Czytaj książkę: «Антициник. Путеводитель для разочарованных идеалистов»

Name: Антициник. Путеводитель для разочарованных идеалистов
Author: Джамиль Заки
ISBN: 978-5-389-31792-5

Czcionka:

Посвящается Луизе и Альме

Надежда – это не лотерейный билет, который сжимаешь в руке, сидя на диване, и чувствуешь себя счастливым… [Это] топор, которым можно сломать дверь в экстренной ситуации.
Ребекка Солнит

Jamil Zaki

“Hope for Cynics: The Surprising Science of Human Goodness”

КоЛибри^®

* * *

Не могу представить себе более актуальной темы. Надежда – это навык, и один из моих любимых психологов написал для нее руководство. Книга «Антициник» основана на увлекательном исследовании, но при этом глубоко личная и дополнена выдающимся практическим приложением с советами «попробуйте это», чтобы вырваться из ловушки цинизма.
Ангела Дакворт, автор бестселлера по версии New York Times «Упорство. Как развить в себе главное качество успешных людей»

Эмоциональные доводы в пользу надежды существовали всегда, но теперь появился и рациональный. Новая книга Джамиля Заки прекрасна, мудра и важна: это разумное, научно обоснованное и столь необходимое лекарство от того, что нас беспокоит.
Дэниел Гилберт, автор бестселлера New York Times «Спотыкаясь о счастье»

«Антициник» – актуальное руководство и дань уважения Заки своему другу, не сомневающемуся в силе надежды, добавляет этой книге трогательный, личный оттенок.
BookPage

Великолепно написанная и проникновенная, книга «Антициник» – это то социальное лекарство, которое нам всем сейчас необходимо. Книга, наполненная новейшими научными данными, практическими советами и трогательными историями Заки представляет собой вдохновляющий пример того, как каждый из нас может обратиться к большему оптимизму, взаимопониманию и радости.
Лори Сантос, профессор психологии Чандрики и Ранджана Тандона

Освежающий взгляд на то, почему «люди, вероятно, лучше, чем вы думаете»… Благодаря сердечности и академической строгости Заки должен убедить многих циников поверить в надежду.
Kirkus

Заки рисует оптимистичный, но реалистичный взгляд на текущее положение дел, не приукрашивая препятствия на пути к построению доверия во все более разобщенных обществах. Это убедит читателей, что им не нужно прятать голову в песок, чтобы представить себе более обнадеживающее будущее.
Publishers Weekly

В смутные времена мы надеемся вопреки всему, потому что у нас есть основания для надежды. И вот появляются «Антициник» с хорошими новостями не только о будущем, но и о настоящем. Данные, если их рассматривать критически, показывают, что мы менее поляризованы, неэмпатичны и злы, чем нас заставляют верить. Бояться нечего, кроме самого язвительного цинизма, и Заки предлагает необходимые противоядия от него. Эта мудрая и личная книга жизненно важна для всех нас.
Роберт Сапольски, автор бестселлера New York Times «Всё решено: Жизнь без свободы воли»

Благодаря приветливому и глубоко продуманному письму Заки современные исследования о том, как оптимизм и обнадеживающий скептицизм способствуют творческому решению проблем и развитию интеллекта, кажется, впервые воплощаются в жизнь. Похоже, что надежда действительно может быть выбором, ведущим к ощутимому улучшению результатов, – и здесь нам предлагается четкий набор логических, клинически изученных и рецензируемых доказательств.
Salon

В эпоху, когда враждебность кажется более распространенной, чем когда-либо, эта книга служит необходимым напоминанием о том, что цинизм порождает лишь цинизм. Выход в том, чтобы распространять надежду, доверие и добросовестность.
Science Magazine

* * *

Я всегда завидовал Эмилю Бруно. Мы оба были профессорами психологии. Оба изучали особенности человеческого общения через науку о мозге и надеялись, что наш труд поможет людям лучше ладить друг с другом. Часто выступали на одних и тех же конференциях и пропустили ни один бокал мартини в барах отелей, став за это время близкими друзьями.

Наверное, многие завидовали Эмилю. С выдающейся, как у бывшего игрока в регби, челюстью он привлекал к себе внимание везде, куда бы ни пошел, – а успевал он буквально повсюду. Эмиль налаживал мир в Северной Ирландии¹, путешествовал на велосипеде по Южной Африке, сражался в Монголии против местного чемпиона по борьбе. Дома в гараже он собрал автомобиль Ford Model. A еще ухаживал за пчелами и построил детям домик на дереве, который по своей продуманности переплюнет некоторые квартиры в Нью-Йорке. Профессиональные достижения Эмиля тоже впечатляют: он основал лабораторию нейробиологии мира и конфликтов при Университете Пенсильвании, где впервые были предложены научные инструменты для работы с ненавистью.

Эмиль не вписывался ни в какие жизненные рамки. Но больше всего я завидовал его умению надеяться. Это может показаться странным, учитывая, чем я зарабатываю на жизнь. Два десятка лет я изучал феномены доброты и сочувствия, рассказывал людям по всему миру о важности этих добродетелей. Я стал послом лучших ангелов человечества, которых отправляют на землю, чтобы люди начали верить друг в друга.

Но все это время у меня был секрет: по жизни я циник и склонен видеть в людях самое худшее. Эта черта проявилась рано – в семье царил хаос и мне сложно было научиться доверять другим. Со временем ситуация изменилась: благодаря новым отношениям я обрел крепкую эмоциональную опору, а еще меня сильно воодушевила наука. Исследования в лаборатории, где я работаю, показали, что для большинства людей сострадание важнее эгоизма, что благотворительность активирует те же области мозга, что и поедание шоколада, а помощь другим в преодолении стресса успокаивает нас самих [1, 2]. Вывод простой: доброта в нас становится добром для нас.

Но есть разница между знанием и принятием чего-либо. Я встречал несчастных экспертов по счастью и суетливых исследователей медитации. Порой ученые начинают исследовать как раз то, чего им не хватает в собственной жизни. Возможно, я потратил столько времени на составление карты человеческой добродетели, чтобы попытаться отыскать ее здесь, на земле.

В последнее время становится все сложнее находить в людях хорошее. Мы с Эмилем познакомились в 2010 году. За последующее десятилетие не только вырос уровень моря, но и усилились общественные разногласия, неравенство и депрессия. Часто замечательные и трудолюбивые люди из моего окружения тяжело находят работу, не говоря уже о воплощении какого-то подобия американской мечты². Я зарегистрировался в социальных сетях, чтобы следить за другими учеными, но нашел там только потоки оскорблений, лжи и продвижение личности как бренда. Калифорнийские пожары уничтожили виноградник, куда мы когда-то убегали с женой. Однажды в годовщину мы проезжали через обугленные останки и размышляли, как скоро остальной мир превратится в нечто подобное. У меня есть доказательства проявления доброты из собственных исследований и десятков других, но поскольку казалось, что мир становится все более жадным и враждебным, мои инстинкты отказывались верить науке.

Эмиль – один из немногих, с кем я делился своими сомнениями. Часто в разговорах он пытался воскресить мою надежду. Он утверждал, что наша область науки могла бы показать людям, что в них есть хорошего, и рассказать о страхах, которые скрывают это хорошее, как облака заслоняют солнце. Говорил, что мы можем указать людям путь к истинным ценностям – к общности и справедливости.

Уверенные речи Эмиля казались мне нелепыми, порой я задумывался, так ли много у нас общего на самом деле. Он наблюдал за ненавистью на пяти континентах. Откуда взялся этот оптимизм? Его жизнерадостный настрой казался принятием желаемого за действительное или блокировкой сознания.

И вот однажды мы разговаривали о его детстве, тогда я понял, как сильно ошибался. Вскоре после рождения Эмиля его мать начала слышать ужасные насмешливые голоса – оставаясь незаметными для других, они стали ее постоянными спутниками. Оказалось, что это тяжелая форма шизофрении, всю оставшуюся жизнь женщина воевала с собственным разумом, не в состоянии воспитывать сына.

В моменты, когда они были вместе, она старалась защитить Эмиля от того, что разрушало ее изнутри. Он вспоминал: «Ее тьма никогда не касалась меня. Даже если мама была в глубоком отчаянии, для меня у нее был только свет» [3]. Услышав эту историю, я понял, что Эмиль совсем не наивен. Напротив, он собственными глазами видел, как забота может расцветать в условиях безграничного отчаяния. В борьбе за лучшие человеческие стороны он не мог позволить себе роскошь видеть в людях только плохое. Его надежда – как и нежность его матери – личный дерзкий выбор.

В 2018 году надежда Эмиля подверглась новым испытаниям. Он заметил, что по вечерам экран ноутбука выглядит все тусклее, затем начались головные боли. Эмиль был нейробиологом и сразу понял, что это тревожный знак. Он сделал компьютерную томографию и обнаружил рак мозга, который унесет его жизнь два года спустя – ему будет 47 лет. Горе поразило и его самого, и его семью. Дети – четырех и шести лет – будут расти без отца. Жена Стефани останется без любимого партнера. Работа, которая длилась десятилетиями, останется незаконченной, ведь мир потеряет особое видение Эмиля.

