всякими сомнительными личностями, обретавшимися при таверне. Поскольку ни денег, ни лишних вещей у нас отродясь не водилось, а Хейден был опытным шулером (пожалуй, вторым по ловкости рук после меня во всем Зильварене), вероятность застать его здесь представлялась весьма высокой. Да в общем-то, можно было не сомневаться, что он заявится сюда с целью обжулить кого-нибудь на кувшин пива.

Ветер колыхал над Хейденом обжигающую взвесь песка. Песок оседал жаркими ручейками в складках рубахи на спине, оставшихся от пятерни того, кто сгреб его за шиворот и пинком под зад выкинул из «Дома Калы». Развеселая компания пьянчуг с лицами, укрытыми шарфами – нехитрая защита от песка и Двойняшек, – протопала мимо, сквернословя и гогоча. На безвольное тело никто из них не обратил внимания: валяющийся в канаве парень с разбитой губой и заплывающим глазом был здесь не то чтобы редкостью.

Я остановилась у ног брата и скрестила руки на груди, покрепче зажав ремень перекинутой через плечо сумки, в которой лежала латная рукавица. Щипачи да рвачи здесь тоже редкостью не были. Любая шайка оголодавших уличных крыс, едва учуяв, что рядом есть чем поживиться, атаковала бы меня не задумываясь. Я пнула Хейдена пыльным сапогом:

– Что, опять Кэррион?

Брат приподнял одно веко, узнал меня, замычал и выговорил кое-как:

– Прикинь, он самый! Опять! Будто нечем больше заняться уроду, кроме как дерьмо из меня выколачивать… – Судя по тому, сколь трепетно Хейден держался за ребра с одного бока, среди них могла быть парочка сломанных.

Теперь уж я пнула его каблуком посильнее:

– Ожидалось, что ты усвоишь урок с первого раза и будешь держаться от Кэрриона подальше.

– Ай! Сейрис! Какого хрена? Где твое сестринское сочувствие?!

– У Кэрриона в заднем кармане, надо думать, там же, где и деньги, которые я дала тебе на воду! – Я примерилась было переломать ему ребра с другой стороны, но посланная мне робкая, обезоруживающая улыбка сразу остудила гнев. Умел он это, что правда, то правда. Слишком часто паршивец вел себя легкомысленно и даже безрассудно, однако долго злиться на него было невозможно. Так что я просто протянула руку и помогла ему встать на ноги.

Пыхтя и причитая, Хейден кое-как поднялся, отряхнул штаны и рубаху, а потом радостно, по-волчьи широко осклабился – стало быть, решил, что давить на жалость больше нет смысла. Видимо, боль в ребрах чудесным образом утихла, и он уже явно чувствовал себя как новенький.

– Знаешь, Сейрис, если ты дашь мне еще пару читов, клянусь, я отыграю обратно и деньги на воду, и красный шарф, который мне подарил Элрой.

– Ха! Размечтался, дружок! – Я обогнула его и стремительно зашагала к таверне.

Как обычно, «Дом Калы» был битком набит плотогонами, и воняло там застарелым по́том вкупе с жарящимся козлиным мясом. Дюжина голов повернулись в направлении входа, стоило мне переступить порог, и дюжина пар глаз полезли из орбит, когда все поняли, кто явился. Хейден был тут постоянным гостем, я же заглядывала на огонек только в особенно тяжелые дни. То есть приходила выпустить пар. Потрахаться. Подраться. Здесь, прикрывая рты загрубелыми, обожженными зноем руками, шептали обо мне всякую скандальную похабень – мол, к примеру, если я пристраиваю задницу у барной стойки, это значит, что какому-нибудь отдельно взятому мужику либо сказочно со мной повезет, либо я отметелю его до отключки.

Сегодня пристраивать задницу у стойки я не собиралась. Остановилась и сразу оглядела пьяный сброд, вытягивая шею и выискивая среди патлатых и бритых, седых и лысых, светлых и темных макушек сполохи яркого пламени. И нашла. Он был там, сидел за столиком в дальнем конце таверны с тремя тупорылыми дружками. Сидел в самом углу, спиной к стенам, так, чтобы держать в поле зрения всю толпу посетителей. Кэррион Свифт был самым выдающимся из печально знаменитых воров, шулеров, жуликов и контрабандистов в целом городе. И еще он был на редкость хорош в постели – единственный во всем Зильварене мужчина, заставивший меня кричать его имя от наслаждения, а не от разочарования. Его огненно-рыжая грива горела сигнальной вспышкой в полумраке таверны.

Я направилась прямиком к нему, но дорогу мне заступила умученного вида женщина слегка за сорок, вооруженная гигантской деревянной поварешкой, которой она угрожающе покачала у меня перед носом.

– Не смей, – сказала женщина.

– Прости, Бринн, но Кэррион поклялся мне, что не тронет Хейдена, – вздохнула я. – И что ты теперь предлагаешь? Спустить ему это с рук?

– Мне плевать, что с чего ты ему спустишь, главное – не здесь.

У Бринн была фамилия, но никто не знал какая. Когда ее спрашивали, она отвечала, что забыла все о своей семье еще в детстве и с тех пор не особенно старалась вспомнить. Еще Бринн говорила, что по фамилии человека легче найти, и была права. Поскольку она владела «Домом Калы», народ за неимением лучшего пытался звать ее Калой, бесхитростно предполагая, что Бринн назвала заведение в честь себя. Но таких умников хозяйка одаривала сердитым взглядом и недоброй ухмылкой. Там, откуда она была родом, «кала» означало «похороны», а Бринн не нравилось, что ее равняют со смертью.

Она бросила уничижительный взгляд на Хейдена, который проскользнул в таверну следом за мной и теперь робко переминался с ноги на ногу чуть поодаль.

– Мальчишка знал, что Кэррион жульничает в карты. А мне не нужен тут еще один погром. Хватит уже на сегодня. И так придется два стула отдать в починку из-за этой скотины и твоего дурачка брата…

– Я не дурачок! – возразил Хейден.

– Дурень набитый, – поправилась Бринн. – На сутки запрещаю тебе совать сюда нос. Убирайся живо. Если твоя сестра заплатит, я велю кому-нибудь вынести на крыльцо кружку эля.

– Я ни за что платить не буду, – отрезала я.

У Хейдена хватило наглости изобразить огорчение.

– Как хотите, а без шарфа я не уйду, – заявил он. – Иначе, пока до дома доберусь, у меня легкие в два мешка с песком превратятся.

– А ты не дыши. Давай проваливай. Вон отсюда! – Бринн угрожающе качнула в его сторону поварешкой, и мой брат побледнел. Он смотрел на эту здоровенную ложку так, словно уже имел несчастье близко познакомиться с ней и мог представить, что его ждет, если она снова будет пущена в ход. Я бы не удивилась, узнав, что это Бринн поставила ему фингал, а вовсе не Кэррион.

– Я принесу тебе шарф, – пообещала я брату. – Иди. Жди меня снаружи.

– Только не вздумай отбирать его шарф силой, – предупредила Бринн.

Теперь поварешка качнулась в мою сторону, но без того же эффекта. Нет уж, оружие, которое может заставить меня побледнеть, должно быть более блестящим и острым. Бринн это, видимо, поняла, потому что сразу опустила поварешку и решила от грубой силы перейти к увещеваниям:

– Послушай, Сейрис, я серьезно. Пожалуйста, не надо буянить. Ну хотя бы ради меня. Я и так уже на пределе, а еще восьми не сровнялось.

– Ладно, обещаю, мебель ломать не буду. Просто возьму то, зачем пришла, и тихонько уйду, так, что ты не заметишь.

– Ловлю тебя на слове.

Ясное дело, Бринн не ждала, что я свое обещание сдержу, тем не менее она со вздохом удалилась.

Хейден умоляюще воззрился на меня – безмолвно просил за него вступиться, как всегда, – но я знала, что нельзя поддаваться этому жалобному взгляду.

– Брысь отсюда. Немедленно. Вот, держи, глаз с нее не спускай. – Я ткнула ему в грудь свою сумку, и меня накрыла волна паники, когда брат закинул ремень на плечо. Но все же одно дело – слоняться по пустому двору со здоровенным куском золота на дне сумки под мышкой, и совсем другое – предстать с таким сокровищем перед Кэррионом Свифтом. От контрабандиста можно было ожидать чего угодно. Пальцы у него были проворней и легче предрассветного ветерка. Однажды, уболтав меня до потери бдительности, он стянул мои трусы так, что я и не заметила. Это была, наверное, величайшая кража во всем Зильварене, в народе о ней потом шептались месяцами. Теперь я не собиралась рисковать и предпочла избавиться от сумки, чтобы Кэррион не унюхал, что там есть кое-что поинтереснее. – Я буду через десять минут, – сказала я Хейдену.

Тот скорчил недовольную гримасу и побрел к выходу из таверны.

Посетители «Дома Калы» прервали игру в кости, гвалт резко стих, когда я двинулась к Кэрриону. Все собравшиеся краем глаза следили за мной, пока я приближалась к столу жулика, – не было таких, кто не зыркнул хотя бы раз в мою сторону. А у стола меня встретил пристальный взгляд голубых глаз Кэрриона, искрившихся веселым любопытством. Волосы у него переливались всеми оттенками рыжины – там были сполохи меди, и золота, и жженой умбры.³ Каждая прядь казалась искусно выделанной проволокой из металлов, дорогих сердцу королевы Мадры. Помимо этого, он был самым высоким человеком в помещении – если бы выпрямился сейчас, вырос бы над остальными как минимум на фут, – а от всей его широкоплечей фигуры исходила такая сногсшибательная уверенность в себе, что зильваренские девицы лишались чувств, стоило ему бросить на них взгляд. Стыдно признаться, но именно это и меня заманило к нему в постель. Очень уж хотелось лишить его самодовольной ухмылки, доказав, что она ничем не обоснована. Я планировала растоптать его эго в труху и отряхнуть эту пыль с ног, когда закончу. Но Кэррион не дал мне шансов – он сделал нечто немыслимое, продемонстрировав, что повод для самонадеянности у него определенно есть. И, скажем так, не маленький. У меня закипала кровь при одном воспоминании об этом. Так или иначе, парень, сидевший передо мной, был контрабандистом, вором, лжецом и самовлюбленной скотиной. А кто бы еще нарядился в пух и прах и увешался цацками, чтобы заявиться в таверну, набитую дикарями, которые перережут глотку любому при первой же встрече только ради того, чтобы снять с трупа пару раздолбанных сапог? Конченый псих.

– Говнюк, – сухо сказала я вместо приветствия.

Он осклабился, и у меня внутри все перевернулось – пришлось даже выругаться сквозь зубы покрепче.

– Сучка, – отозвался он. – Рад тебя видеть! Я уж не надеялся, что мы когда-нибудь еще… проведем время вместе.

Его дружки дебиловато заржали, подталкивая друг друга локтями. Даже они, безмозглые, поняли, что это была подколка в мой адрес. Здоровенная такая шпилька. В прошлый раз мы с Кэррионом расстались на том, что я сползла с его кровати, сгребла свои вещи в узелок и поклялась всеми забытыми богами, а заодно четырьмя ветрами, что лучше сдохну, чем соглашусь еще хоть раз вытерпеть то, что он мне тогда устроил. Кэррион знал, что победа осталась за ним, и не замедлил дать мне это понять. Хвастливый ублюдок заявил, что не сомневается: я к нему еще вернусь и потребую добавки. А я в ответ пообещала открутить его вонючие яйца, если он посмеет еще раз их ко мне подкатить. Ну, или что-то типа того.

Сейчас я взяла с места в карьер, демонстративно проигнорировав его многозначительную ухмылку и не обращая внимания на гогочущих дружков:

– Ты обещал, что больше не сядешь за игральный стол с Хейденом.

Жулик склонил голову набок и закатил глаза, делая вид, что обдумывает мои слова.

– Серьезно? – недоверчиво уточнил он наконец. – Что-то на меня не похоже.

– Кэррион… – процедила я.

Распаскудный говнюк охнул в радостном изумлении и снова уставился на меня:

– Она назвала меня по имени!⁴ – Он сделал вид, что сейчас грохнется в обморок. – Все слышали, да? Она произнесла мое имя!

Безмозглые дружки снова захохотали.

– Ты не только нарушил свое слово, но еще и избил Хейдена до потери пульса.

– О, ну не надо так злиться. Прям уж избил… – Он выставил перед собой ладони, будто защищаясь. – Твой братишка сам умолял меня сыграть с ним. А кто я такой, чтобы отказываться? И если бы, как ты говоришь, я избил его до потери пульса, он сейчас все еще валялся бы у таверны, харкая кровью в песок, и вряд ли смог бы минуту назад зайти сюда вместе с тобой на своих двоих и спокойно выйти обратно. Ну, врезал я ему… – Кэррион задумался. – Разок. Ладно, пару раз. Но это же не «до потери пульса», верно? Так, дружеское вразумление, не более.

– Хейден тебе не друг. Он мой брат. Устраивать разборки с ним – против правил.

Жулик качнулся вперед, опершись локтями на стол, и поиграл бровями (эта его манера бесила меня до невозможности).

– Правила нужны для того, чтобы их нарушать, солнышко.

– У нас договор, Кэррион. Помнится, там было что-то о том, что я не вмешиваюсь в твои поставки из Ступицы сюда и отсюда в Ступицу, а ты взамен больше не собачишься с Хейденом.

Он серьезно покивал:

– Да, пожалуй, я что-то такое припоминаю.

Эта нахальная морда таращилась на меня с самым невинным выражением.

– Так почему ты сел с ним играть?

– Возможно, память меня на секундочку подвела, – задумчиво предположил Кэррион. – В последнее время со мной такое бывает.

– Немудрено, в общем-то. В последнее время ты часто получал по башке.

– Или… – Он раскрутил в стеклянной кружке эль, так что образовался маленький водоворот. – Или я знал, что, повздорив с Хейденом, получу возможность повидаться с тобой. Может, я решил, что этот счастливый шанс никак нельзя упустить?

– Ты переломал ребра моему брату, только чтобы повидаться со мной?!

Я ушам своим не поверила. Кэррион, конечно, псих, но не настолько, чтобы покалечить Хейдена с такой смешной целью. Однако в следующую секунду его тон изменился, сделавшись неожиданно резким:

– Нет, Сейрис. Я переломал ему ребра, потому что он хотел полоснуть меня твоим самопальным кинжалом, когда я отказался играть с ним еще одну партию. Такое я не имел права спустить даже твоему брату.

Я похолодела:

– Хейден не мог…

– Он это сделал. – Кэррион опрокинул в глотку эль. Когда он поставил на стол пустую кружку, улыбка к нему уже вернулась. – Ну, раз уж ты здесь, можешь со мной выпить. Без обид, и все такое.

Удивительно, насколько быстро у этого парня менялось настроение. Кроме того, он отличался поразительной способностью к искреннему самообману, если это было ему выгодно.

– Я не буду с тобой пить. Мне неважно, заслужил Хейден взбучку или нет. Возможно, он схватился за кинжал, потому что хотел вернуть свой шарф. А ему не понадобилось бы это делать, если бы ты не втянул его в игру.

– Ты вроде крепкий алкоголь любишь? Как насчет двойной порции? – Он встал из-за столика и шагнул ко мне.

– Кэррион! Я не буду с тобой пить!

Красивый гаденыш попытался приобнять меня за талию, но мне доводилось иметь дело с хищниками посильнее да попроворнее, так что я вовремя отпрянула на расстояние метра. Руки чесались выхватить кинжал – в арсенале у меня еще кое-что осталось, Хейден не все «позаимствовал» – но я же дала Бринн слово, что не стану буянить. Кэррион прошелся взглядом по моему телу, задержав его чуть дольше у меня между ляжками, и его ухмылка сделалась еще шире. От ненароком вырвавшегося из-под замков воспоминания о том, как вместо взгляда там гулял его язык, меня бросило в жар, тотчас проявившийся предательским румянцем.

Растреклятый жулик, конечно же, не упустил это из виду:

– Какая ж ты красотка, когда краснеешь! Слушай, присядь все-таки, выпей со мной. Всего один дринк, и я отдам тебе шарф Хейдена.

– Так не пойдет.

– Не пойдет? – Удивление Кэрриона казалось искренним.

– Пятнадцать минут с тобой за одним столиком сто́ят награды побольше дырявого шарфа, прощелыга.

– А кто говорит о пятнадцати минутах? Кому, как не тебе, знать, что я люблю растягивать удовольствие.

Блаженные мученики! Все это время я изо всех сил старалась удержать в узде остальные воспоминания, ломившиеся на волю, а Кэррион своим экспромтом решил усугубить дело. Напомнил мне, как долго работал языком у меня между ног, и заодно намекнул, что нарочно откладывал момент собственного наслаждения, пока доставлял его мне так, будто это было его коронное ремесло. Но я не собиралась тешить его самолюбие.

– Один дринк. Пятнадцать минут. И вдобавок к шарфу я хочу деньги, которые ты выманил у моего брата. Плюс пятерку читов сверху в качестве компенсации морального ущерба за то, что мне придется дышать с тобой одним воздухом.

Кэррион вскинул бровь, задумчиво уставившись на меня. И я уже заранее догадалась, что мне не понравится то, что он сейчас скажет.

– Сейрис, если бы я знал, что могу вот так запросто покупать твое время, я уже был бы банкротом, а ты – очень богатой женщиной. И последние три месяца ты провела бы на лопатках, умоляя меня не останавливаться и отжарить тебя во все…

– Еще одно слово, и я откручу твои вонючие яйца, вор, – прошипела я.

Недостаток хороших манер у Кэрриона, к счастью, восполнялся избытком здравого смысла, если этого требовали обстоятельства: он знал, когда можно перейти черту безнаказанно, а когда это дорого ему обойдется. Так что сейчас он склонил рыжую голову, от чего по буйной гриве волной прокатилось алое сияние, сменившись золотистым, а затем глубоким медно-коричневым, и вскинул руки, показывая, что сдается:

– Ладно, ладно! Шарф, проигранные деньги и пятерку сверху, потому что ты жадина. Садись. Пожалуйста. Я принесу выпивку. – Он кивнул на стул, ожидая, что я сейчас втиснусь между ним и его корешами. Ради брата и стакана живительной влаги я была готова на многое, но не на все, поэтому высмотрела свободную кабинку в трех столиках от этого и уселась там.

«Башку Хейдену оторву!», – свирепо подумала я. Что он вообще учудил? Зачем пытался порезать Кэрриона? Мальчишка всего на три с половиной года младше меня, а ведет себя так, будто у него еще яички не опустились! В его возрасте уже пора бы перестать действовать безрассудно и начать задумываться о последствиях… Эти мысли вдруг отозвались в памяти словами, обращенными ко мне Элроем и оказавшимися на удивление созвучными моим собственным претензиям к Хейдену: «Я правда не могу представить, о чем ты думала. Да ты хоть понимаешь, какую беду навлекла на наши головы?»

– Вот. – Кэррион поставил передо мной здоровенный стакан, до краев наполненный янтарной жидкостью.

– Это не один дринк, – сказала я.

– Это один стакан. Значит, один дринк, – возразил он.

Было ясно, что в «Мираж» мне придется возвращаться на четвереньках, если я все это выпью. И что я точно сорвусь и сломаю себе шею, когда полезу в таком состоянии на чердак. Тем не менее я взяла стакан и сделала добрый глоток, поскольку продолжать разговор с Кэррионом на трезвую голову было невозможно. Самогон ожег глотку и полыхнул пожаром в животе, но я и виду не подала – не хватало еще, чтобы Кэррион Свифт потом всем дружкам рассказывал, что Сейрис Фейн не умеет пить.

– Ну? И чего тебе от меня надо? – поинтересовалась я.

– Как это чего? Твоего приятного общества, конечно же.

Я лжецов распознаю с пол-оборота, а человек, сидевший передо мной, был всем известным профессионалом с большим опытом.

– Давай выкладывай, Кэррион. Ты не старался бы так, уговаривая меня присесть, если бы не затевал какую-нибудь пакость.

– Это что же, я, по-твоему, не могу просто позволить себе удовольствие насладиться твоей несравненной красотой и божественным звучанием голоса?

– Ты где красоту увидел? Я по уши в грязи и зверски устала, в голосе звучат сарказм и злость. Зубы мне не заговаривай, давай сразу к делу.

Кэррион фыркнул от смеха. Затем поднес к губам свой бокал с самогоном (куда меньше моего, кстати) и сделал глоток.

– Три месяца назад ты была как-то повеселее, что ли. А оказалась такой жестокой. Между прочим, я все это время только о тебе и думал.

– О, я тебя умоляю! Сколько женщин ты за это время перетрахал?

Он прищурился с озадаченным видом:

– А какое это имеет значение?

Беседа становилась утомительной. Я сделала вид, что собираюсь поставить стакан и встать.

– Эй, погоди! Святые мученики, ну ты деловая! – Он перевел дух. – Ладно, раз уж ты сказала, что, по-твоему, мне от тебя что-то надо, я тут кое о чем и правда вспомнил. Есть разговор.

– Я в шоке! Не может быть!

Проигнорировав мой насмешливый тон, Кэррион наконец перешел к делу:

– Сегодня я случайно услышал кое-что любопытное. Говорят, некая чернявая мятежница из Третьего сектора вероломно напала на гвардейца и украла у него деталь доспеха. А именно латную рукавицу. Веришь, нет?

Ха! Говнюк решил со мной поиграть. Судя по его расслабленной позе и безмятежному лицу, он точно знал, кто украл рукавицу. Но подтверждать это я, разумеется, не собиралась. Не дура же.

– Да ну? Правда, что ли? Но… как же ей это удалось? Жителям Третьего сектора запрещено выходить за стену. – Я сделала еще один глоток самогона.

Пару мгновений Кэррион молча смотрел на меня – считывал выражение лица. Ясное дело, он не купился на разыгранное мной удивление, но и предъявлять в открытую обвинение здесь, в «Доме Калы», не спешил.

– Я знаю, что так оно и было, – беспечно произнес он наконец. – Та девчонка совершила безумный поступок. Но еще безумнее положение, в которое она попала теперь. Небось мечется бедняжка, гадая, где бы спрятать такой здоровенный кусок золота. И знаешь, поговаривают, что она притащила его сюда, в Третий. – Он коротко рассмеялся. – Но это всего лишь сплетни. Конечно, она ни за что так не сделала бы. Потому что это было бы слишком опасно.

– Действительно, – покивала я. – Невероятно опасно.

– Ей бы стоило припрятать трофей в каком-нибудь укромном месте. Там, где гвардейцы не будут его искать.

– Точно. И я того же мнения.

– Как думаешь, а та безмозглая девчонка, которой хватило дурости ограбить гвардейца, догадается отнести добычу в надежный схрон?

Мне захотелось расцарапать в кровь его красивую морду, и сдержалась я лишь нечеловеческим усилием воли.

– Не думаю, что девушка такая уж безмозглая. Раз уж на то пошло, я считаю ее очень смелой, – процедила я сквозь зубы. – Возможно, гвардеец хотел ее арестовать и случайно уронил треклятую рукавицу на песок. Я думаю, что…

– Вопрос в том, куда она дела эту треклятую рукавицу, после того как подняла ее с песка, – прошипел мне в лицо Кэррион. – Мы можем сколько угодно обсуждать действия этой девицы, но если из-за нее возникнут проблемы в Третьем секторе…

Я откинулась на спинку стула:

– А какое тебе дело до Третьего? Ты ведь тут уже не живешь, Кэррион. Все знают, что ты обзавелся чудесной квартиркой у второй «спицы».

– За пределами Третьего у меня склад, – понизив голос, сказал он. – Так удобнее перебрасывать товары из одного сектора в другой. А живу я по-прежнему здесь, потому что надо присматривать за бабулей. Ты же в курсе. Ее зовут Грация, помнишь? Вы встречались. Такая, с седыми волосами и скверным характером…

– Да, я знакома с Грацией, Кэррион.

Он наклонился ближе ко мне, взгляд его сделался колючим:

– Говноеды в золоте сровняют сектор с землей, если заподозрят, что у нас есть то, что принадлежит им, Сейрис. Ты и сама это прекрасно понимаешь. К утру по нашим улицам побегут реки крови, если та девчонка притащила рукавицу сюда.

Он был прав. Гвардейцы обладали безграничными полномочиями. И боялись они только одного – гнева своей королевы. Можно было не сомневаться, что ее расправа будет скорой и жестокой, если она узнает, что рукавица находится здесь. Та самая рукавица, которую сюда принесла я. Теперь испуг Элроя уже не казался чрезмерным. Если даже Кэррион выражает озабоченность, то, возможно, мне следует слегка пересмотреть свой план. А то и новый придумать.

– Ты задумалась. Я вижу, что ты задумалась. Это хорошо. – Кэррион расплылся в самодовольной улыбке. Но улыбка была не для меня – для сторонних наблюдателей. Контрабандист хотел, чтобы завсегдатаи «Дома Калы» и его дружки, сидевшие все за тем же столом, думали, будто он опять пытается заманить меня в постель. А вот тревога, ясно читавшаяся в его глазах, была неподдельной. – Склад, о котором я говорю, находится недалеко от стены. Отнести туда искомый предмет – дело получаса.

Боги, он все же конченый псих!

– Думаешь, я тебе ее отдам? – вырвалось у меня, и я слишком поздно поняла, что выдала себя с потрохами. Хотя какая разница? Игра, которую мы с ним вели вокруг да около правды, была пустой тратой времени. – У тебя даже близко нет таких денег, за которые я могла бы согласиться продать золотую латную рукавицу, Кэррион Свифт.

– Она мне не нужна, дубина. Я просто хочу, чтобы ее не было в Третьем секторе. – Он лыбился и тихо мурлыкал, делая вид, что шепчет мне всякие милые глупости, но слова его сочились ядом. – Наш народ и так достаточно настрадался, нам не нужны сотни гвардейцев, штурмующих сектор, ровняющих дома с землей и готовых прикончить любого, кто встанет у них на пути. Отнеси рукавицу на мой склад или туда, куда сочтешь нужным, лишь бы подальше от Третьего. Слышишь меня?

Было что-то унизительное в нотации от такого человека, как Кэррион Свифт, – самого эгоистичного, чванливого и заносчивого среди известных мне подонков. Он любил показывать, что ему наплевать на всё и на всех. Но оказалось, что ему не наплевать, что это я сделала нечто до ужаса эгоистичное и теперь он не может просто стоять в стороне и смотреть, чем все закончится. О боги…

Я хлебнула еще самогона и отодвинула стакан с остатками:

– Мне пора.

– Ты уладишь дело? – Ярко-голубые глаза Кэрриона буравили меня ледяным взглядом, пока я вставала из-за стола.

– Улажу, – бросила я через плечо, уже направляясь к выходу.

– Хорошо… О, и еще кое-что, Сейрис…

Парень положительно не знает меры! Я резко развернулась и уставилась на него:

– Что?

– Даже по уши в грязи и зверски уставшая, ты все равно красотка.

– Боги и мученики… – пробормотала я.

Беспощадный мерзавец! Впрочем, мысли о золотом языке Кэрриона Свифта мучили меня на этот раз недолго – быстро нашлась проблема поважнее. Потому что, когда я вышла из таверны под ослепительный вечерний свет, оказалось, что Хейден исчез. Вместе с золотой рукавицей.

3
Из лучших побуждений

Он никогда никого не слушал. Вернее, только притворялся, что слушает. Кивал, повторял без запинки, что ему говорили, а когда доходило до дела, отказывался вести себя как просили. Выбрасывал советы из головы и поступал по собственному разумению, ровно так, как его заклинали не поступать.

Но до сих пор цена поступков Хейдена была не так уж высока. В отличие от нынешнего вечера. Сегодня цена была астрономической. Да что там – катастрофической.

Я изо всех сил старалась идти к «Миражу» спокойно – велика была вероятность, что Хейдену наскучило ждать и он решил отнести сумку в таверну, где мы ночевали. Но чем больше вариантов действий я прокручивала в голове, выбирая тот, что мог прийтись по душе моему брату, тем сильнее меня охватывала паника, сжимая ледяными пальцами горло, мешая дышать.

Если Хейден заглянул в сумку… если тщательно там порылся, одним мученикам ведомо, где он сейчас и что затевает. Двойняшки усердно припекали мне макушку, от изнурительного зноя плавился мозг. Когда я в последний раз пила воду? Утром? Нет, я отложила дневную порцию, решив насладиться ею, когда вернусь из мастерской, а после перепалки с Элроем забыла ее забрать. Не стоило пить самогон…

Удалившись от «Дома Калы» достаточно, чтобы меня не было видно из окон, я перешла на нервозную трусцу, а потом не выдержала и сорвалась на бег. Я, конечно, старалась не привлекать внимания. Но бегать по Зильварену, не привлекая внимания, было невозможно. Пробежки в нашем городе не считались обычным делом: люди здесь экономили силы как могли. И если по улице кто-то бежал, это означало только одно – за ним гонятся.

Настороженные взгляды провожали меня, пока я неслась мимо осыпающихся домов из песчаника, рыночных прилавков с навесами, под которыми торговцы продавали жесткое, волокнистое копченое мясо, тряпье и пахучие лекарственные травы с дальнего севера. Мелькали привычные, расклеенные на всех углах выцветшие плакаты, сулившие щедрую награду за сведения, которые помогут поймать подозреваемых в занятиях волшбой. Закоулки Третьего сектора я знала, как линии на собственной ладони. Поворот налево на ближайшем перекрестке приведет меня к лавочке Роханы Брен – мать всегда посылала меня туда, едва разлетались слухи, что вернулись добытчики фруктов. В отличие от других контрабандистов из Третьего Рохана продавала только воду и еду – в этом случае, попавшись на незаконной торговле, она лишилась бы рук, но избежала бы смертной казни.

Справа от Роханы держал лавку Ворат Шах. Этот мошенник чего только не впаривал доверчивым покупателям: металлическую крошку, содержавшую, по его заверениям, следы запретной магии; набитые соломой вонючие лапки песчаных кроликов, оберегающие от недугов; склянки с мутной жижей, наделяющей сверхспособностями того, кто ее выпьет. Сверхспособности род человеческий давно утратил. Люди разучились читать чужие мысли, кипятить взглядом кровь в венах врага или навечно приманивать удачу. Всякому было известно, что мы лишились своей волшебной еретической силы – магии – сотни лет назад, но Шаху до сих пор удавалось немало зарабатывать, сбывая бесполезные вещицы доверчивым и отчаявшимся. У него всегда был наготове свой нелепый ответ на вопрос, над которым ломали голову все зильваренцы, перешептываясь за закрытыми дверями и семью замка́ми: почему королева Мадра еще не умерла? Ведь она – человек, как же ей удалось прожить тысячу лет? Ворат Шах уверял, что у королевы есть доступ к источнику вечной молодости, и продавал в бутылках воду из него.

Шах также был известным в городе скупщиком артефактов. Если у вора в руках ненароком оказывался какой-нибудь предмет из тех, что имеют спрос на подпольном рынке, Шах теоретически мог свести его с заинтересованным покупателем. Однако была и другая вероятность – что вместо этого он попросту выпустит вору кишки и сделает так, что тело никто не опознает, то есть бросит его на прокорм барханным крабам. Подвалишь к Шаху в день, когда он встал не с той ноги, – и все, к утру от тебя останутся лишь выбеленные двумя солнцами гладкие косточки.

– Только не это, Хейден Фейн, – пропыхтела я себе под нос, сворачивая направо. – Нет, ты не сунулся с золотом к Ворату Ша…

Знойный воздух завибрировал от пронзительного крика. Звук был отдаленный. Приглушенный расстоянием. Но не оставалось сомнений, что донесся он с востока, и я скрипнула зубами, замерев на месте. На востоке, помимо лавки Шаха, находилась таверна «Мираж». А такие крики в Третьем секторе раздавались, только когда какой-нибудь гвардеец позволял себе злоупотребить властью или пускал кому-то из местных кровь. Чутье подсказало мне, что происходит, до того, как это сделал разум. Я все поняла костным мозгом: чужой крик каким-то образом был связан с Хейденом. Мой брат попал в беду.

Я бросилась бежать, не успев обдумать дальнейшие действия. Дома́ по сторонам улицы замелькали быстрее, слились в две пестрые ленты на краях поля зрения. Сердце выбивало хаотичную дробь. Страх кислотой прожигал внутренности.

Вдруг за спиной оглушительно залязгал металл – этот грохот возник словно из ниоткуда.

– Держите ее! Хватайте девку! – заорали позади.

За мной гнались гвардейцы. Сколько их там? Пятеро? Десяток? Я решилась кинуть взгляд через плечо, но увидела лишь сплошную, сверкающую, ослепительную стену из золота. От топота тяжелых сапог заложило уши.

«О боги, Сейрис, беги! Беги, мать твою!» – закружилась в голове паническая мысль.

Я подгоняла себя изо всех сил. Надо было ускориться. Если меня поймают, все будет кончено – и для меня, и для Хейдена.

Еще один жуткий, мучительный крик заставил мое сердце замереть, но я запустила его снова: этот насос должен был толкать меня вперед. Я не могла позволить толпе золотых ублюдков затоптать меня на моих же улицах. Я, мать их, категорически возражала против такой смерти.

Обитатели Третьего сектора ахали, шарахались в стороны, ругались мне вслед, когда я сбивала их с ног на бегу. Гвардейцы орали приказы, требовали меня задержать, но никто не послушался, ни один человек. Меня здесь знали. Люди, которых я расталкивала, относились ко мне снисходительно, потому что любили мою мать. Многие при этом меня терпеть не могли, потому что я была вечным источником неприятностей и занозой в коллективной заднице, но гвардейцев тут ненавидели больше.

Легкие горели огнем, мышцы ныли, просили пощады, тем не менее я бежала все быстрее, выбиваясь из сил. Двойняшки дышали жаром с небес, обдавая улицы бледным золотистым сиянием, и когда я уже стремительно приближалась к таверне «Мираж» с ее чердаком – в отчаянной надежде, что там нет моего брата, – мне казалось, что вокруг того светила, что побольше, мерцает странная голубоватая корона.

Если Хейден не прохлопал ушами все на свете, он должен был услышать о том, что гвардия королевы Мадры наводнила Третий сектор, и не мог не увидеть наступление золотых латников. Но тут оставалось только надеяться. Особой наблюдательностью мой братец не отличался и в лучшие времена, а сегодня к тому же Кэррион вывел его из душевного равновесия. Возможно, сейчас Хейден с головой ушел в свои переживания – сокрушается о проигранных деньгах и красном шарфе, не замечая ничего вокруг.

