Czytaj książkę: «Фемаль. Сезон второй»

Глава 1. "Зачем"

Рома брел по бесконечной серой дороге, которая, казалось, была соткана из слежавшейся тоски всех гостей отеля «Фемаль». Воздух был тяжелым, влажным, с привкусом Невы и чужих несбывшихся надежд.

Машины проносились мимо с ватным гулом — их звук словно заворачивали в несколько слоев одеяла. Фары расплывались в акварельные кляксы, теряя форму.

Слева от него расположилась уютная уличная кафешка. Люди за столиками пили кофе, ели круассаны и громко, весело смеялись.

Он свернул налево, даже не заметив, как сделал этот шаг, — и он уже сидит в своем кабинете в «Фемале».

Пальцы Ромы бегают по клавиатуре, составляя диагностику для очередного сотрудника. Текст получается ровным, без единого лишнего слова.

Внезапно тишину кабинета разрывает трель телефона.

— Слушаю, — говорит Рома, уже привычно потянувшись к трубке.

Но звонок обрывается так же внезапно, как и начался.

На экране телефона загорается время: 19:00.

— Ну и ладно, — пожимает плечами Рома. — Зато пора валить отсюда.

В кабинете стремительно темнеет. Сумерки наполняют весь кабинет. Тени выползают из углов, обнимают стеллажи с книгами, забираются под диван.

«Пора домой», — решает Рома, встает, потягивается, хрустя позвонками после долгого сидения. И в этот момент содержимое кабинета начинает растворяться.

Теперь Рома стоит в коридоре. Не в «Фемале», это точно. Здесь пахнет озоном — тем самым запахом, который бывает после грозы, таким приятным запахом.

— Класс, — говорит Рома в пустоту. — Надеюсь, сейчас не включится телик, предлагая задания, чтобы выйти.

От этой мысли сердце бешено заколотилось. Стен почти не видно. Они уходят в бесконечную черную дыру, в которую даже смотреть страшно — затягивает. Пол под ногами — кафельная плитка, холодная и скользкая.

Рома замирает. Тишина давит на уши. Давит так, что он начинает слышать собственное сердцебиение, похожее на звук воды из-под крана с плохо закрытым вентилем. Тук-тук-тук... Кап-кап-кап...

Он медленно поворачивает голову налево. Повинуясь его взгляду, будто кто-то считывает команды с коры его переутомленного мозга, в темноте загорается окно. Ровный, холодный, белый прямоугольник. Такой белый, что глаза начинает резать.

Сначала Рома видит только свет. Потом — женский силуэт. Тонкий, изящный, с распущенными волосами. Волосы струятся, словно их омывает невидимый ветерок.

«Как в клипе Илоны, — думает Рома. — У нее были подобные ролики. Как же она тогда зажгла с двумя другими красотками».

Девушка подходит к окну. И хотя Рома не слышит ни звука — стекло не пропускает ничего, — он знает: там играет музыка.

Женщина начинает танцевать. Она прекрасна. Ее силуэт — графика, достойная пера великого мастера. Рома заворожен.

— Эй! — хочет крикнуть он, но голос не слушается.

Сзади — щелчок, похожий на выстрел пробки из бутылки шампанского на свадьбе.

Рома отрывается от танцовщицы и оборачивается.

Справа, строго напротив первого, загорается такое же окно. Тоже белое, тоже прямоугольное, тоже холодное. Но из окна теперь выходит мужской силуэт. Здесь он уже не танцует. Он подходит к стеклу, садится на пол, скрестив ноги в позе лотоса. Поднимает ладонь, прижимает ее к прозрачной преграде и замирает. Медитирует. Или делает вид, что медитирует, чтобы никто его не бесил.

Рома, движимый непонятным, почти навязчивым любопытством, подходит к нему. Ему хочется прикоснуться к этой ладони. Просто положить свою руку поверх. Чтобы Чтобы что? Проверить, тепло ли оно? Или настоящий ли он? Или просто...

Но стоит ему лишь поднять руку, как снова раздается сигнал.

Роме снова приходится обернуться. Рядом с танцовщицей загорается второе окно. И оттуда выходит та же самая девушка. Тот же силуэт, те же волосы, та же пластика.

— Секундочку, — Рома даже моргает несколько раз. — Что за бред?

Она начинает двигаться синхронно с первой. Абсолютно одинаково. До мельчайших деталей. Поворот головы — в точности такой же. Взмах руки — градус тот же. Наклон корпуса — синхронно, будто их дергают за одни ниточки из одного кукольного театра.

Рома замирает на месте, вглядываясь в обеих.

Резкий щелчок сзади заставляет вздрогнуть Рому, он переводит взгляд на парня. И там — та же история. Рядом с сидящим мужчиной зажглось еще одно окно, и оттуда выходит его точная копия. Садится рядом в той же позе лотоса. Поднимает руку в тот же момент. Прижимает ладонь к стеклу.

Теперь их двое. Сидят, как две статуи.

— Какая чертовщина, — шепчет Рома одними губами, отходя от парней подальше в центр коридора.

Сердце заново начало биться сильнее. В горле пересохло, а воздуха начинает не хватать. Паника подкатывает к горлу комом, который он пытается проглотить, но не получается.

Нужно скорее отсюда бежать. Но ноги не слушаются. Словно он бежит по дну бассейна. Каждый шаг дается с усилием, мышцы горят, дыхание перехватывает.

Получается лишь идти: медленно и тяжело, словно он плетется не по коридору, а сквозь время.

Рома делает шаг, второй, третий.

Свет с громкими звуками зажигается слева и справа.

Вокруг — лишь окна. Окна, окна, окна. Бесконечные коридоры, залитые этим холодным, белым, мертвенным светом. В каждом окне — силуэт. Парни в позе лотоса. Девушки, танцующие тот же танец. Копии копированных копий.

Коридор, наконец, заканчивается тупиком. Стена — глухая, черная, без единого проблеска. Без окон и без света.

Рома хочет ворваться в нее со всей силой — не потому, что хочет, а потому что ноги перестали слушаться окончательно, понесли, и остановиться он уже не мог. Парень ударяется двумя ногами и отлетает сразу на пару метров, больно приложившись спиной об пол.

Боли нет, только досада и стыд, что он настолько жалок.

Он оглядывается. Там, вдалеке, бесконечный коридор с бесконечными копиями. Парень забирается в выступ в конце коридора. Можно подождать здесь, пока его не найдет его сестра, Ксюша, или подруга, Рита, или клиентка, Карина, или девушка, Аня.

Но стена, повинуясь какой-то своей, неведомой Роме логике, начинает светиться. Сначала едва заметно, а потом ярче, белее, но свет становится теплее.

И оттуда, из этого света, выходит она.

Другая девушка.

Рома отползает назад, в коридор странно одинаковых силуэтов, чтобы лучше разглядеть, и замирает. Он не может объяснить, как понимает это — может быть, это профессиональная интуиция, может, просто усталый мозг наконец-то включил разум, — но он уверен.

Она другая.

Походка. Осанка. То, как она держит голову. Все свое, оригинальное, не скопированное, не вставленное в шаблон. Она не танцует, как те девушки. Не садится в позу лотоса, как парни. Она просто стоит. И смотрит на него, протягивая руку, чтобы помочь ему встать.

«Почему меня так тянет к ней?» — мысль проносится в голове Ромы, и тут же гаснет, потому что мыслей слишком много, как машины на питерской улочке в час пик.