Но в тот момент внутри него произошел новый сдвиг. Эмиль писал мне, что вдруг полностью «осознал, насколько мир прекрасен». Он сказал, что все умрут, только большинство не знает, сколько времени им отведено. Он твердо решил наполнить остаток дней смыслом и общением с другими. Сразу после операции по удалению опухоли Эмиль собрал дома группу исследователей и поставил перед ними новую задачу. «Наша цель – нечто большее, чем просто развивать науку», – настаивал он. Эмиль призвал ученых отправиться в места, разоренные войной, поговорить с несчастными людьми, заставить науку работать на благо мира: «Распространяя свет, мы можем пройти сквозь тьму».

Эмиль умер 30 сентября 2020 года [4]. Многие скорбели, ведь он был прекрасным отцом, ученым и другом. Я также оплакивал его мировоззрение. Эмиль верил, что надежда – это свет, который указывает путь. Если это так, с распространением пандемии COVID мир становился все мрачнее. Как в последние мгновения сумерек, было сложно разглядеть перед собой что-либо.

В тот год линия разлома, разделяющая мой светлый образ и мрачную скрытую личность, разрослась до размеров каньона. Я рассказывал о своей работе в школах, больницах, компаниях и возвращал людям надежду, но моя при этом давно испарилась. На онлайн-конференциях из собственной гостиной я восхвалял человеческую доброту перед людьми со всего мира, но как только гас экран, я возвращался к потоку негативных новостей.

Но интересоваться устройством человеческого разума – это моя работа, так что какое-то время спустя я начал изучать собственный цинизм – очень соблазнительное мировосприятие, мрачное и простое. На самом деле, даже слишком простое, чтобы объяснять что-либо. Я цинично ожидал от людей самого худшего, но кто дал мне на это право? Цинизм говорил мне, что будущее безнадежно, но кто знает наверняка? Как цинизм влияет на меня? А на всех нас? Вскоре я понял, что он разрушает психологическую связь между нами. Доверие, готовность показать уязвимость, то есть знак, что мы верим – другие поступят правильно. Так в отношениях между людьми проявляется надежда. Цинизм разрушает доверие, крадет совместное настоящее и уменьшает веру в будущее, которое мы можем представить.

Я часто вспоминал Эмиля. Как ему удавалось сохранять позитивный настрой, даже когда он узнал, что его жизнь скоро оборвется? Сможем ли мы действовать так же в наши темные времена? Эти вопросы отправили меня в научное путешествие, которое изменило мое мышление, и привели к личным изменениям, которые повлияли на мою жизнь. Десятки лет исследований показали, что цинизм не только вреден, он часто наивен. Надежда и доверие, напротив, гораздо чаще символизируют мудрость, чем большинство людей могут себе представить. Также это навыки, которые можно развить через действия и привычки. Жаль, что эти практики не пришли в мою жизнь раньше, но я благодарен, что они есть сейчас, и хочу поделиться.

Эта книга о том, почему так много людей живет в мыслях, в которые когда-то был погружен я, и о том, как научиться воспринимать мир, как Эмиль.

Наши с Эмилем разговоры в барах отелей не были чем-то новым. Тысячи лет люди спорят: эгоистичное человечество или щедрое, жестокое или доброе. Но в последнее время ответы на эти вопросы изменились.

Родители переехали в США в 1972 году. В том же году был запущен крупный проект социальных исследований (GSS), который помогал отслеживать пульс страны, узнавая мнения людей из всех слоев общества по самым разным вопросам. Жизнь в стране, из которой приехали родители, была не сахар. Война во Вьетнаме теряла обороты, но общественные волнения только набирали силу. Специальные агенты из администрации президента Никсона проникли в штаб-квартиру Демократической партии США, что привело к Уотергейтскому скандалу³. Расовая напряженность была на пике [5].

Но, несмотря ни на что, Америка 1972 года была утопией по сравнению с сегодняшним днем. В тот год почти 50 % американцев, по оценкам GSS, согласились, что «большинству людей можно доверять». К 2018 году показатель упал до 33 % [6]. Если бы доверие было деньгами, его падение можно было бы сравнить с падением фондового рынка в период Великой рецессии⁴ 2008 года. Но в отличие от спада экономики спад доверия необратим. И это не только американская проблема. Международный опрос, проведенный в 2022 году показал, что в 24 странах из 28 большинство людей склонны не доверять другим [7].

Человечество потеряло веру в человечество и еще больше потеряло веру в социальные институты. В период с 1970-х по 2022 год процент американцев, доверяющих президенту, сократился с 52 до 23 %, газетам – с 39 до 18 %, Конгрессу – с 42 до 7 %, а государственным школам – с 58 до 28 % [8]. Возможно, мы не зря подозреваем политиков и телевизионных комментаторов, но наш коллективный цинизм имеет последствия. Доверие не деньги, но оно жизненно важно для поддержания здоровья, процветания и демократии. Если разграбить социальный банк – все рухнет.

Когда доверие снижается, цинизм растет. Кажется, он стал фаворитом среди настроений общества в 2020-х годах. А как иначе? Современная культура переполнена хищниками, финансовыми пирамидами и пропагандой. Резонно думать, что каждый сам за себя. Но многочисленные исследования доказывают, что цинизм разрушает отношения, объединения, экономику и общество в целом.

Он вредит людям почти на всех уровнях, которые можно измерить. Десятки исследований⁵ доказывают, что циники чаще страдают от депрессии, больше пьют, меньше зарабатывают и даже умирают раньше [9–13]. В XVII веке приверженцем интеллектуального цинизма стал философ Томас Гоббс. В книге «Левиафан»⁶ он утверждает, что люди нуждаются в правительстве, которое их обуздает, ведь жизнь людей, предоставленных самим себе, «гадкая, жестокая и короткая». Такое описание цинично, но по иронии судьбы Гоббс наилучшим образом описал жизнь самих циников.

Когда я упоминаю циников, на ум может прийти конкретный образ: токсичные, ухмыляющиеся мизантропы, источающие презрение. Но на самом деле это не какая-то фиксированная категория людей, как новозеландцы или анестезиологи. Цинизм многогранен. Он проявляется в каждом из нас. Со мной цинизм жил бок о бок годами. Вопрос в том, почему многие из нас остаются с ним, хотя это причиняет боль.

Одна из причин – наша культура, которая возвеличивает цинизм и прячет его негативные стороны, распространяя три больших мифа.

Миф № 1: Цинизм – признак ума. Кого ставят в противоположность циникам? Простыми словами: деревенщину, болвана или марионетку, чей простодушный оптимизм притягивает предателей. В этот стереотип верит большинство людей: циничные люди умнее, чем не циничные. Но большинство ошибается. На самом деле циники хуже справляются с когнитивными тестами и им сложнее распознать лжецов [14, 15]. Когда мы считаем, что все вокруг взяточники, мы не особо стараемся понять, что из себя представляют люди на самом деле. Простодушные люди слепо доверяют другим, но циники никому не доверяют так же слепо.

Миф № 2: Цинизм защищает. Каждая попытка довериться – как игра в рулетку. Когда мы вверяем кому-то деньги, тайны или собственное благополучие, этот человек получает власть над нами. Большинство доверчивых людей когда-нибудь обжигаются. Мы запоминаем этот опыт, и в следующий раз довериться будет сложнее [16]. Циники никогда не доверяют, поэтому никогда не проигрывают.

Но они и не выигрывают. Никогда никому не доверять – это как скидывать карты еще до начала партии в покер. Цинизм защищает от хищников, но также лишает возможности наладить сотрудничество, полюбить, стать частью содружества – ведь все это требует доверия. И хотя мы всегда помним людей, которые нас предали, подумайте о множестве тех, кто мог бы стать другом, если бы мы открылись чуть больше.

Миф № 3: Цинизм – это добродетель. Разве надежда не привилегия? Не каждый может позволить себе довериться, особенно если однажды уже стал жертвой жестокого мира. В нашем несправедливом мире как будто бессердечно говорить жертвам, что нужно смотреть на все с оптимизмом. Возможно, оптимисты смотрят на проблемы «сквозь розовые очки», а вот циники как раз подсвечивают трудности.

Идея вполне понятна, но она устарела. Цинизм заставляет людей сосредотачиваться на недостатках, при этом исключая, что может быть лучше. Невозможно что-либо изменить, если мир – это отражение нашей покалеченной природы. Зачем тогда вообще что-то делать? На пике цинизма я был морально парализован. Я перестал волонтерить и ходить на протесты, при этом удивлялся, зачем друзья активно этим занимаются. Типичное поведение для циников – они редко ходят на выборы и участвуют в общественных движениях.

Цинизм – это не радикальное мировоззрение, это инструмент, чтобы сохранять статус-кво [17]. Все это выгодно элитам, и пропагандисты сеют недоверие, чтобы лучше контролировать людей. Коррумпированные политики, чтобы защитить себя, убеждают избирателей – воруют все. Медиакомпании торгуют осуждением и возмущением. Наш цинизм – продукт их деятельности, и этот бизнес процветает.

Наши установки влияют на то, как мы относимся к другим людям, а это, в свою очередь, формирует их ответные действия. Мысли способны изменить мир, а цинизм превращает все вокруг в место, наполненное злостью, печалью и болью. Мое мнение крайне непопулярно. Американцы стали меньше доверять друг другу, но 79 % также считают, что доверие между людьми упало слишком сильно. Мы не любим политическое соперничество, и более 80 % из нас боятся того, насколько разобщенными мы стали [18]. Большинство мечтает об обществе, построенном на сплоченности и сострадании, но цинизм убеждает: как ни старайся, будет только хуже. Поэтому мы перестаем вообще что-либо делать, и ситуация ухудшается.