Я стянула собственный шарф, закрывавший нижнюю половину лица, и вдохнула воздух полной грудью. Не воздух – пригоршню искрящихся песчинок, взметнувшихся из-под ног, когда я огибала прилавок с жареными клецками на углу улицы Жаворонков.

– Стоять! Не двигаться!

Я резко затормозила, проскользив по песку. Потому что ужас обрушился на меня ледяной волной. Ужас гигантскими стальными пальцами сжал мои ребра до хруста, когда я увидела, что происходит на маленькой площади перед таверной «Мираж». Столько золота на небольшом пятачке я не могла себе даже вообразить. Ослепительные сполохи света прокатывались по наплечникам, панцирям, наручам, сливались вокруг них в сплошную сверкающую, золотисто-белую сферу, сияние которой выжигало роговицу. Перед глазами плыли искры и темные пятна, но я упорно скользила взглядом по воинам в золотых доспехах, пытаясь их пересчитать. А впрочем, какой в этом прок? Одного гвардейца я бы одолела. У меня были неплохие перспективы ускользнуть от двоих. Но против троих уже не оставалось ни единого шанса. В фаланге – тесно сомкнутом строю латников, – стоявшей перед таверной «Мираж», было куда больше трех гвардейцев королевы Мадры. Как минимум три десятка явились сюда в полном боевом облачении. Мечи были обнажены, полированные золотые щиты подняты и выставлены вперед, образуя непробиваемую стену. Между цельными пластинами доспехов на ногах и руках у каждого искрилось золотое кольчужное полотно. Нижнюю часть лиц прикрывали кипенно-белые полотняные маски, плотные, надежно защищавшие от песка. Прищуренные глаза над масками горели лютой ненавистью, и взгляды их были обращены на моего брата.

– Нет… Нет-нет-нет… – зашептала я. Этого не должно было случиться. Просто не должно. Мне следовало тихонько отнести золотую рукавицу в мастерскую и припрятать в укромном уголке, не привлекая к себе внимания. Хейден не имел права даже узнать о ее существовании, не то что взять в руки, сопливый олух. Но…

Если бы он не полез играть в карты с Кэррионом…

Если бы послушал меня и остался во дворе «Дома Калы»…

Если бы не заглянул в растреклятую сумку…

Нет, я могла сколько угодно искать себе оправдания и упрекать Хейдена в том, что он сам угодил в смертельную ловушку, – у меня все равно сдавило горло от чувства вины так, что стало невозможно дышать. Это я сбежала с гвардейской рукавицей, после того как меня поймали на мелкой краже. Это я решила, что стащить крошечный кусочек железа с рыночного прилавка в Ступице – дело, сто́ящее риска, а уж кованое золото – и подавно. А теперь целый отряд гвардейцев собирается убить Хейдена. Исключительно по моей вине.

Хейден пятился от латников и остро наточенных мечей в их руках. Он продолжил бы отступать и дальше, но уперся спиной в стену таверны. Мой брат небрежно держал за крагу латную рукавицу, которая выдавала его за милю. За десять миль. Страх отражался на лице сигнальным огнем.

– Стой, где стоишь, крыса! – рявкнул гвардеец в середине фаланги.

Все латники как один качнулись вперед, одновременно топнув сапогами с полированными золотыми пластинами в песок. Все смотрели поверх масок на моего брата с неколебимой уверенностью в том, что он виновен, и уверенность их была почерпнута из единого источника общей ненависти. Они ненавидели стоявшего перед ними мальчишку за его выцветшую под солнцами старую одежду, за грязную кожу, за темные круги под запавшими глазами. Но больше всего они ненавидели Хейдена за то, что каждый из них мог бы сейчас стоять на его месте. Потому что место каждого в этом городе определялось прихотью судьбы, и только. По счастливой случайности деды и бабки золотых латников оказались в свое время в кварталах, расположенных ближе к Ступице и оттого получивших более высокий статус, иначе этих парней не приняли бы в королевскую гвардию. Нашим с Хейденом дедам и бабкам не повезло, в результате мы с ним родились в чумном секторе, самом грязном городском районе, население которого Мадра надеялась заморить голодом или дождаться, пока мы соизволим передо́хнуть от болезней.

Все здесь зависело от удачи или ее отсутствия. А удача – дама капризная.

– Часть гвардейского доспеха у тебя в руке – собственность королевы! – крикнул командир отряда. – Брось ее мне или умрешь на месте!

Хейден, округлив глаза, уставился на рукавицу так, будто только сейчас понял, что держит ее за крагу. Он перехватил пластинчатую конструкцию поудобнее и попытался сглотнуть – на худой шее нервно дернулся кадык.

Если он отдаст рукавицу, гвардейцы закуют его в цепи, отволокут во дворец и никто никогда его больше не увидит. Если не отдаст, изрубят на куски прямо здесь. Каждое из этих заточенных, полыхающих солнечными бликами лезвий найдет свой участок живой плоти, и песок окрасится алым, а я снова буду стоять, глядя, как умирает дорогой мне человек. Вариантов спастись для Хейдена не было. И я знала, что не переживу очередную потерю.

Гвардейский капитан сделал несколько шагов, и латники последовали за ним всей фалангой – как будто ослепительный золотой зверь прянул вперед и замер на коротком поводке. Хейден вжался спиной в стену таверны. За грязными окнами на фасаде показались лица завсегдатаев, которые наслаждались вечерним стаканчиком горячительного, когда гвардия королевы Мадры наводнила сектор, – показались и тотчас исчезли, ужаснувшись тому, что творится на улице. Хейден заозирался, жадно высматривая пути к отступлению. А их не было. Ни единого. Тогда его взгляд остановился на мне, стоявшей в двух десятках шагов, и на чумазом лице отразилось облегчение.

Ведь я была рядом.

Я примчалась на помощь.

Я непременно вытащу его из этой передряги.

Я все улажу, как улаживала всегда.

У меня сдавило горло, когда облегчение на лице Хейдена за долю секунды снова сменилось страхом. Он понял, что это не терки с пацанами на заднем дворе и даже не разборка с Кэррионом Свифтом. Понял, что на этот раз все серьезнее некуда. Он стоял напротив целого отряда гвардейцев, и я тут ничего не могла поделать.

– Брось мне рукавицу! – приказал капитан; его голос прозвучал низким, угрожающим ударом гонга.

Из узкого переулка за дальним углом таверны выметнулась стайка ребятишек – сначала они замерли как вкопанные при виде такого количества золотых латников, потом завизжали что есть мочи и прыснули обратно. Фаланга гвардейцев не шелохнулась. Их внимание было сосредоточено на Хейдене и на куске украденного мной золота у него в руке. С белым, как прокаленная солнцами кость, лицом брат снова обратил ко мне жалобный взгляд, и я прочитала в его глазах, что этот дурень собирается делать дальше – бежать.

– Не двигайся с места, мальчишка, – предупредил капитан. – Даже не думай. – Очевидно, он прочел в глазах Хейдена его планы с той же легкостью, что и я. Если вор осмелится на попытку к бегству, гвардейцам придется уложить его на месте. А Мадра будет недовольна, когда ее люди приволокут во дворец труп. Вероятно, она велела доставить к ней вора живьем, чтобы можно было допрашивать его и истязать часами напролет. С трупом так не позабавишься.

– Сейрис! – прохрипел Хейден, у которого от страха перехватило горло.

– Стой, где стоишь! – повторил капитан. Он уже приблизился на расстояние фехтовального выпада. Фаланга за его спиной щетинилась обнаженными клинками, вскинутыми наизготовку. Все могло закончиться в считаные мгновения.

Глаза Хейдена заблестели от слез:

– Сейрис! Прости меня!

– Подождите… – это слово, застряв у меня в горле, прозвучало едва слышно.

– Спокойно, парень. Спокойно… – Капитан был уже совсем рядом с Хейденом.

– Подождите! СТОЙТЕ! – На этот раз мой оглушительный вопль эхом заметался между фасадами домов.

Все гвардейцы меня услышали, но голову в мою сторону соизволил повернуть только их командир. Его внимание переключилось всего на долю секунды – взгляд скользнул по мне, но тотчас снова устремился на Хейдена.

– Тебя это не касается, девка, – холодно произнес гвардеец. – Иди куда шла, не мешай нам делать свою работу.

– Меня это касается напрямую. – Я двинулась вперед, закусив внутреннюю сторону щеки, чтобы перестать дрожать. Когда на языке появился медный привкус крови, я подняла и широко развела руки в стороны. – Он не сделал ничего противозаконного. Я всего лишь попросила его присмотреть за моей сумкой. Он не знал, что внутри. Латная рукавица принадлежит мне…

Пронзительный взгляд капитана снова обратился на меня.

– Она не может принадлежать тебе. Такими доспехами владеют только гвардейцы королевы. Носить их – величайшая честь, которую надо заслужить. Они не для таких, как ты.

Плотная белая полотняная маска, прикрывавшая нижнюю часть его лица, вздымалась и опадала в такт словам. Каждое из них он будто выплевывал – с ледяной яростью и затаенной злобой, от которых слегка звенел голос. Этот воин был не чета тому гвардейцу, у кого я украла рукавицу. О нет, этот выглядел жестче, сдержаннее, коварнее. В уголках его глаз не прятались веселые морщинки, а сами глаза – темно-карие, почти черные – казались двумя бездонными колодцами, отчего у меня ноги покрылись гусиной кожей.

– Это я украла рукавицу, – медленно произнесла я. – Взобралась на стену Ступицы и сбежала. Я, не он, – указала я подбородком на Хейдена. – Он понятия не имел, что́ в сумке.

– Она врет, – дрожащим голосом выговорил Хейден. – Это был я. Я украл рукавицу.

Из всех глупостей, которые за свою недолгую жизнь успел сделать мой брат, эта была наиглупейшей. Он хотел меня защитить. Я это понимала. Он был напуган – больше, чем когда-либо на моей памяти, – но, невзирая на страх, взял себя в руки, сгреб в охапку всю свою невеликую смелость и приготовился ответить за свои слова. Только для того, чтобы спасти меня.

Однако кража рукавицы была на моей совести. Элрой оказался прав, когда наорал на меня в мастерской. Ограбив гвардейца, я совершила самый безответственный и безрассудный поступок в своей жизни. Нельзя было брать этот кусок золота. Я пошла на поводу у жадности и у надежды. Будь я про́клята, если позволю Хейдену расплатиться за мою глупость.

– Не слушайте его, – сказала я, бросив на брата сердитый взгляд.

– Это я украл, – упрямо повторил он, ответив мне таким же взглядом.

– Тогда спросите, где он украл рукавицу и как! – потребовала я у капитана.

– Довольно! – рявкнул тот. – Уймите девку!

Повинуясь резкому взмаху его руки, от фаланги отделились трое гвардейцев и двинулись ко мне – величаво, расправив плечи, подняв мечи наизготовку.

И огонь, с детства тлевший в моей груди, вдруг полыхнул пожаром.

Униматься я не собиралась. Позволить этим ублюдкам запугать меня, отлупить, сбить с ног и орать мне в лицо, чтобы не рыпалась, было никак нельзя. С меня хватит.

То, что я сделала дальше, мне и самой показалось чистым безумием. Я наклонилась и выхватила из-за голенища сапога кинжал, который всегда там носила. Действие было из разряда тех, которые нельзя ни отменить, ни оставить незаконченными. Отыграть назад не представлялось возможным. Потому что я уже направила оружие против гвардии бессмертной королевы. Короче, можно было считать, что я погибла. Просто мое тело пока об этом не знало.

– Так-так. У нас тут попытка сопротивления, парни, – хмыкнул один из троих гвардейцев, приближавшихся ко мне, правый в ряду. – Дерзкая, глядите.

– Надо бы преподать ей урок вежливости, – осклабился второй, посередке.

Я смерила взглядом третьего, того, что держался слева. Этот молчал и двигался плавно, как хищник, а в прищуренных темных глазах была смерть. Именно его из троих и стоило опасаться.

Он уступил право атаки первому, брехливому. Я отскочила назад, за пределы зоны досягаемости, отбив коротким лезвием кинжала острие меча, когда брехливый сделал яростный выпад. Второй говорун выругался и тоже атаковал, целя клинком мне в грудь, но я опять легко уклонилась, вильнув в сторону. Однако в результате я оказалась на линии нападения молчаливого гвардейца, который явно только этого и ждал.

Он подмигнул мне, глядя поверх маски. И тоже вступил в бой.

Мятежники, которым до самой смерти помогала моя мать, не просто прятались у нас на чердаке. Они меня кое-чему научили. Красть. Выживать. И сражаться.

Теперь я сражалась так, будто во мне воплотилось все неистовство адского пламени.

Молчун наносил удары мечом без остановки – размеренные, взвешенные, просчитанные. Каждое его движение становилось вопросом, на который нужно было найти точный ответ. Но я видела, как он постепенно теряет хладнокровие: когда мне с помощью все того же короткого зазубренного кинжала удалось отбить его четвертый выпад, гвардеец досадливо нахмурился.

Второй латник, тот, что держался посередине, самый низкий из троих, бросился на меня с остервенелым рычанием. Я отпрянула, заплясала, пружиня коленками, легкая, быстрая, временно отступила под мощным натиском опытного бойца, а сама между тем изогнулась так, чтобы ловчее ударить кинжалом сверху. Угол замаха был слишком большим, со стороны это выглядело неуклюже, но я столько раз отрабатывала показанный мятежниками прием – не сосчитать. Широкий замах требовался для того, чтобы лезвие отыскало место соединения частей гвардейского доспеха – почти незаметную узкую щель там, где край наплечника примыкает к латному воротнику и где острие тонкого клинка может достать яремную вену. В бою этот прием я еще никогда не применяла. Но исполнила его не задумываясь. И не стала тратить лишние секунды на то, чтобы уклониться от струи алой артериальной крови, которая толчками забила из шеи гвардейца, когда он начал падать на колени, обеими руками схватившись за горло.

Я сражалась.

Без чувства вины.

Без пощады.

Без времени на раздумья.

Подобрала меч, выроненный гвардейцем, а его самого́ оставила умирать на песке.

Третий из этой компании, молчун, наблюдал за мной с внимательным прищуром, взвешивая и оценивая ситуацию. Первый был не таким умным. Он взревел, ослепленный яростью, и ринулся на меня, сорвав и отбросив маску – звериный оскал обнажил щербатый ряд зубов.

– Гнилая сука! Ты за это заплатишь…

Я скользнула в сторону и в развороте слегка взмахнула трофейным мечом. Он оказался тяжелее тех деревянных, с которыми я упражнялась, зато длина была привычная, освоенная. Поэтому я точно знала, куда опустится стальное лезвие, когда достанет противника, – чуть выше его правого запястья. Я все рассчитала правильно. Понадобилось лишь одно короткое точное движение – я рубанула мечом, и его рука, еще сжимающая рукоятку, упала на песок с глухим стуком.

– Моя рука! Она… отрубила мне… руку!

– На очереди твоя башка! – выпалила я; от ярости у меня перед глазами качнулась багровая пелена.

Они убили мою мать.

Моих друзей.

Всю семью Элроя.

На их счету тысячи смертей, и теперь они пришли за Хейденом.

Вся ненависть, накопившаяся в моем сердце, хлынула наружу мощным, необоримым потоком. Я метнулась к покалеченному гвардейцу, сжимая в одном кулаке кинжал, в другом – меч, готовая прервать его жалкое существование… Но оказалась лицом к лицу с молчаливым воином.

Он так и не произнес ни звука. Но в прищуренных глазах искрилось веселье. Воин медленно кивнул, глядя на меня, и это безмолвное послание было ясно как день: если хочешь продолжить битву с кем-то из нас, попробуй одолеть меня.

Пространство вокруг наполнилось лязгом сходящейся стали. Он двигался изящно, гибко и стремительно, с ураганным натиском. Всякий раз, когда лезвие его меча свистело над моей головой, я ждала, что мир погрузится во тьму. Но почему-то ничего подобного не происходило. Каким-то образом мне удавалось в последний момент отбивать его клинок – и удерживать в руках свой, защищаясь. А когда этот хищник слегка расслабился, освоился и уже решил, что мои бойцовские качества ему вполне по зубам… я перестала отступать.

Его глаза расширились от удивления, как только это случилось. Я остановилась, приняла расслабленную позу, подняв меч вертикально, словно защищая лицо, а в следующий миг, оскалившись, ринулась на него.

Лишь тогда он наконец нарушил молчание и произнес всего одно слово:

– С-сука!

Мой противник не сошел с места. Не отступил ни на шаг. Держал территорию. Он уже понял, что бой будет не таким, как ему казалось в начале. Наши мечи сошлись кромка к кромке. Битва продолжилась. И мы оба знали, что́ будет означать для любого из нас поражение в ней.

Гвардеец был хорош. Воистину хорош. Я уворачивалась, взбивая ногами песок, не давая сопернику пробить мою защиту. Он сделал очередной выпад, целя мне в грудную клетку, но я ударила кинжалом – лезвие рассекло его правое предплечье между пластинами до кости. Даже не вздрогнув, ублюдок перехватил рукоять меча левой ладонью, и под градом ударов, снова посыпавшихся на меня, я чуть не упала на колени. В груди обжигающей вспышкой полыхнула боль, когда лезвие гвардейского клинка чиркнуло по моей ключице.

По его глазам я поняла, что под маской он улыбается. Решил, что одолел меня. Почти так оно и было. Почти одолел. Меч опять со свистом рассек воздух – удар слева направо должен был застать меня врасплох. Но я не зря тренировалась под руководством мятежников. Не только гвардеец умел быстро соображать. И молниеносно двигался тоже не только он.

Я упала на песок, сгруппировавшись и одновременно взмахнув кинжалом – клинок нашел цель. Дело было сделано. Раз – и все.

Поначалу гвардеец этого не заметил. Он развернулся на месте и снова устремился в атаку. Лишь когда он попытался сделать шаг вперед и ноги подогнулись под ним, ублюдок почуял: что-то не так.

У меня была мысль оставить кинжал в его бедре – это продлило бы жизнь раненого на несколько секунд. Но в конечном счете выдернуть лезвие, перебившее артерию, было милосерднее. Быстрее. Я так и сделала. Рубиново-красная кровь волнами хлынула из нанесенной мною раны, заструилась мощным потоком по ноге. Он посмотрел вниз, охнув от изумления. И замертво упал на песок.

У меня тяжело вздымалась грудь, никак не удавалось выровнять дыхание, перед глазами плыло, в ушах оглушительно гудело.

– Дура! – пробился сквозь этот шум ледяной голос. Он принадлежал гвардейскому капитану, который велел «унять» меня этим троим. Теперь его внимание полностью принадлежало мне, а не Хейдену. – Должен признать, поначалу я не поверил, что ты могла украсть латную рукавицу у гвардейца. Теперь вижу, что ошибся.

Окружающий мир в моих глазах потихоньку снова обретал четкость. Зрение сфокусировалось на сверкающих золотом гвардейцах – все, вскинув обнаженные мечи, свирепо смотрели на меня. Я перевела взгляд на Хейдена. Мой младший братик тоже на меня смотрел, и по его щекам катились слезы. Похоже, он был потрясен тем, что я натворила.

– Сейрис, беги! – прохрипел Хейден. – Беги!

Капитан расхохотался:

– Даже если все четыре ветра подуют в одну сторону, им не унести ее далеко от меня, мальчишка. Она только что убила двух гвардейцев королевы и покалечила третьего. Ее смертный приговор уже подписан.

– Нет! Стойте! Возьмите меня! Это я украл!.. – Хейден бросился к капитану, но тот одним взмахом кулака сбил его с ног.

– На счастье или на беду, она только что спасла твою презренную жизнь, сопляк. Еще раз поднимешь руку на гвардейца – и погубишь себя бесповоротно.

Фаланга двинулась ко мне, и я поняла, что капитан прав: теперь мне бежать некуда. Схватят в два счета. И убьют за то, что я сделала. Но для моего брата еще оставался шанс на спасение.

– Все будет хорошо, Хейден, – обратилась я к нему. – Иди к старику, он тебя приютит. Иди скорее. Я вернусь к ужину, обещаю. – Это прозвучало как откровенное вранье, но мне необходимо было сейчас внушить брату хотя бы ложную надежду – все лучше, чем ничего. Нужно было, чтобы он поверил: дело еще может уладиться. Потому что в противном случае он не сделает того, о чем я прошу. Он будет идти за нами до ворот Ступицы, кричать, плакать и умолять гвардейцев отпустить меня. – Ты слышишь, Хейден? Иди к старику. Это важно. Расскажи ему о том, что случилось. Он должен знать.

Лицо Хейдена блестело от слез:

– Я тебя не брошу!

– Сделай, как я прошу, хоть раз в жизни! Просто вали отсюда на хрен! Мне не нужна твоя помощь! Я не желаю, чтобы ты тащился за мной и хныкал, как сопливый карапуз, который хочет, чтобы его все время держали за ручку!

Это было жестоко, но иногда приходится говорить жестокие слова из лучших побуждений.

В глазах Хейдена вспыхнул гнев – как я и рассчитывала. Он стиснул зубы, расправил плечи и швырнул мою сумку в песок.

– Вот уж не знал, что я для тебя такая обуза, – процедил он.

– Теперь знаешь, Хейден. Ты был для меня обузой всю твою гребаную жизнь. А теперь проваливай. Не ходи за мной. Не пытайся найти. ПОШЕЛ ВОН!

4
Расплата

В детстве я мечтала жить во дворце. Воображала, что меня каким-то образом выбирают среди всех горожан, останавливают на улице и говорят, что сама королева Мадра меня заметила – меня, заурядную помоечную крысу из Третьего сектора – и решила сделать своей фрейлиной. Мне дарят великолепные наряды, украшают прическу экзотическими цветами, и я выбираю всякий раз новые духи из сотен хрустальных флакончиков. Каждый день я обедаю с королевой, стол ломится от восхитительных яств, и северные вожди приглашают нас на пиры. Никогда мы не едим одно и то же блюдо дважды, а запиваю я все это гастрономическое великолепие самыми изысканными винами из дворцовых погребов, потому что становлюсь любимицей королевы, и она, ясное дело, хочет, чтобы у ее доверенной фрейлины было все самое лучшее.

С возрастом эта детская мечта изменилась. Я все еще хотела стать фрейлиной Мадры, но уже не ради нарядов и яств. Не для того, чтобы вырваться из нищеты и превратиться в избалованного домашнего питомца бессмертной повелительницы. К тому времени я достаточно настрадалась, познала слишком много несправедливости и видела столько чудовищного насилия со стороны властей, что лишилась своей детской наивности навсегда. Теперь мне необходимо было стать избранницей королевы, чтобы подобраться к ней совсем близко – и убить ее. Я представляла себе, как делаю это, каждую ночь, закрывая глаза. Когда гвардейцы зарезали мою мать и оставили ее тело гнить на улице, только эти фантазии помогли мне сохранить здравый рассудок. Я выдумывала миллион способов добиться аудиенции у вечной девы, владычицы Зильварена, досточтимой королевы Мадры. Можно было попробовать наняться посудомойкой в дворцовые кухни; постичь актерское ремесло и получить роль в спектакле бродячего театра, который давал представления в Зильварене на праздник Вечернего света; перебраться через стену и проникнуть во дворец тайком. Я просчитывала варианты, планировала свои действия по минутам, учитывала любые мыслимые и немыслимые обстоятельства и в итоге пришла к выводу, что сумею это сделать так или иначе. Что обязательно сделаю. Я – сделаю.

Но мне никогда не приходило в голову, что я окажусь в королевских чертогах именно в таком виде – с туго связанными за спиной руками, с переломанными ребрами и с багровым фингалом, распустившимся, как цветок смерти, вокруг правого глаза. Ни один из планов не предусматривал, что я буду задыхаться в тесном каменном мешке без окон, обливаясь ручьями пота, шесть часов подряд. В мою стратегию это вообще не вписывалось.

Капитан Харрон – как выяснилось, именно так звали того ублюдка, предводителя гвардейского отряда, – бесцеремонно затолкал меня в эту камеру дожидаться королевы. С тех пор я мерила конуру шагами – три в длину от стенки до стенки – и считала минуты, которые постепенно складывались в часы. Считала исключительно ради счета, чтобы заглушить черные мысли, одолевавшие меня с момента прибытия в дворцовое подземелье. Если позволю страху пустить во мне корни и разрастись в панику, это никому не поможет – ни мне самой, ни моим близким.

Городские часы отзвонили окончание дня почти сразу после того, как капитан Харрон наконец вернулся за мной. Я уже бредила от жары, мне казалось, что рот набит песком, однако плечи мои были гордо расправлены, а подбородок вздернут, когда гвардеец ступил в камеру. Сверкающие золотые латы он сменил на боевой нагрудник из дубленой кожи, но два меча – один угрожающих размеров, с обмотанной тряпицей рукоятью, и один короткий – по-прежнему были при нем, висели с двух сторон на поясе. Непринужденно прислонившись плечом к стене, он засунул за пояс большие пальцы и смерил меня взглядом. Увиденное его, похоже, не сильно впечатлило.

– Где ты научилась так сражаться? – спросил капитан Харрон.

– Просто повесьте меня уже и забудьте, – буркнула я. – Если станете и дальше тянуть время, рискуете упустить эту приятную возможность.

Он недоуменно вскинул бровь:

– Я бы на твоем месте не рыпался – отсюда не сбежишь.

Я закатила глаза:

– Оно мне надо? Я имела в виду, что сдохну тут от скуки без твоего с королевой участия.

Капитан Харрон безрадостно рассмеялся:

– Ну извини за отсрочку. И можешь не беспокоиться – у королевы в запасе множество способов развлечь гостей, так что она не даст тебе заскучать. Сейчас у нее есть неотложные дела, и она желает сначала покончить с ними, чтобы после этого уделить тебе все свое внимание без остатка.

– О-о, какая честь! Не верю своему счастью.

Капитан нахмурился:

– Это действительно честь. Ты знаешь, сколько людей королева Мадра изволила одарить своим высочайшим вниманием за последние дни?

– Полагаю, мало. Мне почему-то кажется, что у нее не так уж много друзей.

Харрон погладил подушечкой большого пальца эфес меча.

– Не пытайся упражняться в остроумии там, куда мы сейчас отправимся. Лучше оставь свой колкий язычок в этой камере, иначе он сослужит тебе дурную службу.

– Ты удивишься, капитан, но большинство моих знакомых считают меня очень забавной.

– У Мадры своеобразное чувство юмора, и шутки у нее почернее даже тех, к которым привыкла ты, Сейрис Фейн. Поверь, тебе не понравится быть их мишенью. А впрочем, поступай как знаешь, – пожал он плечами. – Это же твои последние часы в Серебряном городе. Ну что, готова к встрече с нашей королевой?

– Готова как никогда. – Я произнесла это и с облегчением услышала, что мой голос не дрогнул, хотя внутренности скрутились узлом и в коленках образовалась пустота, когда Харрон взял меня за локоть и повел по коридорам дворцовых подземелий. Я старалась глубоко вдыхать воздух носом, с напором выдыхать ртом, но обычная дыхательная техника на этот раз не помогла успокоить нервы.

Двадцать четыре года.

Этим сроком ограничится мое жалкое существование.

Забавно, но, несмотря на все тяготы, нищету, безнадежность и лютую жару, сопровождавшие меня с самого рождения в Зильварене, хотелось все-таки задержаться тут подольше.

Мы поднимались по бесконечным лестничным пролетам, Харрон подталкивал меня в поясницу, если я оступалась или замедляла шаг. Наконец мы оказались над уровнем земли, и передо мной предстали интерьеры королевского дворца: сводчатые потолки, колонны, арочные ниши с реалистичными до мурашек портретами, с которых на меня смотрели суровые мужчины и женщины, вероятно предки Мадры. Ничего более грандиозного я в жизни не видела, но у меня кружилась голова, перед глазами плавали темные пятна и не хватало сил оценить это великолепие. К тому же я шла навстречу собственной гибели. Просто удивительно, насколько близость смерти отбивает желание любоваться красотами декора.

Казалось, наша экскурсия по дворцу будет длиться вечно. На самом деле я ковыляла так медленно, что Харрон три раза угрожал закинуть меня на плечо и тащить вниз головой, если я не прибавлю шаг. Когда же я зашаталась и начала падать, а похожий на огромную пещеру холл внезапно закружился, превратившись в сферу из огней и ярких красок, Харрон грубо вздернул меня на ноги. А потом, к моему изумлению, снял с плеча большую солдатскую флягу и ткнул ею мне в живот.

Я схватила емкость и дрожащими от нетерпения пальцами принялась отвинчивать крышку.

– Я в шоке! Неужели капитан гвардейцев станет тратить воду на умирающую преступницу?

– Точно. А ну, отдай, – буркнул он.

Но я уже пила из горлышка. Я испытывала такую страшную жажду, достигла такой степени обезвоживания, что вода ощущалась как жидкий огонь, но мне было плевать на жжение внутри. Я глотала, глотала, глотала, пытаясь часто дышать носом, чтобы не прерываться и не задохнуться в этом потоке.

– Эй, эй, не торопись! Плохо будет, – предупредил Харрон.

Он понял, что я не собираюсь возвращать флягу, и попытался выхватить ее у меня из рук, но я проворно отскочила.

– Да ты уже все вылакала! – проворчал он.

Лишь после этого я опустила флягу.

– Какая неприятность! Дай-ка угадаю: теперь тебе придется тащиться в другой конец дворца, чтобы ее заново наполнить из-под крана, да, Харрон? У меня сердце кровью обливается, до чего тебя жалко! А скажи-ка, ты когда-нибудь пробовал прожить хоть денек на питьевом рационе, установленном для нас Мадрой?

– По воле королевы Мадры вода распределяется на душу населения щедро и с избытком… – начал капитан, но я его перебила:

– Речь не о Ступице и не о богатеньких внутренних секторах. Ты хоть знаешь, сколько воды она отмеряет в день нам, в Третьем?

– Я уверен, что более чем достаточно…

– Две горсти. – Я ткнула опустевшую флягу ему в живот с такой силой, что он шумно выдохнул весь воздух. – Две. Горсти. И мы набираем воду не из-под крана, куда она подается, чистенькая, по водопроводу, а из отстойников, куда поступают ваши стоки. Ты понимаешь, что это значит?

– Там же есть система фильтрации…

– Там есть решетка! – отрезала я. – Решетка, которая задерживает самые большие и твердые куски.

Лицо Харрона оставалось непроницаемым, но мне почудилось, что в его глазах мелькнуло что-то похожее на отвращение. Он расправил плечи, затем наклонил голову и перекинул через шею ремешок фляги.

– Если советники королевы считают, что фильтрационная система в Третьем секторе выполняет свое назначение, стало быть, так оно и есть. И как по мне, ты выглядишь вполне здоровой для девицы, которая якобы пьет грязную воду.

Признание в преступлении уже вертелось у меня на языке: «Если я кажусь тебе вполне здоровой, так это потому, что я всю свою жизнь ворую чистую воду из резервуаров Ступицы». Но мне удалось вовремя прикусить язык. Я и так была по шею в дерьме – добавлять к списку обвинений еще и кражу воды не стоило. Кроме того, нельзя было забывать о Хейдене и Элрое. Ведь им и дальше придется тайком откачивать чистую воду, чтобы выжить, а если гвардейцы хоть на секунду заподозрят, что это в принципе возможно, то перекроют все пути к резервуарам.

Харрон снова подтолкнул меня в спину, но теперь каменный пол у меня под ногами уже перестал качаться, и я двинулась вперед немного увереннее.

– Люди твоего круга носят мешочки-обереги на поясе, потому что боятся недугов, – заговорила я. – Они думают, наш сектор закрыт и так надежно охраняется, потому что мы все больны и должны соблюдать изоляцию. Они считают, мы заразны. Но мы не заразны, капитан. Нас медленно и методично травят, потому что наши жизни не имеют значения. Потому что мы задаемся вопросами и задаем их. Потому что мы способны выражать протест. Потому что Мадра считает нас обузой для города. Она заставляет нас пить неочищенную сточную жижу, и от этого мы умираем сотнями. А тем временем таким, как ты, достаточно просто повернуть кран, и в их фляги польется чистая, свежая вода. И никто в этот момент не встанет у них – у тебя! – за спиной, не ударит по рукам, не заорет в ухо: «Хватит!» Ты когда-нибудь задавался вопросом почему?..

– Мне платят не за то, что я задаюсь вопросами! – резко перебил меня Харрон.

– Ну разумеется. О том и речь. Как только начнешь это делать, тебя сошлют в Третий сектор. Он считается заразным не потому, что там процветают болезни, капитан. Заразно инакомыслие. Анархия и мятеж имеют свойство распространяться как пожар. А как тушат пожары? Очаг возгорания изолируют. Обносят высокими стенами. Не дают огню вырваться наружу, удерживают его в ловушке до тех пор, пока там все не выгорит дотла и огонь не умрет своей смертью. То же самое Мадра делает с нами, с жителями Третьего сектора. Только наш огонь все горит и горит, вопреки ее расчетам. Кто-то из нас уже обратился в пепел, но под этим пеплом тлеют угли, они еще не остыли и могут в любой момент вспыхнуть снова. Ты что-нибудь знаешь о кузнечном деле, капитан? Нет? А я знаю. Самые острые, опасные клинки куются в самых тяжелых и невыносимых условиях. И мы стали опасными, капитан. Каждого из нас Мадра превратила в оружие. В остро заточенный клинок. Поэтому она не может позволить нам жить.

Харрон некоторое время молчал, потом обронил:

– Давай шагай.

Воздух дрожал от зноя, когда мы пересекали внутренний двор, так что я с облегчением перевела дух, миновав зубчатую арку над входом в другое крыло и снова оказавшись в тени здания. Харрон опять хранил молчание, сопровождая меня к месту назначения. Мы шли бесконечными коридорами мимо залов и альковов, но он все не останавливался, а рукоятка его меча упиралась мне в спину, подталкивая вперед, пока мы не оказались у огромной, в три моих роста высотой, и очень широкой двустворчатой двери из темного дерева. Капитан извлек из кармана тяжелый ржавый железный ключ и вложил его в замочную скважину.