Вдруг девушка разворачивается и садится спиной к двери, прижимаясь к ней. Плотно, всем телом, словно дает ему возможность самому встать и прийти к ней, если он сам этого захочет.

Рома, собрав остатки мужества в кулак, подползает почти вплотную. Теперь он видит: это не окно. Это обычная металлическая дверь. Но она достаточно необычна тем, что она и есть, и ее нет. Усиливалось странное чувство, что эту дверь может открыть только он.

Но Рома протягивает все же руку и кладет ладонь на ручку. Холодный металл обжигает — так, будто он прикоснулся не к двери, а к куску льда. Но он не отдергивает руку. Он сжимает пальцы сильнее.

И тянет дверь на себя.

В тот же миг мир взрывается красным.

По всем белым окнам, по всем прямоугольникам, по всей этой бесконечной галерее силуэтов начинают течь красные следы. Медленно, тягуче, неумолимо.

Красная жидкость течет сверху вниз, закрашивая белый свет, поглощая силуэты танцовщиц и медитирующих парней. Жидкость вырывается в коридор, наружу, заливая пол, стены, потолок.

— Боже — шепчет Рома, и его голос тонет в этом красном потопе.

Глаза начинает жечь. Голова раскалывается от острой, невыносимой боли. В ушах — звон, как от тысячи колоколов, которые бьют набат в одном ритме.

Рома рвет дверь на себя.

Из щели вырывается ветер. Не просто сквозняк из приоткрытого окна. Настоящий ураган. Он бьет в лицо и сбивает с ног.

Рома летит назад, в сторону тех копий, дальше от той девушки. Ему стало настолько страшно, что...

***

Глаза открылись не сразу. Сначала — вспышка, затем — темнота. Снова вспышка, но уже не такая яркая, скорее серая и мутная.

Рома лежал на холодном кафеле в своей ванной. Холод пробирал до самых костей, которые, казалось, уже превратились в ледышки. Он не чувствовал ни рук, ни ног. Только голову, которая так сильно болела, что глаза готовы были выпасть из орбит.

Сначала Рома не понял, где находится. Глаза отказывались фокусироваться. Перед ними всё еще плыли красные пятна — наследие кошмара, который никак не хотел отпускать.

Звон в ушах стоял такой, что хотелось не проснуться, а, наоборот, провалиться обратно в сон. Даже в этот кошмарный, главное лишь бы не чувствовать эту боль.

Рядом с лицом, в паре сантиметров, лежал осколок зеркала. Острый, неровный, с серебряным напылением, которое отслаивалось кусочками. В нем отражался его приоткрытый глаз — красный, воспаленный, с лопнувшими капиллярами.

Он медленно приподнялся на правый локоть. Пол был завален содержимым аптечки. Раздавленные коробки с лекарствами — их белые картонные бока смяты и разорваны. Рассыпанные белые таблетки валяются вперемешку с осколками стекла и пластмассы.

Вода из крана капала с завидным упрямством.

— Я, кажется, устроил здесь локальный апокалипсис, — подытожил Рома, с трудом садясь и прислоняясь спиной к холодной стене.

Тело колотила мелкая дрожь. Зуб на зуб не попадал. Рома взглянул на свои руки. Пальцы бледные, почти синие, с прозрачными ногтями. На левой руке — несколько уже подсохших царапин от осколков. Кровь не течет — она засохла.

— Идиот, — сказал он вслух. Голос был хриплым, чужим. Будто не он говорил, а кто-то другой, сидящий у него в горле. — Какой же ты придурок, Рома. Что ты устроил?

Он попытался вспомнить вчерашний вечер. Ангелина в белом свадебном платье с фатой, которая развевалась на сквозняке. Фил в смокинге — в том самом, в котором он делал ей предложение. Их улыбки. Их взгляды. Их «да», которое они сказали друг другу.

Его надежды разбиты вдребезги, как то зеркало.

Он с трудом поднялся с полу, подошел к крану, схватился за вентиль и с силой закрутил его. Вода перестала капать. Тишина стала почти оглушительной.

— Теперь надо согреться, — сказал он себе.

Он открыл красный вентиль ванны. Вода полилась с такой бешеной энергией, будто застоялась в трубах и рвалась на свободу.

Из кармана брюк — всё еще мокрых, плотно прилипших к ногам — он достал телефон. Экран засветился, резанув по глазам яркостью, которую он тут же приглушил, инстинктивно нашарив кнопку настройки. Время — 4:43 утра.

Чувствительные пальцы дрожали, когда он пытался ввести пароль. Ни с первого, ни со второго раза не получилось. Лишь на третий, когда он специально замедлил движения и стал нажимать на каждую цифру отдельно, экран разблокировался.

Интернет автоматически был отключен. Включив его, дождался, пока загрузятся сообщения, и понял...

Ни одной смс. Даже спама.

— Да я суперзвезда, — горько усмехнулся Рома.

Он скинул телефон на стиральную машину — пусть лежит, не отсвечивает — и с трудом, путаясь в рукавах, стянул с себя одежду, пропитанную водой и пропахшую лекарствами.

— Прощай, — сказал он, бросая ее в угол.

Дышать было трудно. Каждое движение отдавалось тупой болью в мышцах — видимо, вчерашний забег по Питеру всё-таки дал о себе знать.

Холод пробирал до печенок. Рома, не дожидаясь, пока ванна наполнится, шагнул в воду. Он даже не почувствовал, насколько горячей была вода.

Вода разливалась по телу, как анестезия, обнимая его со всех сторон, забирая боль и холод.

Он откинулся на край ванны, закрыл глаза.

В голове, как навязчивая мелодия, всплыл образ Ани у алтаря с букетом в руках и улыбкой, которая предназначалась не ему.

— Так, — сказал он громко, ударив ладонью по воде. Брызги разлетелись во все стороны. — Так дело не пойдет, надо отвлечься.

Он опустил голову под воду. Тишина стала абсолютной. Вода заглушала всё. Звон в ушах исчез. Шум в голове — тоже.

Рома вынырнул, жадно глотая воздух. Капли стекали по лицу.

— Нужен выходной, — вдруг подумал он вслух. — Расслабить тело и дать ему отдохнуть. Что советовал Рите, теперь нужно самому.

Он снова закрыл глаза и вспомнил Риту — хозяйку отеля, подругу, девушку, которая пыталась разобраться в себе, в своих отношениях с парнями.

Как он может помогать ей, когда он не может справиться с самим собой? Какой из него теперь психолог? Снова позволил себе право на чувства.

— А может, я тоже руководствовался страстью? — спросил он у потолка. — Увидел красивую девушку, которая пела, улыбалась, казалось, что флиртовала. И всё понеслось. А по факту — что? Просто напридумывал, как обычно. Додумал себе то, чего нет.

Он помолчал. Вода тихо плескалась, успокаивая.

— Не надо об этом, — повторил он снова, словно заклинание.

«Но чем заняться? Лежать? Нет, я не пролежу просто так, мысли снова нагонят. Нужно отвлечься, чем угодно: сериалом, книгой, игрой в «Сапера» на компьютере. Хоть пасьянс разложить».

— Но пока я в ванне телефон мне в помощь, — пробормотал он, схватив его со стиральной машины. — Ты, друг, теперь мой единственный союзник.

Рома пролежал в воде еще около часа, просматривая смешные ролики в социальных сетях. Тело наконец восстановилось после ночи на холодном полу.