Согласно древнему мифу, надежда появилась на земле как часть проклятья. Прометей украл у богов огонь, тогда Зевс отомстил за кражу «даром». Он приказал Гефесту создать первую женщину, Пандору, и подарил ее брату Прометея. Пандоре, в свою очередь, был дарован глиняный сосуд. Зевс строго настрого запретил открывать его. Но любопытство взяло верх. Пандора открыла крышку, и в мир вылетели всевозможные беды: болезни и голод, разрушающие тело, злоба и зависть, разрушающие душу, и войны, разрушающие города. Осознав, что натворила, Пандора захлопнула сосуд, оставив внутри только надежду.

Но откуда вообще она взялась там – среди наших невзгод? Некоторые думают, что надежда – единственное хорошее, что было в сосуде, но Пандора не выпустила ее и обрекла нас. Другие считают, что надежда тоже проклятье [19]. Философ Фридрих Ницше называл надежду «худшим из зол, ибо удлиняет мучения людей»⁷. Возможно, вы согласитесь. Часто надежда представляется как нечто иллюзорное и даже токсичное, она заставляет людей игнорировать свои и общемировые проблемы.

Мнения ученых насчет надежды расходятся. Психолог Ричард Лазарус писал: «Надеяться – значит верить, что что-то хорошее, чего в данный момент нет в вашей жизни, еще может материализоваться»⁸. Другими словами, надежда – это реакция на проблемы, а не уклонение от них. Оптимизм говорит нам – все будет лучше, а надежда – все может стать лучше. Оптимизм о мечтах, а надежда о действиях. Она дает людям возможность краем глаза увидеть лучший мир и мотивирует бороться за него.

Взращивать надежду может любой. Эмиль так и делал. Он видел тот же мир, что большинство из нас, но вместо того чтобы отдаться цинизму, он решил работать на благо мира и общества и жил, опираясь на свои принципы. Многим, кто был с ним знаком, и мне в том числе, позитивный настрой Эмиля казался чем-то сверхъестественным. Его темперамент, опыт и воля или какое-то волшебное сочетание этих трех ингредиентов наделило его умом и душой, которые могут стать примером для многих.

Эта книга – попытка поделиться мировосприятием Эмиля. Его жена Стефани помогла мне пообщаться с его семьей, друзьями детства, тренерами, товарищами по спортивной команде и коллегами. Я путешествовал по местам, которые были важны для него, и изучал заметки, которыми Эмиль не успел поделиться с миром. После десятков наполненных благодарностью разговоров, во время которых невозможно было сдержать слезы, я смог глубже осознать, кем был Эмиль и что сделало его таким. Однажды, неожиданно для себя, я начал ощущать его присутствие. В моменты, когда поддавался цинизму – а случалось это часто, – в голове возникал голос Эмиля: сначала изредка, потом часто; сначала тихо, потом отчетливо.

Вскоре после того, как Эмилю поставили диагноз, он писал Стефани: «Я нейробиолог и знаю, что мозг на самом деле не видит мир, он интерпретирует его. Исчезновение моего тела – это не полное исчезновение! То, чем я для тебя являюсь, – это отражение твоего ума. Я сейчас там, и был там раньше – в тебе». Во время работы над книгой я пережил необычный и важный опыт: стал свидетелем того, как Эмиль ожил в моем сознании, вернувшись из-за пределов этого мира. Он научил меня гораздо большему, чем я мог себе представить.

Теперь он научит и вас. Эмиль стремился к миру так же, как врачи стремятся к исцелению. Болезни – это отклонения в функционировании организма. Конфликты и жестокость Эмиль воспринимал как болезни общества. Вместе с коллегами он выявил триггеры, которые запускают ненависть, и разработал психологические методы лечения, позволяющие развить сострадание и снизить конфликтность.

В книге «Циники» представлен похожий подход к проблеме утраты веры друг в друга. Вы научитесь диагностировать симптомы цинизма у себя и других, понимать его причины, осознаете, насколько он связан с многочисленными социальными недугами: от эпидемии одиночества до «Великой отставки»⁹ на рабочих местах по всему миру и подрыва принципов самой демократии.

Когда мы обнаруживаем болезнь, можно начинать лечение. Здесь Эмиль становится скорее не доктором, а удивительным пациентом. Если представить цинизм как патоген, можно сказать, что у Эмиля к нему был стойкий иммунитет. Когда кто-то имеет устойчивость к невероятно заразной чуме, можно изучить гены и кровь этого человека, чтобы понять, как бороться с болезнью. Я изучал жизненный опыт Эмиля и те выборы, которые помогали ему взращивать надежду.

В процессе я узнал, что одним из мощных инструментов в борьбе с цинизмом для него был скептицизм: нежелание верить утверждениям без доказательств. Цинизм и скептицизм часто путают, но это совершенно разные явления. Цинизм – это недостаток веры в людей; скептицизм – недостаток веры в предположения. Циники ненавидят человечество; скептики собирают информацию о том, кому можно доверять. Они легко следуют убеждениям и быстро учатся. Эмиль был скептиком, полным надежд, он сочетал любовь к человечеству с точным, пытливым умом.

Такой образ мышления – хорошая альтернатива цинизму. Современная культура настолько сосредоточена на жадности, ненависти и обманах, что человечество в целом теперь преступно недооценено. Многочисленные исследования показывают, что большинство людей не представляют, насколько щедры, надежны и открыты другие люди. Среднестатистический человек недооценивает среднестатистического человека.

Если вы тоже относите себя к обычным людям, у меня для вас хорошая новость: остальные, скорее всего, гораздо лучше, чем вы о них думаете. Если выбрать скептицизм – относиться ко всему с особым вниманием, а не делать поспешных выводов, – вас повсюду будут ждать приятные сюрпризы. Исследования доказывают, надежда – это не наивный способ восприятия мира. Это правильная реакция на качественную информацию. Такую надежду могут принять даже циники, и это шанс вырваться из ментальной ловушки, в которую многие из нас попали.

Мы поговорим о многолетних научных исследованиях цинизма, доверия и надежды, включая работы моей собственной лаборатории, а также о людях, для которых надежда стала тем самым топором, ломающим двери. Вы познакомитесь с директрисой средней школы, которая решилась на «опасную» политику и дала ученикам больше полномочий, и с генеральным директором фирмы, который изменил корпоративную культуру, разбавив жесткие рамки сотрудничеством. Сторонница движения QAnon¹⁰ осознает, что семья для нее важнее, чем заговоры, а затворник в Японии вновь обретет голос через искусство. В этих историях мы увидим, как сознание может меняться в сторону потребности в общности и переосмысления будущего.

Также на протяжении всей книги я буду делиться стратегиями и привычками, которые помогут развить основанный на надежде скептицизм. Если захочется разобраться получше, смотрите практическое руководство в Приложении A. Но если предлагаю вам сражаться с цинизмом, тоже должен следовать своим советам. И я стараюсь с недавних пор. Привлекая научные данные, я переосмыслил принципы воспитания детей, экспериментировал со средствами массовой информации, общался с большим количеством незнакомых людей и старался изменить свой настрой, избавиться от уверенности, что «будущего нет». Часто мне было трудно и стыдно, но шаг за шагом я добился изменений. Я вижу, как во мне крепнут доверие и оптимизм, и отношения с другими становятся лучше.

Часто цинизм упирается в отсутствие убедительных доказательств. Чтобы уменьшить цинизм нужно просто быть более внимательным к фактам. Надеюсь, эта книга поможет вам увидеть хорошее в других людях и начать действовать ради мира, о котором мы все мечтаем. Циничный голос внутри каждого из нас настаивает, что мы давно все знаем о людях. Но человечество как феномен гораздо прекраснее и сложнее, чем представляют циники, а будущее не предопределено.

Цинизм как грязные очки, но с каждым годом их надевают все больше людей. Я хочу помочь вам их снять. То, что вы узнаете, удивит вас.

I
Отказ от цинизма

1
Признаки и симптомы

Цинизм – болезнь на теле общества, но прежде чем браться за лечение, нужно разобраться, что такое цинизм и какие у него последствия. Постановка диагноза похожа на работу детектива. Симптомы – это улики, внешние признаки, которые указывают – в организме что-то не так: например, признаками анемии могут быть боли, покалывания в руках и головокружения. Переместите эту боль в грудную клетку, и причина может оказаться более пугающей. Значение каждого симптома меняется в зависимости от контекста.

Психологи, чтобы разгадать, как работает психика, в качестве подсказок используют слова и действия людей. Если любимые занятия перестали приносить радость, возможно, у вас депрессия. Если на вечеринках вы зажигаете всех вокруг, скорее всего, вы экстраверт. Цинизм тоже можно диагностировать, но тут есть подводные камни, ведь значение этого слова менялось со временем. Углубившись в историю, мы поймем, что истоки цинизма имеют мало общего с его современной формой.