Зачем Мадре в ее собственной твердыне понадобилась такая внушительная дверь, к тому же запертая на замо́к? Мне было любопытно, но спрашивать Харрона я не стала – вряд ли он соизволил бы ответить, да и в любом случае скоро все само выяснится. Возможно, меня собираются скормить стае адских кошек. По спине пробежал неприятный холодок, когда Харрон втолкнул меня в открывшийся дверной проем. Воздух в просторном зале со сводчатым потолком был не прохладнее, чем в других помещениях дворца, но здесь он имел странное свойство – казался плотнее обычного, гуще и тяжелее, будто застоялся, потому что долгое время никто сюда не входил. Мы двинулись в сумраке к факелу, одиноко горевшему на стене, и у меня возникло ощущение, будто я бреду по незримому песку, в котором вязнут ноги.

Пространство, похожее на огромную пещеру, от пола до потолка пронзали ряды величественных колонн из песчаника – их было здесь не меньше трех десятков. Теперь Харрон вел меня, держа за плечо. Шаги отдавались гулким эхом, и я подумала, что зал, должно быть, совершенно пуст, если не считать колонн, но по мере нашего приближения к факелу, пламя которого разбрасывало по стене зыбкие тени, из сумрака стали проступать каменные ступени, ведущие на запыленное возвышение.

В центре этой ровной платформы торчал некий узкий и длинный предмет. Издалека он походил на рычаг какого-то механизма. Почему-то я не могла отвести от него глаз, как ни старалась, – все мое внимание вдруг оказалось приковано к этой продолговатой тени с призрачными очертаниями, и чем ближе я подходила, тем сильнее оно концентрировалось на странном предмете, словно платформа притягивала меня к себе, манила, требовала подняться на нее…

– На твоем месте я бы не стал этого делать. – Харрон дернул меня в сторону – прочь от возвышения, к горящему факелу.

А я даже не замечала, что изменила траекторию движения и направлялась прямиком к каменным ступеням, на долю секунды как будто забыв о том, кто я и где нахожусь, но низкий спокойный голос капитана вернул меня к реальности, и почему-то сразу нахлынуло острое чувство облегчения. После этого меня вдруг затошнило. Вода, выпитая из фляги Харрона, заплескалась в животе, рот противно наполнился слюной, но я подавила рвотный позыв, потому что не могла доставить засранцу удовольствия убедиться в собственной правоте, ведь он предупреждал, что нельзя пить так быстро.

– Что это за место? – выдавила я.

– Когда-то его называли Залом зеркал, – отозвался капитан, – но это было очень давно. Стой спокойно. И не пытайся сбежать. Здесь надежная охрана. Ты от дверей и на три шага отойти не успеешь. – Он заступил мне за спину и крепче затянул узел на моих руках. – Вот так. Не сходи с этого места. – Затем выдернул горящий факел из держателя на стене и смерил меня суровым взглядом. Тени качались, скрывая гордые черты его лица.

Харрон пошел вдоль стены зажигать другие факелы. Вскоре уже горел десяток из них, разливая полукружиями золотистый свет, который выхватывал из темноты строгие лица давно забытых богов, высеченные на каменной кладке стен. Среди них я узнала всего двух – это были Балеа и Мин, физические воплощения зильваренских солнц, сестры-двойняшки, неотличимые друг от друга, прекрасные и жестокие. Сестры взирали на меня с божественным безразличием, пока Харрон выполнял свою задачу. Но зал был столь обширным, что даже это дополнительное освещение не могло разогнать тьму, которая лизала стены, расползаясь по каменной кладке, будто пробовала на зуб границы света, проверяя, можно ли их отодвинуть подальше.

Я изо всех сил старалась не смотреть на ступени, на платформу, на таинственный «рычаг», поэтому пристально следила за размытым по краям в золотистом полумраке силуэтом Харрона, уже возвращавшегося ко мне, но все равно мой взгляд то и дело ускользал к лестнице. Тишина вибрировала в ушах, вызывая жуткое, тревожное, сверхъестественное чувство, какое возникает после чудовищного крика, когда он, разодрав пространство надвое, смолкает, но в первые секунды память о нем еще как будто резонирует в искалеченном воздухе, словно крик хочет продлить звучание. Я поймала себя на том, что напрягаю слух, пытаясь различить зов, которого не было.

Харрон остановился напротив меня; на его темные волосы падали отблески пламени, и оттого отдельные пряди отливали медью, будто сделанные из проволоки. Он открыл рот, чтобы сказать что-то, но не успел.

– Земля слухами полнится… – раздался в Зале зеркал чей-то ледяной голос. Он был глубокий и низкий, но, безо всяких сомнений, женский.

Я вздрогнула и завертела головой в поисках его источника. Дверные створки не скрипнули, не отворились, не слышно было и звука шагов по каменным плитам, тем не менее теперь в зале кроме нас с капитаном был кто-то еще. Королева Мадра вынырнула из тьмы, будто была ее порождением. В народе шептались, что она молода и прекрасна. Я не раз видела ее издалека, но настолько близко – никогда в жизни. Невозможно было представить себе, что человек, столь долго правивший этим городом, может выглядеть именно так.

Ее кожа была чиста, светла и безупречна. На скулах играл легкий румянец. Волосы цвета белого золота, густые, блестящие, были скручены в узлы и уложены в замысловатую прическу. Взгляд ясных, внимательных, умных глаз не отрывался от меня, пока она приближалась. Мадра бесспорно была красива. Красивее всех женщин, которых я когда-либо встречала. Утонченное, изысканное создание было облачено в великолепное платье из похожей на шелк струящейся блестящей ткани богатого сапфирово-синего цвета. Таких восхитительных нарядов я в жизни не видела. Но как и все в этом диковинном зале, королева Мадра производила неоднозначное впечатление. Было в ней что-то странное.

Она приближалась ко мне с игривой улыбкой, рассеянно покручивая на запястье золотой браслет. Харрон потупился, низко склонив голову, стоило королеве на него взглянуть. Такое выражение почтительности и благоговения, похоже, ей понравилось. Она фамильярно похлопала его по плечу, вытянув руку, затем повернулась ко мне.

– Земля, стало быть, полнится слухами, а слухи коварны, ненадежны… – Минуту назад ее голос звучал низко, с грудными нотками и богатыми модуляциями, а теперь изменился – стал высок и звонок, как у стеклянных колокольчиков Элроя. В выражении ее лица не было и намека на гнев, скорее там читалось веселое любопытство. Уголки рта королевы снова приподнялись в улыбке, почти доброй. Глаза засияли. – Я слухам не доверяю, Сейрис Фейн. Слухи гуляют под ручку со сплетнями, а сплетни – лучшие подружки лжи. Такое вот тесное товарищество. – Она обошла вокруг, пожирая меня жадным, цепким взглядом голубых глаз. – Прости за эти путы, но я, видишь ли, не доверяю также и низкорожденным крысам из Третьего сектора. Никогда не знаешь, где только что побывали их шаловливые лапки. В лучшем случае на них может оказаться дорожная грязь, но выводить пятна с атласа – такая морока!

«Низкорожденные крысы…» Улыбка королевы казалась доброжелательной, взгляд – ласковым, зато слова не скрывали правды о ней. Чтобы повнимательнее меня рассмотреть, она слегка откинула голову назад, отчего еще лучше стала видна стройная белая шея. В ушах закачались, заблестели серьги с бриллиантами, замерцали в ожерелье драгоценные камни, названий которых я даже не знала. Короны на ней не было, и это казалось неправильным, учитывая количество других украшений и пышный парадный наряд.

– Присутствующий здесь Харрон доложил, что сегодня ты кое-что у меня украла. А заодно убила двух моих гвардейцев.

Я молчала. Мне пока не дозволяли говорить, а я уже была научена горьким опытом: получила от конвоировавших меня гвардейцев не одну оплеуху, прежде чем усвоила, что нельзя разевать рот, если тебя не спрашивают. Мадра хмыкнула и сардонически вскинула бровь, а ее фальшивая улыбка сделалась шире. У меня сложилось впечатление, что она разочарована моим смирным поведением и хочет заставить меня нарушить ее правила.

– Кража королевской собственности – тяжкое преступление, Сейрис. Но к латной рукавице мы вернемся позже. Сначала ты объяснишь, как тебе удалось одолеть двух моих лучших людей. Ты расскажешь мне, кто научил тебя владеть мечом, назовешь имена, места, где вы встречались, мельчайшие подробности и сопутствующие обстоятельства. Ты выложишь без утайки все, что тебе известно. А потом, если у меня не возникнет сомнений, что ты была со мной предельно честна, когда твой рассказ закончится, я рассмотрю возможность смягчить для тебя наказание. Начинай. – Повернувшись ко мне спиной, королева прошлась вдоль стены, поглядывая то на барельефы богов, то на пляшущее пламя факелов, то на потолок в ожидании, когда я начну рассказ.

– Давай говори, Сейрис, – процедил сквозь зубы капитан. – Если будешь тянуть время, тебе это не поможет, поверь.

– Все нормально, Харрон, – обронила королева. – Дай ей привести в порядок свою жалкую ложь – пусть старается, это не имеет значения. Я расплету любую паутину, которую она сплетет.

У меня по виску скатилась капля пота, за ней – вторая, при этом все тело охватил озноб. Взгляд мой так и тянуло к платформе. Я умирала от желания смотреть только туда, так что мне понадобилось призвать на помощь всю свою силу воли, чтобы устремить взор на снова подошедшую близко Мадру:

– Я сама научилась сражаться. Выстругала себе деревянный меч и тренировалась в одиночку.

Королева хмыкнула. Я ждала, что она что-нибудь скажет, поскольку было видно – у нее явно есть что сказать, но Мадра лишь вскинула бровь в безмолвном приказе продолжать.

– Это все, – вымолвила я. – Никто меня ничему не учил.

– Врунишка, – промурлыкала королева. – Мои гвардейцы – опытные воины. В искусстве владения мечом с ними никто из зильваренцев не сравнится. Тебе показали, как обращаться с оружием, и я хочу знать, кто это был.

– Я же сказала, что…

Рука королевы мелькнула в воздухе с быстротой молнии. Когда ее ладонь с размаху врезалась в мою щеку, раздался такой смачный шлепок, что эхо разнеслось по всему залу. Боль огненной вспышкой полыхнула в челюсти и ударила выше, в висок. Проклятие, это было неприятно.

– Тебя обучили фейри? – прошипела королева мне в лицо. – Они все-таки нашли сюда путь? Наконец явились за мной?

Оплеуха, конечно, была знатная, но не настолько, чтобы вызвать сотрясение мозга и слуховые галлюцинации. А это значит, я никак не могла услышать то, что сейчас услышала. Тем не менее я готова была поклясться: королева только что произнесла слово «фейри».

– Я не понимаю, о чем вы… – Я покосилась на Харрона, пытаясь догадаться по выражению его лица, не затеяла ли Мадра какую-то коварную игру, но лицо гвардейца было непроницаемо.

– А что тут понимать? – ледяным тоном процедила королева.

– Я слышала сказки, но… – Я действительно не знала, что сказать. Неужели Мадра и правда сумасшедшая? Может, она еще и в единорогов верит? В древние страны, существовавшие тысячи лет назад и поглощенные пустыней? В привидения, в забытых богов? Ведь ничего этого не было и нет…

Словно прочитав мои мысли, королева нехорошо усмехнулась:

– Фейри всегда были разжигателями войн. Изуверами. Людоедами. Грязными животными без понятия об умеренности, о морали, о милосердии. Старейшие бессмертные творили бесчинства на этой земле, сеяли на своем пути хаос и разрушения. И когда я изгнала их отсюда, семь городов возликовали. А теперь, выходит, фейри послали тебя убить меня?

– Уверяю вас, никто меня никуда не посылал… – начала я, но королева нетерпеливо отмахнулась.

– Полагаю, фейри хотят заполучить эти земли. Скажи-ка мне, что они собираются делать, если я откажусь отдать им никчемные бесплодные пески? – скептически осведомилась она.

– Я ведь уже сказала вам, что…

– ХВАТИТ ЛГАТЬ! – рявкнула Мадра. – Отвечай на вопрос. Фейри придут забрать мои владения. Как по-твоему, что они задумали, чтобы отнять у меня престол?

Этот вопрос, похоже, действительно ее волновал, но ответить мне было нечего. Однако я понимала, что должна сказать хоть что-нибудь: королева явно умом тронулась, и убеждать ее в моей невиновности бесполезно.

– Убить вас, – сказала я.

– И каков же их план? – Похоже, ей правда было интересно, что я отвечу.

– Я… не знаю. По-моему, никакого особого плана у них нет.

– Ну да… – покивала Мадра и принялась опять прохаживаться передо мной туда-обратно в глубокой задумчивости. – Удивительно, что фейри не потрудились подумать, как убить бессмертную королеву, Сейрис. Похоже, они безрассудны и плохо готовы к противостоянию с такими, как я. – Шелка зашелестели – она снова приблизилась ко мне. – Должна сказать, суматоха, которую ты сегодня устроила, меня изрядно взбодрила. Пощекотала нервы, как… как… – Она подняла глаза к сводчатому потолку и нахмурилась, подыскивая сравнение, потом пожала плечами и опять устремила взгляд на меня. – Наверное, все дело в том, что меня слишком давно одолевает скука. Так долго занимать трон и не видеть никаких угроз для своей власти… Тоска. Томиться во дворце, пить вино, резать для развлечения простолюдинов – здесь больше и заняться-то нечем. Но ты на секунду заставила меня вспомнить о былом…

Даже широкая, леденящая душу ухмылка не портила ее красоту. Возможно, если бы обитательницы Третьего сектора вели такую же роскошную жизнь, какой наслаждалась Мадра, они выглядели бы не менее прекрасно, но так или иначе, в ярости или в надменной отстраненности эта женщина все равно была самой восхитительно красивой из всех, кого я когда-либо видела.

Она вдруг резко повернулась ко мне, рассмеялась звонко и холодно, а затем обвела рукой зал:

– Потому-то мы и встретились именно в этом месте. Я хотела убедиться, что здесь все осталось как прежде. Если в Зале зеркал ничего не изменилось, изгнанные фейри не могли вернуться. Я и без того знала, что так оно и есть, но проклятая паранойя опять меня одолела. Пришлось проверить лично. – Она посерьезнела. Передо мной стояло дивное юное создание в роскошном наряде, взбалмошное и капризное сообразно возрасту, но было в этих прозрачных голубых глазах что-то древнее и злокозненное. – Пора бы мне уже проявить строгость в обращении с чернью, Харрон. Никакого больше снисхождения к подонкам общества. – Она обращалась к капитану гвардейцев, но при этом пристально смотрела на меня.

– Воистину, ваше величество, – подобострастно закивал Харрон. – Долг королевы – защищать своих верноподданных и отводить от Зильварена любые угрозы. Все, что вы вершите в мудрости своей, – во благо.

Угодливая тварь! Мерзкий подхалим! Куда исчез капитан Харрон, который задержал меня на улицах Третьего сектора? Где человек, который вывел меня из подземелий и дал напиться из собственной фляги? Это заискивающее существо не имело с ним ничего общего. Он словно съежился под взглядом королевы и был напуган по неизвестной мне причине.

Мадра его ужимки, судя по всему, тоже не оценила – уголки ее рта едва уловимо опустились в презрительной гримаске.

– Разберись с ней, Харрон. Когда закончишь, собери своих людей и отправляйся туда, где ты ее нашел. Избавьте меня от ее соседей по сектору. Ото всех.

От моих соседей по сектору?..

Она же не имеет в виду…

Меня накрыла волна паники.

– Нет! – выпалила я. – Мой брат ни при чем, я говорила! Он не брал рукавицу. Клянусь, он…

Лицо королевы ничего не выражало, когда она вскинула руку и провела указательным пальцем по моей щеке. С меня градом катил пот, мне казалось, что я излучаю запах страха всеми порами, а женщина, стоявшая передо мной, была спокойна и безучастна; на безупречной, невероятно бледной коже не было даже испарины.

– Ты крыса, – ровно произнесла она. – Крысы – бич этого города испокон веков. Убьешь одну, а глядишь – поздно, потому что где-то уже подросло ее отродье и десяток таких же тварей подбираются к тебе. Десяток крыс, еще толще и уродливее той, жрут зерно, которое им не принадлежит, лакают воду, на которую у них нет права. Крысиное гнездо можно уничтожить, только выследив его обитателей и выкурив их из норы. Даже если фейри не вернулись в Зильварен, тебя ведь кто-то обучил боевым искусствам. Кто-то показал тебе, как убивать и калечить моих людей. Думаешь, я позволю пламени мятежа тайно тлеть и дальше? О нет. – Она оскалилась и схватила меня за подбородок – ногти вдруг сделались острыми, длинными, глубоко впились в мою кожу. – Ты взяла то, что принадлежит мне, девочка, а я не из тех, кто отпускает воров на все четыре стороны. Поэтому взамен я возьму то, что принадлежит тебе. Сначала твою жизнь. А потом превращу в столб черного дыма тех, кто был тебе дорог. Когда же их не станет, я сотру Третий сектор с лица земли. На его месте будет только зола. И в ближайшую сотню лет даже распоследние идиоты дважды задумаются, перед тем как украсть у меня что-либо, и вспомнят тот черный день, когда Сейрис Фейн нанесла оскорбление королевской власти Зильварена и сто тысяч человек поплатились за это жизнью.

5
Ересь

^Целый сектор города будет предан огню из-за меня. От сотни тысяч человек останутся пепел и кости. Нет, эта угроза не могла быть всамделишной… Элрой однажды рассказал мне, как забивают коров на скотобойне: выбирают момент, чтобы застать животное врасплох, и засаживают ему в лоб арбалетный болт. Именно так меня поразило чувство вины – неведомо откуда и точно промеж глаз.

Зашелестело атласное платье, по переливчатой ткани волнами прокатилось разноцветное сияние, как по нефтяной пленке, – королева Мадра развернулась и зашагала прочь по огромному залу, бросив через плечо:

– Заставь ее звучать, Харрон. Хочу послушать, как ее музыка разносится эхом от подземелий до бойниц самых высоких башен. Пусть споет для меня. Мы так давно не тешились сладостными нотами…

Больная тварь. Извращенка. Вот кто она такая. Прекрасное лицо Мадры многих вводило в заблуждение, но за безупречной маской скрывался уродливый монстр с черным оскалом ненасытной пасти. И я его видела. Я угадывала его в речах королевы. Слушала ее хрустальный голос – и слышала отзвуки произнесенного тем же голосом бесчисленного множества приказов о зверствах…

Глаза Харрона остекленели, когда он обнажил меч. Шорох клинка, выскальзывающего из ножен, заполнил все пространство вокруг. Этот человек не знал ни сожалений, ни угрызений совести. Проблеск сочувствия, проявленного им, когда он вел меня из подземелий в этот зал, исчез, растворился во мраке. На смену ему пришло… ничто. Пустота.

Приближаясь ко мне, он двигался бесшумно и быстро.

Для меня все могло закончиться точно так же – быстро и бесшумно. Жизнь покинула бы меня за долю секунды, на середине удара сердца, крик застрял бы в глотке прежде, чем я успела бы сделать новый вдох. Но Мадра ясно дала понять, что желает услышать, как дворец полнится моими криками. Она изъявила свою волю, а Харрон был ее верным псом. И когда он ко мне подошел, я не могла оказать сопротивление со связанными за спиной руками – даже оттолкнуть его не имела возможности. Хотела ударить ногой в живот, но он легко уклонился и смерил меня усталым презрительным взглядом.

– Для тебя это ничего не значит, капитан, – забрать чью-то невинную жизнь?

В его глазах что-то мелькнуло – не сострадание, скорее опустошение.

– Невинную? Ты преступница, – бесстрастно проговорил он. Затем крепко взял меня за плечо и потянул за собой. Я пыталась упираться пятками, но полированные каменные плиты были слишком скользкими.

– В Третьем секторе все преступники, – прошипела я. – Мы воруем, потому что ничего другого нам не остается. Если не будем брать больше, чем нам дают, попросту умрем. Воруй или сдохни – простой выбор. И ты бы поступал так же, как мы, когда бы речь шла о жизни и смерти.

– Что ты знаешь о моих моральных ориентирах, девка? – Он дернул меня за плечо, заставляя идти вперед, и угрожающе зарычал, когда я попыталась вырваться. Связанные за спиной кисти пульсировали от боли, и если бы я вывернула руки чуть сильнее, кости могли бы выскочить из суставов. Но ради выживания я готова на многое и воровство – самое малое в этом перечне. Как и тогда, при подъеме на стену, я знала, что если вывихнутые руки помогут мне сбежать, тогда боль – ерунда, я сумею ее вытерпеть.

– Моральные ориентиры… легко устанавливать, когда… живешь в богатом секторе и горя не знаешь, – выдохнула я. – А когда твои… близкие… умирают…

– Смерть – открытые врата, через которые пройдет каждый, чтобы обрести покой по ту сторону. Считай везением уже то, что тебе выпал шанс совершить путешествие.

В следующий миг он так сильно меня толкнул, что я упала на пол и перекатилась несколько раз, ударившись затылком о каменную плиту – перед глазами заплясали искры. Несколько секунд я судорожно пыталась вдохнуть, превозмогая боль, от которой раскалывалась голова. Потом зрение прояснилось – как раз вовремя для того, чтобы я увидела, как Харрон поднимает надо мной меч.

– Как бы то ни было, мне жаль, – сказал он. И резко опустил клинок.

Молния вспыхнула у меня в животе и ударила вверх, в мозг. Ослепительное, обжигающее чувство стократно превосходило любую известную мне боль. Адская, неведомая прежде му́ка, преумноженная смертельным ужасом, скрутила нутро. Я даже не представляла, что такая боль существует! По всему животу расплескалась раскаленная лава. Я посмотрела вниз и сразу пожалела о том, что это сделала. Из живота у меня торчал меч Харрона, лезвие глубоко ушло внутрь. Брови капитана сомкнулись на переносице, всего на мгновение выдав чувства, которые он хотел утаить, и лицо его снова сделалось бесстрастным.

– Готова, Сейрис? – Он взялся за рукоятку обеими руками. – Настал момент, когда ты должна запеть. – И провернул меч.

Я забилась, изгибаясь, извиваясь в отчаянной попытке освободиться. Но чем сильнее я дергалась, тем туже обвивались вокруг запястий веревки, стянувшие руки у меня за спиной, а Харрон снова и снова поворачивал во мне сверкающий серебряный меч. Он не вынимал клинок из раны. Пригвоздил меня к каменным плитам. И соскользнуть с этого вертела было невозможно.

Мадра получила музыку, по которой она так истосковалась. Я орала, пока не охрипла и во рту не появился вкус крови. Лишь когда я начала захлебываться, стало понятно, что кровь пошла горлом и выплескивается из меня горячим безудержным потоком.

– Я знаю, что это больно, – прошептал Харрон. – Но долго твои мучения не продлятся. Скоро все закончится.

Он склонился надо мной, достав из ножен на бедре прекрасный кинжал с изысканной гравировкой, а я не могла думать ни о чем, кроме произнесенных им слов, и отчаянно за них цеплялась. Скоро, скоро боль закончится. Я погружусь в забытье. Никогда не верила в жизнь после смерти, и в тот момент небытие меня вполне устраивало…

Новая вспышка боли возникла в районе ключицы, так внезапно, что у меня перехватило дыхание. Сначала я думала, он ударил меня кулаком, но нет. Из моего плеча торчал кинжал. А в следующий миг весь зал заполнился чьим-то пронзительным звенящим визгом, который повторялся, становясь с каждым разом все оглушительнее. Нечеловеческий, ужасающий и вместе с тем сострадающий голос повторял одно слово:

«Беги.

Беги.

Беги».

Времени на обдумывание этого приказа у меня не было.

«Я не могу… Мне не…»

«БЕГИ!»

– Тебе повезло. Для тебя все закончится быстрее, чем для других преступников, – мягко, даже как-то по-доброму сказал Харрон. Он вытащил из ножен второй кинжал и рассматривал лезвие, оценивая его остроту́. – Другие очень долго умирали в огне или от удавки. Ранение в живот – штука болезненная, это да, но я нанес его тебе одним ударом. Быстро. А теперь… – Он тряхнул головой, подбросил кинжал, крутанув его в воздухе, и поймал за рукоятку. – Еще один, последний, качественный крик для королевы, и ты сможешь ступить за черные врата, хорошо?

Кинжал сверкнул, стремительный, как молния. Харрон собирался нанести колющий удар в другое мое плечо, но… что-то произошло. Металлическое острие замерло в дюйме⁵ от ветхой грязной рубахи. Он… передумал?

Из моего горла выплеснулась еще одна щедрая порция крови, и я попыталась удержать ее во рту, дыша поверх нее. Когда я подняла взгляд к лицу Харрона, его глаза были расширены, и в них ясно читалась тревога. Он уставился на меня с удивлением и недоверием. Взялся за рукоятку кинжала второй рукой и с видимым усилием попытался продвинуть его вперед.

– Как… ты… это сделала? – прохрипел он, когда у него ничего не вышло. – Это же… невозможно!

Я не могла ему ответить. Я превратилась в горящую свечу, пожираемую огнем боли, при этом где-то глубоко внутри раскаленной свечи образовался ледяной, незыблемый островок спокойствия из некой металлической субстанции, которая ожила и требовала забрать кинжал, потому что он был ее частью. Субстанция хотела клинок и тянулась к нему. У меня словно выросла третья, незримая, рука – я простерла ее к кинжалу и обвила вокруг него свою волю. Рукоятка задрожала в кулаке гвардейца, острие заходило ходуном.

– Прекрати! – выдохнул Харрон. – Это ересь!

Но я не могла прекратить, поскольку была не властна над тем, что происходило. Я всего лишь отчаянно хотела оттолкнуть кинжал подальше от себя, поэтому мысленно сопротивлялась ему, приказывая исчезнуть…

Харрон вскрикнул, когда лезвие осветилось белым заревом. Металл пронзительно завизжал – ужасающий, чудовищный звук заставил меня содрогнуться. Это был вопль безумия. Скрипнув зубами, я мысленно ответила: «Не могу!» – голосу, звучавшему в моей голове и требовавшему развоплотить клинок, как будто это было в принципе возможно. Но я ошиблась. Потрясенная не меньше, чем Харрон, я увидела, как кинжал плавится в его латной рукавице и стекает струйками серебра между пальцами.

– Еретическая… магия! – выпалил Харрон, попятившись и выронив оружие, но потерял равновесие и растянулся на спине. Кованые подошвы сапог заскрежетали по каменному полу, когда он попытался подняться. – Где ты этому научилась? Как… Нет… Нет! – Капитана охватил ужас. Он начал отползать, вытаращив глаза и тяжело дыша. Ручейки жидкого металла, который только что был оружием в его руке, устремились к нему по полу, петляя, извиваясь и разветвляясь, словно вслепую искали цель. Словно они были живыми. – Прекрати это! – задыхаясь, выговорил Харрон, кое-как поднявшись на ноги. – Даже если оно убьет меня, ты не сможешь сбежать из дворца. Ты истекаешь кровью. Ты почти мертва!

В животе возникла странная пульсация. Она была едва уловимой, потому что все мое естество кричало от боли, но я почему-то сразу поняла, что та неведомая спокойная ледяная сила внутри снова обратила свое внимание на меня. Она задала вопрос, хочу ли я остановить начатое мною движение того, что раньше было кинжалом. И заверила, что это будет легко – мол, тебе надо всего лишь отозвать его, отменить приказ и заставить подчиниться своей воле. Потому что оно опасно. Оно может много чего натворить… Я понятия не имела, что именно, но…

Мне хотелось увидеть это своими глазами.

Харрон сказал правду: я была почти мертва. С теми ранами, которые он нанес мне, никто бы не уцелел. Зато мой брат Хейден был еще жив. И Элрой. И возможно, даже Ворат Шах, хотя тот страшный крик, который заставил меня недавно мчаться к таверне «Мираж», донесся как раз из его лавки и свидетельствовал об обратном. Так или иначе, пока важные для меня люди оставались в живых, у меня были все основания обезвредить Харрона. Кинжал, который он хотел вонзить в меня, я превратила в текучий металл, и если этот металл способен помешать капитану убить моих близких, то я воспользуюсь им как оружием.

Я уже не могла говорить. Не могла двигаться. Голова кружилась так, что зал качался у меня перед глазами, будто я была пьяна… Но я еще дышала. И знала, что оставшихся сил мне хватит, чтобы досмотреть, чем все закончится.

Мадре придется найти кого-то другого, чтобы сровнять с землей Третий сектор. У нее тьма-тьмущая гвардейцев, готовых выполнить любой приказ своей королевы, вот только Харрона среди них не будет. Этот человек не искромсает Хейдена и Элроя, как он поступил со мной. Я знала, что могу убить его с помощью странного голодного металла, если захочу. А почему нет? Жизнь несправедлива – я принимала это как факт и не ждала от нее иного, но верила пословице «Что посеешь, то и пожнешь». У Харрона, капитана королевской гвардии, был передо мной должок, и я собиралась вернуть свое перед смертью.

– Сейрис… Сейрис! Убери это! – взвыл капитан. – Прекрати! Ты не… не понимаешь!

– О, я понимаю, еще как. Ты думал, что я умру от твоей руки, но… – Я схватилась за живот и закашлялась, выплюнув очередную пригоршню крови. – Что, не хочешь прогуляться со мной за врата, о которых ты говорил, капитан? Тогда попробуй сбежать.

– Я не могу… Оно не пускает…

Харрон и правда мог бы спастись бегством, просто уйти из этого зала, но он оцепенел, застыл на месте как вкопанный, будто у него свело все мышцы и не было сил пошевелиться. Капитан шумно втянул воздух в легкие, когда звенящие нити серебристого металла, разветвившись, как притоки рек, о которых я когда-то с упоением читала в библиотеке, добрались до его ног и начали вползать на мысок кожаного сапога.

Мне было любопытно, что с ним случится дальше.

Впрочем, особого значения это не имело – так или иначе, он будет страдать, как в тот момент страдала по его вине я. Силы покидали меня с каждым мгновением, кровь вытекала из ран с феноменальной скоростью. Часики тикали, отмеряя последние секунды моей жизни. Но из упрямства я решила, что увижу, как он умрет первым. И что буду стоять на своих двоих, когда это случится. Поэтому надо было собраться.

«Сейрис Фейн было двадцать четыре года, когда она погибла. На самом деле она должна была сдохнуть гораздо раньше, но эта девчонка совершенно не умела сдаваться».

Примерно такой будет моя эпитафия – лаконичной и трогательной. Элрой что-нибудь для меня придумает. Если выживет. А пока что мне предстояло оторвать от каменного пола свой окровавленный зад и понаблюдать, что будет дальше.

Пот катил с меня градом, коленки тряслись, к горлу подступала тошнота, когда мне наконец удалось подняться на ноги. Часто дыша через нос, я сделала один неловкий шаг по направлению к капитану и окончательно поняла, насколько тяжело мне будет оставаться в сознании ближайшие секунды. Я была живой (пока что), дышащей подушечкой для булавок. Меч Харрона торчал у меня из живота, кинжал – из плеча. Удивительно даже, что меч еще не выпал. Вес длинного клинка, который покачивался вместе со мной, причинял страшные мучения, но я сдерживала стоны, пока, спотыкаясь, брела на холодеющих ногах к Харрону.

Он лихорадочно и вместе с тем опасливо хлопал себя по бедрам – пытался отряхнуть штаны так, чтобы не коснуться руками ползущего по ним вверх расплавленного серебра.

– Чудовище, – прошипел он. – Ты чудовище. Ты же уничтожишь весь мир этой дрянью. Не дай ей забрать мою жизнь. П-по… пожалуйста!

Чего он, собственно, ожидал? Я тоже просила не забирать мою жизнь – и что, он меня послушал? Сочувствовал, втыкая меч мне в кишки? А вот нет. Я понятия не имела, что сделала с кинжалом и каким образом мне удалось направить жидкий металл в атаку, но если перед смертью во мне проснулись какие-то способности и они могут уничтожить весь мир – пусть уничтожают. На хер этот город, и на хер этот мир. Моя семья уже и так обречена на гибель, а какое мне дело до остальных людей? Даже если Харрон говорит правду, я всего лишь окажу услугу обитателям Третьего сектора, оборвав их существование.

Факелы в держателях на стенах не угасали – пламя плясало, потрескивая и разбрасывая зловещие оранжевые отблески по каменной кладке. Серебряные ручейки упорно ползли вверх по ногам Харрона, прощупывая ткань штанов, выискивая возможность добраться до кожи. Потому что такова была их цель. И неведомо как я вдруг поняла, что Мадра услышит музыку Харрона, едва ручейки достигнут этой цели.

– Пожалуйста, – шепотом повторил Харрон.

– Нет. – Слово мое было твердым, как из гранита. Пора было поторопить события. Я посмотрела вниз, на меч, торчавший из живота. Вот бы его вытащить… Какой был бы восхитительно ироничный финт – прервать жизнь гвардейского мерзавца его же оружием. Но было ясно, что сама я умру, как только лезвие выскользнет из раны, а мне хотелось задержаться здесь чуть дольше, чтобы увидеть развязку…

Нужно было другое оружие. Возможно, огонь. Если бы у меня хватило сил доковылять до стены, выдернуть факел и вернуться к Харрону, я бы сделала с ним то, что он собирался сделать с Третьим сектором, – сожгла бы его. И я кое-как ухитрилась совершить три шатких, мучительных шага. А потом увидела другой меч. Слева от меня. Он был там и раньше, я заметила его, еще когда Харрон только привел меня в этот зал, но не догадалась, что это такое. Я думала, что вижу рычаг какого-то механизма. Теперь же, оказавшись ближе к нему, я поняла, что там, на платформе, до середины клинка вонзенный в ровную площадку, поблескивает меч.

Только богам было известно, хватит ли у меня сил вытащить его, но я намеревалась хотя бы попробовать.

На возвышение, в центре которого меня ждало оружие с затейливой гравировкой, вела короткая лестница. Когда я, мыча от боли, взгромоздилась на первую ступеньку, Харрон окончательно впал в истерику.

– Сейрис, нет! – заорал он срывающимся голосом. – Не трогай меч! Не поворачивай ключ! Не открывай портал! Ты понятия не имеешь, что́ ворвется во дворец! Какой здесь разверзнется ад!