Сверху выпало уведомление от Риты — звонок.

Он провел пальцем по экрану. Подушечки пальцев были сморщенными от воды, поэтому получилось не с первого раза. Пришлось вытирать руку о край ванны, потом снова тыкать.

— Итак? — сказал он в трубку. Голос звучал так, будто он впервые разговаривает в своей жизни.

— Как ты? — голос Риты был встревоженным, но она старалась говорить чересчур бодро.

— Отлично? — соврал он так, что прозвучало как вопрос.

Глядя на разгром, он добавил чуть тверже, стараясь, чтобы голос звучал хотя бы отдаленно похоже на его обычный, ироничный:

— Нормально всё. Расскажи, как у тебя прошел день выборов?

Рита помолчала так, как молчат, когда собираются с мыслями.

— Ну — наконец сказала она. Рома услышал, как она перекладывает трубку из одной руки в другую. — Мне нужно с тобой поговорить. Можешь сразу, как приедешь на работу, зайти ко мне в кабинет?

Рома выдохнул.

— Рит — он помолчал, собираясь с силами. Каждое слово давалось с трудом. — Я бы хотел на сегодня взять отгул. Это возможно?

Тишина в трубке затянулась. Рита молчала. Её молчание было красноречивее любых слов. Она всё поняла. Не могла не понять.

— Да. Да, конечно, — в её голосе послышалось тепло. — Отдыхай. И, Рома

— М?

— Можешь вообще не приходить, пока не восстановишься.

— Спасибо, — сказал он, и это слово было теплее, чем он ожидал.

Он отключился и, не в силах больше находиться в давно уже холодной воде, выбрался из ванны.

Голым и мокрым он побрел в комнату за полотенцем. Ноги подкашивались — пол скользил, мышцы ныли, колени дрожали. В голове шумело, но на душе стало чуть легче.

Вытеревшись и забравшись в кровать, Рома укутался в одеяло с головой. Старое, потертое, но теплое. За окном шумел дождь.

Он вспомнил, как принял старую таблетку антидепрессантов. Ту самую, которая осталась с того момента, как он перестал их пить. Два года он был «чистым».

А потом он вспомнил сообщение от Урсулы.

«Годовщина. 10 лет».

Десять лет. Треть его жизни. Столько бы еще не вспоминать.

— Хватит, — сказал он твердо, хотя в голосе не было ни грамма твердости. — Об этом уж тем более не надо.

Он открыл приложение аптеки на телефоне. Пальцы, еще мокрые и дрожащие, с трудом попадали по буквам. Он нашел те самые антидепрессанты, которые помогли ему справиться с тем кошмаром. Тем, который закончился, как казалось, пару лет назад. Пачку надо будет заказать, как только это будет возможно. А теперь надо поспать.

Рома закрыл глаза и уснул, но теперь ему уже ничего не снилось.

Глава 2. "Любви точка нет"

Питерское утро встретило Оливию серым, мокрым небом и противным мелким дождём, который, казалось, и не собирался заканчиваться никогда. Около половины седьмого утра она уже стояла возле дома сестры, укутавшись в легкое пальто, которое совершенно не спасало от промозглого ветра. Хорошо хоть зонт валялся в машине.

Спальный район Питера жил своей размеренной, сонной жизнью: редкие прохожие с помятыми лицами торопились к остановкам, где-то лаяла собака, которую выгуливал такой же сонный хозяин, а из приоткрытой форточки первого этажа, на раме которой спал жирный кот, доносился запах жареных котлет.

Она открыла дверь и шагнула в тёмный коридор. В нем не было окон, двери же были закрыты, поэтому не было и света. На ощупь девушка нашла вешалку, повесила промокшее пальто, и в этот момент что-то хрустнуло. Очень громко и выразительно. С явным намёком на то, что это «что-то» было явно не рассчитано на вес даже лёгкой верхней одежды.

Полка, которая все это время держалась с Божьей помощью, рухнула вниз вместе со всеми куртками и пуховиками.

— Ой, — сказала Оливия лишь в пустоту.

В ответ из спальни донеслось сразу несколько звуков. Сначала — резкое скидывание одеяла, затем переходящее в топот босых ног по паркету, и следом — приглушённое матерное слово. Когда Диана выбежала из спальни, в руке у неё был большой тесак.

— Ди, — только и смогла выдавить Оливия, глядя на сестру. — Откуда это у вас в спальне?

— Ты меня напугала, — выдохнула Диана, опуская нож и только сейчас осознавая, что он всё ещё у неё в руке. Она переложила его на книжную полку. — Что так рано? — она взглянула на часы над дверью в кухню, чертыхнулась и побежала обратно. — Петь, ты опаздываешь!

— А ты нет? — донеслось из спальни.

— У меня выходной! В планах лишь сон.

— И что, выспалась? — С иронией спросил голос Петра.

— Сутки впереди, — донеслось уже менее сонно.

В спальне послышался шорох — теперь уже муж Дианы собирался.

Оливия, оставив разгром в прихожей на совести кривых рук местного мастера, прошла на кухню. Это было святое место — центр вселенной в квартире с двумя детьми.

Кухня оказалась уютной. В том смысле, в каком уютными бывают комнаты, где живут реальные люди, а не дизайнеры из журнала. Гарнитур из светлого дуба — Диана с Петей, как оказалось, делали ремонт всего год назад, когда совпали звезды, свободное время и внезапная премия Петра (плюс они решили не ехать в Турцию, потому что дети боялись самолётов, а лететь на поезде куда-либо было лень). Столешница была белой — слишком белой для семьи с двумя мальчишками.

На подоконнике стояли три кактуса. Два из них были мертвы окончательно и бесповоротно — они были коричневые, сморщенные. Третий держался — из принципа, наверное. Или вредности. Или просто потому, что дети поливали его по настроению, которое менялось сто раз на день.

— Что ты устроила в прихожей? — спросила Диана, входя наконец на кухню. Она успела натянуть джинсы и свитер, но волосы по-прежнему торчали в разные стороны. — Я теперь до обеда буду это разгребать.

— Это случайно получилось, — Оливия виновато улыбнулась. — Вы же почините?

— Ну уж придется. — Диана вздохнула, почесала затылок и снова взглянула на часы. — Так и не ответила, почему рано?

— Ди, я пришла поздно, — Оливия села на ближайший стул, чувствуя, как внутри закипает то самое раздражение. Не на сестру — на себя. На эту странную, нелепую просьбу, которую она собиралась озвучить. В это время Диана уже ставила чайник. — Мне уже скоро улетать в следующий город. Поэтому нужно быстро с тобой поговорить. Нет времени на раскачку.

— Ну давай, — Диана села напротив и подперла щеку рукой, и её взгляд стал тем самым — старшесестринским, который видит тебя насквозь, даже когда ты пытаешься притвориться, что всё в порядке. — Только скажи, что с тобой всё хорошо. Потому что выглядишь ты — она окинула Оливию взглядом, задержавшись на синяках под глазами, которые тональный крем уже не спасал.

Оливия промолчала, потому что врать не хотелось, а правда была слишком сложной.

— Я тут подумала, — начала она осторожно, подбирая слова, — ты же сейчас в городе останешься, а других знакомых у меня нет...

— А что за интерес? — Диана насторожилась.

— Найдешь одного парня?

Диана замерла с открытым ртом — как раз в тот момент, когда хотела зевнуть. Зевок застрял где-то в горле, и она закашлялась, стуча себя по груди.