Скрытая надежда: циники древности

Самый знаменитый в истории литературы сыщик не был при этом самым выдающимся сыном в семье: Шерлок Холмс всегда говорил, что его брат Майкрофт гораздо талантливей. Но у Майкрофта не было «ни амбиций, ни энергии», а еще он презирал человечество. Вместо того, чтобы расследовать дела, он создал клуб для людей, которые не любят людей. Шерлок рассказывал, что клуб «Диоген» «объединяет самых необщительных, самых “антиклубных” людей»¹¹ [20].

Клуб был назван в честь Диогена Синопского, своенравного грека, родившегося 23 веками ранее [21, 22]. Диоген был сыном банкира, однажды его обвинили в подделке городских денег и отправили в изгнание. Диоген жил на улицах Афин, просил милостыню и спал в большом керамическом кувшине. Он не был философом в классическом понимании, скорее безбашенным противником культуры, ведущим полномасштабную войну с обществом. Он мочился, испражнялся и мастурбировал на людях. Он тыкал фонарем в лица прохожих, заявляя, что пытается найти хотя бы одного честного человека.

Диоген был в равной степени и монахом, и хиппи, и дерзким комиком. Одних он пугал, другие им восхищались. Диогена называли kynikos – киником, «похожим на собаку». Ему нравилось это название, сам он говорил: «Я лащусь к тем, кто мне что-то дает, лаю на тех, кто отказывает мне, и скалю зубы на негодяев» [23]. Слово kynikos (кинизм) стало основой слова цинизм. Далее я буду называть этот древний первоначальный цинизм кинизмом [24, 25].

Вокруг Диогена возник целый культ с последователями. Он и его приятели-киники были ироничны, грубы, на дух не переносили вранье, но за всем этим скрывалась надежда. Киники верили, что люди от природы способны проживать добродетельную и осмысленную жизнь, но правила и иерархия лишили нас этих даров, отравив жаждой богатства и власти. Диоген стремился вытащить людей из ловушки. Как выразился один из исследователей кинизма, Диоген «считал себя доктором, который вынужден причинять боль, чтобы исцелить». Он приставал к прохожим не из ненависти, а потому что хотел освободить их – как дзэн-мастера бьют своих учеников, чтобы от испуга они лишились всяких мыслей [26].

Для борьбы с болезнями общества киники создали рецепт жизни со смыслом. И первым ее ингредиентом была autarkeia, в переводе – «независимость». Киники жили по собственным правилам, игнорируя условности, деньги и статус. Не чувствуя ни перед кем обязательств, они могли следовать за истинными ценностями. Второй ингредиент – kosmopolitês – космополитизм. Киники отвергали политику идентичности, они считали, что сами не хуже и не лучше других. Когда Диогена спрашивали, откуда он родом, тот отвечал: «Я гражданин мира». Третий ингредиент – philanthropía, иначе – любовь к человечеству. Киники отличались тем, что один эксперт назвал «миссионерским рвением», они жаждали помогать нуждающимся: «Забота о благополучии ближнего лежит в основе кинизма во всех его проявлениях» [27].

Внешнее проявление древнего кинизма было противоположностью его сути. За хаосом скрывался порядок. За злостью – забота. Диоген не бежал от людей, он хотел научить жить по-настоящему осознанно. Скорее всего, он презирал бы клуб «Диоген».

Почему первоначальные идеи настолько сильно извратили? Киники предпочитали театральные выступления, а не записи. Как сказал один из историков, поскольку «кинизм не смог дать себе обоснованное объяснение, это уменьшило “его убедительность и привлекательность”» [21]. Не переживая о наследии, киники позволили остальным описать свою философию через призму собственной жизни – места и времени. Некоторые философы видели продолжение кинизма даже в деятельности Иисуса, который любил каждого и не считался с властью. Один художник эпохи Возрождения изобразил Диогена пьяным с керамическим кувшином в руках, наполненным вином.

Писатели продолжали создавать копии с копий этой философии. Все помнят, что киники были всем недовольны – и они правда такими были, – но об их вере в человечество просто забыли [21, 25, 28]. Современный цинизм сохранил изначальное недоверие к социальным нормам, но утратил основу – свою миссию. Киники верили, что у человечества большой потенциал. У циников худшее, что есть в обществе, распространяется на образ в целом. Киники высмеивали правила, чтобы освободиться от них. Современные циники тоже насмехаются над обществом, но их обособленность – скорее капитуляция, потому что нет веры в лучшее будущее.

(Ошибочная)
Теория о мире

Современный цинизм, который я так и буду называть – просто «цинизм», – единственная форма, известная сегодня большинству. Все больше людей заражаются ею год от года. Вот вам тест – подумайте, согласны ли вы со следующими утверждениями:

1. Никого не волнует, что происходит с вами.

2. Большинство людей не любят помогать.

3. Большинство людей честны только из страха, что обман могут раскрыть.

В 1950-х годах психологи Уолтер Кук и Дональд Медли разработали тест, чтобы выявлять хороших учителей. В тесте были эти три утверждения и еще 47. Сотни педагогов отвечали, согласны ли они с каждым из утверждений. Чем чаще учитель соглашался, тем хуже были его отношения с учениками. Но тест раскрывал более широкий подтекст. Чем с бо́льшим количеством утверждений кто-либо соглашался, тем более подозрительным был в отношениях с семьей, друзьями и незнакомыми людьми. Позже стало понятно, что Кук и Медли случайно изобрели универсальный детектор цинизма [29–31].

Из 50 утверждений большинство людей подтверждают от одной трети до половины [32]. Я все упростил и выбрал три – их вы видели выше. Если вы не согласны со всеми тремя, у вас низкий уровень цинизма. Если вы согласны только с одним – у вас низко-средний уровень, как стейк слабой прожарки. Если согласны с двумя – уровень прожарки средний. А если со всеми тремя – вы, скорее всего, полностью прожаренный циник, со своей суровой «теорией о мире».

Все мы используем теории: они дают объяснения, помогают делать прогнозы, да и просто жить. Теория гравитации описывает, как все предметы, обладающие массой, притягивают друг друга. Даже если вы не думаете об этом постоянно, идея уже живет в вашем сознании. Поэтому вы не пугаетесь, когда яблоки падают с деревьев, и понимаете, почему бросать кирпич с высотного здания – незаконно, а если сбросить маленькую зефирку, ничего не будет. Теорию гравитации фактически признают все. Но есть теории, которые нас разделяют. Оптимизм – идея о том, что в будущем все будет хорошо, пессимизм – что хорошо не будет. Оптимисты обращают внимание на хорошие знаки и рискуют; пессимисты видят плохие знаки и не любят рисковать [33].

Цинизм – это теория, что люди эгоистичные, жадные и постоянно врут [34–37]. Как и любая теория, она влияет на наше восприятие реальности и нашу реакцию на нее – в данном случае на социальный мир. В одном из многочисленных исследований людям сначала предлагали пройти тест Кука и Медли, а потом кто-то из них рассказывал о своих проблемах, а кто-то слушал. Те, кто по большей части не согласился с утверждениями теста Кука и Медли, оценивали своих слушателей как очень внимательных и понимающих. А те, кто согласился со многими утверждениями, считали, что их слушали отчужденные и бессердечные люди [38–40].

Цинизм влияет на наше мышление, на то, что мы делаем и не делаем. Чтобы уточнить диагноз, давайте сыграем в игру. Представьте, что вы инвестор со свободным капиталом в 10 долларов. Второй игрок – доверительный управляющий активами – незнакомец, с которым вы никогда не встретитесь. Вы можете отправить управляющему столько денег, сколько захотите. Все, что отправите, будет утроено. Управляющий тоже сам решает, какую сумму вернуть. Если вы инвестируете 10 долларов, в руках управляющего они превратятся в 30; если разделить деньги пополам, каждый останется в выигрыше – вы получите по 15 долларов. Но управляющий может отправить вам всю сумму или не отправить ничего.

Какое первое желание? Сколько денег отправите? Лучше записать ответ – мы к этому моменту еще вернемся.

Экономисты десятилетиями используют эту игру, чтобы измерить степень доверия: готовность одного человека довериться другому [41]. Каждый раз, когда вы рассказываете кому-то секрет или оставляете ребенка с няней – вы ставите себя в уязвимую позицию. Если люди в итоге оправдывают доверие, выигрывают все [42]. Вы полагаетесь на другого человека, он слушает и поддерживает вас, ваши отношения в итоге крепнут. Или дети знакомятся с новыми взрослыми и хорошо проводят время, няня получает за это деньги, а у вас появляется столь необходимое свободное время. Но люди также могут обманывать. Человек, которому вы доверились, может выдать ваши секреты. Няня может что-то украсть или всю смену сидеть в телефоне, не обращая внимания на детей.

Доверие – это социальная рулетка, и циники думают, что она для лохов. Давайте вернемся к нашей игре. Среднестатистический человек отправит управляющему около пяти долларов, чтобы в итоге стало 15. Среднестатистический управляющий вернет около шести долларов. В конце игры у вас будет 11 долларов, а у управляющего 9. Если вы среднестатистический циник, инвестиция будет меньше – от нуля до трех долларов [43, 44]. Эти цифры иллюстрируют теории, по которым мы живем. Нециничные люди понимают, что вероятность возврата денег составляет около 50 %. Циники верят, что управляющий сбежит со всеми деньгами. В целом управляющие возвращают деньги в 80 % случаев. В играх на доверие циники всегда зарабатывают меньше. Но абсолютно все могли бы заработать больше, если бы доверились.