Он думал, мне есть до этого дело?!

Перед глазами упала багровая пелена – ненависть, копившаяся всю мою жизнь из-за чинимой повсюду несправедливости, требовала возмездия. Ад разверся в этом городе сотни лет назад. Город страдал, и хуже стать уже не могло.

Второй шаг по лестнице оказался чуть легче – потому что я приближалась к смерти. Телом потихоньку завладевало ледяное онемение, оно замораживало чувства и затуманивало мысли. За моей спиной на каменных плитах остались лужа крова и тянущийся от нее широкий, размазанный, багровый след там, где я встала и начала, подволакивая ноги, путь к платформе. Теперь сердце на исходе сил разгоняло по телу остатки крови.

Шатаясь от головокружения, на последнем дыхании я наконец ступила на платформу и в следующий миг рухнула на колени. Меня зверски затошнило, но не вырвало, потому что тело отказалось опорожнить желудок – то ли забыло, как это делается, то ли гвардейский клинок в кишках уже не давал ему выполнять свои функции. Так что я лишь закашлялась, забрызгав ровную поверхность перед собой каплями густой крови.

Меч, воткнутый в платформу, был очень старым. Я каким-то образом чувствовала его возраст – такая же могучая энергия, от которой покалывает кожу, разлита, наверное, в древних тайных святилищах.

– Не трогай этот меч! – надрывался Харрон. Объятый ужасом, он бросился вперед, уже не обращая внимания на серебряные ручейки, обвившие его торс и устремившиеся к шее. Он почти достиг ступеней.

Если капитан сумеет подняться на платформу, для меня все будет кончено. Не обращая внимания на боль и на то, что мир постепенно мерк у меня перед глазами, я подползла к древнему мечу и, развернувшись к нему спиной, чиркнула связанными запястьями по лезвию. Боялась, оно будет затупленным – я почему-то знала, что ни одно живое существо не прикасалось к мечу на протяжении многих столетий, – но, к моему удивлению, лезвие разрубило веревки, как раскаленный нож – брусок масла.

– Сейрис, нет!

Харрон уже почти до меня добрался. Я изогнулась, вставая, и не смогла сдержать ужасающий крик, когда гвардейский клинок выскользнул из моего живота и со звоном упал на платформу. Теперь я это почувствовала – прореху в самом центре тела. Как будто произошло что-то непоправимое, невосстановимое, и я уже не смогу обрести целостность. «Тогда давай уже с этим покончим», – прозвучал тихий голос на задворках моего взбаламученного, но постепенно утихающего сознания. Я взялась обеими руками за рукоять древнего меча, и они вдруг наполнились огненной энергией. Я извлекла клинок из платформы, вскинула его над головой и повернулась к Харрону. А затем произнесла семь слов, зная о том, что они будут для меня последними, и заранее потешаясь над тем, как глупо это прозвучит:

– Настал момент, когда ты… должен запеть… капитан. – И рубанула мечом со всей дури.

Лезвие рассекло плечо Харрона, пройдя сквозь нагрудник из дубленой кожи так, будто его там вовсе не было, и прочертило за собой ровную кроваво-алую линию. Мучительный крик разнесся эхом под сводчатым потолком. Рана была несмертельная, но боль я ему все-таки причинила. Харрон ринулся ко мне, прижав одну руку к плечу и пытаясь остановить кровь. Я думала, он хочет схватить меня, но в этот раз взгляд его глаз, вытаращенных так, что были видны белки́, устремился на древний меч:

– Верни его на место! Ты должна вернуть его!

Однако было поздно. Песня не могла остаться недопетой. Меч обрел свободу, и всем своим существом я чувствовала, что он не вернется в… в…

Я начала тонуть. Погружаться.

Поверхность платформы, которая до этого была твердой, как металл, перестала быть таковой. Несколько минут назад кинжал Харрона расплавился, превратившись в изрядное количество жидкого серебра, но теперь у меня под ногами плескалось столько этого металла, сколько я не видела за всю свою жизнь. Металл шипел и плевался брызгами, словно разъяренный котяра. Повторяю, всего секунду назад площадка была твердой. И расплавилась в один миг. Колышущаяся жидкость доходила мне до лодыжек. Это была уже не платформа – круглый бассейн, резервуар.

Зыбкая серебристая поверхность сияла в полумраке зала, словно от нее самой исходил свет. Я не могла выпростать ноги, сойти с места – теперь у Харрона были все шансы меня прикончить, но серебряные ручейки, недавно бывшие его кинжалом, уже достигли верхнего края нагрудника и жадно тянулись к горлу.

Лицо капитана сделалось пепельно-серым.

– Боги… – выдохнул он. – Это так бо…

Договорить он не успел – глаза закатились, и все его тело задергалось в судорогах.

Резервуар с жидким серебристым металлом становился все глубже с пугающей скоростью. Мысли в моей голове заполошно кружились, неоформленные, недодуманные. Сказывалась потеря крови. Наверняка дело было в ней. Я умирала. Скоро все должно было закончиться.

Хейден… Хейден уцелеет.

Королева отменит приказ.

Все останутся живы.

Со всеми все будет хо…

Веки казались неподъемными. В пяти шагах от меня, у подножия лестницы, Харрон, сдавленно ругаясь, сражался с незримым врагом. Пусть сам заканчивает свой бой. А мне пора отдохнуть. Заснуть. Я…

Жидкий металл взметнулся подо мной, живое серебро выплеснулось за стенки круглого бассейна. Я потеряла последнюю опору под ногами, меня сильно тряхнуло и отбросило к каменным ступеням, но боли почему-то не было. Перед глазами как будто все окончательно померкло – тьма сгустилась передо мной, словно полуночный туман. Только это был не туман. Нечто иное. Это была…

Смерть.

Смерть явилась за мной лично. Во плоти. Вернее – явился.

Из живого серебра вынырнула огромная мужская фигура, словно поднялась из самых потаенных глубин преисподней. Мокрые черные волосы волнами спускались до широких плеч. Он был высок. Намного выше всех людей, которых я когда-либо видела. Его глаза лучились зеленоватым, мерцающим, переливчатым светом. Вокруг правого зрачка сиял серебристый ореол, точно такой же, как жидкий металл, плескавшийся в резервуаре и струившийся по черным кожаным доспехам, которые прикрывали его грудь и руки.

Нависая надо мной, он оскалился, издав звериный рык, – обнажился ряд белых зубов с двумя заостренными клыками. В руке великан держал устрашающих размеров меч, выкованный целиком из черного металла. Меч вибрировал от сосредоточенной в нем буйной энергии, которая отдавалась резонансом в моем костном мозге. Великан занес меч над моей головой, собираясь разрубить меня пополам, но в следующий миг его проворный взгляд метнулся к древнему мечу, который я еще не выронила, и он замер с поднятым оружием.

– Боги немилосердные, – процедил Смерть сквозь зубы. – Что за хрень? Это розыгрыш?

– Умри! – взревел Харрон. – Проглоти свой змеиный язык! Подавись своей ложью! Сдохни!

Смерть перевел взор на капитана, явно забыв о том, что собирался положить конец моим страданиям. Черные волосы действительно казались мокрыми, хотя жидкого серебра не было ни на них, ни на его лице, ни на других открытых участках кожи, и с доспехов оно тоже исчезло. В нарушение всех законов природы расплескавшиеся за края платформы брызги слились в ручейки, капли соскользнули с его сапог, собрались воедино и утекли обратно в бассейн. Лужицы металла уползали вверх по ступенькам, пока Смерть спускался к Харрону, по шею затянутому серебряными нитями.

У меня не было больше сил поднять голову и смотреть, как Смерть приближается к капитану гвардейцев. Перед глазами теперь все время вспыхивали и мерцали пятна света, из-за которых я ничего не видела. Но слышать еще могла.

– Обсидиан! – орал, задыхаясь, Харрон. – Обс… обсидиан! Разбит! Расколот! Повсюду, везде, повсеместно! Под землей! В переходах! Стены рушатся! Движутся стены! Я не могу! Уберите это! Оно не уснет! Но должно же! Должно уснуть! – надрывался он.

– Несчастный…

Я знала, что голос Смерти – это вой раскаленного ветра, терзающего пустыню, клокочущий, удушающий кашель в ночи, безумолчный плач голодного младенца. Но я и на миг не могла вообразить, что голос Смерти может быть еще и нежным прикосновением бархата в полуночной всеобволакивающей тьме.

– Где Мадра? – снова прозвучал этот голос.

Харрон не ответил. Я, лежа на верхней ступени, слышала лишь шаги и какой-то скрежет.

– Я не могу это убрать, – устало произнес Смерть. – Твоя судьба предрешена, капитан. Хотя ты заслуживаешь худшего.

– В земле… Переходы… Открыты… Дви… движутся. Под землей. Обсидиан. Обс… обси… обсидиан…

Послышались звуки борьбы. Какой-то скрежет. Глухой удар. Харрон издал визг, который тотчас оборвался.

Пока Смерть поднимался по ступеням, возвращаясь ко мне, я могла разглядеть только его сапоги. Потом он присел передо мной, наклонился, чтобы заглянуть в глаза, и оказался почти целиком в сузившемся поле зрения. Мое сердце должно было выпрыгнуть из груди, но лишь испуганно затрепыхалось из последних сил.

Разумеется, Смерть был красив. Иначе кто бы согласился уйти с ним без боя? Несмотря на злое выражение лица и угрюмо сошедшиеся на переносице брови, которые превратились в одну резкую черную линию, могу сказать, что это было самое прекрасное из того, что я видела в жизни, – совершенный образчик холодной, беспощадной, дикой красоты.

– Какое жалкое зрелище, – пробормотал он. – В высшей степени… – И замолчал, будто ему трудно было подобрать слова. Затем тряхнул головой, на что-то решившись, полез рукой под верхний край кожаного нагрудника, выудил оттуда, подцепив пальцем, длинную серебряную цепочку и расстегнул на ней замо́к. – Если умрешь и не успеешь мне это вернуть, я очень огорчусь, – сообщил он, надевая цепочку мне на шею. Звенья были теплыми.

С тех пор как я упала на ступени, мое тело почти потеряло чувствительность и пребывало в блаженном онемении. Но оказалось, это была всего лишь временная передышка, потому что боль вернулась, как только странный незнакомец в черных доспехах бесцеремонно сгреб меня в охапку и, легко подхватив на руки, выпрямился на каменной кромке.

Боль обрушилась на меня со всей мощью – так, что кроме нее в мире ничего не осталось.

Безмолвный крик замер на моих губах, когда Смерть прыгнул в резервуар.

И тьма накрыла меня с головой раньше, чем жидкое серебро.

6
Эверлейн

Однажды, когда мне было восемь лет, в Серебряном городе пошел дождь. Небеса разверзлись, и потоки воды хлестали землю день напролет. Они затопили улицы и снесли дома, стоявшие там столетиями. Никто прежде не видел в наших краях такого непроницаемого облачного покрова, скрывшего оба светила. Тогда я в первый и единственный раз за всю свою жизнь узнала, что такое холод.

Сейчас мне холодно не было. Вернее, я не могла сказать, что мерзну, – это было что-то совершенно иное и абсолютно нестерпимое. Мои кости превратились в лед. Они грозили растрескаться, если осмелюсь пошевелиться, тем не менее, как ни старалась, я не могла унять дрожь, охватившую все тело. Замурованная во тьме, я не видела ничего вокруг. Зато в этой ледяной тюрьме были звуки. Иногда несколько разных голосов раздавались почти одновременно. А порой только один. Со временем я научилась их распознавать. Чаще всего слышался женский голос. Незнакомка говорила со мной, что-то рассказывала тихо и задушевно, словно поверяла свои тайны. И еще она мне пела. Голос у нее был ласковый, мелодичный и до боли напоминал о матери. Я не понимала, о чем пела женщина. Или девушка. Все ее слова оставались для меня загадкой. Язык, на котором она говорила, казался неведомым и странным.

Я лежала во мраке и дрожала, заклиная ее свалить на хрен из моей головы. Мне не нравилось, что меня окружают призраки. Я жаждала, чтобы холод сковал меня от макушки до пят, а тьма залепила глаза и уши. Хотелось погрузиться в небытие, превратиться в ничто и забыть о том, что я когда-то дышала.

Вместо этого вдруг начали оживать кончики пальцев. Потом пятки. Руки и ноги обрели чувствительность. Постепенно, в течение периода времени, который мог оказаться в равной степени часом или неделей, тело возвращалось ко мне. И боль заставила пожалеть о том, что я не была праведницей при жизни. Потому что все это очень походило на какую-то загробную кару. С каждым вздохом – а я почему-то опять начала дышать – мне казалось, что ребра сейчас сломаются. Внутренности ощущались так, будто их выдернули из меня, искромсали в труху и затолкали горстями обратно в тело. Болело все без исключения каждую секунду каждой минуты каждого часа…

Я молилась о забытьи, которое никак не приходило. А потом я вдруг открыла глаза – и тьма рассеялась.

Я лежала в кровати. В чужой. Единственный пуховый матрас, на котором мне доводилось спать, принадлежал Кэрриону Свифту, но эта кровать точно была не его. Во-первых, она казалась больше; во-вторых, не воняла мускусной крысой. Подо мной была безупречно белая простыня, а на мне – толстое шерстяное одеяло. Цвет высокого потолка не имел ничего общего с привычным бледно-золотистым песчаником. Он был светлым – голубым вроде бы… Хотя нет. Не голубым. На бледно-синем фоне пестрели жемчужно-серые мазки, которые при внимательном рассмотрении превращались в плывущие по небу облака. Нарисовано было мастерски, очень красиво. Стены комнаты тоже были синими, но более глубокого и темного, почти фиолетового оттенка.

Как только я разглядела все эти цвета, а в дополнение к тому еще пять картин в тяжелых золоченых рамах на стенах, обтянутый бархатом диван в углу и книжный шкаф напротив кровати, заставленный каким-то невероятным количеством книг, в то же мгновение леденящий страх запустил кривые когти мне в нутро.

Роскошное убранство вокруг означало, что я по-прежнему во дворце Мадры. А где еще я могла быть? Да если бы все обитатели Третьего сектора скинулись, у них не хватило бы денег даже на сине-фиолетовую краску для стен! Не говоря уж о том, что единственными произведениями искусства, виденными мною в жизни, были поблекшие картинки в библиотечных книгах. Здесь же, в этих покоях, висели настоящие живописные полотна в настоящих деревянных рамах.

Охваченная паникой, я шумно выдохнула, и страх стократно усилился, когда у меня изо рта вылетело облачко. Где я, в конце концов, и что, немилосердные боги, тут происходит?! Почему я вижу собственное дыхание, превратившееся в пар?

Я дернулась, но тело не отреагировало. Оно отказывалось меня слушаться. Я не могла пошевелиться, словно парализованная. А если просто раскачать и скинуть ноги с кровати?.. Ой-ой, нет-нет, не вариант…

Тут дверь роскошной комнаты распахнулась, и я похолодела. Зажмуриваться, притворяясь спящей, было бы глупо, раз меня уже застали врасплох. Не остроумно. К тому же не терпелось увидеть, кто вошел в комнату, поэтому я осталась лежать неподвижно, затаив дыхание и таращась на облака, нарисованные на потолке.

– Мастер Эскин сказал, что ты очнешься сегодня, – раздался молодой женский голос. Тот самый, которым мне пели. Тот, что ласково звучал для меня во мраке. – А я еще сомневалась в его вердикте. Теперь вижу, что напрасно. – Девушка, кем бы она ни была, тихо рассмеялась.

И кто же она? Служанка Мадры? Что она сделает – зарежет меня, едва я перестану прикидываться мертвой? Здравый смысл подсказывал, что оба предположения никуда не годятся. Служанка не может быть такой болтливой, а если бы меня хотели убить, не стали бы дожидаться, когда я очнусь.

Я медленно повернула голову, чтобы рассмотреть незнакомку.

Она прислонилась к стене у двери. В руках у нее была здоровенная стопка запыленных книг. Очень светлые и длинные, спускавшиеся ниже талии, волосы были заплетены в две замысловатые косы, каждая толщиной с мое запястье. Светло-зеленые глаза блестели, кожа была матовой и бледной. Сколько ей лет? Двадцать четыре, двадцать пять? Больше? На вид она казалась примерно моей ровесницей.

На девушке было темно-зеленое, с желтоватым отливом платье – истинное произведение искусства. Парчовый корсаж, расшитый золотистыми нитями, переливался в отблесках света; длинная пышная юбка была украшена вышитым узором из листьев.

Незнакомка улыбнулась мне поверх стопки книг:

– Как ты себя чувствуешь?

Меня вдруг одолел приступ кашля. Я попыталась ответить, но не смогла: живот и грудь свело судорогой, боль паутиной разбежалась по ребрам.

– Ой, погоди, я тебе помогу! – воскликнула девушка. Она бросилась в комнату, оставила книги на маленьком столике у окна, взяла оттуда большую кружку и поспешила к кровати. Кружку она протянула мне с лучезарной улыбкой: – Вот, выпей до дна. Эскин предупредил, что ты будешь сильно обезвожена, когда придешь в сознание.

Я съежилась на кровати, обхватив себя руками за плечи и опасливо поглядывая на нее:

– Что это?

– Ничего особенного. Чистая вода, честное слово.

Ничего особенного?! Я схватила кружку и заглянула в нее. Голова отчаянно кружилась. Незнакомка не обманула: кружка до краев была наполнена чистой водой. Четырехдневный рацион. У нас в Третьем секторе за такое количество воды я потом месяц выбиралась бы из долговой ямы, а эта девица просто… дала мне кружку?

– Пей, – уже немного неуверенно улыбнулась незнакомка. – Я налью тебе еще, если захочешь.

Она что, издевается надо мной? Дразнит? Хочет облапошить? Ладно, в таких делах главное – не облапошить саму себя. Я поднесла кружку к губам и начала пить – жадно, огромными глотками. Вода была холодной – настолько, что у меня засаднило горло. Пить так быстро было больно, но я не могла позволить девице передумать и отобрать у меня кружку раньше, чем допью. Когда она сообразит, что мне не положен такой щедрый рацион на один раз, воды в кружке уже не будет, фигушки ей… О боги, вода была чистейшая! Она казалась сладкой.

– Ой, не надо так торопиться, – забеспокоилась незнакомка, – тебе станет плохо…

Но я уже допила и протянула ей пустую кружку, ожидая, что она в ответ протянет мне ладонь, требуя платы. Однако незнакомка опять улыбнулась, отошла с кружкой к столику у окна и наполнила ее из большого медного кувшина. Я настороженно наблюдала за девицей, гадая, все ли у нее в порядке с головой, пока она возвращалась ко мне с новой порцией воды.

– Меня зовут Эверлейн, – сказала она, снова протянув мне кружку. – Я тебя навещала несколько раз.

– Знаю.

Она кивнула на кружку:

– Можешь попить еще, если испытываешь жажду.

Теперь я принялась потягивать воду маленькими глотками, не выпуская девицу из виду – все ждала, что она выхватит из-под пышного платья кинжал и бросится на меня.

– Ну, раз уж я представилась, может, и ты назовешь свое имя? – Она склонила голову набок. – Кстати, ты не против, если я присяду? А то сегодня с утра по лестницам бегаю и даже позавтракать не успела.

– Я не против.

Эверлейн принесла от окна простой деревянный стул, поставила его у кровати и опустилась на сиденье с блаженным вздохом. Устроилась поудобнее и заправила длинные пряди волос за уши.

– Ну вот. Я готова тебя слушать. Кто же ты все-таки? Марика? А может, Анжелика? – Ясные, светло-зеленые, как нефрит, глаза весело блестели. – Знаешь, я ужасно нетерпеливая, – доверительно сообщила она, – поэтому уже сама придумала тебе имя и последние десять дней ты была для меня Лиссой. Хорошее имя, но все же хотелось бы узнать… – Эверлейн вдруг замолчала, и сияние нефритовых глаз слегка померкло – она внимательнее вгляделась мне в лицо. – Что с тобой? Что-то не так?

– Уши… – выдохнула я. Все это время я таращилась на ее уши – с тех пор, как она явила их на обозрение, убрав волосы. Уши были…

Я судорожно сглотнула.

Сделала глубокий вдох.

Уши были остроконечными.

Эверлейн, слегка нахмурившись, коснулась пальцами кончиков ушей. Красивое лицо сделалось непроницаемым, когда до нее дошло, что́ я имею в виду.

– А, понятно. Они не такие, как у тебя, это правда.

«Фейри всегда были разжигателями войн. Изуверами. Людоедами. Грязными животными без понятия об умеренности, о морали, о милосердии. Старейшие бессмертные творили бесчинства на этой земле, сеяли на своем пути хаос и разрушения. И когда я изгнала их отсюда, семь городов возликовали…» – всплыли в памяти слова королевы Мадры.

– Тебя так огорчила моя внешность? – тихо спросила Эверлейн, сев ровно и сложив руки на коленях; от ее веселой кипучей энергии не осталось и следа. – Ты слышала о моем народе, верно?

– Да. – Я не понимала, происходит ли все это на самом деле или кто-то решил надо мной подшутить. Может, Хейден прикалывается? Устроил дурацкий розыгрыш за то, что я бросила ему в лицо жестокие слова, когда мы виделись в последний раз? Забавная, конечно, идея отомстить мне, заставив усомниться в своем здравом рассудке, но…

Я рассталась с братом у таверны «Мираж». Капитан Харрон и его гвардейцы отвели меня во дворец. Я предстала перед королевой, и она приказала меня казнить, а заодно уничтожить моих друзей, родных и всех обитателей Третьего сектора. Смерть пришла за мной в мужском обличье. У Смерти были волнистые черные волосы и злые зеленые глаза.

Он унес меня из дворца на руках.

И доставил сюда.

Меня бросило в жар, рот мгновенно наполнился слюной. Там, на краю резервуара с жидким серебром, я умирала и мало что запомнила, но когда черноволосый незнакомец поднимал меня на руки, я заметила, что уши у него тоже были странной формы. И еще клыки…

– Покажи зубы! – вырвалось у меня прежде, чем я сумела сдержаться.

Девушка в зеленом платье прижала руку ко рту, глаза у нее расширились.

– Что?! Нет! – промычала она в ладонь. – Ни в коем случае! Фу, как невежливо!

– Извини. Но ты… ты ведь фейри?

Слово прозвучало, как концовка дурацкого анекдота, но Эверлейн не засмеялась.

– Да, – просто сказала она, все еще прижимая ладонь к губам.

– Тебя же не существует! – выпалила я.

– Никак не могу с тобой согласиться.

– Фейри – это миф, сказочные персонажи, герои фольклора! Нет никаких фейри!

– Тебе правда кажется, что меня нет?

– Ну, наверное… – Тут меня осенило. – У фейри должны быть крылышки!

– Это у фей, – фыркнула Эверлейн. – Мы тысячи лет такого не носим. – Она наконец опустила руку и с некоторым раздражением указала на кружку. – Слушай, у тебя сотрясение мозга. Допей воду и почувствуешь себя лучше. Какое-то время твое восприятие действительности может быть искаженным.

Мой отказ верить в реальность происходящего никоим образом не был связан со здоровенной шишкой на затылке. Нельзя забыть о существовании целого народа только потому, что ты слишком сильно ударилась головой. Фейри жили исключительно в сказках. Я поерзала, стараясь устроиться хоть чуть-чуть поудобнее, и продолжила рассматривать уши Эверлейн.

– Мать рассказывала мне на ночь страшные сказки о фейри, когда я была маленькой, – сообщила я. – В тех сказках фейри высаживались на берегах нашей земли и приносили с собой войны, недуги и смерть…

На красивом лице девушки отразилось негодование.

– Прошу прощения, но фейри неведомы недуги! Мы ничем не болеем уже тысячи лет. Зато люди всегда были носителями самых разных бактерий. Стоит ветерку подуть, а какой-нибудь человек уже заболел и умер в мгновение ока!

Похоже, я ее сильно обидела. Опять. Во второй раз за несколько минут. Умею же я производить впечатление при знакомстве! Пришлось старательно выровнять дыхание и сформулировать новый вопрос так, чтобы он не прозвучал оскорбительно. Но задать его я не успела, потому что Эверлейн меня опередила:

– Получается, фейри стали в Зильварене персонажами сказок, которыми пугают детей?

– Да!

– А что еще о нас рассказывают?

– Э-э… Не знаю. Больше ничего не могу припомнить. – Я, конечно же, много чего помнила, но все это было не слишком лестным для фейри. Не хотелось снова обижать Эверлейн, ставя ее в известность о том, что мамаши в Зильварене говорят непослушным деткам: «Будешь плохо себя вести – ночью придет злая фейрийская колдунья и съест тебя».

Эверлейн тем временем нахмурилась, разглядывая кровоподтек у меня на виске:

– Как у тебя дела с кратковременной памятью? Что последнее ты помнишь?

– О… Я была во дворце. Капитан гвардейцев Мадры пытался меня убить. Я… остановила его кинжал каким-то образом и вытащила из пола древний меч. А потом пол превратился в жидкое серебро. Там была большая круглая платформа, и она стала резервуаром с расплавленным металлом. А потом из этого резервуара… что-то вынырнуло.

– Что-то? Или кто-то?

– Человек, – прошептала я.

Но Эверлейн покачала головой:

– Не человек. Скажем так, мужчина. Он пришел, потому что его позвал меч. – Она вдруг всплеснула руками: – О боги, я же до сих пор не знаю твоего имени! Если оно, конечно, у тебя есть…

– Есть, разумеется. Меня зовут Сейрис. – Людей, которым я когда-либо называла свое настоящее имя, если меня об этом спрашивали, можно было пересчитать по пальцам одной руки. Вот только лгать этой девушке-фейри мне почему-то казалось неправильным. Не знаю, сколько времени я провела в беспамятстве, но Эверлейн меня навещала, разговаривала со мной, заботилась обо мне, просто составляла компанию. И пела. Разве так повел бы себя кто-то желающий мне зла?

Она понимающе вскинула бровь:

– Вот как? Сейрис… Красивое имя. Фейрийское… Так как же ты себя чувствуешь? Полагаю, боль еще не утихла, но тебе должно быть значительно лучше, чем в тот день, когда ты сюда попала.

– Я…

А как я себя чувствовала? В последний раз, когда я пыталась оценить свое состояние, у меня в животе была дыра, а из плеча торчал кинжал, не говоря уж о том, что я потеряла добрую половину всей крови. Сейчас я одеревенелыми руками медленно приподняла одеяло и окинула взглядом то, что должно было от меня остаться. Рассмотреть почти ничего не удалось: на мне была длинная туника из какой-то скользкой и мягкой бледно-зеленой ткани. Тогда я осторожно провела ладонью по животу, ожидая нащупать под тканью рану. Но раны не было. Живот казался ровным, гладким. И совершенно не болел.

– Наши лекари отлично знают свое дело. Но даже им понадобилось немало времени, чтобы привести в порядок человеческий организм с такими ужасными повреждениями, – сообщила Эверлейн. – Они решили погрузить тебя в искусственный сон, чтобы дать внутренним органам возможность полностью восстановиться. Я требовала разбудить тебя, как только раны затянутся, но Эскин сказал, что тебе понадобится еще несколько дней на то, чтобы сознание успокоилось после пережитого потрясения.

– Погоди-ка… То есть я не умру?

Эверлейн рассмеялась и покачала головой:

– Конечно, нет. Эскин уже с гордостью рассказывает всем о своем очередном успехе. За последние двести лет он не потерял ни одного пациента.

За двести лет?.. В балладах, которые нам с Хейденом в детстве пела мать, тоже говорилось о том, что фейри живут неестественно долго. Но я все никак не могла осмыслить утверждение Эверлейн, что она – настоящая фейри. Как в такое поверить? Способен ли мой разум принять это как непреложный факт? Истина казалась просто непостижимой.

– Я так понимаю… мы не в Серебряном городе, да? – медленно проговорила я.

Эверлейн улыбнулась:

– Да. Мы не в Зильварене.

У меня внутри все перевернулось.

– Тогда… где мы?

– В Ивелии, – просияла Эверлейн, как будто это могло мне все объяснить.

– А… что такое Ивелия?

– Ивелия – это Ивелия! Если быть точной, мы сейчас в Зимнем дворце. Разве в сказках, которые тебе рассказывала на ночь мама, не упоминалось о…

Дверь распахнулась с оглушительным треском. В проем хлынул холодный свет, и в комнату ворвалось чудище в кожаных доспехах. Эверлейн ахнула.

У монстра были темно-карие глаза и светлокожее свирепое лицо, заляпанное, судя по всему, дорожной грязью. Песочного цвета длинные волосы были распущены за спиной, а по бокам головы и на макушке заплетены в борцовские косички. Он отличался устрашающим ростом; голые мускулистые предплечья покрывали татуировки в виде замысловатых переплетающихся узоров, рассмотреть которые я не могла, потому что они расплывались перед глазами, как только я пыталась на них сосредоточиться.

Кровожадная рожа, однако, заметно подобрела, едва незнакомец увидел Эверлейн. А девушка-фейри, наоборот, вспыхнула от гнева:

– Рэнфис! Клянусь пятью преисподними, у меня чуть удар из-за тебя не случился!

Монстр смутился, виновато потупился, и тут я разглядела, что он тоже обладатель пары остроконечных ушей, которые сделались пунцовыми из-за неловкой ситуации.

– Лейн, прости… Я не знал, что ты здесь. – В его голосе слышался легкий напевный акцент, но он все равно звучал грубо из-за очень низких тонов.

– Ну еще бы! – фыркнула Эверлейн. – Ты чуть не сорвал дверь с петель. Правила вежливости требуют стучать, прежде чем врываться в помещение.

Тот, кого она назвала Рэнфисом, покосился в сторону кровати, на которой я лежала, и снова взглянул на девушку-фейри:

– Ты права. Еще раз извиняюсь. Я никогда не был силен в этикете, а в Ирри́не⁶ и вовсе одичал.

Губы Эверлейн дрогнули, как будто она старалась сдержать улыбку.

– Так что же тебя сюда привело?

– Я искал человеческое существо. – Взгляд Рэнфиса снова метнулся ко мне. – Он должен получить назад свою цепочку.

– Цепочку?.. О! – Эверлейн нахмурилась, как и я, но всего на мгновение – видимо, в отличие от меня сразу поняла, о чем речь. Девушка взглянула на мою шею и недовольно надула губы: – Цепочка ей еще нужна.

Я подняла руку к шее, и в тот момент, когда пальцы коснулись холодного металла, все вспомнила. Смерть – мужчина в черных доспехах – снимает с себя серебряную цепочку и надевает ее мне на шею. Смерть подхватывает меня на руки. На его лице – недовольное выражение. Он…

– Поверь, ему эта штука сейчас нужна больше, чем ей, – мрачно сказал Рэнфис.

Внезапно мне почудилось, что цепочка на моей шее превратилась в удавку. Что, блин, происходит? И зачем мужчина, который спас меня из дворца Мадры, надел на меня эту цацку?

Эверлейн встала со стула:

– Прошло всего десять дней. Он не мог сильно пострадать за столь короткое время, я правильно понимаю?

– Он борется. Ему трудно обходиться без реликвии и становится хуже всякий раз, когда он ее снимает. Если твой отец узнает, что он здесь…

– Я в курсе. О боги, Рэнфис, мне нужно с ним повидаться. Прятаться от меня просто смешно…

Рэнфис уставился на собственные сапоги.

– Он не в лучшей форме, Лейн. Еще не восстановился. Единственное, что ты сейчас можешь для него сделать, – это помочь мне вернуть ему подвеску.

Я видела, как Эверлейн напряглась. Эти двое несколько секунд буравили друг друга взглядами, потом девушка со вздохом кивнула и, повернувшись ко мне, сказала:

– Ладно. Сейрис, мне ужасно не хочется тебя об этом просить, но дело в том, что вещица у тебя на шее…

Я не дала ей договорить – уже возилась с застежкой, торопясь избавиться от проклятой цепочки. Если тот дикарь хочет вернуть свои бусики, я не намерена давать ему повод явиться за ними лично. Когда мне наконец удалось расстегнуть застежку, по всему телу прокатилась ледяная дрожь. Раньше я не замечала, но теперь увидела, что на цепочке действительно есть подвеска, о которой сказал Рэнфис, – маленькая серебряная пластина. Фамильная реликвия, стало быть? На пластине были выгравированы какие-то символы, но я даже не собиралась их разглядывать. Сейчас, когда цепочка уже не обвивала шею, мне показалось, что звенья слегка вибрируют. От подвески исходила странная энергия, волнами прокатываясь по руке. Я не назвала бы это ощущение болезненным, но и приятным оно определенно не было. И еще серебро оказалось холодным. Невероятно холодным. К тому времени, когда Рэнфис пересек комнату и остановился у кровати, протянув мне небольшой мешочек из черного бархата, мне уже чудилось, что цепочка с подвеской сделаны изо льда.

– Положи это сюда, – велел Рэнфис. Он растянул горловину мешочка и старался держать его так, чтобы цепочка не задела пальцы, пока я опускала ее внутрь. Едва последние звенья исчезли в мешочке, воин крепко затянул веревку, пропущенную под загнутый верхний край, развернулся и молча зашагал к выходу.

– Я бы все равно хотела его увидеть перед тем, как он покинет дворец, – бросила Эверлейн в спину Рэнфису. – Мне нужно кое о чем его расспросить.

Воин обернулся у двери:

– Ему нужно покинуть дворец как можно скорее, Лейн. Сам удивляюсь, как мне удавалось прятать его так долго. Сейчас стражники уже начинают что-то подозревать. Если они найдут его здесь…

Эверлейн опустила голову:

– Да, ты прав.

– Ему в любом случае нужно поскорее вернуться в Калиш, – добавил Рэнфис. – Напиши ему, если хочешь. А через пару месяцев можешь его навестить. Ему больше нельзя здесь задерживаться. Это было бы… – он помедлил, подбирая слово, – неосмотрительно.

Эверлейн побледнела, но спорить не стала.

– Хорошо, я передам тебе письмо для него. Скажи, пусть обязательно ответит мне, иначе будут неприятности.

Рэнфис кивнул.

– Рад был тебя увидеть, – пробормотал он и вышел.