— Какого — она вытаращила глаза.

— Питерского, — кивнула Оливия, чувствуя, как щёки заливает румянец. Как же не вовремя и непонятно почему.

— А как же Кирилл? — Диана подалась вперёд, и на её лице появилось то самое выражение, которое Оливия ненавидела больше всего: «это же судьба». — Вы же так идеально смотритесь вместе!

— Ди, — Оливия перебила её, повысив голос ровно настолько, чтобы сестра поняла: шутки кончились. — Прекрати. Серьёзно. Не надоедай с этим.

— Ладно, — неожиданно легко согласилась Диана, откидываясь на спинку стула. — Но ты подробно расскажи о том, в кого ты влюбилась, и почему этот счастливчик — не Кирилл. Хотя Кирилл всё равно лучше. У него глаза голубые. Он романтик. А у того парня, какие глаза?

— Я не знаю, — честно призналась Оливия, перейдя на шепот. — Я вообще ничего о нем не знаю.

Диана молчала секунд пять, переваривая информацию, затем медленно, очень медленно уточнила:

— То есть ты хочешь, чтобы я нашла человека, о котором ты не знаешь ровным счётом ничего?

— Ну почему ничего, — Оливия почувствовала, что загнана в угол, но отступать было поздно. — Я знаю, где он живёт.

— Где живёт? — Диана подалась вперёд с такой скоростью, что стул жалобно скрипнул. Глаза загорелись азартным огнём, и Оливия поняла: она проболталась, но деваться уже некуда. — И откуда же? Ты что, следила за ним?

— Нет! — Оливия возмутилась, но возмущение вышло каким-то неубедительным. Она вспомнила школьное время, когда ее ловили на списывании. — Он просто пробегал мимо. А я случайно взяла и запомнила. Записала в телефон на всякий счастливый случай.

— Пробегал, — повторила Диана, словно пробуя слово на вкус. — Пробегал. И теперь хочешь, чтобы я пошла к тому дому и нашла тебе этого бегуна? Ли, ты в курсе, что это звучит так, будто тебе пора к психиатру?

— Диана, пожалуйста, — Оливия почувствовала, как внутри завязывается тугой, болезненный узел. — Просто помоги. Больше не у кого просить. Ты единственный человек, который может помочь моему женскому счастью.

Оливия знала, на что давить: на эти девчачьи сопливые хитрости, в которые сама не верила, но ради дела была готова на все. Где-то за стеной Пётр наконец нашёл свои ботинки и теперь шнуровал их с таким остервенением, будто они были виноваты во всех проблемах их семьи.

— Я не сказала, что не помогу, — наконец произнесла Диана. Она вздохнула, потёрла переносицу и вдруг хихикнула. — Боже, какие мы всё-таки дуры, когда дело касается мужчин. Ты, моя младшая сестра, звезда, у которой толпы поклонников, готова искать какого-то бегуна с улицы. А нормальный, хороший парень уже сколько-то там вздыхает по тебе и пишет лиричные тексты, которые ты потом слышишь чуть ли не каждый день. Иронично, правда?

— Ну а куда без иронии в жизни?! — ответила Оливия, и в её голосе прозвучало что-то похожее на облегчение.

Диана поднялась, подошла к окну. За стеклом моросил всё тот же мелкий, противный дождь. В прихожей было слышно, как Петя что-то сказал, попрощавшись, и вышел из квартиры.

— А с чего ты вообще взяла, что он тебе интересен? — спросила Диана, не оборачиваясь. — Ну, пробегал человек. И что? По Питеру каждую минуту кто-то куда-то бежит. Может, он просто спешил на работу, как мой сейчас. — Диана помахала мужу. — Или после нее. А если он чей-то любовник?

— Не знаю, — честно сказала Оливия, чувствуя, что должна объяснить, но слова не находятся. — Он был таким разбитым. Знаешь, когда человек бежит не потому, что торопится, а потому что убегает. У него в глазах была такая тоска, что у меня сердце сжалось. Я не могла пройти мимо.

— По-матерински сжалось? — спросила Диана с какой-то странной, почти грустной улыбкой.

— По-человечески.

Диана вернулась к столу, села, взяла чайник — вода уже давно вскипела и выключилась сама — никто этого не заметил, словно этого и не было, и разлила кипяток по кружкам, плеснула заварки — крепкой, почти чёрной. Подвинула одну кружку сестре.

— А как я его найду? — спросила она деловито, и Оливия поняла — Диана согласилась. — Не по описанию же или фотороботу.

— Есть фото — сняла с твоего видеорегистратора, — Оливия достала телефон, открыла галерею, нашла тот самый кадр с бегущим парнем. Благо, в машине Дианы стояла хорошая камера. На фото был смазанный силуэт на фоне кустов сирени. Но узнать его можно было.

Диана взяла телефон, приблизила фотографию и рассмотрела.

— Кто вообще носит баклажановые пиджаки?

— Элита Питера. Ты не в курсе? — усмехнулась Оливия.

— Ладно, — Диана вернула телефон. — Сбрось адрес и фото. Я попробую. Главное — не спалиться. А то подойдет какая-нибудь тётя в халате и скажет обо мне: «Мошенница».

— Спасибо, — выдохнула Оливия, и на душе стало легче. Не намного — но хотя бы чуть-чуть. — Это для меня важно.

Глава 3. "Неболей"

Рома проснулся от того, что кто-то настойчиво, с методичностью отбойного молотка, долбил ему в висок. Сначала он подумал — соседи сверху затеяли ремонт. Лишь потом до него дошло, что это его собственный пульс.

Он лежал на кровати в позе эмбриона, запутавшись в олеяле. За окном уже давно был не день — были сумерки, на небе плавали тяжелые синие тучи.

Рома перевернулся на бок, и его желудок издал такой звук, будто там, внутри, поселился голодный и очень злой чихуахуа.

— Ясно, — констатировал он, хлопая по животу. — И ты тоже недоволен.

Он ничего не сделал за весь день. Вообще ничего. Он просто спал. Или не спал, а лежал с закрытыми глазами, периодически проваливаясь в липкое забытье.

Рома перевернулся на спину и уставился в окно. За стеклом медленно, с достоинством человека, который никуда не спешит, садилось солнце.

— Так, — сказал он себе, когда понял, что дальше лежать бесполезно. — Пора вставать.

Он сел на кровати. Мир накренился, потом выровнялся и снова накренился — видимо, вестибулярный аппарат тоже решил взять выходной. Рома зажмурился на секунду, глубоко вздохнул, подождал, пока стены вернутся на свои места, и только потом открыл глаза.

— Всё, — сказал он громко, с вызовом, как перед прыжком в холодную воду.

Он выбросил ногами одеяло, которое обиженно шлёпнулось на пол.

Квартира у Ромы была типичной питерской однокомнатной квартиркой. Ванная комната располагалась сразу возле входа — умное архитектурное решение, позволяющее гостю сразу оценить уровень комфорта, не заходя вглубь. Но сейчас туда лучше не заглядывать.

Кухня практически сливалась с комнатой — их разделяла только барная стойка.

Вдоль одной стены стоял старый шкаф-купе, дверцы которого открывались только после третьей попытки, особенно тяжко, когда не было настроения. Кровать занимала центральное место — потому что в однокомнатной квартире кровать — это не просто мебель, это центр вселенной, место работы, отдыха и приёма пищи по выходным и по вечерам после работы.