В лабораторных условиях подозрительность стоит людям денег. В жизни мы лишаемся гораздо более важного ресурса: друг друга. Писатель Курт Воннегут утверждал, что люди «химически спроектированы» для жизни в обществе, как «рыбы химически спроектированы для жизни в чистой воде» [45]. Не желая проигрывать, циники отрицают потребность в социуме. Они редко ищут поддержки у друзей, а переговоры ведут так, будто вторая сторона пытается их обмануть [44, 46, 47]. Подобно форели, выброшенной на берег, они вдруг понимают, что лишились связей с миром.

Социальный голод со временем усиливается. Исследования показывают, что подростки-циники с большей вероятностью (по сравнению со сверстниками не циниками) страдают от депрессии, когда поступают в колледж, а циничные студенты колледжей чаще много пьют и уходят из семей во взрослом возрасте [48, 49]. Карьера у нециничных людей обычно более успешна, циники же финансово не развиваются [50]. Еще они чаще страдают и болеют сердечными заболеваниями. В одном из исследований тест Кука и Медли прошли примерно 2 000 мужчин. Девять лет спустя 177 из них были уже мертвы. Как выяснилось, среди умерших циников было в два раза больше, чем нециников [51–53].

В одном старом анекдоте пожилые дамы жалуются на еду на курорте. «Еда здесь ужасная», – говорит первая. «Это точно, – подхватывает вторая, – и порции такие маленькие». Эта шутка отлично описывает жизнь циников – она полна страданий, но слишком быстро заканчивается.

Неисправный двигатель общества

Жизнь циников сложнее по сравнению с жизнью нециничных людей, но чем больше мы разочаровываемся друг в друге, тем выше цена, которую приходится платить всем. Чтобы понять картину, можно сравнить благосостояние стран с высоким и низким уровнем доверия [54]. Исследование The World Values Survey в 2014 году провело опрос мирового масштаба, где респонденты должны были ответить, согласны ли они, что «большинству людей можно доверять». С утверждением согласились 50 % опрошенных из Вьетнама, но в Молдове, где в то время был схожий уровень благосостояния, согласились только 18 %. В странах с более высоким уровнем жизни был такой же разрыв: 58 % в Финляндии против 19 % во Франции.

Общества с высоким уровнем доверия при этом превосходят тех, кто предпочитает не доверять, по многим показателям. Люди там в целом счастливее, если смотреть с точки зрения благополучия: жизнь в группе людей с высоким уровнем доверия похожа по ощущениям на прибавку к зарплате в 40 %. В таком обществе крепче здоровье, а еще эти люди более терпимые [55]. Они чаще участвуют в благотворительности и в целом активны в социальной жизни, а также реже кончают жизнь самоубийством [56, 57]. Они лучше показывают себя в торговле, инвестируют друг в друга и в целом успешны в бизнесе. Экономисты тоже проводили исследование: измеряли уровень доверия и внутренний валовой продукт (ВВП) в 41 стране [58]. Страны с высоким уровнем доверия в обществе показали прирост богатства, а благосостояние стран с низким уровнем доверия застопорилось на одном уровне или пошло на спад.

Доверие украшает и без того хорошие времена, а плохие делает лучше. Люди объединяются перед лицом опасности, если доверяют друг другу. Есть яркий пример из японского города Кобе. Два района Кобе – Мано и Микура – по документам были очень похожи: они находились всего в пяти километрах друг от друга, были плотно застроены фабриками, мастерскими, жилыми домами, в обоих преобладал средний и рабочий класс старшего возраста. Но это было лишь внешнее сходство. В Мано было много мелких семейных предприятий, которые торговали между собой. Здесь роль женщин в экономике была очень большой, в отличие от Микура, где были патриархальные порядки.

Все трудности жители Мано переживали сообща. В 1960-х годах число фабрик росло и они все больше загрязняли воздух, в итоге 40 % жителей окрестных земель начали страдать от астмы. Прекратилась работа некоторых общественных служб, в том числе вывоз мусора. Улицы кишели крысами, мухами и комарами. Район Мано даже получил неприятное прозвище: «поставщик загрязняющих веществ». Жители уезжали. Казалось, район превратится в трущобы.

Но местные объединились и дали отпор. Они создали комитет, составили план действий и оказали давление на правительство, чтобы оно направило больше ресурсов для борьбы с загрязнениями. Не быстро, но на улицах стали сажать деревья. Фабрики переместили на новые места. Возобновился вывоз мусора. Вскоре появились детские площадки и дома престарелых. Качество жизни в Мано улучшилось.

Жители Мано смогли объединиться вокруг общей задачи. В районе Микура не было ничего подобного, ведь там доверительные взаимоотношения не сложились исторически [59]. В 1995 году на город Кобе и его окрестности обрушилось страшное землетрясение. Подземные толчки вызвали пожары, с которыми не могли справиться два дня. Более пяти тысяч человек погибли, более ста тысяч зданий были разрушены.

По мере того как распространялся огонь, различия между районами стали особенно заметны. Жители Микуры, стоя в ночных рубашках, наблюдали, как дома превращаются в пепел. Жители Мано не стали дожидаться властей, они объединились для борьбы с огнем: сформировали пожарные бригады, выносили шланги с фабрик и качали воду из рек для тушения пожара. В Мано был разрушен каждый четвертый дом – ужасные потери, – но в Микуре были разрушены каждые три из четырех [59]. Уровень смертности в Микуре был выше, чем в Мано, в десять раз.

Доверие помогло сохранить дома и жизни людей во время землетрясения, а также ускорило восстановление после. Жители Мано сформировали организацию по оказанию помощи, собрали подписи в поддержку строительства временного жилья и создали импровизированный детский сад. В Микуре не было координационного штаба и социальных услуг. Когда власти Кобе предложили бесплатный вывоз мусора по запросу, жители района Микура не откликнулись.

Положительный эффект доверия не ограничивается примерами двух районов или одной катастрофы [60]. Во всем мире от связи между людьми зависит, как быстро восстановятся города после цунами, штормов и нападений [61]. Организации людей, основанные на вере, общности и солидарности, быстро координируются в сложные времена, сохраняя гибкость и устойчивость. Общество без доверия становится нестабильным, как башня в игре «Дженга», если выбить из нее нижний блок. Растет поляризация, уровень преступности и болезней [58, 62, 63].

Это наглядно продемонстрировала пандемия COVID. В 2020 году в США и многих других странах доверие к правительству сильно упало, но так было не везде [64]. По мере распространения заболевания правительство Южной Кореи начало действовать, опираясь на три принципа: прозрачность, открытость и демократические ценности. Оно выделило большое финансирование на быстрое тестирование, а также регулярно информировало людей о том, что удалось (и не удалось) узнать о новой болезни. Эти шаги позволили быстро выявлять и грамотно отслеживать заражение, а также предоставлять больным лечение, субсидируемое государством. Действия правительства Южной Кореи во время пандемии с лихвой окупились. Инфицированные люди сами соглашались на карантин без введения локдаунов¹². К концу 2021 года вакцинацию в Южной Корее прошли более 80 % граждан в сравнении с 60 % в США и менее 70 % в Великобритании [65].

Как позже заметил премьер-министр Чон Секюн: «Добиться высоких показателей вакцинации можно только в условиях доверия населения» [66]. Обратная сторона также нашла подтверждения. Исследования показали, что в условиях недоверия люди с меньшей вероятностью будут вакцинироваться, это привело к большему распространению инфекции и большему количеству смертей в государствах с низким уровнем доверия в обществе [67, 68]. Согласно данным одного исследования, если бы каждая страна мира достигла того уровня доверия, какого добилась Южная Корея, 40 % заражений можно было бы избежать [69]. Но большинство стран больше напоминали Микуру, а не Мано. Пандемия усугубила цинизм, а цинизм усугубил пандемию.

Возрождение кинизма

Если вы взяли эту книгу, чтобы вернуть надежду, вам может показаться, что мы движемся в неверном направлении, лишь подтверждая ощущение, будто мир становится хуже. Но то, что способно упасть, способно подняться. Мы увидим множество примеров, как доверие может возродиться. По иронии судьбы некоторые методы лечения современного цинизма взяты из древности – из кинизма. Ценности Диогена – независимость, космополитизм и любовь к человечеству – могут стать фундаментом для зарождения надежды. Мой друг Эмиль – яркий рабочий пример.

На первый взгляд, Эмиль был полной противоположностью Диогена: добрый и терпимый, тренер и товарищ по команде, а не угрюмый грек-одиночка с едкими замечаниями. Но, на самом деле, у них было много общего. Диоген отказался от богатства, у Эмиля оно тоже никогда не стояло на первом месте. Оба позволяли себе жить в условиях удивительной свободы. Эмиль перенял любовь к свободе от отца Билла – он был писателем, садовником, продавцом в книжном магазине и непревзойденным дилетантом, который пробовал все. В молодости Билл скитался по Сан-Франциско в районе залива и был, как он сам говорит, «на задворках общества – пока не стал отцом. Это все изменило» [70].