Нервное напряжение, не дававшее мне покоя с тех пор, как я сняла цепочку, исчезло вместе с уходом воина, и я наконец перевела дух. Однако Эверлейн, в отличие от меня, ничуть не расслабилась. Ее глаза блестели от подступающих слез, когда она снова повернулась ко мне, оторвав взгляд от закрывшейся двери, и наигранно веселым голосом сказала:

– Ну вот. А теперь тебе нужно принять ванну.

– Ванну?..

– О да. Ты не мылась десять дней. Давай-ка, не ленись. Я попрошу принести тебе горячей воды. Совершишь омовение и сразу почувствуешь себя лучше, смею заверить.

Принести горячей воды?.. Чтобы наполнить ванну?.. Для меня одной?.. Я должна вымыться в воде? При других обстоятельствах я бы лишилась дара речи оттого, что такое количество воды можно вот так попусту растратить, но сегодня мне приходилось думать и о более странных вещах. К примеру, в тот момент все мои мысли были заняты тем, что сказали Рэнфис и Эверлейн.

А сказали они, что прошло десять дней. Именно столько времени я провела в беспамятстве – валялась в кроватке, неспешно приходила в себя, пока мой брат в Зильварене, вероятно, сражался за свою жизнь.

– Мне не нужна ванна, – заявила я. – Мне нужно домой. Я должна помочь младшему брату.

Эверлейн собиралась возразить, но слова застыли у нее на губах, а широкая улыбка медленно исчезла.

– Прости, Сейрис, но это невозможно.

– Что значит «невозможно»? Я обязана вернуться! У меня нет выбора. Мадра собиралась сровнять с землей весь Третий сектор, в котором я живу. Там остались мои родные и друзья. – Говоря это, я старалась не слушать внутренний голос, который где-то на задворках сознания твердил, что, скорее всего, уже поздно. Мадра наверняка разгневалась, когда узнала, что случилось в Зале зеркал. Хотя нет, «разгневалась», конечно, не то слово. Она в бешенстве. Потому что я не только не сдохла в ее подземельях, но и каким-то образом расплавила кинжал Харрона, и жидкий металл пытался убить его, а потом я… Блин, я и сама не понимала, что сделала потом – выдернула каким-то образом древний меч откуда не следовало, и он призвал некое зло во плоти́. Харрон наверняка мертв. Мадра – беспощадная правительница города. Ее месть была скорой и ужасающей. В результате Третий сектор уже превратился в огромную, выжженную в песке воронку. И тем не менее я обязана была туда вернуться. Пока оставался малейший шанс, что Мадра ненадолго сдержала разящую длань, я должна была заставить ее отменить приговор Третьему сектору. Хотя бы попробовать. Это самое меньшее, что я могла сделать.

На лице Эверлейн отражалось сочувствие ко мне и вместе с тем решимость, когда она направилась к двери.

– Не буду тебя обманывать, некоторые сказки из тех, что рассказывала твоя матушка, – чистая правда. Мой народ порой умеет быть жестоким и беспощадным. Есть и такие, кто желает измениться, но… обычно у них попросту нет выбора. Мы очень долго искали древний меч, оставшийся в Зильварене, но не ожидали найти вместе с ним тебя… – Эверлейн покачала головой, открыв дверную створку и обернувшись ко мне. – Ты даже представить себе не можешь собственную значимость, Сейрис. Боюсь, мой отец вряд ли соизволит отпустить тебя куда бы то ни было в ближайшее время. Он желает видеть тебя через час, поэтому, увы, ванну тебе все же придется принять. Это не обсуждается.

– Вы не можете держать меня здесь как пленницу. Это похищение… Это не по-людски! – выпалила я.

Эверлейн хватило совести изобразить раскаяние.

– Наверное, не по-людски. Но мы не люди, Сейрис. Мы фейри. Мы ведем себя не так, как вы. И думаем тоже по-другому. Наши моральные ориентиры не совпадают с теми, которыми руководствуются некоторые из вас. Чем быстрее ты это усвоишь, тем проще тебе будет здесь. – Ее голос смягчился. – Очень тебя прошу, помойся, пока вода не остынет. На встрече с моим отцом можешь спросить его, когда у тебя появится возможность вернуться в Серебряный Город.

– Да кто он такой, твой отец, чтобы решать за меня, когда мне возвращаться домой? – Мой гневный вопль эхом разнесся по всему коридору, и два стражника, маячившие в открытом дверном проеме, неловко переступили с ноги на ногу.

– Он Беликон Де Барра, – спокойно сказала Эверлейн. – Король ивелийских фейри.

Я всхлипнула, погрузившись в ванну. В моем распоряжении было немыслимое количество воды, и я не могла поделиться ею с дорогими мне людьми. Если Хейден и Элрой еще живы, они наверняка сейчас страдают от жажды, как страдали каждый день с самого рождения. А я тем временем нежусь в здоровенной медной бадье, заполненной до краев водой, которой здесь столько, что в ней можно утонуть!

Вода стала черной от грязи, и вся поверхность ее затянулась пеной, когда я закончила отдраивать порозовевшую кожу. Такой чистой я, наверное, не была никогда. И волосы тоже как следует не мыла ни разу в жизни, и шампунь сегодня впервые увидела, так что по незнанию вылила на себя сразу полфлакона и обалдела от того, что образовалось столько пены. У меня заняло уйму времени распутывание колтунов и промывание прядей, а потом я еще целую вечность смывала шампунь и мыло. В результате, как только я крикнула, что закончила, обращаясь к Эверлейн, нервно мерившей шагами коридор за дверью, она немедленно ворвалась в комнату с заполошным видом:

– Теперь у нас уже не осталось времени выбрать тебе наряд, поэтому остановимся на первом, что подойдет по размеру, а о стиле подумаем в другой раз.

– Наряд? Ты о чем?

– О платье! – Эверлейн бросилась к высокому шкафу из мореного дерева и распахнула дверцы. – К твоим темным волосам и глазам такого чудесного голубого оттенка должен подойти королевский синий… или лучше… – Она до пояса нырнула в шкаф, а когда вынырнула, в руках у нее была охапка роскошной ткани цвета кобальта.

Увидев это, я отшатнулась:

– Нет-нет-нет! Ни за что! Я не ношу платьев, Эверлейн.

– Как это не носишь? – искренне удивилась она.

– Я ношу штаны и рубахи. Удобную одежду, не стесняющую движений. Такую, в которой можно бегать, лазить и…

«И убивать людей», – мысленно добавила я.

– Ты не можешь предстать в штанах и рубахе перед королем, Сейрис. Он сочтет это оскорблением величества и может бросить тебя в тюрьму.

Ха! Одно такое величество уже пыталось бросить меня в тюрьму… Но разве я заслуживала свободы? Украв латную рукавицу у гвардейца королевы и подвергнув тем самым смертельной опасности целый сектор, я не имела права снова увидеть солнечный свет.

В общем, я молчала, пока Эверлейн помогала мне натянуть платье. Впрочем, даже не платье – в книжках такие роскошные наряды назывались вечерними туалетами.

– Выглядишь сказочно, – заявила она, когда закончила дергать и пинать меня, а шнуровка корсета была затянута так туго, что я не могла нормально вздохнуть.

– По ощущениям, я попала в какую-то очень страшную сказку, – пропыхтела я.

– Так, – снова заторопилась Эверлейн, – садись на стул, мне еще надо что-то сделать с твоими волосами.

– А что с ними не так?

– Ну-у… гм. Как бы поделикатнее выразиться? Они выглядят так, будто в них уже пару лет квартирует полевая мышь со всем своим семейством. Бьюсь об заклад, они забыли, что такое расческа. Так что…

– А зачем их расчесывать, если можно просто косу заплести, и всего делов?

Я, конечно, не из тех, кто обижается на критику. Я вообще не такая, честное слово.

Эверлейн тихо рассмеялась. Неужели думала, что не услышу? В итоге я сердито шлепнулась на стул, и она набросилась на колтуны, не побежденные мной до конца. Похоже, ей доставляло удовольствие возиться с персональной пленницей. Нашла себе, видите ли, куклу для одевашек. Нет уж, я ей не кукла и не домашний питомец! Если и дальше будет так со мной обращаться, узнает это на своей шкуре…

– У тебя красивые волосы, – сказала Эверлейн, водя гребнем с крупными зубчиками по моей голове.

Я вздрогнула, когда она вдруг отпустила мои волосы и они рассыпались по плечам.

– В Ивелии они будут расти еще лучше. У фейрийских женщин длинные волосы – знак принадлежности к именитому роду. И многие позавидуют цвету. Темные волосы у ивелийских фейри – характерная черта королей.

Мне было наплевать на моду и причуды фейри. По барабану, как ко мне отнесутся фейрийские бабы – обзавидуются или назовут мерзким чудищем. Несколько часов назад я даже не подозревала об их существовании.

Сейчас я сидела очень смирно и держала язык за зубами, пока Эверлейн заплетала мне косы проворными пальцами. Закончив, она подвела меня к висевшему на стене огромному зеркалу в золоченой витой раме и, сияя от гордости, предъявила результат трудов.

За свою жизнь я сделала немало зеркал вместе с Элроем в его стекольной мастерской, но сама ими пользовалась редко, поскольку и без того прекрасно знала, как выгляжу. Допустим, я была красоткой, но красота в Третьем секторе служила расхожим платежным средством: хорошеньким девушкам приходилось расплачиваться ею, когда у них не оставалось денег или воды, и ее можно было считать скорее проклятием, чем благословением. Меня спасали маски и шарфы. Если неизвестно, как ты выглядишь под толстым слоем заметенной песком рогожи, никто и не позарится на твои прелести.

Здесь же не было ни шарфов, ни масок – спрятаться оказалось невозможно.

Так или иначе, не оставалось сомнений, что моя красота меркнет рядом с ослепительно прекрасной Эверлейн. Хотя дурацкое платье, выбранное ею для меня, действительно выгодно подчеркивало оттенок моих глаз и привлекало к ним внимание, мало того – они казались больше. А что за чудо она сотворила с волосами? Замысловатая корона из кос, которую Эверлейн соорудила у меня на голове, была великолепна, и волосы мои никогда прежде не выглядели такими здоровыми и сияющими.

– Румяна тебе не нужны, – шевельнуло губами отражение Эверлейн в зеркале. – Ты и так не кажешься бледной. Хотя кое-что подправить, пожалуй, не помешает. – Отражение исчезло, но вскоре девушка вернулась с маленькой баночкой, сняла крышку и протянула баночку мне: – Когда ты была в беспамятстве, у тебя ужасно растрескались губы. Я смазывала их бальзамом через каждые пару часов, но теперь, раз уж ты очнулась, можешь делать это сама. Вот так, смотри. – Она зачерпнула подушечкой пальца густую восковую массу и провела пальцем по своим губам туда-обратно.

Я тоже запустила палец в банку и повторила за ней – только для того, чтобы она от меня отстала. Результат привел Эверлейн в восторг.

– Чудесно! Что ж, теперь, пожалуй, мы можем идти. Приготовься. Пора встретиться с королем.

7
Пес

Убранство комнаты, в которой я очнулась, отличалось неведомой мне прежде роскошью, но оно не шло ни в какое сравнение с тем, что я увидела за дверью. Я шла за Эверлейн по грандиозным покоям Зимнего дворца разинув рот; чертоги Мадры в Зильварене казались ветхой лачугой по сравнению с резиденцией ивелийских королей.

Стены и пол здесь были из молочно-белого мрамора, который перемежался с синими и зелеными плитами из другого камня, отливавшего тусклым металлическим блеском. Такого минерала у нас в Зильварене не было, но Эверлейн сказала, что это редкий вид лабрадорита. Из просторных коридоров, по которым мы шагали, высокие сводчатые проходы вели к лестничным маршам на галереи и другие ярусы дворца. Стены были украшены гобеленами и картинами в рамах; повсюду, куда ни кинешь взгляд, стояли большие вазы с огромными букетами живых цветов. В высокие окна лился солнечный свет, но он был странным образом лишен тепла и совсем не похож на раскаленное зарево наших Двойняшек. Эверлейн так быстро промчалась мимо этих окон, что для меня, старавшейся от нее не отставать, пейзаж за окном промелькнул размытыми серо-белыми пятнами.

Когда мы проходили мимо длинного ряда каменных статуй, девушка замедлила шаг и, склоняя голову перед каждой из них, касалась подушечками указательного и среднего пальцев лба между бровей. В другом коридоре она повторила эту церемонию – там были похожие скульптуры, но каждая занимала отдельную нишу.

– Кто это? – спросила я, рассматривая высоких, сурового царственного вида мужчин и женщин из камня. Эверлейн все так же подносила пальцы ко лбу, кланяясь им.

– Боги, разумеется, – с некоторым удивлением взглянула она на меня. – Разве в Серебряном городе не почитают, как прежде, весь Коркоран?

Я покачала головой, вглядываясь в красивое надменное лицо одного из богов. Коркораном, видимо, назывался их пантеон.

– Мать рассказывала мне, что некогда люди в Зильварене молились богам и богиням, но их имена и храмы давным-давно забрала пустыня. Теперь мы поминаем богов лишь для того, чтобы дать волю эмоциям или приманить удачу. Весь пантеон многим из нас заменяет Мадра. По крайней мере, ей самой очень хочется приблизиться к богам. Она объявила себя Бессмертным Знаменосцем Северного Стяга. Уверовавшие носят пряди ее волос в кожаных мешочках на поясе и добавляют туда пепел от жертвенных костров, которые разводят в ее честь. Такие мешочки считаются оберегами от любой заразы. Люди думают, что почитанием Мадры они тоже могут заслужить вечную жизнь.

Эверлейн хмыкнула:

– Суеверия и святотатство. Ваша королева – человек. Даже если пески и ветра пустыни давно стерли имена богов, уж Мадра-то их помнит, могу заверить. А то, что она позволила им исчезнуть из людской памяти, лишний раз доказывает ее вероломство и порочность. – Эверлейн указала на статую, которую я все еще рассматривала. – Это Стикс, бог теней. – Она двинулась дальше вдоль ряда ниш, склоняя голову и касаясь лба перед божествами, прежде чем их назвать. – Карин, бог тайн. Нициннай, богиня личин. Малеус, бог рассветов и нового начала. А этих двух считают одной богиней, носившей имя Бальмитин. – Эверлейн остановилась перед скульптурной группой: две прекрасные женщины застыли рука об руку на одном мраморном постаменте. – Легенда гласит, что сестры-двойняшки, богини неба, некогда были единым целым, но однажды грянула страшная буря, и Бальмитин отказалась схорониться в укрытии, пока бушевала стихия. Могущественный дух бури разгневался оттого, что Бальмитин не склонилась в страхе перед ним, и поразил ее множеством молний. Молнии хлестали богиню одна за другой, но она не погибла, а лишь разделилась надвое, превратившись в две сущности – Баль и Митин. Баль стала богиней солнца, в более широком смысле – покровительницей дня. Митин же теперь – богиня луны и повелительница ночи.

Баль и Митин.

Балеа и Мин.

Двойняшки.

Приглядевшись к лицам статуй, я заметила их поразительное сходство с одним барельефом на стене в Зале зеркал. Между моей родиной и этим местом, Ивелией, бесспорно была какая-то связь. Меня охватило странное чувство. Захотелось сказать Эверлейн о созвучии имен ее богинь и названий двух солнц, сиявших над Зильвареном, но по неведомой причине слова замерли у меня на губах. В голове теснилась тысяча вопросов, главным из которых был такой: откуда фейрийскому народу известно о Мадре? Эверлейн говорила о королеве Серебряного города так, будто знала ее лично. Она с абсолютной уверенностью назвала Мадру человеком. И еще мне любопытно было, что означает «луна», но пока что расспрашивать Эверлейн я не стала.

Последняя статуя в ряду была задвинута в нишу чуть глубже остальных и стояла, в отличие от них, спиной к коридору, лицом к стене. Фигура была мужская, высокая, широкоплечая. Я кивнула на неведомого бога:

– А это кто? Чему он покровительствует?

Эверлейн покосилась на статую с опаской и печально улыбнулась:

– Это Зарет, бог хаоса и перемен. – Она подошла к нему и почтительно поклонилась, приложив пальцы ко лбу, как перед другими божествами, а затем протянула руку и погладила его правую ступню. Я заметила, что камень в этом месте отполирован до блеска, как будто сапога Зарета касались уже сотни тысяч рук.

– Фейри тоже не чужды суевериям, – призналась Эверлейн. – У нас считается, что взглянуть в лицо Зарету – значит привлечь к себе его внимание, а мало кому этого хочется. Мы чтим его наряду со всеми богами, однако каждый предпочитает, чтобы в поле зрения бога хаоса оказался кто-нибудь другой. Потому мы и похлопываем Зарета по ступне – чтобы отвлечь от себя его взгляд. – Она отступила от статуи подальше. – Всех представителей Коркорана мы просим вернуться когда-нибудь в Ивелию. Но втайне многие из нас молятся, чтобы Зарет на обратном пути слегка заплутал.

Когда Эверлейн продолжила путь по коридору, я помедлила возле высокого бога, глядя в его широкую спину. Не знаю, зачем я это сделала, но в тот момент мне показалось, что так надо: я протянула руку и положила ее на правую ступню изваяния, задержав всего на секунду, после чего поспешила дальше.

Мы шли по дворцовым покоям мимо бесчисленных открытых дверей, за которыми были залы, спальни, рабочие кабинеты. Я видела комнату, где на стенах висели только географические карты, и множество других, заполненных книгами. Иногда попадались помещения со столами и стеклянными сосудами, в которых над жаровнями пузырилась странного цвета жидкость. Для меня все это было в новинку и немножко пугало, но любопытство пересиливало страх, и я смотрела во все глаза.

Обитатели дворца тоже являли собой занятное зрелище. Мы встретили по пути целые толпы фейри в причудливых одеждах и с настолько необычными лицами, что я то и дело мысленно призывала себя к порядку – мол, нельзя на них так таращиться. У каждого были остроконечные уши, но на этом сходство заканчивалось. В толпе мелькали шевелюры всех цветов радуги, глаза естественных и сверхъестественных оттенков. Одни фейри были высокими и стройными, другие – низенькими и коренастыми. И все без исключения косились на меня с неприкрытой враждебностью, пока я спешила за Эверлейн, стараясь подстроиться под ее стремительный грациозный шаг.

Во дворце царил всепроникающий холод. Когда я перед выходом из комнаты, в которой очнулась, попросила у Эверлейн какую-нибудь накидку, она посмотрела на меня с недоумением, но беспрекословно дала шелковую шаль. Однако это меня не спасло. Студеный воздух, казалось, проник до самых костей, ледышками застыл в суставах, а зубы у меня клацали так, что я сама это слышала, пока мы приближались к месту назначения.

– По-моему, ты притворяешься, – лукаво покосилась на меня Эверлейн. – Тут же камины на каждом углу. И даже если бы в них не горел огонь, во дворце все равно было бы тепло. Здесь в любое время поддерживается комфортная температура воздуха.

– Как поддерживается?

Не то чтобы я ей не поверила… Ну ладно, конечно же не поверила! Я всю дорогу отлично видела, как мое дыхание превращается в пар.

– С помощью магии, разумеется, – отозвалась Эверлейн. – Ответственные за климат по всей Ивелии держат холод под контролем.

Я опешила. Мой разум не мог осмыслить услышанное. С помощью магии?! Она сказала это так просто, как будто подобное было в порядке вещей, а не чем-то невозможным и запредельным для понимания. Однако мои представления о невозможном уже настоятельно требовали пересмотра. Если Эверлейн существует на самом деле, почему я отказываюсь верить в магию? Ведь в реальности Эверлейн я вроде бы перестала сомневаться. Оставалась, конечно, некоторая вероятность, что все это я вижу в предсмертном бреду, но она неумолимо убывала с каждой секундой, по мере того как девушка-фейри уводила меня все дальше в недра ивелийского дворца. Галлюцинации явно прекратились, когда я очнулась в этом месте. А вот сколько еще продлится кошмар наяву, было неизвестно.

Коридоры в итоге все-таки закончились – мы свернули в просторное помещение, в глубине которого была массивная резная двустворчатая дверь высотой в двенадцать футов. По обеим ее сторонам стояли стражи – местные королевские гвардейцы в полном боевом облачении. Пока мы шли к двери, над нами вились маленькие птички с ярким разноцветным оперением, чирикая на все лады и совершая в воздухе причудливые кульбиты. У меня перехватило дух от этой красоты. При других обстоятельствах я непременно замерла бы как вкопанная и с наслаждением понаблюдала за этим воздушным эквилибром, но в тот момент сердце у меня глухо бухало кузнечным молотом, ладони взмокли и взгляд неумолимо тянуло к величественным дверным створкам, а воображение пыталось нарисовать то, что ждало меня за ними. При ближайшем рассмотрении оказалось, что стражи здесь еще внушительнее тех, что несли караул у моей комнаты, но Эверлейн не удостоила их и взглядом. Она даже не замедлила шаг, приблизившись к резным створкам, а латники, до этого стоявшие неподвижно, как статуи, ожили и, синхронно взявшись за дверные ручки, распахнули перед нами двери.

– Госпожа Эверлейн Де Барра! – разнесся громкий голос, когда мы вошли в зал.

О моем приходе никто не потрудился известить почтенную публику, и я, как резвая собачка за хозяйкой, потрусила дальше, чувствуя себя полным ничтожеством – не иначе меня тут приняли за служанку Эверлейн.

Если уж Зал зеркал в Зильварене показался мне огромным, то главный тронный зал Ивелийского королевского дворца был просто грандиозным. Должно быть, у строителей годы ушли на это помещение ошеломительных размеров. По правую и по левую руку от меня высились трибуны из пяти десятков рядов, на которых сотни фейри уже заняли места и смотрели на нас, как мне показалось, с молчаливым осуждением. Потолок с лепными карнизами в сорока футах над нами был украшен барельефами, высеченными в камне, но с такого расстояния я не могла рассмотреть мелкие детали. На стенах висели роскошные гобелены и расшитые узорами стяги. Впереди, в конце зала, на медной жаровне горел огонь у высокого каменного помоста из лабрадорита, а над ним… Охренеть! Над помостом нависал череп гигантского зверя. Призрачно белели голые кости. Глазницы были шириной, надо думать, футов шесть. Рогатый череп выдавался из стены, как нос песчаной плоскодонки. А зубы… Святые и мученики, какие у него были зубы! Ужасающие, покрытые бурыми пятнами, заостренные, как кинжалы, длиной не менее двенадцати футов каждый!

– Это еще что? – выдохнула я.

Эверлейн ответила быстрым шепотом:

– Дракон. Последний дракон, – многозначительно уточнила она. – Его звали Омнамшакрай. Мой народ о нем легенды слагает.

– Какой же он был длины от головы до хвоста? Не меньше пяти десятков шагов, наверно! – Я запрокинула голову, когда мы приблизились, чтобы лучше его рассмотреть, но все равно не могла представить себе истинные размеры этого существа при жизни. – Как он умер?

– Потом расскажу, – шепнула Эверлейн.

Меня так заворожил монструозный череп, что я не сразу заметила шесть величественных кресел, установленных на помосте под ним, и обратила на них взгляд, лишь когда мы остановились перед медной жаровней, потрескивавшей огнем.

– Дочь моя, – прозвучал холодный резкий голос.

Король производил внушительное впечатление. Волосы цвета черного янтаря посеребрила на висках седина; мутные темно-карие глаза смотрели мрачно и недружелюбно. Стройным его никто бы не назвал, но и чрезмерно толстым он не был. Импозантный правитель восседал перед нами в величественной позе. На нем была тяжелая мантия из зеленого бархата, на плечах скалились вышитые золотом морды каких-то диких зверей. Одна его рука покоилась на подлокотнике резного, богато украшенного трона; второй, в кожаной перчатке, он рассеянно покручивал рукоять большого меча, упертого острием в пол у его ног. Это был тот самый меч, который я вытащила из платформы в Зале зеркал. Темное лезвие сверкало на поворотах, ловя отблески пламени от жаровни.

Эверлейн присела в низком поклоне перед отцом:

– Ваше величество…

Суровый взгляд Беликона упал на меня кузнечным молотом. Я постаралась не отводить глаза, но выдержать заключенную в нем силу, странную энергию, прожигающую насквозь, было трудно. Мужчина, сидевший слева от короля, нарушил тишину:

– Почему ты не склонилось перед своим государем, человеческое создание?

Он был худощав, вид имел болезненный, а его кожа казалась тонкой, как старый пергамент, и под ней по щекам и лбу ветвились, словно молнии, синеватые вены. В устремленных на меня глазах цвета потускневшего олова поблескивала неприязнь. В отличие от короля этот фейри был одет очень просто – в черное с ног до головы.

– Он мне не государь, – отрезала я.

Эверлейн вздрогнула и поспешила вмешаться:

– Простите ее, ваше величество. Ваша гостья еще не до конца оправилась от ран и не успела привыкнуть к новому окружению.

И то верно, блин, к новому окружению я не привыкла. Каждому богу из тех, с кем меня сегодня познакомила Эверлейн, придется совершить маленькое чудо, прежде чем я освоюсь в этом странном мире, а судя по ее словам, означенные боги где-то пропадают.

– Невежество не оправдывает невежливость, – отрезал фейри в черном.

– Погоди, Ориус, – разомкнул уста король Беликон. – Давненько я не сталкивался с таким открытым пренебрежением. Это даже как-то бодрит. Я готов потерпеть до тех пор, пока ее дерзкое поведение не станет слишком утомительным. Подойди ближе, девушка.

На каменном помосте были заняты только три кресла из шести. На третьем восседала облаченная в белое очень старая дама. Волосы у нее были седые и невероятно густые; руки – шишковатые. Она наблюдала за мной глазами, похожими на два бездонных колодца, заполненных не тьмой, а белым светом, пока я, гордо задрав подбородок, шла к королю.

– Здесь и сейчас ты стоишь передо мной как гостья моего двора. И в качестве таковой можешь рассчитывать на некоторую снисходительность, – проговорил Беликон. – Едва покинув тронный зал, гостьей ты быть перестанешь. С тех самых пор ты будешь моей подданной, и тогда пощады не жди.

Я открыла рот, собираясь затеять спор, но Эверлейн больно пнула меня по лодыжке, предупреждая, что нужно держать язык за зубами.

– В этом королевстве свои законы, – продолжал король. – А законы следует чтить. Тебе придется провести немало времени в библиотеках, изучая наши обычаи и правила, ибо любое преступление против них карается немедленно и беспощадно. Теперь перейдем к делу. Ты здесь для того, чтобы выполнить особую задачу. И ты сделаешь свою работу со всем усердием без промедления, после чего…

– Дико извиняюсь, но… – Я все-таки не удержала язык за зубами. – О какой такой работе вы говорите?

По трибунам, заполненным фейри, пронесся возмущенный шепоток. Я и так понимала, что перебивать короля нельзя, за это наверняка грозит жестокое наказание, но вопрос вырвался прежде, чем я сумела сдержаться. Да и в любом случае, если Беликон захочет отрубить мне голову, кто ж ему помешает? А бояться я больше не могла – Харрон выбил из меня весь страх. Я уже один раз умирала и точно могла сказать, что да, хреновое это дело – умирать, но смерть меня отныне не пугала. Я была очень зла, и мне очень нужны были ответы на вопросы.

Король слегка склонил голову влево, разглядывая меня с жестоким интересом охотника, который присматривается к добыче.

– О какой такой работе я говорю? – повторил он.

Эверлейн, стоявшая позади меня, что-то забормотала себе под нос. Молилась, что ли? Я задрала подбородок еще выше и пояснила четко и громко:

– Ни о какой работе и речи не было. Меня доставили сюда против моей воли и…

– Если бы мы оставили тебя там, где нашли, ты уже была бы мертва! – Голос Беликона прогремел так оглушительно, что, казалось, в тронном зале задрожали стены. – Ты предпочла бы, чтобы тебя бросили умирать?

– Я предпочла бы вернуться в Зильварен. Мой брат…

– Твой брат погиб! – рявкнул Беликон, и от того, как уверенно прозвучали его слова, у меня потемнело в глазах. – Проклятая королева уничтожила твой дом и всех, кто там жил.

– Откуда вы знаете?!

Король раздраженно нахмурился:

– Она же сама заявила, что сделает это. По крайней мере, так мне доложили. А мы знаем, какова ваша правительница – самовластная узурпаторша с каменным сердцем и гнилым нутром. Жестокость – ее вторая натура. Если она поклялась убить всех в твоей части города, это значит, что каждый человек, которого ты когда-либо знала, уже мертв, а вместе с ними погибли тысячи других. Зато сама ты еще жива и, сдается мне, обязана вернуть долг благодарности за свое спасение ивелийским фейри. Этот долг ты и отработаешь, выполнив для нас особую задачу. Мне поведали во всех подробностях, как ты очутилась в Ивелии. Тот, кто принес тебя сюда… – Беликон поморщился и провел языком по губам, будто хотел избавиться от неприятного привкуса, – заявил моим гвардейцам, что это ты открыла портал. Крайне маловероятно, что обычный человек мог разбудить ртуть⁷, – досадливо качнул он головой, – однако спустя тысячу лет тщетных ожиданий было бы неблагоразумно отбросить это как ересь, даже не попытавшись проверить на практике. Можешь не сомневаться, мы все молимся о том, чтобы священный дар не оказался в столь ничтожных руках. Увы, су́дьбы смертных неисповедимы. Так или иначе, я хочу, чтобы все порталы были восстановлены.

– Но я…

Король поднял меч и резко опустил его. Острие вре́залось в лабрадорит помоста, выбив целый сноп искр.

– Не смей перебивать меня во второй раз! – проревел Беликон. На бесстрастном прежде лице мелькнула обида, сменившись горьким негодованием. – Твоя задача – разбудить ртуть и снова открыть проходы между нашим миром и всеми остальными. От твоей готовности честно выполнить эту задачу будет зависеть то, каким для тебя станет пребывание в Ивелии. Попробуй отнестись к работе спустя рукава – и твоя жизнь в стенах моего дворца сделается куда менее приятной, чем ныне. Я сказал все, что хотел.

Теперь я все-таки решила подождать, когда он предоставит мне слово. Тысяча возражений и отборная брань уже вертелись у меня на языке, но Беликон не позволил мне отвести душу – небрежным жестом дал понять, что я могу покинуть помещение, словно он внезапно потерял ко мне всякий интерес. У меня живот скрутило от ярости. Я не двинулась с места – еще чего, меня же так грубо отшили! Я даже пошире расставила ноги, собираясь остаться здесь надолго, но Эверлейн крепко взяла меня выше локтя и дернула за собой, к трибунам. Очевидно, моя аудиенция у короля все же завершилась.

– Идем. – Она заставила меня отойти от помоста, и я повиновалась, более того, разрешила ей усадить меня на свободную скамью в первом ряду с левой стороны зала. Как только мы обе уселись, Эверлейн прошипела: – Тебе что, правда жизнь не дорога́?

– Если Хейден погиб, тогда… да, моя жизнь ничего не сто́ит, – шепнула я в ответ.

Эверлейн некоторое время задумчиво меня разглядывала, но я на нее не смотрела – все мое внимание было сосредоточено на самодуре, занимавшем трон на помосте. Король, казалось, уже забыл обо мне. Надменное, жестокое лицо снова сделалось бесстрастным.

– Нам нужно решить еще кое-какие дела, – сообщил он во всеуслышание. – Приведите пса, и покончим с этим.

Что еще за пес?..

Фейри на трибунах снова зашептались, послышались восклицания. На край помоста ступил высокий рыжеволосый вельможа с тяжелым золоченым посохом в руке, несколько раз звучно ударил им об пол, и в зале воцарилась тишина. В дальнем конце шумно распахнулись тяжелые двери, и в открывшемся проеме образовалась суматоха, когда несколько королевских гвардейцев в боевых доспехах одновременно ворвались в зал. Всего их было шестеро или семеро. Они тащили кого-то по проходу к каменному помосту, осыпая ударами, как бешеного зверя.

Пленник упирался, неистово дергаясь, рыча и отбиваясь. Воины держали его крепко, но несмотря на их численное преимущество, ему все-таки удалось сбить с ног двоих. Наконец они общими усилиями швырнули его на колени у помоста.

По лицу связанного фейри волнами прокатывались тени. Он втягивал голову в плечи, сгорбившись на полу, но остроконечные уши все равно были видны. Грудь тяжело вздымалась и опадала. Татуировки сплетались в замысловатые узоры на всех не прикрытых черной одеждой участках кожи, словно там клубился дым, вползая вверх по шее и вихрясь на тыльной стороне ладоней.

Это был Смерть.

В таком одичалом состоянии он мало походил на того мужчину, который поднял меня на руки в Зале зеркал. Лишь когда фейри вскинул голову и оскалил зубы, я позволила себе наконец поверить, что это он.

Рядом со мной охнула Эверлейн, качнувшись вперед на краю скамьи:

– Вот дерьмо…

Когда все, кто был на трибунах, тоже разглядели лицо пленника, толпа разразилась криками:

– Живое Проклятие!

– Палач Гиллетрая!

– Черный рыцарь!

– Кингфишер!⁸

– Кингфишер!

Прозвище «Кингфишер» эхом раскатилось по всему тронному залу – его произносили десятки фейри с почтением и страхом.

– Он жив!

– Он вернулся!

Эверлейн, сидевшая рядом со мной, не сводила с Кингфишера глаз, а тот взрыкивал, озверело скалился и клацал зубами, бросаясь на гвардейцев.

– Все еще хуже, чем я думала, – прошептала она. – Гораздо хуже…

– Что с ним такое? – тихо спросила я.

Королевская дочь не ответила – молча буравила взглядом фейри, стоявшего на коленях перед Беликоном, и ее пальцы заметно дрожали, когда она прижала их к губам.

– Вы это видите? – Беликон, поднявшись с трона, сделал несколько шагов к Кингфишеру. Он не вложил меч в ножны – держал его в опущенной руке, и острие скрежетало по помосту, высекая снопы искр.

Чудовищный, полифонический, вибрирующий крик раздался в моей голове, как только металл чиркнул по камню. От этого оглушительного визга у меня скрутило живот и желчь подкатила к горлу. Я невольно прижала ладони к ушам, чтобы защититься от страшного звука, но он гремел внутри меня, и тошнота лишь усиливалась по мере приближения Беликона.

– Такова цена безрассудства! – громовым голосом продолжил король, обращаясь к подданным. – Цена безрассудства – безумие и смерть!