Телевизор висел на стене напротив кровати — плазма. Под ним стоял письменный стол с ноутбуком. Стол был завален какими-то книгами по психологии, которые он открывал раз в полгода, чтобы убедиться, что они всё ещё там и парой произведений русской классики. Стул тоже был старый, с круглой деревянной сидушкой, на которой было неудобно сидеть дольше часа. Но Рома уже привык.

И во всём этом великолепии Рома пытался найти свой телефон, который вскоре, как оказалось, лежал под кроватью.

Он включил экран и вспомнил, что хотел заказать таблетки. Но решил, что купит их сам, когда вернется.

На телефон стало приходить множество сообщений. Они сыпались одно за другим, как конфетти на новогоднем корпоративе, только вместо радости вызывали чувство лёгкой паники.

Первой он заметил уведомления от Риты: она явно о нем беспокоилась.

Потом — Ксюша: она не могла до него дозвониться. Рома с сестрой уже не общался несколько дней.

Но сейчас было не до них. Особенно, когда он увидел, что на экране высветилось имя Ангелины. Этого он и искал, признаться.

Он смотрел на уведомление и чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжёлое.

Сообщений от неё было шесть, в которых она просила объяснить, почему он ее избегает, когда ей казалось, что они все обсудили и решили.

Пару раз глубоко вдохнув, он набрал ее номер.

— Рома? — голос Ангелины был встревоженным, с той самой ноткой, которая могла быть и беспокойством, и страхом. — Алло? Ты слышишь?

— Мы... — начал он и запнулся. Собственный голос звучал как чужой. — Мы можем встретиться через час в парке на Таврической?

— Да, конечно, — в её голосе послышалось облегчение, смешанное с любопытством.

Он сразу же отключился, не дав ей сказать больше ни слова. Нужно соблюдать хладнокровие и следовать намеченному плану.

Рома зашел в ванную и посмотрел на себя в зеркало. Вернее, в то, что осталось от него после вчерашнего. У него было только одно зеркало, но теперь там красовалась пустая рама с торчащими осколками по краям.

В этом осколочном хаосе он разглядел своё отражение: волосы стояли дыбом, как у человека, который только что пережил ураган или, очень плохую стрижку. Синяки под глазами стали меньше видны, но лицо было помятым, бледным, с серым оттенком, как у тех, кто проводит слишком много времени взаперти за компьютером.

Только сейчас он заметил, что до сих пор не одет. Парень нашел мятую, но относительно чистую футболку, джинсы, которые не требовали стирки (по крайней мере, он так думал), захватил куртку, натянул кроссовки, даже не завязывая шнурки. Просто засунул их внутрь, как делал в детстве, когда еще не умел их завязывать.

Схватил ключи, выскочил в подъезд и только на первом этаже понял, что забыл закрыть дверь. Пришлось возвращаться.

— Соберись, — сказал он себе, выходя наконец на улицу, слегка дав себе пощечину.

На улице его встретил Питер во всей своей красе. Лужи были везде — большие и маленькие, глубокие и не очень. Они отражали серое небо, серые дома и серое настроение Ромы. Но дождя не было. Дождь кончился, оставив после себя только сырость, запах мокрого асфальта и то особенное питерское настроение, которое невозможно описать словами — его можно только прочувствовать.

Майский воздух ударил в нос — тёплый, влажный, с запахом только-только распускающейся сирени и чего-то сладкого, похожего на свободу. Сирень в Питере в мае — это что-то особенное. Она растёт везде: во дворах, у подъездов, вдоль дорог. Её запах смешивается с запахом Невы и бензина, и получается такой коктейль, от которого кружится голова.

Рома даже зажмурился на секунду, впитывая этот запах, как губка. Ему так надоел спертый, застоявшийся воздух своей комнаты с примесью несвежего белья и невынесенного мусора.

— Надо было хотя бы открыть окно перед уходом, — мелькнула запоздалая мысль.

Спустя несколько минут головная боль, которая терзала его с самого утра, начала отступать, оставив после себя только лёгкое, почти приятное головокружение.

Рома достал беспроводные наушники, вставил один из них в левое ухо и включил первый попавшийся плейлист. Саксофон заныл на высоких нотах, вытесняя из головы лишние мысли.

— Это, конечно, не Илона, но тоже неплохо.

Он зашагал быстрее, стараясь не думать. Но Рома вспомнил о Рите. О чем же она хотела поговорить? Она нашла Илью? Или что-то еще стряслось? Он вспомнил их предпоследний разговор — ту её фразу: «Кажется, я определилась». Она тогда так и не сказала, с кем. С Ильёй? С Генрихом? Или решила остаться одна? По крайней мере, первый вариант уже невозможен.

— Надо будет завтра утром зайти к ней, — решил он вслух. — Там уже я буду в норме, потому что вернусь на протоптанную дорожку.

И он зашел в ближайшую аптеку. Маленькое помещение с белыми стенами, стеллажами, заставленными коробками, и запахом лекарств.

— Здравствуйте, — сказала женщина лет пятидесяти с добрым лицом и уставшими глазами. — Что Вам нужно?

Рома назвал марку антидепрессантов. Она понимающе кивнула, не задавая лишних вопросов.

Вскоре парень даже не заметил, как дошел до парка. Ноги сами принесли его туда, будто знали дорогу лучше головы. Таврический сад — одно из тех мест в Питере, где можно спрятаться от суеты.

Он нашёл пустую скамейку недалеко от входа. Сев на нее, тут же вскочил — скамейка была мокрой. Вчерашний дождь и сегодняшняя сырость сделали своё дело. К тому же снова начал накрапывать дождь — мелкий и противный.

Рома пошел искать место с укрытием. И нашел сегодня беседку пустой — видимо, дождь отпугнул всех желающих. Рома зашёл внутрь, сел на лавку — на этот раз сухую — и написал Ангелине, где его искать.

Парень решил позвонить Ксюше, пока есть время, но сестра не взяла трубку.

Он сидел в беседке, смотрел на дождь, который превратился из мелкого в крупный, и ждал. Ждал, когда в конце аллеи появится знакомая фигура. Ждал, когда её шаги зашуршат по мокрым листьям. Ждал, когда она войдёт в беседку и сядет напротив.

И она пришла. Ангелина шла по аллее быстрым шагом — не шла, а почти бежала. И даже на расстоянии было заметно, как она напряжена. Плечи сжаты, руки сжимают сумку так, что побелели костяшки, взгляд прикован к нему.

Дождь усилился. Крупные, тяжёлые капли барабанили по листьям, по асфальту, по крыше беседки. Создавали такой шум, что казалось, будто кто-то играет на барабанах — не очень талантливо, зато очень громко.

— Привет, — сказала она, запыхавшись, неловко, словно увиделись впервые в жизни. Волосы её слегка намокли, но она, кажется, этого не замечала. Вся её энергия была направлена на то, чтобы успеть объяснить. — Что стряслось? Вчера мы не определились до конца, что с нами...

— Мы — это кто? — спросил Рома, и в его голосе прозвучала холодная, почти агрессивная нотка.

Ангелина непонимающе, со страхом в глазах смотрела на него. В её карих глазах плескалась растерянность.

— Наверно, ты и Фил, — Рома надавил на последнее слово, и оно прозвучало как приговор. — Я видел вас вчера.

Ангелина сделала шаг вперёд.