Поскольку мать Эмиля была очень больна, Билл воспитывал сына в одиночку [71]. Он клал малыша Бруно в коробку из-под холодильника, наполненную мягкими игрушками, купленными в секонд-хенде, а еще возил его на велосипеде по придорожным кафе и местным лесам. Пока сын рос, Билл всегда был рядом, но редко говорил, что делать. Эмиль позже назовет такой тип родительства «ненавязчивая забота». Он писал: «Удивительный дар, который отец подарил мне, – это возможность вырасти и стать самим собой» [72].

У Эмиля выработалось устойчивое равнодушие к деньгам и статусу, хотя в его районе возле залива хватало и того и другого. Его близкий друг вспоминает: «Эмилю нечего было терять. Его счастье ни от чего не зависело» [73]. Это дало ему свободу – совсем как Диогену – странствовать по жизни на своих собственных условиях, следуя зову сердца. Учась в Стэнфорде, он играл в мужской команде по регби и в свободное время часами сидел с местными бездомными, что было необычной привычкой для процветающих районов Пало-Альто.

После университета Эмиль преподавал естественные науки в подготовительной школе для состоятельных людей, но ему быстро надоели постоянные гламурные мероприятия по сбору средств [74]. Он уволился и переехал в Мичиган, чтобы получить докторскую степень в области нейробиологии. В надежде разгадать загадку болезни мамы, он потратил годы, изучая срезы мозговой ткани умерших пациентов, страдавших шизофренией [75].

Все свободное время Эмиль тратил на путешествия. Однажды летом он провел несколько недель в лагере в Ирландии, который был создан, чтобы наладить отношения между католическими и протестантскими подростками. Мальчики провели лето бок о бок: они вместе играли, жили в общих комнатах, делились едой. Но в последний день смены началась драка. В одно мгновение усилия десятков дней были сведены на нет – дети снова разделились на религиозные общины. Пока дерущихся мальчишек разнимали, один крикнул другому: «Ты оранский ублюдок!» (отсылка к Вильгельму Оранскому, королю Англии XVII века). Тень прошлой вражды лежала на этих детях, и лето, проведенное в дружелюбной обстановке, не могло ничего исправить, как пластырь не поможет при ожогах третьей степени.

То лето стало поворотным моментом в жизни Эмиля. В первое время он пал духом, но потом воспрял. Он знал, что шизофрения разрушает мозг, и был готов присоединиться к сотне ученых, которые пытались помочь больным, страдавшим так же, как его мать. Он осознал, что ненависть – это тоже болезнь мозга, которая искажает сознание людей и доводит их до безграничной жестокости. Но, в отличие от шизофрении, ненависть не была столь популярной темой в сфере исследований мозга. Разве можно помочь избавиться от ненависти, не понимая, как она работает?

Эмиль погрузился в исследования нейробиологии, связанной с феноменом мира. Но была одна проблема: такого направления в науке просто не существовало. Тогда он убедил известного исследователя из Массачусетского технологического института помочь ему создать это направление. Эмиль и его наставник использовали МРТ, чтобы понять, что происходит в мозгах палестинцев и израильтян, когда они читают новости о бедствиях друг друга [76, 77]. Работа привела Эмиля в Европу – там он изучал цыган, в Чикаго – на встречу с бывшими сторонниками превосходства белой расы, в Колумбию – помогать людям залатать раны, оставшиеся после гражданской войны.

Интересы Эмиля нельзя подвести под какую-то одну категорию, также он не стремился оставаться в рамках, которые ставили другие люди. В детстве он очень не любил обувь и до седьмого класса практически всегда ходил босиком, пока в новой школе не потребовали ее носить. Поскольку обуви у Эмиля не было, он одолжил кроссовки у мачехи. Он никогда никуда не спешил, ему нравилось зависать, даже когда его спутникам в путешествии нужно было куда-то идти [73]. Как сказал один из его наставников: «Он не из тех людей, кем можно было “управлять”» [78].

Если дело касалось ценностей, Эмиль не шел на компромисс ради условностей, неважно, был его выбор чем-то действительно важным или нет. Каждый раз, когда они со Стефани ходили куда-нибудь поужинать, Эмиль брал с собой контейнер для остатков еды, чтобы не использовать одноразовый пластик. «Иногда это даже раздражало, но всегда восхищало, – вспоминает она. – У Эмиля был надежный внутренний компас, которому он безоговорочно доверял».

Доверие к себе – внимание к другим

Эмиль точно жил по киническому принципу независимости – autarkeia. Не знаю, был ли он поклонником Диогена, но Эмиль любил другого мыслителя, который преподнес autarkeia под новым современным соусом. Одна из немногих вещей, к которой Эмиль относился с обожанием, была копия рукописи «О доверии к себе»¹³ Ральфа Уолдо Эмерсона, которая хранилась у него дома на прикроватной тумбочке в коробке со стеклянной крышкой.

Эмерсон не мочился посреди городской площади, но, как любой киник, ненавидел условности. «Общество повсеместно борется со зрелостью каждого из своих членов… – писал он. – Оно не признает реальность, не признает творцов, а любит лишь имена и обычаи». Как и Диоген, Эмерсон верил, что можно выбраться из этой ловушки, если следовать зову сердца, без страха и компромиссов: «В доверии к себе постигаются все добродетели».

На сайте Goodreads Эмиль оставил отзыв о работе Эмерсона:

«Эссе “О доверии к себе” остается для меня одним из самых влиятельных произведений, которое помогло мне в формировании собственного характера… Оно побудило меня к действию и вдохновило стать хорошим и надежным человеком. Дало право выбирать самому, каким человеком буду».

Отзыв меня несколько озадачил. Я всегда думал, что Эмиль был сильно ориентирован на других людей, думал, что это наша с ним общая черта. И он правда таким был. Несколько людей в разговорах подтвердили: он всегда слушал настолько внимательно, что возникало ощущение, будто через его глаза фокусируешься сам на себе. Его посты в социальных сетях, даже касающиеся спорных политических вопросов, пропитаны смирением.

Как все это может сочетаться с неистовой самоуверенностью, с убеждением, что общество играет против своих же представителей? По-моему, способность объединяться – лучшее, что есть у нашего вида. Худшие вещи случаются, когда человек слепо верит внутреннему компасу. Конспирологам, расистам, демагогам плевать, что вы о них думаете. Их самоуверенность заглушает всех вокруг. Разве не было бы лучше, если бы они хоть немного сомневались в себе?

Несколько дней я терзался этой мыслью, пока не понял, что ответ находился, как было с детством Эмиля, буквально под носом – в исследовании моего коллеги из Стэнфорда Джеффа Коэна, посвященного убеждениям и ценностям.

Вы можете считать, что убеждения и ценности, как молочный и темный шоколад, – разные вкусы одного и того же. Но, на самом деле, между этими понятиями большая разница. Убеждения – это предположения или выводы; ценности – то, что дает человеку смысл жизни. Убеждения отражают ваши взгляды о мире; ценности характеризуют вас самих. Путаница в этих понятиях может привести к плачевным последствиям.

Если человек оценивает себя на основе убеждений – политических, личных или любых других, – ему отчаянно хочется быть правым. Любое посягательство на убеждения воспринимается как посягательство на саму личность – попытка убедить человека, что он недостаточно умен или хорош в чем-либо. Человек, который кричит громче всех, чаще всего боится, что он не прав.

Хотя циники сомневаются в других, они все же склонны оценивать себя через социальное сравнение [79]. В одном исследовании люди, которые соглашались с нелицеприятными утверждениями о человечестве от Кука и Медли, также часто говорили, что их чувство собственного достоинства зависит от престижа и статуса, и беспокоились, что их социальный уровень не дотягивает. Пытаясь найти подтверждение своим словам, они ищут доказательства, которые могут унизить других.

Один из способов выбраться из этой ловушки – сфокусироваться на самых важных ценностях, таких как autarkeia. В исследованиях Джеффа участникам показывают список качеств, таких как социальные навыки, близкие отношения, креативность. Затем респондентов спрашивают, что из списка имеет для них наибольшее значение в жизни, и просят «подтвердить» свою главную ценность. Например, если вы считаете, что важно быть веселым, можно написать абзац, в котором будет «личный опыт, когда чувство юмора играло особую роль и помогало почувствовать себя хорошо».

Когда люди подтверждают свои ценности, они вспоминают о высшей цели, внешние социальные угрозы при этом теряют свой вес. Исследования Джеффа (и многих других) показывают, что люди с подтвержденными ценностями более открыты к информации, которая противоречит их убеждениям [80, 81]. Чтобы подвергнуть сомнению свой взгляд на мир, нужна уверенность в себе. Подтверждение ценностей у подростков параллельно развивает доброту и увеличивает доверие к школе [82]. Подтвержденные ценности возвращают нам связь с самими собой и усмиряют цинизм.

Возможно, умение ясно выражать свои ценности Эмиль получил от отца. Но для многих из нас проблемы идут как раз из семьи. Человек, у которого нет крепкого фундамента в виде ценностей, может чувствовать себя неустойчиво и хвататься за такие мелочи как похвала и престиж, чтобы хоть как-то уравновеситься. «Да, мы запуганные, мы недоверчивые», – писал Эмерсон.