Кингфишер забился в путах еще отчаяннее, пытаясь освободиться и дотянуться до Беликона, но стражники навалились всем скопом и уложили пленника на пол. Один из них придавил коленом его шею, но он продолжил брыкаться, стремясь вырваться.

Король Беликон презрительно скривился, глядя на него, затем простер длань в театральном жесте и снова заговорил:

– Перед вами Погибель Ивелии! Чудовище, которое снится вашим детям в кошмарах. Тот, по чьей прихоти был сожжен целый город. Тот, кто мог перерезать глотку любому, кто оказывался у него на пути. Что скажете? Так ли уж страшен он теперь? Наводит ли по-прежнему ужас эта жалкая тварь?

В зале поднялся гул голосов, но трудно было сказать, едины ли фейри в своем осуждении. По-моему, мнения на трибунах разделились. Одни, те, кто считал Кингфишера опасным монстром, жались друг к другу, словно хотели защитить от него своих близких. Другие расправили плечи, окаменели на скамьях и переглядывались, стиснув зубы, гневно раздувая ноздри, – их явно не радовало происходившее у помоста.

– Его приговор к изгнанию не отменен, но он вернулся по своей воле! – прогремел голос короля. – Чуть больше века минуло после гибели Гиллетрая. Боль наших потерь уже не столь остра, и скорбь со временем утихла. Но означает ли это, что мы должны его простить?

Теперь уже вокруг нас разбушевалась буря голосов – фейри на трибунах загалдели все разом так, что у меня чуть не лопнули барабанные перепонки:

– Пощады!

– Убить его!

– Изгнать!

– Спасти Ивелию от Погибели!

– Кингфишер!

– Его место в могиле!

Эверлейн, обернувшись через плечо, обводила взглядом орущих подданных отца, и на ее лице отчетливо читалась тревога. Она нервно сжимала и разжимала переплетенные пальцы, все ее тело охватила дрожь.

– Отец убьет его, – вымолвила она. – Нарочно взбаламутил всех, чтобы они потребовали казни… – На мгновение Эверлейн будто бы задумалась, затем резко развернулась к помосту, но взгляд ее остановился не на Беликоне, возвышавшемся над Кингфишером, а на очень старой даме с шишковатыми руками и молочно-белыми глазами, сидевшей в кресле рядом с королевским троном. – Мальва… – Девушка произнесла это едва слышно, но старая дама медленно обратила к ней свои странные глаза, прежде устремленные на Беликона, который продолжал что-то говорить, яростно жестикулируя над Кингфишером. – Сделай что-нибудь. Пожалуйста! – прошептала Эверлейн.

Та, кого она назвала Мальвой, выпрямилась в кресле. В молочно-белых глазах словно застыл вопрос: «Что же, по-твоему, я должна сделать?»

Эверлейн всхлипнула, а в следующее мгновение из ее груди вырвался задушенный крик, потому что король Беликон занес меч над головой черноволосого пленника.

– Что скажете вы, фейри Ивелии? Должен ли я пронзить клинком грудь этого мерзавца так же, как он пронзал тела наших братьев?

– Пощады! Молим о милосердии!

– Прикончить его!

– Спасите Ивелию!

Судя по тому, что я здесь услышала, этот Кингфишер угробил немало ивелийцев. Король даже сказал, что он сделал это по своей прихоти. Если так и мой спаситель оказался злодеем, тогда, наверное, он заслужил наказание? Но происходившее на помосте и около него отдавало какой-то дурной театральщиной – Беликон как будто разыгрывал спектакль, нарочно подогревая страсти, да и отчаяние Эверлейн не оставило меня равнодушной. Я ее едва знала, однако эта девушка казалась мне… доброй. Стала бы она так печалиться, если бы ее папаша решил прикончить хладнокровного убийцу? Или начала бы взывать о правосудии вместе с изрядной частью толпы?

Нервы у меня в конце концов не выдержали:

– Король же не собирается его убить, да?

Она даже не услышала мой вопрос: все ее внимание было поглощено седовласой женщиной, нефритовые глаза полыхали гневом.

– Мальва! Помоги! Если ты правда любила мою мать, сделай хоть что-нибудь, спаси его! – прошипела Эверлейн.

По морщинистому лицу Мальвы было видно, что она сдалась. Старуха, кряхтя, неохотно поднялась с кресла. Зал наполнился новой волной заполошных восклицаний, когда король Беликон, заметив боковым зрением приближение старухи, повернулся к ней.

– Это еще что? У изменника появилась заступница? – Он холодно рассмеялся. – Сядь на место, Мальва, не утруждай старые кости. Мы скоро закончим, и ты сможешь вернуться к своим магическим кристаллам.

– Увы, ваше величество, я бы так и сделала без промедления, – скрипучим старческим голосом отозвалась Мальва. – Но меч взывает ко мне. Я его чувствую. И отголоски древней силы, заключенной в нем, полнятся эхом пророчества. Окаянный клинок так воет у меня в ушах, что я почти оглохла.

– Пророчество?..

– В мече еще осталась сила?..

Эти вопросы зазвучали в толпе вокруг нас со всех сторон. Фейри, сидевшие на скамьях, казалось, были потрясены заявлением старой женщины.

– Чтобы услышать пророчество целиком, я должна взять меч, ваше величество, – сказала Мальва и требовательно протянула руку.

– Оракул прозревает! – взвизгнула какая-то девица в нескольких рядах от нас. – Это благословение! Благословение богов!

Беликон окинул взглядом трибуны, его темные глаза недобро прищурились.

– Поговорим наедине, Мальва. Прорицания оракула предназначены королю. Не тревожься, ты получишь меч, как только я сделаю свое дело.

Узловатые пальцы старухи сомкнулись на запястье Беликона, а затуманенные глаза вдруг сверкнули ослепительно-белой вспышкой, осветив весь помост.

– Боги требуют подчинения! – Минуту назад ее голос был слабым и надтреснутым, теперь же он разнесся по тронному залу, как раскат грома. – Внемли богам, иначе дом Де Барра падет!

У Беликона отвисла челюсть, но прежде чем он сумел произнести хоть слово, Мальва схватила меч и провела костлявой ладонью по лезвию. Сталь окрасилась кровью – ярко-голубой.

Ошеломленное молчание воцарилось в зале. Тишину нарушал лишь пленный фейри в черном – он по-прежнему дико рычал и бился в путах, не оставляя попыток освободиться.

– Кингфишер не умрет сегодня! – тем же громовым голосом возвестила Мальва. – Кингфишер не погибнет от твоей руки!

– Что за херня тут творится? – шепнула я Эверлейн.

– Ждем. – Она взяла меня за руку и крепко сжала. – Просто ждем.

– И что же должен сделать государь, пекущийся о благе своего народа? – процедил Беликон. – Отпустить преступника, чтобы тот продолжал творить злодеяния?

Белый свет, бивший из глаз Мальвы, померк на миг и снова вспыхнул еще ярче.

– Верни ему то, что ты у него забрал!

– Меч принадлежит мне… – начал Беликон.

– Подвеску! – перебила его Мальва. – Верни ему подвеску!

– В подвеске заключена могущественная магия. Ее не может носить на шее вероломный пес. Подвеска моя. Скорее я остыну в земле, чем подвеска вернется к этому… к этому…

– Внемли богам, иначе дом Де Барра падет! – взревела Мальва. – Внемли богам, иначе погибель ждет Зимний дворец!

Было видно, что королю нелегко обуздать бушевавшую в нем ярость.

– Кто я такой, чтобы противиться воле богов? – Он натянуто улыбнулся Мальве – мимолетно блеснули белые, острые, как кинжалы, зубы. Затем государь напустил на себя удрученный вид и повернулся обратно к толпе; фейри на трибунах уже вскочили и стояли между рядами, споря друг с другом о судьбе Кингфишера. – Прошу тишины, друзья мои! Мальва напомнила мне, что подобные дела надлежит решать без спешки и по всем правилам. Посему изменнику будет на время дарована жизнь.

– В тюрьму его! – истерически завопила какая-то женщина.

– В подземелье! – подхватили в другом ряду.

– Свободу Кингфишеру!

– ОТПРАВЬТЕ ЕГО ОБРАТНО НА ФРОНТ! – перекрыл все звучный бас. – Пусть сражается и завершит то, что начал!

Этот громоподобный голос заполнил собой пространство от пола до потолка, от стены до стены, так что фейри разом притихли и крики смолкли. Я все это время смотрела на пленника, которого стражники удерживали у помоста, но теперь обернулась, пытаясь определить обладателя звучного баса. Эверлейн последовала моему примеру; я видела, как у нее на шее заполошно бьется жилка.

Беликон с неприятной улыбкой тоже высматривал среди своих подданных того, кто дерзнул выкрикнуть последнее требование.

– Было бы неблагоразумно с моей стороны подвергать наш военный лагерь такой угрозе. Выйди сюда и обоснуй свое предложение. Я жду объяснений.

Атмосфера в зале сгустилась. Мальва и Эверлейн обменялись настороженными взглядами, но обе не произнесли ни слова. Тем временем фейри на трибуне расступались, пропуская вперед того самого великана, который сегодня ворвался в мою комнату.

Ростом в семь футов, покрытый татуировками с ног до головы, Рэнфис вынырнул из толпы. Песочного цвета спутанные волосы падали на плечи. С тех пор как я видела его в последний раз, он где-то обзавелся роскошным фингалом под глазом и разбитой губой да еще заметно прихрамывал на одну ногу, шагая к помосту. Все это наводило на мысль, что последние несколько часов он провел не так уж весело. Фейри за спиной громилы перешептывались, пока он шел к Беликону и связанному Кингфишеру.

– Генерал Рэнфис? – Король смерил его взглядом, словно пребывая в некотором замешательстве. – Вы ведь должны быть на фронте. Разве не поручил я вам выиграть наконец для меня войну? А вы, стало быть, по дворцу разгуливаете? Да еще вооруженный до зубов? Должен признаться, меня это весьма озадачивает…

О боги, коронованный долбокряк просто не мог обходиться без театральщины!

– Честь имею, ваше величество, – отозвался Рэнфис. – Я был на линии фронта, но, едва услышав о его возвращении, немедленно прибыл сюда.

Он сказал «его», имея в виду Кингфишера. Даже генерал не назвал Смерть по имени.

– Стало быть, вы нарушили мой приказ? – На сей раз в улыбке Беликона отчетливо сквозила угроза.

– Напротив, ваше величество, я его в точности выполнил.

– Да неужели? А я что-то не припоминаю, чтобы приказывал вам покинуть свой пост.

Фейри на трибунах затаили дыхание в ожидании вспышки королевского гнева, но генерал и бровью не повел – спокойно стоял перед Беликоном, держа руки по швам.

– Ситуация в Калише тревожная, ваше величество. Наши воины погибают десятками каждый день. Твари, которые охраняют вражеский берег, совершают вылазки на нашу территорию, убивают дозорных и бойцов на аванпостах. Пути снабжения для нас перекрыты, мы питаемся только тем, что удается добыть на охоте. Через полгода война грозит закончиться не лучшим образом для Ивелии. Поэтому, государь, я в точности выполнил ваш приказ. Вы велели мне победить в этой войне любыми средствами, и я пришел за тем единственным оружием, которое позволит нам вернуть преимущество. Я пришел за ним.

Беликон издал короткий смешок, кивнув на распростертое у помоста тело:

– За ним? Вы пришли за этим? Вы хотите мне сказать, что вероломный, лживый, бешеный пес – единственное, что спасет нас от полного уничтожения в войне? Вы столь же безумны, как и он, генерал.

По рядам фейри прокатилось нервное хихиканье, но Рэнфис и не думал терять хладнокровие.

– Как сказала Мальва, ему нужна подвеска, ваше величество. Как только он ее получит, с ним все будет в порядке. В любом случае я предпочту, чтобы он сражался за нас, даже будучи непредсказуемым и слегка не в форме.

– Если на фронте все так скверно, как вы говорите, его все равно убьют через несколько дней, – пренебрежительно бросил Беликон.

– Вполне возможно, ваше величество. Однако при всем уважении должен заметить, что это освободит вас от необходимости устраивать утомительное судебное разбирательство по поводу событий в Гиллетрае.

Король некоторое время молчал – видимо, хотел что-то сказать, но в итоге передумал. При всей своей склонности к театральщине он все же был не слишком хорошим актером.

– Теперь, когда вы об этом заговорили, я с вами, пожалуй, соглашусь. Да, возможно, вы правы, Рэнфис. Не исключено, что возвращение на фронт станет для него достаточным наказанием. И почему бы ему в конце концов не поспособствовать нашей победе?

Еще несколько секунд назад Беликон готов был покарать Рэнфиса за визит в Зимний дворец, а теперь благосклонная улыбка короля, похоже, говорила о полном прощении.

– Однако забрать его с собой вы сможете не раньше, чем через неделю, – продолжил Беликон. – Он владеет обширными познаниями о ртути, а потому останется здесь и поможет Русариусу с девчонкой из людского рода. Как только она докажет, что способна самостоятельно открывать порталы, Кингфишер будет снова изгнан и покинет двор.

Рэнфис, выслушав это, склонился в глубоком поклоне, и было заметно, что он впервые за всю аудиенцию перевел дух.

Король достал из-под роскошной мантии ту самую подвеску на цепочке, которую Кингфишер надел мне на шею в Зильварене. Затем он бросил ее под ноги Рэнфису, даже не взглянув в ту сторону.

– Уведите пса с глаз моих долой, генерал, пока я не пожалел о своем великодушии.

Рэнфис поспешно поднял с пола серебряную пластинку; блестящая цепочка казалась совсем тоненькой и хрупкой в его здоровенных ладонях. Не медля ни секунды, генерал бросился к стражникам, которым все еще приходилось прилагать немалые усилия, чтобы удержать пленника, рявкнул на них, и те расступились с явным облегчением от того, что их миссия закончилась. Кингфишер клацнул зубами, дернувшись к Рэнфису; из его глотки вырвался звериный рык. Мне показалось, он сейчас набросится на генерала, но в лихорадочно блестевших и совершенно безумных зеленых глазах вдруг мелькнуло узнавание.

– О боги, молю вас… Пожалуйста, скорее… – прошептала Эверлейн. Закусив нижнюю губу, она пристально наблюдала за двумя мужчинами у помоста.

Я понятия не имела, о чем девушка молит ушедших богов, но она была напряжена до предела, готова вскочить со скамьи и броситься к помосту в любую секунду. Прерывистый вздох вырвался у нее, когда Кингфишер замер абсолютно неподвижно, опустив голову так, что черные волнистые пряди скрыли лицо.

Рэнфис действовал быстро и проворно – накинул цепочку на шею пленнику, застегнул ее, отпрянул на пару шагов и принялся ждать результата. Через несколько мгновений руки и колени Кингфишера задрожали. Сначала это была легкая дрожь, но она постепенно охватывала все тело, и вскоре пленника уже так трясло, что Рэнфису пришлось схватить его за плечи, чтобы он не забился в судорогах на полу.

– У вас пять секунд, – предупредил Беликон.

– Уходите, уходите, уходите, – скороговоркой забормотала Эверлейн на выдохе.

Рэнфис сгреб Кингфишера в охапку, вздернул на ноги, закинул его руку себе на плечи и поволок к выходу. Голова пленника совсем поникла, он не сопротивлялся. С помощью генерала ему как-то удавалось передвигать ноги, одну за другой, пока они не добрались до дверей тронного зала.

Эверлейн широко открытыми глазами наблюдала за ними, а когда они замешкались у массивных створок, накрыла рот обеими руками, умирая от волнения.

– Уходите же! Скорее! – простонала она в сомкнутые ладони.

Рэнфис что-то говорил на ухо Кингфишеру, и впервые мне показалось, что тот его слышит и даже понимает, где находится. Он качнул головой и медленно обернулся, чтобы окинуть взглядом тронный зал.

Все молчали.

Все затаили дыхание.

Сердце глухо забухало у меня где-то в районе горла, когда я рассмотрела лицо Кингфишера. Боги, он был так молод! Гораздо моложе, чем мне показалось тогда, в Зале зеркал, где он предстал передо мной впервые, будто сотканный из теней и дыма.

Страшная гримаса, исказившая сейчас его лицо, была предвестьем боли, крови и смерти для того, на кого он смотрел. А смотрел он прямо на короля. Хотя, возможно, такую ненависть вызвал у него мертвый дракон, чей белый череп нависал над троном. Откуда мне знать…

– Идем. Нам тоже нужно убираться отсюда. – Эверлейн схватила меня за руку и потянула за собой со скамьи.

Через пару секунд мы уже стояли перед помостом, и она дернула меня вниз, заставив присесть в глубоком поклоне синхронно с ней.

– Просим дозволения удалиться, ваше величество, – громко произнесла Эверлейн. – Сейрис хочет поскорее приступить к работе.

Единственное, чего я в тот момент хотела, – это бежать из Ивелии со всех ног, но прикусила язык, рассудив, что чем быстрее мы покинем тронный зал, тем будет лучше.

– Можете идти, – кивнул Беликон.

Когда мы уже были на полдороге к дверям, он добавил:

– Глаз не спускай с девчонки, Эверлейн. Теперь ты за нее отвечаешь.

Эверлейн даже не замедлила шаг. Она спешно потащила меня прочь из тронного зала.

Рэнфиса мы нашли в просторном помещении за дверями. Он топтался поодаль с пепельно-серым лицом, а в паре шагов от него, упершись обеими руками в стену и наклонившись, блевал на пол Кингфишер – у его ног уже растекалась обширная лужа рвоты.

Эверлейн вперила взгляд в генерала:

– Ты совсем рехнулся?!

– А что мне было делать? – буркнул он. – Беликон его зарубил бы у всех на глазах!

– Ты должен был отдать ему подвеску и проследить, чтобы он убрался отсюда еще несколько часов назад!

Фингал под глазом Рэнфиса стремительно наливался синевой, разбитая губа кровоточила. Он указал пальцем на свое лицо:

– Восемь ублюдков накинулись на меня скопом, едва я вошел в его комнату. Должно быть, следили. Короче, меня вырубили, Лейн. А когда я очухался…

– Так, ясно. Что было, то было, уже не исправишь – теперь нам придется разбираться с последствиями…

– Хватит болтать!

Этих двух резко прозвучавших слов хватило, чтобы у меня по позвоночнику прокатилась волна жара. Голос Кингфишера звучал хрипло и дрожал от боли, но в нем была заключена бешеная энергия, от которой волосы вставали дыбом, и все мое внимание сосредоточилось только на нем.

Рэнфис и Эверлейн обернулись – первый потупился, вторая готова была разрыдаться.

– Зачем ты полез в портал? – выпалила Эверлейн. – Ничего глупее и безрассуднее придумать было нельзя! – Ее голос сорвался.

Кингфишер вытер рот тыльной стороной предплечья и откинул назад упавшие на глаза черные волосы. В зильваренском Зале зеркал было темно, к тому же тогда я, как известно, истекала кровью, а в тронном зале плененный фейри метался как бешеный зверь, так что у меня тоже не было возможности рассмотреть его хорошенько. Теперь же я впервые разглядела его как следует и была потрясена до глубины души.

О боги, я думала, у него темно-зеленые глаза, но сейчас поняла, что прежде никогда в жизни не видела такого удивительного оттенка. Они были светлыми, прозрачными, будто вытесанными из нефрита, но до того живыми и лучезарными, что казались неземными. Серебристый ореол на правой радужке я заметила еще в Зале зеркал, однако была уверена, что мне померещилось, потому что я умирала и не могла нормально соображать. Теперь же выяснилось, что живое серебро действительно плескалось там – оно переливалось вокруг черного колодца зрачка, и мерцающий, металлически отблескивающий ореол был похож на корону вокруг солнца. Это зрелище произвело на меня странное впечатление, совершенно вывело из равновесия.

Еще у Кингфишера были высокие скулы, прямой, как стрела, благородный нос, волевой подбородок, резко вычерченная линия челюсти и маленькая темная родинка под правым глазом. На впалых щеках пробивалась черная щетина.

Он удостоил меня мимолетным взглядом и обратился к моей спутнице:

– Привет, Лейн.

Эверлейн всхлипнула, по ее щекам покатились слезы, но она свирепо нахмурилась, глядя на воина в черной одежде:

– Прошло сто десять лет, а ты мне вот так просто говоришь: «Привет, Лейн»?! Отвечай на вопрос! Какого хрена ты полез в портал?

Он устало вздохнул:

– У меня была всего пара секунд на размышление. Переход уже закрывался. Что еще я должен был сделать?

– Спокойно дождаться, когда он закроется! – отрезала Эверлейн.

Кингфишер со стоном закатил глаза:

– Давай ты поорешь на меня завтра, а? Сейчас мне нужно кое-что другое – выпивка и кровать.

Однако Эверлейн, похоже, не собиралась просто так предоставить ему ни то ни другое. Она сердито запыхтела, скрестив руки на груди. Рэнфис поспешно встал между ними, тряхнув головой:

– Слушайте, нам и правда не помешает хороший отдых. А завтра утром все обсудим.

– Можете переночевать в моих покоях. Оба, – буркнула Эверлейн. – Там вы будете в безопасности. Идите скорее, пока отец не отпустил придворных. Я скоро к вам присоединюсь.

Меня все проигнорировали, будто я была невидимкой: ни Рэнфис, ни Кингфишер не удостоили ни словом, когда отправились восвояси. Кингфишер слегка пошатывался на ходу, но оттолкнул руку генерала, когда тот попытался его поддержать.

– Идем, мне нужно отвести тебя в твою комнату. – Эверлейн по своему обыкновению хотела схватить меня за запястье, но я отпрянула, и она промахнулась.

– Если хочешь, чтобы я куда-то с тобой пошла, просто попроси об этом, – буркнула я. – До смерти надоело, что меня все время куда-то тащат, как зверюгу на поводке.

– Сейрис, для тебя тут небезопасно.

– Что правда, то правда, мне тоже так кажется. Ты вообще собиралась мне сказать, что твой народ ведет войну?

Она нахмурилась:

– А я что, не сказала?

– Нет!

– О, ну, видишь ли, мы воюем с Саназротом сколько я себя помню, так что мне просто не пришло в голову упомянуть об этом, – нетерпеливо отмахнулась Эверлейн. – А теперь не могла бы ты вместе со мной пойти в свою комнату, Сейрис? Я отвечу на все твои вопросы в должное время, но не здесь и не сейчас.

Элрой всегда называл меня упрямой козявкой. Сейчас вот я тоже хотела прирасти к полу и не двигаться с места, но что-то мне подсказывало, что об этом придется пожалеть. К тому же Эверлейн посулила мне ответы на все вопросы, а вопросов у меня накопилось хоть отбавляй – так много, что башка лопалась, – и кроме этой девушки-фейри, похоже, некому было просветить меня на тему той передряги, в которой я оказалась.

Поэтому я хмуро побрела за ней.

Эверлейн благодарно улыбнулась мне через плечо, стремительно шагая впереди, чтобы показывать дорогу.

– Впрочем, кое-что могу сказать тебе прямо сейчас, Сейрис. Даже в мирные времена фейри не теряют воинственности. Среди нас немало таких, кто будет притворяться твоим другом и одновременно держать в рукаве кинжал, который при первой же возможности вонзит тебе в спину. Постарайся об этом не забывать.

Следуя за ней и стараясь не отставать, я не могла не задуматься, относит ли Эверлейн и себя к числу означенных притворщиков.

8
Алхимик

Утро принесло с собой целый ряд открытий. Было темно, когда Эверлейн явилась за мной, и темнота не показалась мне чем-то из ряда вон выходящим – даже в самых бедных домах Зильварена люди наглухо завешивали окна, перед тем как лечь спать. Но пока девушка-фейри наряжала меня в очередное помпезное платье, я вдруг обнаружила, что в моей комнате нет занавесок. Это мир за стеклом тонул во мраке!

– Что-что? У вас два солнца и они всегда светят в небе? Правда? – удивилась Эверлейн, изо всех сил затянув на мне шнуровку корсета так, что я чуть не задохнулась.

– Ага.

– Интересно. Здесь у нас все чуть-чуть по-другому.

Чтобы осмыслить, насколько здесь все по-другому, мне пришлось приложить немало усилий. В Ивелии было только одно солнце, и оно исчезало по ночам, уходя за линию горизонта. Панорама за окнами дворца заставила меня в очередной раз усомниться в своем здравом рассудке, и ощущение, что я опять брежу, усиливалось по мере того, как мы с Эверлейн шли к библиотеке, а мир вокруг потихоньку светлел.

– В смысле – что это? – засмеялась она в ответ на мой вопрос. – Снег, что же еще?

Я замерла перед огромным окном в галерее, потеряв дар речи. То, что предстало передо мной в тот миг за стеклом, не могло быть реальным. Попросту не могло. Вдали громоздились горы – здоровенные чудища с остроконечными вершинами, от одного взгляда на которые у меня затряслись коленки. И еще там были деревья. Невероятно много деревьев. До этого я видела только какие-то метелки с тоненькими веточками и чахлыми желтушными листочками на аллеях Ступицы; здесь же могучие, высоченные зеленые кроны сливались в сплошной ковер, простиравшийся вдаль насколько хватало глаз и укрывавший горы. От стен дворца далеко внизу расползался в стороны город – множество зданий из темного камня усеивали пространство до извивов широкой искрящейся серо-голубой ленты. Лишь приглядевшись и различив рябь на ее поверхности, я поняла, что это река. И на всем вокруг лежал толстый белый покров. На всем, кроме этой реки – немыслимого количества воды, которая стремительно текла, вихрилась, блестела и переливалась на солнце. Я глаз от нее не могла отвести, смотрела и не понимала, откуда взялся такой необъятный поток, и не верила, что он действительно существует.

– Это ведь Зимний дворец, – продолжая тему снега, напомнила Эверлейн и постаралась оттеснить меня от окна. – Здесь снег идет круглый год как минимум раз в день. Идем же, мы и так опаздываем.

Я продолжила путь по дворцу словно во сне. Краски вокруг казались ослепительно яркими, интерьеры невозможно было описать словами.

Ивелия… Все это по-прежнему не укладывалось в голове. Повсюду, куда бы ни посмотрела, я натыкалась на лица прекрасных фейрийских женщин, смотревших на меня с ледяным презрением. Мужчины поглядывали в мою сторону иначе: их губы кривились в ухмылках, в глазах горела ненависть. Мне здесь были не рады, сомнений не оставалось, и тем не менее они нуждались в моей помощи. От меня ждали, что я повторю то, что сделала в Зале зеркал с платформой, превратившейся в целый резервуар ртути. И пока я буду над этим работать, останусь под покровительством короля. Однако покровительство не гарантирует доброго отношения, и уважать меня, видимо, здесь тоже никто не обязан.

Библиотека находилась в дальнем крыле дворца, на самой верхотуре – мы поднимались по лестнице пролет за пролетом, и мне казалось, что она никогда не закончится. Когда же мы наконец добрались до нужного яруса, я уже задыхалась и взмокла от пота, хотя с каждой ступенькой температура воздуха вроде бы понижалась. Огромная резная двустворчатая дверь из черного дерева распахнулась, и за ней открылось необъятное помещение со сводчатым потолком и высоченными витражными окнами, при виде которых Элрой разрыдался бы от восторга.

Моя мать некоторое время работала в библиотеке Третьего сектора. В подземном книгохранилище, состоявшем из тесных переходов и пещер, было темно, как в могиле, и воняло не лучше. Книг там было не так уж много, и почти все заросли плесенью, зато в том лабиринте было прохладнее, чем на поверхности, в лучшие дни – градусов на пятнадцать, а то и на двадцать. Чтобы попасть в книгохранилище, жителям Третьего сектора надлежало предъявить пропуск и верительную грамоту от своего работодателя – без разрешения никого не пускали. Но мать, будучи штатной сотрудницей, могла приходить туда когда угодно; эта привилегия распространялась и на меня. Поначалу я не оценила по достоинству свободный доступ к книгам, но когда Элрой взял меня в подмастерья, начала искать в подземном хранилище не только пособия по стекольному ремеслу, но и любые крохи сведений на тему обработки металлов. Покрытая сажей с ног до головы, пропитанная насквозь дымом стеклодувных горнов, я ночами глотала книги древних зильваренских мастеров, а днем мечтала о том, чтобы у меня в руках когда-нибудь оказалось такое же количество металлов, каким располагали они.

Ивелийская библиотека по сравнению с той, в Третьем секторе, была ошеломительной. Столько книг сразу, собранных в одном месте, я не видела никогда прежде. Книжные полки высились здесь нескончаемыми рядами. Я так привыкла, сидя на корточках, всматриваться в ветхие, покрытые плесенью, расползающиеся в руках свитки при тусклом свете свечного огарка, что была совсем не готова увидеть стройные шеренги томов в прочных переплетах. Эта сокровищница превосходила по ценности всю казну королевы Мадры. Ее содержимое было дороже алмазов и рубинов. Объем хранящихся здесь знаний невозможно было вообразить. А освещение! В трех десятках футов у меня над головой сквозь прозрачный стеклянный купол было видно ярко-голубое небо, по которому плыли розоватые облака, словно нанесенные небрежной кистью художника. Утренний свет щедро заливал все помещение, придавая ему холодные голубоватые, зеленые и белые тона, тогда как в Зильварене я привыкла к теплым – желтым, оранжевым и золотистым. То, что я увидела здесь, было прекрасно. Так прекрасно, что дух захватывало.

– Голова закружится, если будешь долго смотреть в небо! – раздался веселый голос.

Из-за книжного шкафа вдалеке показался дородный мужчина в синем облачении. У него были темно-коричневая кожа и кудрявые, похожие на серебряную проволоку, пышные седые волосы, слегка поредевшие на макушке и явно позабывшие о том, что такое расческа. Ореховые глаза искрились дружелюбием, когда он устремился к нам, слегка прихрамывая, но весьма резво для своей комплекции. Упитанный незнакомец прижимал к груди толстую книгу в ветхом переплете. Он был очень стар, хотя я не взялась бы определить его точный возраст.

– Русариус! – Эверлейн улыбнулась так, что ее глаза засияли, и я только теперь поняла, насколько неискренне она приветствовала по пути других придворных фейри. Девушка взвизгнула, когда старик обхватил ее одной рукой за талию и закружил, оторвав от пола. – Отпусти, безобразник! А то опять спину себе потянешь! – засмеялась она.

– Чепуха! Ты легкая, как пушинка! – Русариус все-таки поставил Эверлейн на пол, но руку ее не отпустил. Он отступил на шаг и вгляделся в лицо девушки с глубочайшей любовью и нежностью, которые безошибочно читались в ореховых глазах. – Сколько же времени прошло?! Представь себе, каково было мое удивление, когда целый отряд королевских дуболомов выдернул меня из кровати посреди ночи! Я уж думал, они пришли меня убивать, и решил дорого продать свою жизнь, поэтому отважно поразил одного из них кинжалом в ягодицу, прежде чем эти олухи успели поведать, что меня призывают обратно ко двору.

Эверлейн расхохоталась:

– В ягодицу? Боюсь, что рана была несмертельной и в случае настоящей угрозы ты поплатился бы за свою отвагу. Хорошо все-таки, что теперь ты вернулся к книгам. Похоже, тебе не помешает освежить знания по анатомии.

Русариус нацелил на нее указательный палец:

– Если бы я хотел прикончить того громилу, он уже гнил бы в земле. Моей целью было всего лишь наказать его за плохие манеры – впредь будет деликатно стучать в дверь, прежде чем врываться в чью-то спальню. Что ж… – Его внимание переключилось на меня. – Должен признаться, случился весьма захватывающий поворот событий. Весьма. Человеческое существо появилось в благословенных стенах Зимнего дворца впервые за много столетий. Я уж и не верил, что доживу до этого дня. Позволь представиться, человек, меня зовут Русариус, я библиотекарь, попечитель сих владений, восстановленный в должности. А ты кто и как звучит твое имя? Меня не потрудились ознакомить со всеми подробностями дела, когда столь спешно вернули на работу.

С тех самых пор как я очнулась вчера, на меня глазели, обо мне шептались, ко мне относились, как к цирковой мартышке. И все это неприятное внимание уже начинало раздражать. Однако в том, как меня рассматривал Русариус, не чувствовалось ни враждебности, ни злобы. Он излучал какое-то детское любопытство, и вместе с тем во взгляде, которым темнокожий фейри окинул меня с ног до головы, был чисто научный интерес. Он обошел большой читательский стол, стоявший между нами, и остановился, ожидая от меня ответа.

В итоге я решила не кобениться и, почтительно поклонившись, высокопарно представилась по всей форме:

– Я Сейрис Фейн, ученица мастера стекольных дел бессмертной королевы, узревшая свет у третьей спицы в колесе священного Серебряного города.

У Русариуса слегка дрогнули уголки рта, но он кивнул мне с самым серьезным видом:

– Серебряный город? Зильварен, стало быть. Верно?

– Верно, – тихо ответила за меня Эверлейн.

Лучистые глаза Русариуса померкли.

– Но как же тогда пробудилась ртуть? Это было бы невозможно, если… – И тут его вдруг будто осенило, он снова порывисто повернулся ко мне: – О! Так, значит, ты из алхимиков?

– Тсс! – цыкнула на него Эверлейн. – Мы пока не знаем, кто она. Кингфишер услышал зов Утешителя и откликнулся, а когда примчался, нашел его в руках у Сейрис.

Библиотекарь даже рот приоткрыл от удивления:

– Она держала Утешитель?

– Да.

– Простите, что вмешиваюсь, но кто такие алхимики? И что за Утешитель, а? – Не люблю, когда при мне разговаривают загадками. Это не забавно. Однако ни тот, ни другая не потрудились ответить.

– В таком случае не может быть сомнений, что она алхимик, правда же? – вскинул бровь Русариус, глядя на Эверлейн.

– Нет… То есть это не так просто! Все алхимики были фейри…

– Значит, у нее есть капля фейрийской крови, – прозвучал глубокий низкий голос. – Достаточное количество для того, чтобы Утешитель не спалил ей руки до плеч, но недостаточное, чтобы сделать ее фейри. – Обладатель голоса скрывался где-то за книжными шкафами. Я слышала от него вчера всего несколько слов, но сейчас безошибочно определила, что это Кингфишер.