— Рома, это совсем не то...

— Что я подумал, — закончил за нее парень. Голос его стал тише, но от этого не легче. — А теперь я скажу, чтобы ты поняла меня так и никак иначе. Недвусмысленно.

Он замолчал на секунду, собираясь с мыслями. Дождь продолжал барабанить по крыше.

— Ангелина, прошу Вас пройти на... — Он закончил фразу неприличным жестом.

Затем он поклонился и вышел в дождь. В дождь, в котором можно было заблудиться. Настолько плотным он был — стена воды, сквозь которую едва пробивался свет фонарей.

— Подожди! — крикнула Ангелина.

Но он уже бежал по мокрым аллеям, по лужам, по листьям, которые прилипали к кроссовкам.

Он не смотрел на часы. Просто бежал, иногда переходя на шаг, когда сердце начинало выпрыгивать из груди. Потом снова бежал.

Дождь не утихал. Он хлестал по лицу, по плечам, по спине, и Рома был благодарен этому дождю, потому что он давал ему чувство очищения.

Он открыл дверь в подъезд — тяжёлую, старую, с облупившейся краской — и уже хотел войти, как сзади услышал хлюпанье.

Он обернулся. К нему подбежала Ангелина. Вся мокрая и запыхвшаяся. Волосы прилипли к лицу, одежда облепила тело, из кроссовок при каждом шаге выплёскивалась вода. В руке она держала зонт — почему-то закрытый, как будто она бежала за ним, даже не пытаясь укрыться. Она затолкала его в подъезд, и они оказались вдвоём в полумраке лестничной клетки, где пахло сыростью.

— Ты не поняла, что я тебе сказал? — спросил Рома, и голос его был тихим, но в этой тишине звенела сталь. — Тебе повторить?

— Пожалуйста, — сказала она, и голос её дрожал после бега. — Дай тебе всё объяснить.

— Не поверишь, как сильно бесит эта фраза, — усмехнулся Рома.

— Но так и есть, — тихо сказала Ангелина. — Ты не так всё понял.

— Отстань от меня, — сказал он устало, начиная подниматься по лестнице на свой этаж. Ступеньки скрипели под его мокрыми кроссовками. — Уйди.

— Нет, — сказала она, и в этом «нет» было столько упрямства, что Рома на секунду восхитился. — Не уйду. Пока ты меня не выслушаешь — не уйду.

Она шла за ним по лестнице, и её шаги звучали эхом в пустом подъезде.

Рома подошёл к своей двери, достал ключи, открыл. Шагнул внутрь. И уже хотел захлопнуть дверь перед её носом — просто и без лишних слов. Но рука замерла на ручке.

Он вспомнил прошлый раз, как не выслушал, как разорвал все связи, как потом жалел, как корил себя за то, что не дал человеку шанса.

— Ладно, — сказал он, отступая вглубь коридора и оставляя дверь открытой. —Давай, мочи.

— Я не выходила замуж, — сказала Ангелина.

Рома замер. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Оно забилось с такой силой, что, казалось, разорвёт грудную клетку.

— Что? — переспросил он. Голос сел, превратился в шёпот.

— Я не выходила замуж, — повторила она громче. — Это была инсценировка.

— Ты шутишь? — спросил он.

— Никакая это не шутка, — перебила она. — Мы помогали своим родителям.

Рома смотрел на неё долгих пять секунд. Где-то вдалеке завыла сирена — скорая, полиция, пожарные — кто-то, кому было хуже, чем им.

— Заходи же, — сказал Рома. — Но предупреждаю: если это очередной розыгрыш, я тебя...

— Не розыгрыш, — снова перебила она, переступая порог и закрывая за собой дверь. — Обещаю. Я расскажу всю правду.

В квартире было темно, только уличные фонари пробивались сквозь мокрые стёкла, рисуя на полу причудливые тени.

— Садись, — сказал он, кивнув на единственный стул у стола, включая свет и подавая полотенце. — Вытрись и рассказывай.

Дождь за окном продолжал свою бесконечную песню — монотонную, убаюкивающую, странно успокаивающую.

Глава 4. "Феникс"

— У нас гости? — спросила я у пустоты, вешая ключи на крючок.

Из гостиной доносились приглушённые голоса. Знакомый бас отца, мягкий тембр мамы, и ещё двое — мужской и женский, которые вызывали у меня смутное чувство тревоги.

Гостиная встретила меня полумраком. Шторы были задёрнуты. Люстра горела в полную силу, но её золотистый свет почему-то не делал комнату уютнее. Напротив, он высвечивал каждую морщинку на лицах, каждый напряжённый уголок губ. Я вошла и увидела не двоих, а троих незнакомых человек. Ну как незнакомых. Точнее людей, которые пришли к нам. А так я знаю их всю свою жизнь.

Мой лучший друг детства, Филипп, или как его называют близкие - Фил, сидел на диване, забросив одну ногу на другую. Рядом с ним расположились его родители: Владимир Евгеньевич и Марина Александровна. Те самые, которые когда-то водили нас с Филом в зоопарк и кормили мороженым.

Мужчина сидел в кресле, положив руки на колени. Его осанка была такой прямой, что, казалось, он проглотил стальной шест, поэтому никогда больше не разогнется. Его жена — идеальная выправка, лёгкая улыбка, волосы уложены так, что ни один волосок не смел выбиться из строя.

— Ангелина! — мама поднялась с кресла, и её лицо расплылось в той самой улыбке, которая означала: «Дочь, ничего не спрашивай раньше времени». — Проходи, садись.

— Вы сегодня какие-то странные, — сказала я, осторожно приближаясь.

— Садись, — повторил уже отец, и это было уже не предложение, а приказ в мягкой оболочке.

Я села в кресло напротив Фила. Он выглядел напряжённо, размахивая ногой, как человек, который знает страшную тайну и вот-вот лопнет от желания её рассказать.

— Мы начинаем одну игру. Но для этого нам необходима твоя помощь, — начал отец.

— Серьёзно? — я почувствовала, как внутри закипает любопытство, смешанное с тревогой. — И что же я должна делать? Вы же меня никогда не подпускали к своим делам.

Отец всегда меня оберегал. Тщательно, как садовод — редкий цветок, который боится сорняков. «Не хочу, чтобы ты в чём-то нуждалась», — всегда говорил он. «Даже в работе», — добавлял он мысленно, я это чувствовала.

— Тебе нужно повысить статус Марины Александровны в глазах других людей, — сказал папа и кивнул в сторону матери Фила.

Я посмотрела на неё. Марина Александровна улыбнулась мне той улыбкой, которая бывает у людей, привыкших просить, но не к отказу.

— Но что я могу? — спросила я, переводя взгляд с неё на отца.

— Тебе поможет Филипп, — отец кивнул на парня. — Вам всего лишь нужно пожениться.

— Что?! — Громкость моего голоса, наверное, достигла такого уровня, что соседи могли подумать, что у нас начался бытовой конфликт. — Вы с ума сошли?!

— Ангелина, — мама положила руку на моё плечо. — Успокойся, пожалуйста. Дай нам объяснить.

— Нечего объяснять! — я дёрнула плечом. — Я не буду выходить замуж за друга детства!

— Гелечка, пойми, — вдруг начала Марина Александровна, и её голос был на удивление мягким и тёплым. — Это не по-настоящему. Мы прекрасно понимаем ваши чувства и не позволили бы откатить нас на двести лет назад, где детей не спрашивали, кого им любить.