Все это мне слишком хорошо знакомо. Сколько себя помню, мне всегда было важно, какое место я занимаю среди других. Я безнадежен в командных видах спорта и в математическом анализе. Когда я открыл в себе другие сильные стороны и, к моему удивлению, даже добился некоторых успехов, эти показатели быстро стали основой моей самооценки. И я начал постоянно нервничать. Чем больше я пытался выглядеть умным, тем больше боялся оказаться глупым. Когда кто-то оспаривал мои научные идеи, я мог извлечь из этого пользу, но вместо этого часто занимал оборонительную позицию. Когда кто-то другой публиковал данные успешного эксперимента, я должен был радоваться и проявлять интерес, но я снова и снова чувствовал в себе нарастающую зависть.

Все изменилось, когда у меня родились дочки. Забота о них не оставила времени на попытки поддерживать самооценку. Отцовство стало для меня духовным эквивалентом контактным линзам: мир стал четче, я увидел множество деталей, которые упускал до этого. Нахлынувшая любовь сделала мой образ профессора и мои правила жизни мелкими и смешными. Зато замечательные коллеги и идеи, от которых захватывает дух, – а ведь они всегда были рядом – наконец проявились. Дети – это квинтэссенция любопытства. Наблюдая за детьми, я тоже стал смотреть на мир с интересом.

Воспитание детей настроило мой внутренний компас. У других может быть иначе: кому-то истинный путь показывает работа мечты, или трепет от нового романа, или отрезвляющая печаль утраты. Но, чтобы проникнуться ценностями, совсем не обязательно проходить через катастрофу. Исследования Джеффа доказывают, что мы можем приблизиться к ним в любое время с помощью простых упражнений. Диоген, Эмерсон и Эмиль напоминают нам, что, если мы хотим воскресить доверие в отношениях и в обществе в целом, нужно научиться доверять себе, своему внутреннему голосу, который подсказывает нам путь, когда остальной мир молчит.

2
Удивительная мудрость надежды

Если бы цинизм был таблеткой, в инструкции среди побочных эффектов значились бы депрессия, сердечные заболевания и одиночество. Получается, это лекарство было бы токсичным. Почему же так много людей решается его проглотить? Одна из причин – многие думают, что от него есть положительная побочка: улучшение умственных способностей.

Представьте двух парней: Энди и Бена. Энди считает, что большинство людей ради выгоды готовы лгать, воровать и мошенничать. Когда кто-то совершает добрые дела, Энди ищет за этим скрытые мотивы. Бен же думает, что большинство людей – альтруисты, они не будут лгать, воровать и мошенничать. Он верит, что люди действуют бескорыстно, по доброй воле своих сердец.

Зная эту информацию, решите, кому бы вы доверили каждое из этих заданий? Бену или Энди?

1. Написать яркое аргументированное эссе.

2. Позаботиться о бездомной кошке.

3. Рассчитать проценты по кредиту.

4. Подбодрить влюбленного подростка.

Если вы выбрали Энди для заданий 1 и 3, а Бена для заданий 2 и 4 – вы совпали с большинством опрошенных. Задания под нечетными числами – когнитивные, они требуют логического мышления; под четными – социальные, требующие умения общаться. Исследователи опросили 500 человек: нужно было выбрать циника или нециника для выполнения целого ряда подобных задач [83]. Более 90 % выбрали Бена для социальных задач, но более 70 % опрошенных выбрали Энди для когнитивных. Можно объяснить это тем, что нециничных людей считают добрыми, но глупыми, а циников – резкими, но проницательными.

Многие также считают, что циники социально умны. Что они легко распознают неискренность и докапываются до правды. В одном из исследований людям предлагали прочитать текст о компании, где новые сотрудники обманом получали работу, и выбрать одного из менеджеров – Сью или Колин – для будущих собеседований. Обе были хорошими специалистами, но Сью «видит в людях хорошее, она ожидает, что все, кто встречается ей на жизненном пути, по большей части заслуживают доверия». Колин другая: она думает, что «люди по возможности всегда пытаются скрыть проступки». В итоге 85 % выбрали Колин в качестве нового интервьюера, обосновывая это тем, что она с большей вероятностью вычислит лжецов [84, 85].

Более века назад писатель Джордж Бернард Шоу язвительно заметил: «Способность внимательно наблюдать именуют цинизмом те, кто на такое неспособен». Люди, которые полагаются на Энди и Колин, согласятся. Все рождаются сосунками, но многократные столкновения с жизнью учат не доверять каждому, а в итоге – не доверять никому.

За последние несколько лет я встретил десятки самопровозглашенных циников. Помимо явного презрения к людям у них есть еще одна общая черта: злая гордыня. Они говорят, что по сравнению с цинизмом вера в людей может выглядеть куда привлекательнее. Но одного желания недостаточно: мы же не можем притворяться, что поедание тирамису – это здоровое питание. Да, жизнь циников сложна, но это всего лишь плата за правоту.

Если цинизм – признак интеллекта, тот, кто захочет показаться умным, может надевать этот образ, как костюм на собеседование. И действительно, когда во время исследований участников просят проявить компетентность, те начинают спорить и критиковать, разговаривают грубо, становятся самой мрачной версией себя, все это, чтобы произвести впечатление на других [86].

Большинство из нас переоценивают тех, кто не любит людей. Но, как выяснилось, цинизм вовсе не признак мудрости, часто совсем наоборот. Исследования, в которых приняли участие более 200 тысяч человек из 30 стран, показали, что циники хуже справляются с заданиями, направленными на решение проблем, на оценку когнитивных способностей и математических навыков [83, 87–90]. На самом деле циники не обладают социальной проницательностью и распознают лжецов хуже, чем нециничные люди. Получается, что 85 % из нас совсем профаны в выборе детектора лжи [84]. Мы хотим докопаться до сути и выбираем Колин, хотя лучше бы присоединились к команде Сью.

Получается, циники выглядят умными, но это не так. Однако стереотип о счастливом доверчивом простаке и мудром озлобленном мизантропе продолжает жить, и он настолько живуч, что ученые назвали его «иллюзией циничного гения».

Скептицизм: научный склад ума

Циники часто ошибаются в отношении людей, но это совсем не значит, что нужно всем и всегда верить. В одном из исследований ученые измерили уровень доверия у нескольких сотен детей, а через год посмотрели, как кто живет. Когда вопрос касался дружбы и эмоционального состояния, циничные дети были в худшем положении, но и чрезвычайно доверчивые тоже [91]. Самые лучшие результаты были у тех, кто соблюдает баланс.

Почему так? Просто и циники, и доверчивые люди, когда оценивают других людей, ведут себя будто адвокат и прокурор в суде. Доверчивые – сторона защиты. Они игнорируют подозрительные знаки, забывают предательства, крепко держатся за любые доказательства человеческой доброты. Циники – сторона обвинения [92]. Они отрицают доброту и держат в голове целую картотеку человеческих пороков. Обе стороны, обладая своей половиной доказательств, игнорируют вторую половину.

Судебная практика – отличный способ поспорить, но очень плохой способ чему-то научиться. Развивающаяся наука поясняет, что настоящая мудрость приходит тогда, когда человек узнает, что чего-то не знает [93, 94]. Более того, социальная мудрость не в том, чтобы доверять всем или не доверять никому. Она в том, что нужно верить доказательствам – думать не как юрист, а как ученый. Хотя ученые используют множество различных инструментов, один инструмент, интеллектуальный, их объединяет: скептицизм, стремление подвергать сомнению старую мудрость и жажда дополнительной информации. Скептики постоянно корректируют убеждения на основе новых данных, это помогает им приспосабливаться к сложному изменяющемуся миру [94, 95].

В недавних исследованиях, посвященных цинизму и скептицизму, ученые опросили сотни людей (по утверждениям вроде: «Прежде чем принять чьи-то выводы, я ищу доказательства»). Полученный вывод: уровень цинизма человека не всегда ясно указывает на уровень его скептицизма, и наоборот. И если циники чаще ведутся на теории заговора, скептики не склонны попадаться в эти ментальные ловушки [96, 97].

Вместо того чтобы рассматривать социальную мудрость только в одном измерении – циничен человек или доверчив, – давайте рассмотрим ее с точки зрения двух измерений: как человек верит людям и как верит информации.

Найдите в графике участников того самого суда над человечеством. Внизу слева находятся циники, которые уверены: люди ужасны. Внизу справа – сверхдоверчивые люди, они уверены, что у всех только добрые намерения.

Продвигаясь выше, мы переходим к людям, которые мыслят скорее как ученые. Они скептически решают, во что верить. Слева у нас подозрительные скептики: первоначально они настроены негативно, но при этом мыслят непредвзято. Я сам сейчас где-то на этом уровне. Все еще боюсь худших человеческих качеств, но, как ученый, не до конца уверен в своих предположениях. Справа сверху надеющиеся скептики, такие как Эмиль. Любопытство всегда было с ним, как и позитивный настрой.

А где на этом графике вы? Человек может начать откуда угодно. Надеющийся скептик может быть еще более позитивным (и расположиться на графике еще правее). Кто-то из циников может быть совсем наивным (и расположиться совсем внизу). Люди вообще очень подвижны. А скептики особенно легко приспосабливаются к окружающему пространству. Посадите надеющегося скептика за игру в покер, и он начнет искать блеф. Поместите подозрительного человека в дружественную обстановку, и он начнет доверять своим соседям. Людям, лишенным скептицизма, адаптироваться сложнее, но это не значит, что они не могут.