Эверлейн закатила глаза, всплеснув руками:

– Ты должен был ждать Рэнфиса у меня в покоях, пока он принимает ванну! С какой стати ты приперся сюда без него?

Небо над стеклянным куполом по-прежнему ослепительно сияло голубизной, но в библиотеке как будто стало темнее, когда высокая фигура выросла в проходе между полками. Вчера на Кингфишере были простые черные штаны и рубаха – ни доспехов, ни оружия. Сегодня он явился в том же облачении, в каком предстал передо мной впервые в Зале зеркал. Половину груди и одно плечо прикрывал боевой черный кожаный нагрудник, пристегнутый ремнями, пропущенными под мышкой правой руки и вокруг ребер. Тассеты – набедренные щитки – и наручи на предплечьях тоже были из черной кожи. Поверх нагрудника отблескивал полированным серебром латный воротник, защищающий шею. Волосы у Кингфишера были мокрые, и капли воды падали с кончиков чернильно-черных волнистых прядей на страницы открытой книги, которую он читал.

Охваченный ужасом Русариус бросился к нему и вырвал из рук тяжелый том:

– А ну, отдай! Ты что вытворяешь?! Это же первое издание!

Кингфишер смерил библиотекаря невозмутимым взглядом. Он возвышался над старым фейри на целую голову, но того это, похоже, не пугало. Да и Кингфишер не воспользовался физическим преимуществом – в следующее мгновение он поник головой, опустив взгляд сверхъестественных глаз в пол:

– Прошу прощения, Русариус. Впредь буду осторожней с книгами.

– Где Рэн? – спросила Эверлейн.

Лицо Кингфишера посуровело.

– Полагаю, все еще надраивает яйца в твоей ванной, – сухо отозвался он.

– Если ты собирался шокировать меня упоминанием отдельных деталей мужской анатомии, у тебя ничего вышло, – фыркнула Эверлейн. – Видала я Рэнфисовы яйца. Да и твои тоже. Считай, видела все – какие у вас могут быть секреты? – Она демонстративно вперила взгляд в его промежность. – А потому я точно знаю, куда заехать коленом, если ты продолжишь испытывать мое терпение. Похоже, Фишер, ты не понимаешь масштаба опасности, которая грозит тебе в этом дворце.

Огромный черный рыцарь тоже окинул самого себя многозначительным взглядом, затем опять хмуро уставился на Эверлейн из-под черных прямых бровей.

– Тот факт, что я с утра нацепил на себя такое количество доспехов, свидетельствует об обратном, – заметил он низким, бархатным голосом.

– Убийцы, подосланные Беликоном, могут подкарауливать тебя на каждом углу…

– Только что ты дала понять, что в первую очередь мне стоит опасаться тебя, драгоценная моя Лейн. Это ведь ты угрожала звездануть мне по яйцам. – Уголок его рта на мгновение дернулся в улыбке, но она так и не появилась на губах, и черный рыцарь продолжил с самым что ни на есть серьезным видом: – Никому из гвардейцев Беликона не хватит глупости напасть на меня в стенах этого дворца сейчас, когда ко мне вернулся рассудок, а за спиной у меня прилажен меч.

О боги, у Кингфишера за спиной действительно были ножны с мечом – я только сейчас это заметила, потому что виднелась лишь гладкая черная рукоять над плечом. Внезапно взгляд его блестящих глаз метнулся ко мне – впервые с тех пор, как он обратил внимание на мое присутствие. И освещение в библиотеке опять слегка померкло. Неужели он каким-то образом нарочно это делает?..

– Невежливо так пялиться на мужское достоинство, каковым является боевой меч, – холодно произнес Кингфишер.

Как он там сказал про меня в Зале зеркал? «Жалкое зрелище»? А чуть ли не первыми его словами были такие: «Что за хрень?» Честно говоря, сейчас, под его леденящим взглядом, я себя примерно так и чувствовала, однако отводить глаза не собиралась. Робеть перед такими, как он, я не привыкла. Это из-за него я оказалась в Ивелии вопреки своей воле и стала пленницей. Если бы он просто оставил меня там, где нашел…

«Если бы он оставил тебя там, где нашел, ты уже была бы мертва».

Боги, даже внутренний голос не на моей стороне! Так или иначе, благодарить Кингфишера за спасение я была не намерена, особенно учитывая его откровенную враждебность.

– Не переживай, – отозвалась я. – Я и не думала покушаться на твое достоинство. Как-то не впечатляет, знаешь ли. По мне, больше смахивает на зубочистку.

Эверлейн хрюкнула в ладони от смеха.

– О-хо-хо! Однако, говорят, и зубочисткой можно наделать немало дел при некоторой сноровке! – На пороге библиотеки стоял Рэнфис. Он встряхнулся, как мокрый пес, и с длинных волос разлетелись брызги. Рубаха у него тоже была мокрая – судя по всему, он только что вылез из ванны и, перед тем как одеться, не успел вытереться. Под мышкой у него была внушительная стопка доспехов; в другой руке он держал меч в ножнах, завернутых в черную ткань. Несмотря на злорадную ухмылку (дань уважения моему острому языку, надо полагать), генерал был в бешенстве – его глаза гневно сверкали, когда он с грохотом водрузил свою ношу на длинный читательский стол.

Но Кингфишер не удостоил Рэнфиса вниманием – по-прежнему буравил холодным взглядом меня.

– На счету этого меча – тысячи тысяч, – процедил он сквозь зубы.

– По-моему, тут как раз нечем бахвалиться, – пожала я плечами. – Надо было лучше за ним присматривать. Разборчивость, так сказать, проявлять.

– Ха! – вырвалось у Рэнфиса, и он поспешно впился зубами в собственный кулак, пытаясь сдержать хохот.

Русариус между тем недоуменно посматривал добрыми ореховыми глазами то на Кингфишера, то на Рэнфиса, то на Эверлейн, которая сделалась пунцовой и с умным видом притворялась, что разглядывает книги на столе.

– Не понимаю, о чем это вы, – наконец не выдержал старый библиотекарь. – Нимерель – великолепный клинок, алхимерийский. Заслуженное, легендарное оружие древних. Даже смотреть на него – величайшая честь, и…

– Давайте уже приступим к делу, – перебила его Эверлейн. – Мы попусту теряем время, а нам еще нужно найти уйму сведений. Фишер, садись сюда, и хватит гримасничать, тебе не идет. Рэн, займи место рядом с ним и проследи, чтобы он не сбежал из библиотеки. Сейрис, а ты устраивайся там, – указала она мне на стул в самом конце длинного стола, дальше всего от места, отведенного ею Кингфишеру.

Русариус, все еще сильно озадаченный, нахмурился, но Эверлейн тотчас сунула ему в руки какую-то книгу, и его лицо просияло:

– О да! Чудесное произведение! «От рассвета до расцвета. Генезис Ивелии»! Одно из моих любимых!

Я согласилась занять указанный стул хотя бы для того, чтобы положить конец игре в гляделки, которую затеял со мной Кингфишер, но чуть было опять не вскочила на ноги, услышав название книги:

– Это что, трактат по истории?!

– Один из лучших, – радостно закивал мне Русариус. – И не только по истории. Некоторые главы в нем посвящены этикету и особенностям политической жизни фейри. Полагаю, этот материал весьма пригодится в нашей чрезвычайной ситуации.

– Меня не интересует ивелийская история, – заявила я, – а на этикет мне вообще плевать.

– Ну, это мы уже поняли, – проворчал Рэнфис.

– Местная политика и придворные дрязги – ваше личное дело, – продолжила я. – Мне нужно выяснить, как опять открыть портал с жидким серебром, которое вы называете ртутью. Я это сделаю и свалю отсюда на хрен в ту же секунду. Вы по-прежнему будете уверять меня, что мои друзья и брат мертвы? – Даже произносить эти слова было тяжело – горло свело болезненной судорогой, но я заставила себя продолжить: – Что ж, если так, я хочу увидеть их трупы собственными глазами. Хочу похоронить то, что от них осталось. Они не заслуживают гнить на жаре, я не позволю крысам и стервятникам обглодать их кости.

В библиотеке воцарилась тишина. Рэн еще не успел сесть за стол и теперь начал поспешно облачаться в принесенные с собой доспехи, будто они могли ему понадобиться в любую секунду.

– Сейрис, прошло больше недели. Я уверена, что уже слишком поздно, – мягко сказала Эверлейн. – Как бы ни было тяжело, тебе все же лучше принять это и…

– У тебя есть брат, Эверлейн? – перебила я.

– У меня… – Она взволнованно заморгала, взгляд по какой-то причине метнулся к Кингфишеру, но тот с бесстрастным, отсутствующим видом смотрел в пространство. – Да, есть, – кивнула наконец девушка.

– Ты его любишь?

– Разумеется.

– Если бы тебя с ним разлучили, ты бы испытывала настоятельную потребность узнать любой ценой, что́ с ним, жив он или мертв?

Эверлейн молчала, сидя неподвижно, с прямой спиной, но почему-то мне показалось, что у нее внутри в этот момент что-то надорвалось. Она долго смотрела вниз, на свои руки, сложенные на коленях, наконец тихо вымолвила:

– Прости, Сейрис, но все сложнее, чем ты думаешь.

– Да неужели? – резко вмешался Кингфишер. Он перестал таращиться в одну точку, находившуюся где-то в дальнем углу библиотеки, и теперь уставился на Эверлейн – я даже втайне возблагодарила богов, что этот пронзительный взгляд адресован не мне. – Человеческий род слаб и порочен, но я должен признать, меня восхищает верность этой его представительницы. Для нее семья превыше всего. Это дорогого сто́ит. И заслуживает награды.

– Фишер, послушай… – начал Рэн.

Но Кингфишер уже переключил внимание на меня, и я вздрогнула, когда он ко мне обратился:

– Они тебе этого не скажут, поскольку им нужно, чтобы ты смирно сидела в Ивелии и делала то, чего от тебя ждут. А я скажу. Есть вероятность, что твой народ уцелел, человек. Весьма существенная вероятность.

У меня в груди жарким огнем полыхнула надежда:

– Почему? Что ты знаешь?

– Фишер! – сердито выпалила Эверлейн.

– Немилосердные боги… – Рэн вскочил и зашагал туда-обратно вдоль стола, досадливо ероша мокрые волосы.

Только Русариус сохранил спокойствие.

– Мадра с помощью Утешителя некогда запечатала переходы между мирами. Это было очень давно, но теперь, когда меч вернулся к нам, да еще вместе с алхимиком, она не сомневается, что со дня на день на нее пойдут войной…

– Она понятия не имеет об алхимике! – возразила Эверлейн.

– Портал мог открыть только алхимик, – парировал Кингфишер и без паузы продолжил, снова обращаясь ко мне: – Сколько обученных воинов сейчас у королевы Мадры?

– Не знаю… Тысяча или две.

– Две тысячи? – Он презрительно хмыкнул. – Мадра не может не понимать, что без свежего резерва Зильварен не выстоит. Тридцатитысячная фейрийская армия сметет ее гвардейцев, как только Беликон откроет врата в людской мир. Некогда она его обманула, обвела вокруг пальца и перекрыла ему торговые пути в другие миры. Я уж не говорю о том, что до сих пор ходят слухи, будто наследник Даянтусов скрывается где-то в Зильварене. Король Беликон непременно захочет развязать войну – кровавую, на уничтожение. Ему это будет необходимо для того, чтобы в Серебряном городе не осталось ни единого претендента на его трон. Так что вряд ли Мадра прикажет уничтожить десять процентов своих подданных только для того, чтобы отомстить одной глупой девчонке. Она не убьет твоих друзей и соседей. Она их мобилизует.

Мобилизует?! Кингфишер думает, что Мадра сама вложит Хейдену в руки меч, вместо того чтобы его убить? Уж не ослышалась ли я? Зильварен ни с кем не воевал столетиями. Пустыня взимает свой беспощадный налог, если какое-либо воинство пытается ее пересечь. К тому времени, когда оно добирается до Зильварена, от него остается в лучшем случае половина бойцов – едва живых, изнуренных и обезвоженных. Без доступа к источникам воды они не могут даже мечтать о победе, поэтому убираются восвояси, а остальные, наученные их опытом, и вовсе не решаются выступить против Мадры. Поэтому теперь у королевы нет необходимости содержать большую армию, как столетия назад. Однако если Кингфишер прав и она действительно ждет, что на нее из резервуара со ртутью в дворцовых подземельях хлынут несметные полчища врагов, тогда, возможно, ей придется набрать в армию людей из бедных секторов. И хотя перспектива войны Ивелии с Зильвареном совсем не вдохновляла, она давала надежду на отсрочку приговора для моих близких. Да, я цеплялась за соломинку, но это было лучше, чем ничего.

– Значит, только кто-то из алхимиков может открыть переход между Ивелией и Зильвареном, так? – уточнила я.

Эверлейн побледнела:

– Это очень опасное дело, Сейрис. К тому же мы пока не можем быть уверены, что именно ты активировала ртуть в прошлый раз.

– Она держала в руках Утешитель, – скучно напомнил Кингфишер. – И других кандидатов в алхимики в Зале зеркал не было. Гвардеец не мог разбудить ртуть, а я уж точно этого не делал, клянусь всеми преисподними. Если бы я был на такое способен, то давным-давно уже стер бы проклятый город с лица земли. – Он сказал это безо всяких эмоций. Как будто констатировал факт. Черный рыцарь вот так просто признался, что не моргнув глазом уничтожил бы миллион жизней, будь у него такая возможность. Теперь я в этом не сомневалась: он и правда мог убить тьму-тьмущую народу и ничего не почувствовать.

– Не надо было отдавать ей подвеску, когда ты проходил через портал, – тихо сказала Эверлейн.

Кингфишер помахал перед ней левой рукой, сжатой в кулак:

– У меня было кольцо.

На его среднем пальце сверкнул, поймав солнечный свет, литой серебряный перстень.

Эверлейн покачала головой, и я заметила, что ее глаза блестят от непролитых слез.

– Кольца недостаточно для защиты от ртути, – сказала она. – Ты же получил еще одну дозу, верно?

Кингфишер откинул голову на высокую спинку стула и уставился в небо над стеклянным куполом, туда, где в бездонной синеве начинали сгущаться облака.

– Какое это имеет значение? Я ведь принес меч. И даже прихватил тебе двуногого домашнего питомца. Забавную такую зверушку. Она может выделывать всякие трюки, которые сделают нашу жизнь лучше. Так что давайте побыстрее начнем, хорошо?

Я не могла отвести глаз от латного воротника у него на шее. Серебряный обруч покрывали искусно выгравированные замысловатые узоры, но все мое внимание поглотила свирепо оскаленная морда волка на пластине под ними. Эта странная эмблема сама притягивала взгляд. Однако Кингфишер правильно сделал, что надел эту штуковину для визита в библиотеку, потому что Эверлейн сейчас смотрела на него так, будто готова была вцепиться ему в глотку.

– Мы справимся, – вымолвила она.

Серебристый ореол вокруг зрачка Кингфишера колыхнулся при этих словах.

– Да тут и справляться-то не с чем, – отозвался он. – Обучить одно человеческое существо и грохнуть одну королеву – вот и вся недолга. Как только покончим с этим, сможем вернуться к обычной жизни. Девчонка отправится в Серебряный город к остаткам своего народа, а Беликон наложит лапу еще на одно королевство. И меня это не колышет. Моя миссия будет выполнена.

– Не говори так. Пожалуйста, – прошептала Эверлейн.

– Ты забыл, что война еще продолжается? – Рэн остановился и взялся за спинку деревянного стула так крепко, что побелели костяшки пальцев. – Настоящая война с Саназротом. На ней гибнут члены нашего королевского двора. Твоего двора, Фишер. Каждый день.

– В последний раз, когда я сражался на этой войне, один город сгорел дотла. Сдается мне, что я пролил достаточно крови ради Ивелии, брат.

– Тогда пролей ее ради своих друзей! Забудь про историю с Мадрой – пусть Беликон сам с ней разбирается, а ты помоги мне!

Мне вдруг показалось, что душа Кингфишера скована цепью и эта цепь тянет его назад, прочь от тех, кому он явно не безразличен, от тех, кто за него переживает. Он словно был для них недосягаем, и ничто не могло заставить его сделать шаг им навстречу.

Кингфишер качнул головой, оставив мольбу Рэнфиса без ответа.

– У меня к тебе два вопроса, человек.

Поскольку я была единственным человеком в этом библиотечном зале, он определенно обращался ко мне.

– Слушаю, – сказала я.

– До этого случая во дворце Мадры у тебя когда-либо получалось управлять энергией металлов?

Я внимательно взглянула на него, а внутри у меня все сжалось:

– Что ты имеешь в виду?

– Если бы получалось, ты бы не спросила, потому что и так поняла бы, что я имею в виду, – бесстрастно проговорил Кингфишер.

Я задумалась. Вспомнила все случаи, когда инструменты Элроя начинали вибрировать и издавать гудение у меня в руках. Вспомнила кинжал, вращавшийся на гарде, когда я сидела за кухонным столом покойной матери и просто смотрела на него. Вспомнила, как гвардейская латная рукавица из золота задрожала на моей руке, хлопнувшей по кромке стены, и подняла в воздух кристаллики кварца, заставив песок заплясать…

– Ладно. – Я встретила ледяной взгляд Кингфишера и не отвела глаз. – Да. Получалось.

– Хорошо. Тогда второй вопрос. Тебе когда-нибудь доводилось бывать в кузнице?

Тут уж я не смогла сдержать смешок:

– В кузнице? Еще бы. Могу сказать, что кузница – мой дом родной.

9
В высших целях

– Тебя туда не пустят. Ни за что на свете. Эта дверь под надежной охраной испокон веков! – Рэнфис хромал за Кингфишером, пытаясь не отставать, но травмированная нога не позволяла ему двигаться быстрее.

– У них не будет выбора, – бросил через плечо Кингфишер.

Он и не думал замедлять шаг, будь то ради побитого друга или королевской дочери, и уж точно не сделал бы этого ради меня – единственного человека в компании, а также обладательницы пары ног, которые были изрядно короче, чем у каждого из них. Я готова была сорваться на галоп просто для того, чтобы не упустить их из виду.

Сейчас, кстати, был идеальный момент для побега. И я непременно бы им воспользовалась, но Кингфишер произнес волшебное слово «кузница». Тут уж я ничего не могла с собой поделать – мне совершенно необходимо было узнать, как выглядит фейрийская кузница, устроена ли она как у нас, у людей, и задействована ли там магия. Боги, я от души надеялась, что магия там будет повсюду. Да и в любом случае бежать от Эверлейн и двух фейрийских воинов стало бы верхом безрассудства.

Потому что бежать мне было некуда. Я потеряла сознание, когда Кингфишер прыгнул со мной на руках в резервуар с живым серебром, и понятия не имела, где мы вынырнули. Находится ли выход из того, что фейри называют порталом, в Зимнем дворце или за его пределами? Вероятность, что я отыщу его самостоятельно, была крайне мала. А если даже отыщу, что дальше? Во дворце Мадры я выдернула меч из металлической платформы в Зале зеркал. Теперь этот меч у Беликона. Должна ли я «активировать» второй резервуар? Смогу ли это сделать и, главное, каким образом? Я понятия не имела, как мне удалось разбудить ртуть в прошлый раз, и, судя по всему, фейри тоже не знали, что для этого нужно. К тому же они говорили о «переходах между мирами» – во множественном числе. Как же, блин, я найду дорогу в Зильварен, если там не один «переход»?

Тем не менее меня снедала тревога за Хейдена. Я собиралась вернуться к брату во что бы то ни стало, но спешить с этим было нельзя. Спешка в таком опасном деле, о котором я не имею ни малейшего представления, грозит неминуемой смертью, в лучшем случае – большими неприятностями.

Поэтому пока что мне следовало остаться в Ивелии. Приняв такое решение, я все-таки перешла на бег и бросилась догонять троих фейри. Они как раз проходили мимо очередного ряда ниш, занятых статуями богов. Эверлейн опять склоняла голову и касалась двумя пальцами лба перед всеми изваяниями, Рэнфис что-то бормотал себе под нос, небрежно кивая богам, а Кингфишер, проносясь мимо статуй, вытянул руку и показал каждой средний палец. Эверлейн при виде этого испуганно охнула, но он лишь тряхнул головой, продолжив что-то ей втолковывать на ходу. Я уже была достаточно близко, чтобы разобрать их разговор.

– …тогда обсуди это с Беликоном. Ты слышала его слова, Лейн. Он сам велел мне помочь Русариусу с человеком.

– Но от такой помощи не будет толку! Это все равно что броситься в омут с головой, не думая о последствиях! – Недовольство Эверлейн не утихало, с тех пор как Рэнфис надел на друга серебряную цепочку с подвеской. – Сначала надо изучить теорию.

Кингфишер саркастически хмыкнул:

– Какую теорию? Где ты ее возьмешь?

– Вообще-то он прав, – вмешался Рэн. – Никаких письменных источников об алхимических практиках не сохранилось. Если бы нашелся хоть один, старейшие сумели бы понять образ действий алхимиков. Как мы можем начать с начала, если начала попросту нет?

Эверлейн рванула вперед так, что волосы взвились у нее за спиной, как золотистое знамя, и с размаху ткнула Кингфишера кулаком в спину:

– Тогда начнем с того, что есть! С важных вещей, которые ей необходимо знать об Ивелии. Она здесь не выживет без…

Девушка осеклась, потому что Кингфишер вдруг резко остановился и развернулся к ней. Не успев затормозить, Эверлейн врезалась ему в грудь, но он даже не пошатнулся. Обошел вокруг нее и скользнул ко мне, как адская кошка к добыче. Я была хорошо подготовленным бойцом. Могла усадить гвардейца на задницу за три секунды. Умела взбираться на высоченные стены и гонять по дырявым прогнившим крышам. Но при виде крадущегося ко мне Кингфишера я похолодела, а кишки у меня скрутились в двойной узел.

Невольно попятившись, я чуть не споткнулась – очень хотелось оказаться подальше от него, но ублюдок надвигался на меня неумолимо.

– Так, Ошеллит. Лейн не успокоится, пока мы тебе не выдадим базу, так что слушай внимательно. Я вкратце изложу только те сведения, которые тебе действительно могут здесь пригодиться. Ты удостоилась сомнительной чести стать единственным живым человеческим существом во всей Ивелии. Тебе здесь небезопасно. – Он оскалился, обнажив длинные острые клыки, которые сверкнули прямо у меня перед глазами. – Были времена, когда эти земли кишели такими, как ты, но…

– Фишер, перестань немедленно. – Рэн попытался взять его за плечо, но Кингфишер отбил его руку и продолжил наступать на меня:

– Много тысячелетий назад на наших предков было наложено проклятие крови. В результате мы обзавелись вот этим, – указал он на свои клыки. – Такие зубы нужны были нам, чтобы осушать таких, как ты, до дна. Мы пили человеческую кровь, уничтожая вас миллионами, пока проклятие не было снято. Это произошло задолго до сегодняшнего дня, разумеется, но облик высших фейри до сих пор несет отпечаток прошлого. Нам больше не нужна человеческая кровь, чтобы сохранять долголетие, однако зубы, приспособленные для этих целей, у нас остались. Таков наш грязный секретик. Позорная, постыдная, ужасная тайна…

– Фишер! – Для Эверлейн это выступление, похоже, стало последней каплей. Слезы потекли по ее щекам ручейками. Она подступила к Кингфишеру, скрестив руки на груди, и выпалила ему в лицо: – Зачем? Ну зачем ты это делаешь?!

– Я всего лишь говорю ей правду, – пожал он плечами.

– Ты ведешь себя как конченый придурок!

Воин презрительно расхохотался:

– Тебе давно пора было к этому привыкнуть, Лейн! Или за последние сто лет ты успела забыть, какой я мерзавец? Перед тобой Палач Гиллетрая, разве не помнишь? Я Черный Рыцарь…

– Ты мой брат, – процедила Эверлейн. – Хотя иногда мне приходится жалеть об этом.

Кингфишер отпрянул так, будто она дала ему пощечину. Даже Рэнфис попятился, приоткрыв рот, но быстро совладал с собой и поспешно огляделся. Мне показалось, он проверял, не мог ли кто чужой услышать последнее откровение Эверлейн. Однако в просторной галерее, уходившей вдаль направо и налево, кроме нас четверых, никого не было.

– Потише, сестренка, – буркнул Кингфишер. – Мы же не хотим вот так сразу выдать все свои секреты.

Эверлейн всхлипнула, сдерживая рыдания.

– Да пошел ты, Фишер! – Она повернулась и со всех ног бросилась бежать в ту сторону, откуда мы пришли.

Так. Похоже, даже у бессмертных фейри случаются семейные драмы. Я проводила бедняжку взглядом через плечо и неуверенно проговорила:

– Может, мне пойти за ней и как-то успокоить?..

– Я тоже пойду, – проворчал Рэнфис, одарив Кингфишера взглядом, в котором читалось отвращение. – Тебе нельзя бродить по дворцу без присмотра, Сейрис. А насчет тебя, Фишер, Эверлейн права: ты конченый мерзавец. Тот Кингфишер, которого мы знали, дорожил семьей и друзьями.

Даже с этой злобной кривой усмешкой Кингфишер был сказочно красив.

– Что же мне сказать в свое оправдание? – промурлыкал он. – Кто угодно изменится, проведя столько лет вдали от цивилизации, всеми заброшенный и забытый.

– Мы о тебе не забывали! – отрезал Рэнфис. – Ты и вообразить себе не можешь, через что мы прошли, пытаясь тебя вернуть.

– О да. Уверен, пережитые мной страдания не идут ни в какое сравнение с вашими.

В глазах Рэна мелькнула боль, но он ничего не сказал воину, стоявшему у меня за спиной, и обратился ко мне:

– Идем, Сейрис. Найдем Лейн и вместе вернемся в библиотеку.

– Ну еще чего. Она с тобой не пойдет, – лениво проговорил Кингфишер. – Она пойдет со мной, правда же, Ошеллит? Потому что ей нужны ответы, и только я могу их дать.

– Почему ты называешь меня Ошеллит? – нахмурилась я. – Что это значит?

Но он уже развернулся и зашагал прочь. Каждый его шаг по холодному каменному полу отдавался у меня в ушах гулким звоном.

– Ошеллит – это такой вид бабочек, – пояснил Кингфишер на ходу, не оборачиваясь. – Сокращенно – Оша. Они появляются из кокона, проживают целую жизнь и умирают – все в течение одного дня. Холод убивает их очень быстро. Верно, Рэнфис?

Генерал мрачно уставился ему в спину и ничего не ответил, вместо этого обратившись ко мне:

– Не обращай на него внимания, Сейрис. Ты идешь?

Я стояла между ними и силилась сделать невозможный выбор, к которому меня принуждали. Эверлейн была со мной добра. Заботилась обо мне. Старалась облегчить мне жизнь. Рэнфис казался веселым, надежным и порядочным. Кингфишер был гнуснейшим типом, от которого я не слышала еще ни одного хорошего слова в адрес кого бы то ни было. Когда он называл меня «Ошеллит» с таким видом, будто это ругательство, мне хотелось врезать кулаком по его красивой морде. Но он готов был говорить мне правду, пусть даже неприятную и пугающую. А значит, именно он мог указать кратчайший путь к выходу из того кошмара, в который меня затянуло.

Я виновато взглянула на Рэна:

– Прости. Может, посидим в библиотеке попозже? Я… Мне…

– Я же говорил! – торжествующе пропел Кингфишер.

Рэнфис лишь сурово поджал губы, а затем кивнул мне в ответ:

– Конечно. Я тебя понимаю. Зайду за тобой через пару часов.

В отличие от всех остальных дверей во дворце эта была нормальной высоты. Обычная одинарная створка безо всяких финтифлюшек и причудливой резьбы. Просто деревянная дверь. Запертая на замо́к.

Я покосилась на Кингфишера, отважившись спросить:

– Может, постучим?

Уголки его рта дрогнули в надменной ухмылке.

– Ну конечно, постучим, – кивнул он так, будто услышал трогательное предложение от распоследней тупорылой овцы. И шарахнул в дверь ногой. Подошва тяжелого сапога врезалась в деревянную панель, и та разлетелась в щепы. – Тук-тук! – Кингфишер отступил в сторонку, сделав широкий шутовский жест – мол, прошу. – Мне кажется, никого нет дома.

– Я первая не пойду. А вдруг кузница охраняется… чем-то… не знаю… может, магией?

Кингфишер картинно прижал ладонь ко рту и вытаращил глаза:

– Магией?! О нет! Только не это!

– Засранец, – буркнула я, не сдержавшись.

– Ссыкуха. Нет там никакой магии.

– Откуда ты знаешь?

– Оттуда. Магия – это я. Иными словами, я сам – волшебство в чистом виде.

– И что же в тебе волшебного?

– Все. – Он шагнул в дверной проем. – Волшебный взгляд. Волшебный меч. Волшебный характер…

– Говенный у тебя характер, – снова ляпнула я, прежде чем успела прикусить язык. У меня это с детства – становлюсь чересчур болтливой, когда нервничаю. Насколько я успела узнать этого мужчину, буквально ничто в нем не располагало к общению на уровне «подразни меня и посмотри, что будет». Я стиснула зубы, проклиная себя за несдержанность, и, уставившись в пол, последовала за Кингфишером. Но он не отреагировал на оскорбление, и тогда я все-таки решилась вскинуть взгляд…

Пять преисподних!

Возможно, когда-то в этом дворце и была кузница, но теперь от нее мало что осталось. Голые каменные стены покрывал иней. Верстак и скамьи были увиты виноградными лозами, такими темными, что казались черными, а вокруг них росли бледно-голубые, лиловые и розовые цветы причудливой, непривычной для меня формы, похожие на перевернутые гардами вверх кинжалы. Огромное множество других цветов, а также вьющихся, ползучих и прочих неведомых растений тянулись по полу и стенам в дальнем конце большого, похожего на пещеру помещения к широкому окну, стремясь отвоевать себе солнечное местечко. Самые толстые стебли, пробив стекло, выползали наружу. Все свободное от растений пространство на полу было засыпано осколками от бутылок, пузырьков, колб, мензурок, чаш и флаконов, словно кто-то в ярости прошелся по мастерской, уничтожив все оборудование.

Над металлическим инструментарием хорошо потрудилась ржавчина – она деловито доедала щипцы, клещи, кувалды и молоты. Но и этого ей было мало – наковальня рядом с растрескавшейся эмалированной лоханью для воды пребывала в таком плачевном состоянии, что у меня на глазах от нее отваливались здоровенные рыжие хлопья. А кузнечный горн… О боги, что творилось с горном! Огромный открытый очаг был хорош, нет смысла отрицать. Настолько хорош, что целое семейство каких-то пушистых животных свило в нем гнездо. Оккупанты, похоже, отлучились по делам, оставив в память о себе клочья меха, или же попросту разбежались, когда Кингфишер высадил дверь. Система вентиляции здесь тоже была предусмотрена: над горном в крыше зияла здоровенная прореха.

Кингфишер ногой откинул с пути кучу гнилых досок и мрачно нахмурился:

– Теперь я понимаю, почему Клеменц так ревностно охранял это место, никого сюда не допуская.

– Кто такой Клеменц?

– Придворный архивариус. Последние двести с чем-то лет он получал от короля прибавку к жалованью за исследование, посвященное тому, как алхимики активировали ртуть. Весьма щедрую прибавку, насколько я помню. Судя по катастрофическому состоянию этой дыры, деньги пошли на ветер.

Он был прав. Кузницей очень давно не пользовались. Огонь в горне не разводили лет сто. Здесь воняло пылью веков и звериным мускусом.

– Зубы этой сволочи пересчитаю, если до него доберусь, – проворчал Кингфишер.

– Лучше помоги мне, чем пустыми угрозами сыпать, – отрезала я.

Он презрительно скривился, когда я наклонилась и принялась собирать куски разломанной им двери.

– Ты что, хочешь расчистить тут все голыми руками? – поинтересовался он.

– Ну, если, конечно, ты не сплетешь заклинание и не приведешь кузницу в порядок с помощью волшбы.

– Я не плету заклинания. Я тебе не ведьма. Фейрийская магия – это не какие-то дешевые фокусы, человек. Наши магические способности – священный дар, который надо использовать с умом и только в высших целях.

Я густо покраснела. Разумеется, он не мог просто щелкнуть пальцами, чтобы весь мусор исчез. У этого парня настоящий талант заставлять других чувствовать себя глупо. Ему для этого даже делать ничего не нужно. Хотя нет – он же специально меня провоцирует, потому что ему это нравится!

Надменный ублюдок…

Как женщина по имени Сейрис Фейн я была для него грязью под ногами – не более того. Он явно презирал весь род человеческий и вряд ли забрал бы меня из дворца Мадры при иных обстоятельствах. Но оказалось, что я ему нужна, а это означало, что я могу задать кое-какие вопросы и рассчитывать на правдивые ответы. И он мне их обещал, ведь так?

Я взяла старое ржавое ведро и принялась разглядывать валявшийся повсюду хлам на предмет инструментов, которые еще можно было как-то починить.

– Если этот дворец называется Зимним, то, наверное, есть и другие сезонные королевские резиденции? – предположила я. – Осенний дворец, Весенний, Летний…

Кингфишер рывком вытащил из-за спины меч.

– Эй! Эй-эй-эй! – всполошилась я. – Ну прости, прости! Боги непреходящие! Я не хотела… Я не…

Его ноздри сердито раздувались. Он расстегнул ремень на груди и вытянул из-за спины следом за мечом ножны, вложил в них оружие и прислонил его к стене. Затем, откинув со лба черные волосы, принялся расстегивать остальные ремешки на доспехах, снимая кожаные пластины одну за другой и косо поглядывая в мою сторону.

– Нервы шалят? – светски осведомился он.

– Нет! Просто… Ну, я подумала…

– Можешь почитать о других дворцах во время своих библиотечных штудий в компании с Лейн и Русариусом. Я предложил тебе ответы, так воспользуйся шансом, чтобы задать более интересные вопросы. Не упусти момент. – Он поднял руки, щелкнул застежками латного воротника с пластиной, на которой скалился волк, снял его и бросил в кучу, где уже лежали нагрудник, наплечники и наручи. Затем расстегнул верхние пуговицы на рубахе.