Я замерла. Это было неожиданно. Она поняла, что завладела моим вниманием и продолжила.

— Я лишь прошу тебя после как бы свадьбы быть на публике вместе с моим сыном сначала до сентября, до выборов, — она сделала паузу, видимо, давая мне время переварить. — А потом ещё хотя бы полгода. Для моей политической карьеры это будет прекрасно.

— К тому же это пойдет на пользу и твоей семье, — вставил Владимир Евгеньевич. Он говорил буднично, как о покупке продуктов, но в его глазах была сталь человека, который привык договариваться.

Фил поднялся и подошёл ко мне, положив руку на плечо — по-дружески.

— Ты же знаешь, у меня есть Алена, — сказал он тихо. — Я согласился, потому что она понимает: это фальшь. И верит мне и моей семье. Но не хочет отношений, основанных на лжи. Она желает настоящего счастья.

Я посмотрела в его глаза — честные, открытые, цвета крепкого чая. Таким Фил был всегда. Он не умел врать. Даже в детстве, когда мы воровали печенье из буфета, он краснел так, что его выдавало всё лицо. Если он говорит, что девушка в курсе и согласна — значит, так оно и есть.

Я переводила взгляд с каждого присутствующего. Мама смотрела с надеждой и лёгкой виной. Отец — с уверенностью, что я соглашусь. Фил — с извинением, как будто уже знал ответ. Его родители — с ожиданием.

И в этот момент во мне что-то щёлкнуло.

Я вдруг поняла: это будет моя первая работа. Странная и нелепая, но — работа. Возможность быть наконец взрослой и самостоятельной.

Тяжело вздохнув и сложив руки на груди, я уставилась в потолок, делая вид, что размышляю.

— Ладно, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал не слишком радостно, но и не слишком уныло. — Я согласна, но при одном условии.

— Каком? — спросил отец, насторожившись.

— Вы мне расскажете, зачем всё это нам.

Отец переглянулся с Владимиром Евгеньевичем. Тот чуть заметно кивнул.

— Естественно, — сказал папа. — Ты имеешь право знать, но не сейчас.

Марина Александровна выдохнула с таким облегчением, будто только что ей удалось выйти сухой из воды после передряги. Владимир Евгеньевич одобрительно хмыкнул. Фил пожал мою руку — с чувством, как в тот раз, когда мы выиграли в школьной эстафете.

— Наш HR-менеджер, — продолжил отец, возвращаясь к деловому тону, — он должен уже подойти. Парень считает, что для начала вам необходимо начать работать не у своих родственников и не на руководящих должностях. Чтобы всё это выглядело так, будто вы ближе к обычным людям.

— То есть я должна притворяться, что я бедная и несчастная? — уточнила я.

— Нет, — отец хмыкнул. — Ты должна притворяться, что ты обычная девушка, которая ищет работу, но не имеет связей.

— А если я не умею притворяться? — спросила я.

— Ангелина, ты пару раз в детстве притворялась, что у тебя температура, чтобы не идти на контрольную по математике, — напомнил Фил. — У тебя отлично получается.

— Зачем ты им рассказал? — я слегка локтем толкнула его в бок, невинно улыбнувшись родителям. — Он перепутал меня с кем-то ДРУГИМ. Да, Фил?

Парень, терев бок, лишь с ухмылкой кивнул.

— Фил сейчас работает в моём отеле управляющим, — продолжал Владимир Евгеньевич, не обращая внимания на наши перепалки. — Но я скоро его продам своему старому другу. Тогда Фила можно будет оставить там в качестве кого-нибудь другого — по должности, ниже по статусу. Когда руководство сменится, думаю, можно Ангелину тоже туда устроить. Может быть, в качестве портье. Или кем-то ещё.

Я вытаращила глаза.

— Портье? — переспросила я, надеясь, что ослышалась. — Это те люди, которые стоят на ресепшене и улыбаются всем, даже если внутри всё кипит?

— Именно, — кивнул Владимир Евгеньевич, усмехнувшись. Он явно забавлялся моей реакцией.

— Ну уж нет. Я не проработаю там и недели. Этим же звоночком кому-нибудь врежу по голове.

— Где тогда хочешь? — спросила с заботой мама.

— Да я вообще ничего не умею...

— У тебя же золотая медаль, — вступился отец. — И музыкальная школа по классу пения и фортепиано. Ты выступала на городских конкурсах.

— Ага, а еще я дважды бросала институт.

— Всё равно, — отрезал он. — Ты у нас и несостоявшийся переводчик, и неудавшийся модельер.

— Такого в моём отеле нет, — заметил Владимир Евгеньевич задумчиво. — Хотя живая музыка была бы кстати. Сейчас постояльцы любят атмосферу.

— Тогда новое руководство должно ввести изменения, — предложил мой отец.

— Их нужно к этому подтолкнуть, — кивнул Владимир Евгеньевич. — Я спрошу у Ильи, как это можно будет организовать.

Интересно, а Илья — это тот самый человек, который будет нашим куратором? Тот, кто будет дёргать за ниточки, пока мы будем играть роли?

— Итак, Ангелина и Филипп, — отец Фила посмотрел на нас поверх очков. — Вам необходимо будет пожениться в начале мая.

— Но это уже меньше, чем через месяц! — воскликнула я.

— Не переживай, мы всё успеем, — успокоил меня папа. — У нас есть люди, которые занимаются организацией свадеб. А вот, похоже, и Илья.

В дверь позвонили. Мама пошла открывать, и через пару минут в гостиную вошёл мужчина. Высокий, подтянутый, в идеально сидящем тёмно-синем костюме. Волосы уложены с небрежной элегантностью, взгляд — цепкий, изучающий, как у рентгеновского аппарата. На вид — лет тридцать, но с таким выражением лица, будто он видел всё и его уже ничем не удивить.

— Добрый день, — сказал он, окидывая комнату быстрым взглядом. — Илья Игоревич.

Мы обменялись любезностями. Я пожала его твёрдую, сухую ладонь. Рукопожатие было коротким, деловым — ровно настолько, чтобы не нарушить приличий, но и не дать лишнего повода для фамильярности.

— Илья, — начал Владимир Евгеньевич, когда церемония знакомства завершилась. — Нам нужно устроить Ангелину в «Феникс» с новым владельцем. В качестве пианистки или певицы.

Илья взглянул на меня. Я почувствовала, как его взгляд прошёлся по моему лицу, по плечам, по рукам — оценивающе, профессионально, как на смотринах.

— Мне нужно над этим подумать, — сказал он, наконец отводя взгляд. — Узнать, кто в итоге будет управлять отелем после сделки. Тогда и решим, какие возможности появятся.

— Хорошо, — кивнул Владимир Евгеньевич. — Дети, пока можете расслабиться. А потом у вас начнётся трудный период, где нужно будет много думать и работать. Вам в этом поможет Илья.

Родители вышли, оставив нас втроём. Фил вернулся на диван и уставился в свои руки — такая знакомая поза, когда он о чём-то глубоко задумывался. Илья же обвёл комнату взглядом, проверяя, нет ли лишних ушей, и только потом заговорил.

— Самое главное, — сказал он, и в его голосе зазвенела сталь. — Не рассказывайте никому об этом. Ни друзьям, ни коллегам, ни случайным знакомым. Ядро, которое вы понесёте, должно оставаться внутри этой комнаты. В противном случае вся правда выйдет наружу, и наша миссия провалена. Вам понятно?