Еще совсем недавно я бы коршуном спикировала на серебряный воротник, схватила бы его и дала деру. Но теперь мне больше не требовалось серебро. У меня было столько еды и воды, что хватило бы до конца жизни, и никто не просил за это платы. По крайней мере, пока. Поэтому я проигнорировала серебряную пластину и указала на цепочку с подвеской у Кингфишера на шее:

– Ладно, тогда расскажи, что это такое. Как она работает? И почему без нее у тебя сносит крышу?

Кингфишер холодно улыбнулся, показав зубы и коснувшись языком острого клыка.

– Ишь ты, прямо вот так сразу по больному месту, да еще с размаху? Жестоко. Мне нравится.

– Ты сам предложил задавать интересные вопросы. Я хочу узнать об этой подвеске.

Безмолвно рассмеявшись, Кингфишер наклонился и принялся сгребать в очаге сухие листья и гнилые доски. Боги, он что, решил мне помочь? Значит, именно для этого снял доспехи? А я-то думала, он разделся, потому что хотел поудобнее расположиться на скамье и понаблюдать, как я тут тружусь в поте лица…

– Чтобы понять, как действует подвеска, сначала нужно узнать кое-что еще. То, о чем Лейн, вероятно, тебе еще не рассказала.

– Она вообще мало что мне пока рассказала.

– Что ж, тогда давай начнем с начала. Резервуары со ртутью – это порталы, которые соединяют разные миры. Полагаю, об этом ты уже догадалась.

– Да.

– Ртуть – летучий металл. Некоторые из старейших бессмертных считали, что она обладает низким уровнем активности. Так оно или нет, по сути неважно, ибо это вещество в высшей степени опасно. При контакте с незащищенной кожей… – Он поморщился.

– Ртуть была в кинжале Харрона, того гвардейского капитана, верно? – спросила я.

Кингфишер кивнул:

– Это был древний клинок. Алхимики создавали оружие с примесью ртути для фейрийских воинов. Харрон не имел права даже прикасаться к нему, тем более владеть им.

– Ртуть вызвала у него какие-то виде́ния, я думаю. Или он что-то услышал. Когда она коснулась его кожи, он начал кричать.

Исполненные смертельного ужаса вопли капитана до сих пор преследовали меня, стоило закрыть глаза. Особенно страшно было оттого, что такой могучий и опытный воин умолял сохранить ему жизнь.

– О, без виде́ний и звуков там не обошлось, это уж наверняка, – кивнул Кингфишер. – Ртуть способна лишить рассудка любое живое существо.

Значит, вот что я сделала с Харроном… Я сама была охвачена смертельным ужасом и невольно разбудила ртуть в кинжале капитана – она откликнулась на мой зов и атаковала его. Но Харрон напал первым – все началось с того, что он пронзил меня мечом. Капитан пытался меня убить по приказу Мадры, и ему это удалось бы, если бы Кингфишер не принес меня сюда. Я защищалась и потому не должна себя винить в смерти Харрона.

Но сказать себе это было легко, а вот последовать собственному совету избавиться от чувства вины… Короче, я предпочла сменить тему:

– Кстати, про алхимиков. Их способность управлять металлами – врожденная? Это как-то связано с кровью?

– Все связано с кровью, человек. Так ты хочешь узнать про подвеску или собираешься и дальше меня перебивать?

Я жестами изобразила, как закрываю рот на замо́к и выбрасываю ключ.

– Эту подвеску – мы называем такие артефакты реликвиями – я получил от матери, когда мне было одиннадцать лет. Она дала мне ее ночью накануне нашего переезда в Зимний дворец, поскольку знала, что эта вещь мне понадобится. Впоследствии, когда я вырос и вступил в армию Беликона, мне поручали миссии, связанные с путешествиями между Ивелией и другими королевствами, потому что моя реликвия была одной из самых сильных. Чтобы не утомлять тебя долгой и скучной историей, сразу скажу, что однажды мне пришлось нырнуть в портал без нее. Ртуть поглотила меня, как она поглощает все, до чего может дотянуться. Лекарям удалось вывести ее из моего организма, когда я вернулся в Зимний дворец, но осталось… осталось кое-что на долгую память. Другие фейри надевают реликвии, только если пользуются ртутными переходами. Я же вынужден носить свою подвеску постоянно, поскольку это единственное, что может унять шум у меня в голове. Без нее для меня быстро оборвутся все связи с реальностью.

«Осталось кое-что на долгую память…» Я сразу подумала про его глаза. Серебристый ореол на нефритовой радужке вокруг одного зрачка явно был тем самым сувениром. Боги… Ртуть жила внутри него, безумолчно звенела в ушах, шептала, толкала к безумию. Получается, только реликвия помогала ему сохранять рассудок.

К горлу подкатила тошнота, и мне пришлось подавить ее усилием воли. Подобрав гнутые щипцы, я бросила их в ведро. Железо глухо лязгнуло, в воздух поднялась ржавая пыль.

– Зачем же ты отдал реликвию мне, тогда, в Зильварене?

Он помахал рукой – на пальце блеснул толстый серебряный перстень.

– Ну да, – кивнула я, – у тебя еще есть кольцо. Но Эверлейн сказала, что этого мало.

– Если бы я не надел на тебя подвеску, ты бы погибла.

– И что с того? Ты мог бы просто оставить меня в Зале зеркал.

Кингфишер бросил на верстак стопку мятых выцветших листов бумаги, собранных с пола.

– Ты невнимательно слушала, что тебе говорили, человек. Ивелия находится в состоянии войны, а война – ненасытный зверь, который постоянно требует жрать. Войне нужны припасы, амуниция, оружие, строительные материалы для укреплений, золото. Пока Мадра не замкнула мечом портал в подземельях своего дворца, заморозив тем самым все ртутные резервуары во всех других королевствах и мирах, Беликон использовал эти переходы как пути снабжения для своего воинства. В большинстве случаев только так он и мог раздобыть многие магические предметы. Когда закрылись порталы, остановились и наши торговые караваны. Никто бы не поверил, что какой-либо человек способен прикоснуться к мечу без риска для себя и уж тем более его извлечь. Но ты это сделала. И живое серебро откликнулось. Ты его активировала. Тебе удалось то, на что были способны только алхимики. Так что, кем бы ты ни была, я не мог оставить тебя умирать в Зале зеркал.

– Ясно. Значит, ты притащил меня сюда для того, чтобы с моей помощью победить в войне и спасти свой народ.

Кингфишер провел рукой по вьющимся чернильно-черным волосам, взглянув на меня холодными глазами, похожими на два осколка зеленоватого льда.

– Ты меня переоцениваешь, человек. Отчасти твои слова верны. Но ты ошибаешься, считая меня радетелем чужого блага. Мне плевать на Ивелию и на войну, которую ведет Беликон. А ты в этой игре – всего лишь инструмент, ключ к моей свободе. Как только я это понял, взял тебя с собой. Попробуй спросить меня о том, что я сделал бы, обнаружив тебя умирающей при иных обстоятельствах.

Я взглянула на его неприязненно скривившиеся губы, жесткие складки по уголкам рта, напряженные плечи – и по моему телу пробежала противная дрожь, вызвав приступ тревоги.

– Не думаю, что хочу об этом знать, – прошептала я.

Скривившиеся губы расплылись в усмешке.

– Вот и умница.

Мы разгребали завалы в кузнице несколько часов в полном молчании. Я больше не задавала вопросов, боясь ответов, которые он мог дать, а Кингфишер держал свои мысли при себе. Время от времени я ловила себя на том, что внимательно его рассматриваю. В простой рубахе с закатанными до локтей рукавами, чумазый от сажи, он казался таким… нормальным. А потом я вдруг слышала, как он что-то бормочет себе под нос, или натыкалась на взгляд нефритовых глаз с серебристым ореолом и сразу вспоминала, что передо мной не человек. Я сама знала, что зря на него так таращусь – это было неблагоразумно. И небезопасно. Вместо этого надо было сосредоточиться на другом – поскорее понять, как я ухитрилась превратить платформу в бассейн со ртутью, и без промедления вернуться в Зильварен.

Когда небо за окном начало темнеть, что было для меня удивительно и непривычно, наконец явился Рэнфис. Он выглядел усталым, но синяк под глазом и разбитая губа чудесным образом зажили за последние несколько часов. Остановившись в пустом дверном проеме, генерал окинул взглядом почти расчищенное нами помещение, покосился на ведро с заржавленными инструментами, которые я заботливо собрала, и озадаченно уставился на Кингфишера:

– Что происходит? Вы даже работать еще не начали?

– Да тут такой бардак был! – возмутилась я. Ему легко говорить – он не видел, в каком состоянии находилась кузница. Теперь-то она выглядела куда приличнее.

Кингфишер вздохнул. Воздух в помещении вдруг совсем остыл, сделался ледяным, а в углах начали клубиться неведомо откуда взявшиеся тени. Они, как подтеки краски, расползлись по стенам и полу, захватили ножки верстака, набросились на наковальню, поплыли вверх, стремительно распространяясь, пока не сгустились в монолитную непроглядную тьму. Кузница как будто превратилась в чернильный омут. Когда я сделала судорожный вдох, мне показалось, что черные тени проникли в горло и заполнили легкие. Даже в подземных туннелях, ветвящихся лабиринтом под Серебряным Городом, мрак не был таким абсолютным.

– О боги, – выдохнула я, – что случилось?

– Фишер, хватит уже, – проворчал Рэнфис.

Тьма исчезла, будто с меня сдернули покрывало. Кузница снова наполнилась меркнущим вечерним светом, и в ней теперь царил безупречный порядок. Окно было починено; в нем поблескивало чистое целое стекло. Разбитые колбы и пузырьки, валявшиеся до этого повсюду, исчезли. Большой очаг горна был идеально вычищен, красная кирпичная кладка выглядела как новенькая. На полках теснилось фантастическое разнообразие инструментов и сосудов, каких я в жизни не видела. Растения, завоевавшие почти всю территорию, остались, но были побеждены, укрощены, заключены в горшки и кадки, расставленные возле окна. И еще здесь стало тепло. Весь день я дрожала от холода так, что клацали зубы, и разгребала мусор онемевшими пальцами, а теперь – раз! – и потеплело?!

Я огляделась в поисках чего-нибудь тяжелого, чем можно было бы запустить в Кингфишера. Ближайшим оружием в зоне досягаемости оказался целый набор чистеньких, блестящих кузнечных щипцов. Я схватила те, что побольше, и замахнулась на чернокудрую сволочь:

– Мы весь день надрывались, вычищая эту конуру, а ты, значит, мог просто щелкнуть пальцами?! А как же вся эта хренотень про то, что магия – священный дар и ее можно использовать только в высших целях, или что ты там еще наплел?

– «В высших целях»? – Рэнфис закашлялся так, что это больше походило на задушенный смех. – Этот парень обычно не стесняется использовать свой священный дар для решения самых что ни на есть приземленных задач.

Я вперила в Кингфишера испепеляющий взгляд:

– Ты чудовище!

На его лице не отразилось и тени раскаяния. Он сгреб свои доспехи, подхватил меч и на пути к новенькой двери, плотно сидевшей в петлях, замедлил шаг, проходя мимо меня.

– Я просто хотел проверить, не боишься ли ты тяжелой работы, и честно предупредил тебя заранее: магия – это я, – шепнул мне Кингфишер, после чего исчез за дверью.

10
Крошки

Следующим утром Эверлейн принесла мне завтрак – свежие фрукты и то, что она назвала «йогурт». Эти заморские деликатесы я вкушала впервые. Она тоже поела со мной за компанию, но все это время в комнате царило подавленное молчание. Мне хотелось расспросить подробнее о том, что я услышала от нее вчера в галерее. Она назвала Кингфишера братом. Кингфишер и Рэнфис тоже обращались друг к другу «брат», как принято у воинов, долго сражавшихся плечом к плечу, но Эверлейн определенно имела в виду нечто иное. Она употребила это слово в буквальном смысле, как если бы они с зеленоглазым отморозком были одной крови.

Но я боялась об этом заговаривать. Я сделала свой выбор, когда решила пойти с Кингфишером в кузницу, вместо того чтобы броситься за Эверлейн и удостовериться в том, что с ней все в порядке. И судя по тому, как возмущенно она сейчас пыхтела, зачерпывая ложкой диковинный «йогурт», я сильно задела своим выбором ее чувства.

Эверлейн затянула меня в очередное платье с корсажем на шнуровке и многослойным пышным подолом – на сей раз пурпурное, сверкающее блестками, – и заплела волосы в одну толстую косу, которая спускалась ровно по центру спины.

Когда настала пора покинуть спальню, девушка-фейри остановилась у выхода, расправила складки на своем прекрасном наряде бежевого цвета, взбила кружева на запястьях и сказала, по-прежнему стараясь не смотреть на меня:

– Не хочешь пойти со мной в библиотеку? Мы с Русариусом вчера собрали все, что только можно было найти об алхимиках и их деяниях. Там немного, но я думаю, тебе сто́ит это прочитать…

– Я очень хочу пойти с тобой! – поспешно заверила я. – Прости, что не пришла вчера. Я знаю, как ты стараешься мне помочь, и очень хочу научиться всему необходимому…

«…Чтобы свалить отсюда к херам собачьим. Чтобы найти дорогу домой», – добавила я мысленно и робко протянула ей руку. Она через силу улыбнулась мне, а потом подхватила под локоть и увлекла за собой в коридор. Похоже, долго злиться Эверлейн Де Барра не умела.

В библиотеке Русариус бился в припадке.

– Рэнфис! – орал он. – Скажи ему, что это не солдатская столовая! Здесь повсюду бесценные произведения искусства, а он… он… Да ты только посмотри, сколько там жира!

Я учуяла то, о чем верещал старик, раньше, чем увидела. В читальном зале стоял такой божественный аромат жареного, с дымком, мяса, что у меня рот мгновенно наполнился слюной, а в желудке отчетливо заурчало. Не знаю, что за яство это было, но пахло оно умопомрачительно.

– О боги, Фишер! – ахнула Эверлейн при виде того, чем он был занят.

Воин сидел во главе длинного стола, и перед ним на полированном дереве стояла большая миска. Он методично запускал туда вилку, накалывал на нее здоровенные куски мяса и отправлял их в рот. Рэнфис прислонился к стене возле дальнего окна, скрестив на груди руки, и обреченно наблюдал за этой трапезой.

– Прости, Русариус, не знаю, чего ты от меня ждешь, – вздохнул генерал. – В день, когда мне удастся заставить Кингфишера что-либо сделать, вернется Коркоран в полном составе, не иначе.

– Не богохульствуй! – взревел старый библиотекарь.

– А куда, кстати, свалили ваши боги? – тихо поинтересовалась я у Эверлейн. До этого как-то не было случая на фоне прочих потрясений.

– Они отправились в паломничество много тысяч лет назад, чтобы… Уф, слушай, потом расскажу. Пойду заберу еду́, пока Русариус не лопнул от злости.

Кингфишер между тем невозмутимо уплетал свой завтрак, ни на кого не обращая внимания. Когда Эверлейн подошла и остановилась рядом с ним, он только промычал что-то с набитым ртом, по-прежнему глядя в миску.

– А ты еще удивляешься, что Беликон называет тебя псом, – покачала она головой.

Тут уж внимание Кингфишера все-таки обратилось к ней. Он очень медленно поднял голову, и серебристый ореол на правой радужке ярко сверкнул, когда он устремил на сестру мрачный взгляд:

– Я не удивляюсь. Я точно знаю, почему он меня так называет.

– Должно быть, из-за твоей беззаветной преданности короне, – подсказал, сдерживая смех, Рэнфис.

Ртуть снова зазмеилась, поблескивая, вокруг зрачка; острые зубы клацнули.

– Нет. Это потому, что я кусаюсь.

Под таким тяжелым взглядом любой вышибала из таверны слился бы куда подальше поджав хвост. А Эверлейн лишь вскинула бровь и молча ждала.

Ее брат этим утром снова был в черном и в доспехах с ног до головы, но уже в других. Вместо вчерашнего матового дубленого нагрудника он надел блестящий – из черной кожи с тиснением и металлической вставкой, на которой был вычеканен герб: два скрещенных меча, увитых лозами, на фоне силуэта боевого коня, вставшего на дыбы. А вот латный воротник на нем был тот же. Начищенный до блеска, мне снова скалил зубы серебряный волк. Густые черные волосы Кингфишера сегодня как будто вились сильнее – они даже не касались широких плеч и казались тугими кудрями. Поймав себя на том, что таращусь на заостренные кончики его ушей, я закашлялась и поспешно уставилась в застекленный потолок, сделав вид, что изучаю небо над куполом.

– Дай мне миску, – потребовала Эверлейн тоном, не терпящим возражений.

– Изволь. – Кингфишер отложил вилку и протянул миску сестре. – Поставь ее на землю у конюшни. Поближе к куче навоза. Я приду и доем мясо с другими псами.

Плечи Эверлейн поникли.

– Фишер… – едва слышно проговорила она.

– Ладно, не утруждайся. – Он встал, громко скрежетнув ножками стула по каменному полу, отобрал у сестры миску и стремительно зашагал к выходу, а стало быть… ко мне. – Я избавлю тебя от хлопот, Лейн, и сам отнесу свой завтрак на конюшню. – Его глаза сверкнули, когда их взгляд остановился на мне. – Наслаждайся чтением, человек. Надышись тут пылью веков в свое удовольствие. Буду ждать тебя в кузнице после полудня. И не заставляй меня приходить за тобой.

– Фишер, ты ведешь себя нелепо! Сейчас же вернись! – крикнула Эверлейн ему в спину.

Он не удостоил вниманием этот призыв – с прямой, как палка, спиной прошествовал к выходу из библиотеки. Черный, словно полуночная ивелийская тьма, меч покачивался за его спиной, и казалось, за ним тянется вереница зыбких, размытых теней.

– Вообще-то я не собирался его выгонять, – проворчал Русариус. – Но я уже тысячу раз повторял и скажу это снова: никакой горячей еды в библиотеке! Ни жареной, ни пареной, ни вареной! Я сам, когда работаю здесь, позволяю себе перекусить только сухим печеньем, а порой мне приходится пропадать тут днями напролет. И я всегда ем, наклонившись над подоконником, чтобы в зале не было крошек!

– Не переживай, Русариус, – мягко произнесла Эверлейн. – Просто Фишер сейчас немного не в себе. Пройдет некоторое время, и он перестанет вести себя как несносный мальчишка.

– Пойду предложу ему поупражняться в бою на мечах. Пусть выпустит пар, – сказал Рэнфис, отходя от окна. Он подошел к тому месту, где раньше сидел Кингфишер, и провел ладонью по полированной столешнице, словно хотел удостовериться, что там чисто. – Не злитесь на него. Он заслуживает снисхождения. У него в этом дворце нет своих покоев, негде поесть и нормально поспать. Все-таки сто десять лет прошло, Лейн. Можешь себе представить, каково это – столько времени провести там, где он был, в полном одиночестве?

Каждое его слово было наполнено печалью. Принцесса и воин обменялись долгими многозначительными взглядами. Затем напряженное лицо Эверлейн немного расслабилось.

– Вообще-то могу, Рэн. Первые тридцать лет я пыталась представить это во всех подробностях. А потом начала запрещать себе думать о нем, потому что сердце у меня уже не выдерживало. Теперь же, когда Фишер вернулся, я не собираюсь гадать о том, через какой ад он прошел. Теперь я просто буду внимательнее за ним присматривать.

Голос дрожал от эмоций, но Эверлейн не плакала. Она взяла со стола книгу, пристроила ее на стопке других, затем принялась перебирать какие-то свитки.

Тяжело было смотреть, как она страдает. А Эверлейн несомненно страдала – только слепой этого не заметил бы. Как сторонний наблюдатель я многое подмечала в отношениях между фейри, с которыми познакомилась совсем недавно, но понимала, конечно же, далеко не все. У этих отношений была невероятно долгая история, переполненная болью и тайнами. Глядя вот так, со стороны, распутать сложную паутину связей, объединявшую их, казалось невозможным.

Рэнфис вздохнул:

– Должен быть способ исцелить его. Просто мы еще этот способ не нашли. Но я не собираюсь сдаваться. А вы?

Последовало долгое молчание. Русариус неловко кашлянул, собрал со стола целую охапку перьев для письма, нырнул в проход между книжными шкафами и растворился в библиотечной тиши. Мне трудно было придумать какой-то повод улизнуть – перьев не осталось, в библиотеке я не ориентировалась так хорошо, как старик, так что мне оставалось лишь тихонько усесться в конце длинного читательского стола, делая вид, что меня тут нет, и молча таращиться на свои туфли. Вернее, туда, где они предположительно находились, скрытые пышным подолом дурацкого платья.

– Так что же, ты отказываешься бороться за него? – спросил Рэнфис.

– Нет! – воскликнула Эверлейн. – Нет, конечно. Просто… чувствую себя бессильной. Совсем потеряла надежду.

– Зато у меня ее столько, что хватит на всех. Если уж я верю в Фишера, то в тебя и подавно. – Рэнфис снова испустил долгий вздох и побарабанил по столу пальцами. – Увидимся позже. Удачи, Лейн. И тебе тоже удачи, Сейрис. – Он тепло улыбнулся мне, направившись к выходу, и я почувствовала себя лучше – постыдное чувство, что я подслушиваю чужой, очень личный разговор, перестало меня мучить.

Когда генерал ушел, Эверлейн принялась расхаживать вокруг стола, перекладывая книги, свитки и листы пергамента.

– Так, ладно, – сказала она наконец. – С чего бы нам начать? Гм… Думаю, если ты сперва расскажешь то, что тебе известно об алхимических практиках и о том, для чего они используются…

– Э-э… Я даже не знаю, что такое «алхимические практики». – Мне не хотелось ее перебивать, но я решила, что нужно прояснить ситуацию, пока фейри не зашла в своих планах на мой счет слишком далеко.

– О, верно! – Эверлейн лучезарно улыбнулась мне, но в ее голосе слышались истерические нотки. – Точно, не знаешь. Ну, ничего страшного. Так даже лучше, так ничто не помешает нам взглянуть на дело непредвзятым взглядом. Мы начнем с самого начала, как только Русариус… – Она резко замолчала и крутанулась на месте, оглядывая книжные шкафы. – Русариус! Пять преисподних, куда подевался наш несносный библиотекарь?

– Эверлейн, – окликнула я. – С тобой… все в порядке? Мне кажется, ты немного…

– Нет-нет, все хорошо. Просто отлично. Честное слово. – Она прижала ладонь ко лбу и закрыла на несколько мгновений глаза – все было совсем не хорошо и ни разу не отлично. – Я… – Девушка безвольно уронила руку. – Фишер – лучшее, что было в моей жизни, Сейрис. Единственное светлое пятно. А теперь он рядом, но его со мной нет. Я знала, что так будет, но как же все-таки тяжело… видеть и… принимать это… мириться с такими переменами…

– Кстати, о сухом печенье! Я был уверен, что оно еще осталось – и вот, нашелся целый поднос на полке в секции Земельных реестров Седьмой эры. Должно быть, я как-то оставил его там и запамятовал! – Русариус вынырнул из-за книжных шкафов с маленьким серебряным подносом в руках. На подносе была горка печенья, выглядевшего, как окаменелые крекеры. Словно не замечая, что Эверлейн тыльной стороной ладони смахивает слезы, он торжествующе водрузил свою ношу на стол. – Угощайтесь, милые дамы. Только умоляю, постарайтесь не накрошить!

Как выяснилось, алхимия была одной из разновидностей магии – древней, давно утраченной и забытой. Для ивелийских фейри она превратилась в такое же предание старины глубокой, каким были для жителей Зильварена сами фейри. Некогда существовали три ордена алхимиков, имевшие разную специализацию: одни посвятили себя поискам пути к вечной жизни, другие создавали различные изобретения с помощью трансмутации металлов и горных руд, а третьи врачевали болезни и увечья.

Эверлейн и Русариус считали, что я принадлежу ко вторым – к тем, кому подвластна трансмутация металлов. Но в то утро, когда мы только приступили к изучению старинных записей, я даже не знала такого слова – «трансмутация», а когда время близилось к полудню, все еще не была уверена, что постигла его значение.

Тысячи лет назад алхимики использовали свои магические способности для того, чтобы менять структуру определенных веществ и превращать их в драгоценные металлы. Письменных источников о том, что́ это были за вещества и каким образом воздействовали на них алхимики, не сохранилось, но их опыты были успешными. Они действительно научились трансмутировать различные элементы в золото и серебро, да в таких количествах, что от результатов их деяний ломились сундуки в королевской сокровищнице. В какой-то момент было открыто живое серебро – ртуть, а вместе с ним – другие миры, с которыми Ивелию соединяли порталы и переходы. Тогда воцарился истинный хаос.

– Ничто из этих сведений не помогает нам понять, как мне повторить то, что делали настоящие алхимики, – вздохнула я, захлопнув очередную внимательно изученную книжку. – Каким образом они управляли ртутью?

Эверлейн пожала плечами:

– Алхимики пробуждали и усыпляли ртуть, открывая и закрывая порталы… с помощью магии.

– У нас до сих пор ведутся жаркие споры о том, действительно ли они могли управлять ртутью, – заметил Русариус. – Согласно документам той эпохи жизнь членов второго ордена алхимиков была очень коротка – они все сходили с ума и заканчивали самоубийством.

– Ну, класс! – хмыкнула я.

Если действия алхимиков приводили к подобному финалу, теперь мне тем более необходимо было выяснить, в чем эти действия заключались, чтобы сделать все в точности наоборот. Однако… фигушки им. Осторожность не поможет мне снова разбудить ртуть, а я непременно должна повторить то, что мне удалось в Зале зеркал, если хочу узнать о судьбе Хейдена. Мысль о том, что моего брата могли насильно забрать в армию Мадры, была предпочтительной. Все лучше, чем представлять его мертвым. Но мне надо было знать наверняка. Если Хейден погиб, я обязана его похоронить и отстоять по нашим обычаям семидесятидвухчасовое бдение на могиле. Если же он против воли оказался новым рекрутом Мадры, его нужно вытащить из ловушки.

В любом случае я должна была во всем разобраться. Во что бы то ни стало.

Я помассировала виски, пытаясь унять головную боль, набиравшую силу. Жизнь в Зильварене оставляла мне мало времени на чтение – все поглощала борьба за выживание, требовавшая воровать и торговать на черных рынках. Так что глаза мои, несмотря на часы, проведенные у матери в подземной библиотеке, были к чтению не слишком привычны. Сейчас, дав им немного отдохнуть, я снова опустила взгляд на страницу очередной открытой книги и…

Ой.

Минуточку.

Я положила книгу на стол и, склонив голову набок, уставилась на Русариуса, настороженно прищурившись:

– А как я это читаю?

– Не понял, ты о чем? – удивился он.

– Я не местная. Я родилась в совершенно другом мире, который находится неведомо где. Какова вероятность того, что мы с вами говорим на одном языке и что у нас одинаковая письменность? Это же… попросту невозможно! – Я сама обалдела от того, что мне это не приходило в голову раньше.

– Гм… Нет, Сейрис. Это не только возможно, но и вполне естественно, – сказал Русариус. – Объяснишь ей, милая? – обратился он к Эверлейн. – Я вспомнил еще про один трактат и хочу найти его, пока вы не ушли.

Эверлейн, похоже, обрадовалась просветительской миссии.

– Дело в следующем, – начала она, наклонившись над столом и забрав книгу у меня из рук. – Ты говоришь со мной на общефейрийском. И эта книга тоже написана на общефейрийском. В Ивелии есть другие языки, вернее, диалекты. Но на общефейрийском общаются при всех дворах, как на… э-э… общем языке. Когда первые фейри пришли в ваше королевство, люди там говорили на разных языках, но со временем они освоили наш язык и переняли нашу письменность. Даже когда закрылись порталы и связь между мирами прервалась, наш язык, судя по всему, никуда не исчез. По крайней мере, в Зильварене. Там на престоле сидит Мадра, а она всегда говорила на общефейрийском и осталась оплотом нашего языка. Возможно, в других королевствах вашего мира языки и алфавиты разнятся, а о нашем все уже забыли.

Мадра, стало быть? Древняя, как основы мироздания. Я не могла о ней не спросить. Мне необходимо было знать.

– Похоже, тебе немало о ней известно, – сказала я.

– О Мадре? – Эверлейн скривила губы. – Полагаю, не больше, чем всем ивелийцам. Она была очень молода, когда взошла на трон в Зильварене. Молода, кровожадна и одержима властью.

– Но как Мадра могла прожить так долго, если она человек? Почему она правит тысячу лет? И как ей удалось закрыть ртутные переходы с помощью древнего меча, если она не алхимик?

– Мы не знаем, как она это сделала, но ты права: Мадра должна была умереть от старости много столетий назад. Должно быть, там задействована какая-то магия, но опять же мы не знаем, кто ей помог и почему. Мы также не представляем, откуда ей стало известно про то, что алхимерийский меч может усыпить живое серебро, ведь эта тайна оберегалась многими поколениями нашего народа. Однако необязательно быть фейри или обладать каким-то особым даром, чтобы закрыть переходы между мирами. Меч сделал это сам. Насколько мы поняли, когда один ртутный резервуар активирован, ртуть просыпается и во всех остальных. Порталы связаны своего рода… – Эверлейн нахмурилась, подбирая сравнение, – энергетическими линиями, пожалуй. И если такой меч, как Утешитель, погрузить в ртуть, он погасит эту энергию, разрывая связи. Порталы оставались «замороженными», пока ты не извлекла Утешитель. Многие члены ивелийского двора, чьи-то друзья и родственники, были в исследовательских экспедициях, искали новые пути к новым землям внутри недавно открытого портала, когда Мадра запечатала входы и выходы. Все эти фейри попали в ловушку там, где в тот момент находились. С тех пор их никто не видел.

– А есть ли надежда… что кто-то из них еще жив? Я ничего не знаю о продолжительности жизни фейри. Ведь представители твоего народа живут довольно долго, верно? Сколько тебе лет?

Эверлейн издала смешок и прикрыла рот рукой, а я не знала, почудилось мне или она и правда пришла в некоторое замешательство.

– Вообще-то у нас не принято обсуждать такие вещи, – сказала девушка, – но мы ведь с тобой еще толком не изучили придворный этикет…

– Прошу прощения. Ох, нельзя было совать нос куда не следует. Мне ужасно неловко…

– Нет-нет, ничего страшного, – покачала она головой. – Мы общаемся всего пару дней, но я проводила подле тебя много времени, когда ты была в беспамятстве, и уже привыкла к мысли, что мы друзья. Мне нравится так думать.

– Мне тоже, – сказала я, и это была чистая правда. Я действительно думала об Эверлейн как о подруге и была рада услышать, что это взаимно. В конце концов, обзавестись другом во дворце, населенном врагами, – дело не лишнее.

– Что ж, теперь, когда мы с этим разобрались, – заулыбалась Эверлейн, – позволь сначала задать встречный вопрос: сколько мне лет, на твой взгляд?

– Будь ты человеком, я бы сказала, что ты чуть старше меня. Может, двадцать семь или двадцать восемь.

– О боги… – Глаза Эверлейн округлились. – Тогда ты, наверное, сильно удивишься. – Она сделала глубокий вдох. – Я родилась в самом начале десятой эры и прожила одну тысячу четыреста восемьдесят шесть лет.

– Одну тысячу… – Я чуть не подавилась. Эверлейн почти полторы тысячи лет! Это не поддавалось осмыслению. Она выглядела совсем молодой… Не знаю, как я решилась задать следующий вопрос, но он уже вертелся на языке и обжигал гортань. В глубине души мне совсем не хотелось это знать, тем не менее я не удержалась: – А Кингфишер? Сколько лет ему?

Эверлейн смотрела на меня, и на ее губах играла легкая улыбка. Она несколько секунд молчала, и все это время я мысленно проклинала себя за то, что дала волю своему неуемному любопытству. Но потом она все же ответила:

– Следовало бы сказать, что ты должна спросить об этом его самого. Я не имею права делиться такими сведениями. Мы часто и сами не знаем, сколько лет тем или иным представителям нашего королевского двора. Но мне прекрасно известно, сколько лет Кингфишеру, и отправлять тебя с этим вопросом к нему было бы с моей стороны жестоко. Он все равно не сказал бы тебе правду, да еще и высмеял бы за то, что ты осмелилась спросить. Кингфишер родился в конце девятой эры. Это поможет тебе догадаться о его возрасте?

– Не знаю, сколько длятся ваши эры… В любом случае, я не уверена, что мне это поможет. Он выглядит лет на тридцать по человеческим меркам, так что, наверное, ему… – Боги, у меня язык не поворачивался произнести это безумное число.

– Ну же, – подбодрила меня Эверлейн.

– Гм… Не знаю… Тысяча восемьсот?

– Неплохо! Почти угадала. Ему одна тысяча семьсот тридцать лет.

– Одна тысяча семьсот тридцать три, – раздался позади глубокий низкий голос.

Адреналин волной хлынул по моим венам, встряхнув так, что я чуть не грохнулась со стула. Я быстро обернулась: в нише библиотечного зала, объятый сгустившейся тьмой, стоял Кингфишер. Тени, неведомо откуда взявшиеся в этом залитом светом помещении и казавшиеся чудовищно неуместными, скрывали половину его тела. Он внимательно разглядывал собственные ногти. Серебряная морда волка посверкивала в солнечных лучах на латном воротнике.

1.Фунт равен 0,4 кг, то есть рукавица весила 1,6 кг (здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. пер.).

2.Фут равен приблизительно 0,3 м (примеч. ред.).

3.Умбра – натуральный пигмент из глины с окислами железа и марганца; как правило, имеет красновато-коричневый оттенок.

4.В оригинале персонажа зовут Carrion, что по-английски означает «падаль», а также «плохой человек». Так что реплика имеет иронический оттенок.

5.Дюйм равен 2,54 см (примеч. ред.).

6.У автора встречается два варианта написания этого названия: Irrín и Innìr. Мы везде переводим его как Иррин (примеч. ред.).

7.В Древней Греции ртуть называли «жидким серебром» и «серебряной водой». Латинизированное название ртути hydrargyrum («гидраргирум») состоит из двух греческих корней: «вода» и «серебро». В алхимической традиции этот металл известен как «живое серебро».

8.По итогам опроса среди читателей редакция приняла решение сохранить прозвище персонажа в транскрипции. Английское слово Kingfisher означает «зимородок».

Darmowy fragment się skończył.