***

— Не переживай, всё было хорошо, — сказал Илья.

Мы стояли около лифта в «Фемале», и я всё ещё не могла отдышаться после прослушивания.

— Я давно не практиковалась, — ответила я, чувствуя, как слова застревают в горле.

— Через несколько дней, — продолжил Илья, — приедет журналист, который сфотографирует, как Фил делает тебе предложение в отеле. Нужно будет выразить крайнее удивление и радость от этого поступка. Надо потренироваться.

— Хорошо, — кивнула я, до сих пор нервничая.

— Опять этот что-то вынюхивает, — вдруг тихо сказал Илья, кивнув куда-то в сторону ресторана.

Я посмотрела украдкой и увидела того странного парня. Он весь кастинг сидел в ресторане не с оценивающими нас людьми, а отдельно, на высоком стуле у барной стойки.

— Кто это? — спросила я.

— Отельный психолог, — бросил Илья, и в его голосе послышалось раздражение. — Суется, куда не надо. Узнает что-нибудь — все планы рухнут.

— Он настолько опасен? — спросила я.

— Не знаю, — честно ответил Илья. — Но он слишком любопытен. А любопытство, как известно, до добра не доводит.

— Особенно когда есть что скрывать, — заметила я.

Илья покосился на меня, но ничего не сказал.

— Ладно, я пойду, — сказал он, поправляя пиджак. — Не даём ему повода всё испортить. И меньше встречаемся в отеле. С Филом можешь, со мной — нет.

Проводила его взглядом, потом перевела взгляд на того парня. И вдруг я решила, что смогу его очаровать и отвести от нашей операции.

Глупая мысль. Очень глупая. Потому что он не повёлся и был неразговорчив.

Когда я вернулась домой, то сразу набрала Илью.

— У нас проблема, — сказала я без предисловий. — Тот психолог задавал вопросы про нас с тобой.

— Я придумаю, как это решить, — ответил Илья после долгой паузы. — Не дёргайся. Делай вид, что ничего не происходит. И держись от него подальше.

Я сбросила звонок и уставилась в потолок. Какая же я актриса, если меня так легко вычислить?

***

Через пару дней я увиделась с Филом в его квартире — обычной холостяцкой берлоге, где на кухне стояла только одна кружка, а на столе — ноутбук и пульт от телевизора. Похоже, он не живет со своей девушкой. И это было логично — как потом объяснить прессе, если заметят их вместе, когда свадьба с другой?

— Я так и не понял, зачем мне Илья сказал украсть латексные трусы той звезды, что у нас заселилась, — сказал Фил, помешивая остывший чай. — Он их забрал. А толку? Никакого. Если только он не извращенец? Или коллекционер?

Я слушала и чувствовала, как внутри закипают подозрения. Илья хотел подставить Рому — это было очевидно. Чтобы его выгнали из отеля? Чтобы выставить психолога в невыгодном свете? Или это знак, чтобы тот не лез?

Но самое странное: Илья до сих пор не реализовал этот план, потому что Рома был ещё не нейтрализован. Я не понимала, почему. И это беспокоило меня даже больше, чем сам факт готовящейся подставы.

— Может, он ждёт подходящего момента, — предположила я, пожав плечами. — Или что-то пошло не так.

— Или просто передумал, — хмыкнул Фил. — Не знаю. Мне всё это уже надоело. Хочется, чтобы этот спектакль поскорее закончился.

— Мне тоже, — тихо сказала я.

— К тому же некоторые в отели хотят ему отомстить за свой приезд. В ход пойдет томатный сок. Я не в восторге, но в коллектив нужно войти. Ведь все ребята новые, пришлось уволить весь прошлый персонал, поскольку могли проговориться, что я бывший управдяющий.

***

Всё пошло не по плану. День за днём, разговор за разговором — незаметно, как вода точит камень — этот странный психолог начинал мне нравиться.

Сначала я думала, что это часть плана. Я подойду к нему, стану навязчивой, буду задавать вопросы, сбивать его с толку своей настойчивостью. Пусть запутается в своих мыслях, пусть перестанет меня анализировать. Это была классическая тактика: отвлеки врага, заставь его думать о тебе, а не о твоих секретах.

Но враг оказался слишком привлекательным.

Я ловила себя на том, что радуюсь, когда вижу его. Что сердце начинает биться быстрее, когда я слышу его голос — с этой вечной иронией, с лёгкой хрипотцой, с такой усталостью, которую он так тщательно прятал за улыбками.

Сначала он был букой. Отвечал кратко, смотрел исподлобья, делал вид, что я ему мешаю. Но потом, незаметно для себя, начал улыбаться. Начал шутить. Начал задавать встречные вопросы.

И я поняла: все получилось. Я ему нравлюсь.

А он мне? Я уже не понимала, где заканчивается игра и начинается что-то настоящее.

Лишь понимала, что стоило держаться от него дальше.

***

Однажды мне написал Фил. В сообщениях он просил ему помочь: посидеть с сумкой того самого журналюги. Тот, видимо, не узнал жениха. Не подумав, я попросила Рому помочь Филу. Я же не знала, к чему это приведет.

Когда всё случилось — когда Фил опустился на колено в ресторане, когда достал ту самую коробочку, когда открыл её, показывая кольцо, — я не была готова.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Каждая девушка была бы рада такому предложению. Но не я. Потому что рядом, за барной стойкой, стоял Рома, который смотрел на нас с таким лицом, будто его ударили ножом в спину.

Я как только могла отыгрывала роль. Удивление. Радость. Слёзы счастья — у меня они были настоящими, только это было не от восторженных чувств.

Когда Рома ушёл — я заметила, как он ушел из ресторана, — я смогла вымолвить «да».

Фил надел мне кольцо на палец. Оно было холодным и чужим. Я улыбнулась — той самой улыбкой, которую репетировала перед зеркалом. И почувствовала, как внутри что-то увяло.

Вечером после «предложения» мы зашли к Илье в кабинет вместе с Филом, У хозяйки был выходной — и слава богу, потому что объяснять ей, почему в её отеле устроили цирк, было бы выше моих сил.

На столе лежали какие-то бумаги, планшет, два телефона и черная сумка. Илья устроился в кресле.

— Итак, ребята, — сказал Илья, когда мы сели. В его голосе не было радости, только деловая сухость. — Вы молодцы. Всё сделали замечательно. Каждый поверил в ваше выступление. Теперь свадьба. Она будет завтра в отеле.

— Завтра?! — голос Фила заглох. — Это как-то...

— В отеле?! — я перебила его. — Прямо здесь?

— Да, — Илья кивнул, не обращая внимания на наше возмущение. — Нужно сделать это скорее, чтобы никто не опомнился и не испортил нам. К тому же я завтра уезжаю чуть раньше вашей свадьбы.

— Уезжаете? — спросила я, чувствуя, как внутри нарастает тревога.

— Да, срочные дела, — он поднялся, давая понять, что разговор окончен. — Поэтому нужно скорее закончить этот этап. Всё готово: завтра лишь украсят зал и расставят все, как надо. Поэтому моя миссия завершена.

Мы с Филом переглянулись. Что ещё нам оставалось?

Остаток вечера и следующий день я провела в каком-то липком, тягучем страхе. Я боялась, что Рома увидит нашу свадьбу. Что он посмотрит на меня в белом платье и поймёт, что я — лгунья.