Мировоззрение, основанное на иллюзии циничного гения, может быть пагубным: циники становятся все мрачнее, печальнее, беднее и делают все больше ошибок. Получается, цинизм никак не связан с умом. Но почему люди погружаются в него? Просто за этой хвастливой маской циники стараются спрятаться от страданий.

Разочарованные идеалисты

К восьми часам утра того дня в июне 2020 года Меган уже не была прежней [98]. Всю ночь она смотрела ролики, посвященные теории заговора QAnon, и теперь верила, что все мировые проблемы – результат сговора 12 олигархов, происходящих из одного шумерского рода, которые управляют глобальной сетью торговли детьми. Открывшийся ей мир ужасал, но в то же время Меган чувствовала радость. «Благодать Божия снизошла на меня», – вспоминает она.

Меган поделилась своими мыслями в социальных сетях, она написала пост, что Билл Гейтс использует пандемию COVID, чтобы организовать слежку за человечеством. «Он использует вакцины, чтобы внедрять микрочипы, по которым можно сканировать человека, как продукт», – предупреждала она, подкрепляя текст видеороликами из Интернета в качестве «доказательств». Начались нападки. Люди высмеивали ее и удаляли из друзей. Парень Меган открыто говорил ей о своем страхе, что она может убить его во сне. Подобная реакция ее расстроила, но в сети девушка оставалась до жути дипломатичной. В одном из комментариев она отвечала: «Во-первых, хотя моя точка зрения отличается от твоей…это НИКАК не влияет на мое отношение к тебе – полное любви, уважения и признательности».

Меган могла позволить себе быть вежливой, потому что была уверена в себе. Она говорила, что выбрала «красную таблетку». Это отсылка к фильму «Матрица», где главный герой Нео (Киану Ривз) выбирает между синей таблеткой, которая оставит его в блаженном неведении, и красной – которая откроет для него страшную правду. Краснотаблеточники проявляют себя по-разному: от сторонников теории заговора до неистовых онлайн-женоненавистников, но всех их объединяет одно убеждение – чем больше знаешь, тем ужаснее выглядят люди. Меган была уверена, что бо́льшая часть мира просто спит. И ее миссия – «помочь им проснуться».

Меган совсем не была похожа на типичного приверженца идей движения QAnon. Сама она относила себя к прогрессивным жителям Калифорнии, изучала основы целительной медитации и ненасильственного общения – технику разрешения разногласий посредством эмпатии. Она искала, какие «неудовлетворенные потребности» прячут люди за вспышками гнева (это может быть желание заботы или быть услышанными).

Меган могла разделить эмоциональный голод, потому что сама испытывала его большую часть жизни. Выросшая на Среднем Западе, она черпала тепло из крепкой связи с отцом Гарольдом. Отец был вечным оптимистом, «принимал все, что приносит ему жизнь». Он дарил Меган любовь и осыпал похвалой. Ее мать, напротив, была нервной и отстраненной.

Вскоре после девятого дня рождения Меган Эйлин выгнала Гарольда из дома. Он не хотел уходить, но «принял» и это. Меган в оцепенении смотрела, как его маленькая зеленая «Хонда» скрылась за поворотом на дороге, ведущей к их дому. В течение года Гарольд нашел себе новую девушку и поселился в трех тысячах километров от прошлого места жительства. Все детство Гарольд был для Меган источником радости и безопасности. Развод был похож на ампутацию. Как только появилась возможность, она сразу поехала в Калифорнию, чтобы быть с Гарольдом. Так, перескакивая с одного края страны на другой – живя то с одним, то с другим родителем в течение всех школьных лет, – Меган не имела возможности по-настоящему рассчитывать ни на одного из них.

В Гарольде Меган видела жертву и считала, что именно Эйлин разрушила их семью. Недовольство матерью быстро превратилось в настороженное отношение к учителям, врачам и остальным людям, кто имел над ней власть. Некоторые из убеждений Меган были довольно привычными (как она сама мне сказала, «все политики куплены»), некоторые – менее стандартными (теракт 11 сентября был «организован внутренними силами»). В 2016 году она увидела редкий проблеск надежды в президентской кампании Берни Сандерса. Меган нравилась искренность этого кандидата, она разделяла его ужас в обсуждениях темы неравенства в распределении богатств. Тем летом она раздавала открытки и футболки с изображением широкой улыбки Берни и по пять раз в день писала в социальных сетях, как сильно он нужен стране.

Когда Сандерс проиграл выборы сначала в 2016, а потом и в 2020 году, последние остатки веры Меган в систему рухнули. Потом была пандемия. Прирожденный экстраверт, она страдала в изоляции. Вдобавок ее парень Томас впал в депрессию, когда полицейский убил Джорджа Флойда¹⁴. Их квартира, как и у многих в то время, превратилась в угнетающее место, где нечем дышать. Среди череды унылых дней Меган пришло сообщение от подруги, она попросила девушку посмотреть видео под названием «Падение Кабала». Самое подходящее время.

Теории заговора часто привлекают фанатизмом и насилием. Но это не случай Меган. Она просто в глубине души чувствовала, что что-то не так – и в ее жизни, и в мире в целом. Движение QAnon дало этому страху лицо. Да, с миром что-то не так, но теперь она знала почему, и была уверена, что обязательно появятся герои, которые все исправят. А еще она почувствовала себя не такой одинокой. Старые друзья не приняли ее мрачные фантазии, но те, кто разделял ее взгляды, быстро заняли их место. Новые друзья хвалили Меган за то, что она решилась приподнять занавес вместе с ними. Она вспоминает: «Это было как глоток свежего воздуха. Разговоры глаза в глаза, внимательные слушатели, сочувствие. Такой контраст по сравнению с тем, как я жила раньше». Сообщество QAnon стало для нее спасительным Гарольдом в мире недовольных Эйлин.

Психолог Карен Дуглас изучала теории заговора более десяти лет. Она пишет, что многие люди тяготеют к такому типу мышления, «когда их экзистенциальные потребности находятся под угрозой, как способу компенсировать эту угрозу» [99]. По сравнению со скептиками, сторонники теории заговора, как правило, более тревожны, говорят, что им сложно контролировать собственную жизнь и наладить контакт с семьей [100, 101]. Как и люди, утратившие связь со своими ценностями, они крепко держатся за убеждения, какими бы нереалистичными они ни были.

Меган смогла найти то, чего ей не хватало, в похожем на секту сообществе, которое разжигает насилие и участвовало в организации восстания 6 января¹⁵. Сторонники конспирологических теорий наносят огромный вред себе, своим семьям и обществу. Их невозможно оправдывать, даже понимая причины такого поведения. Но нужно совсем немного любознательности, чтобы усложнить историю, которую большинство из нас рассказывает о радикальных идеологиях, и пролить свет на то, как губительно цинизм влияет на людей.

Не знаю, какой была Меган в возрасте одного года, но к этому возрасту большинство людей уже понимают, могут ли они доверять миру.

В 1970-х годах психолог Мэри Эйнсворт приглашала матерей с младенцами в игровую комнату лаборатории. В эту же комнату заходил незнакомец. Матерям нужно было оставить ребенка наедине с незнакомцем на одну-две минуты и потом вернуться. Отсутствие мамы, даже кратковременное, – очень стрессовый опыт для любого ребенка, но Эйнсворт обнаружила, что дети реагируют по-разному [102]. Примерно две трети всех испытуемых детей смогли справиться со сложностями. Они радостно исследовали новое пространство вместе с мамой, пугались, если она уходила, но быстро успокаивались, когда видели маму снова. Эйнсворт назвала их детьми с «прочной связью». Оставшаяся треть, дети с «непрочной связью», напротив, чувствовали себя неуютно даже в обществе матери, они истерили, когда мамы уходили, и не могли успокоиться, когда те возвращались.

Никто из этих детей не вспомнит пережитое в лаборатории, потому что никто не помнит себя в возрасте одного года. Но, как выяснила Эйнсворт, первый год жизни оставляет куда более глубокий отпечаток, чем воспоминания. Дети, которые чувствуют прочную связь, понимают, что могут доверять тем, кто о них заботится. Мир для них безопасный и полный возможностей. Неуверенные дети учатся обратному. Чувство нестабильности скажется на всей их жизни [103]. Дети с непрочной связью во взрослом возрасте обычно не доверяют возлюбленным, друзьям, незнакомым людям и социальным институтам [104, 105]. Более того, таких детей стало больше с тех пор, как Эйнсворт начала исследование – в США число увеличилось примерно на 8 % в период с 1988 по 2011 год [106]. Сложно сказать, усугубила ли эта тенденция дефицит доверия в Америке, но точно не помогла исправить ситуацию.

Вообще история сложная. Непрочная связь проявляется потом в разных формах [107–109]. Кто-то очень сильно привязывается к любимым людям и боится их потерять. Другие, наоборот, ведут себя отчужденно, потому что уверены – как бы они себя ни вели, их бросят. Еще такие люди могут верить в одни отношения, но сомневаться в других: например, доверять родителям, но не верить романтическому партнеру, и наоборот.

Мне сложно представить, что я мог бы присоединиться к QAnon, как это сделала Меган, но когда она рассказывала о чувстве отчужденности в детстве, я почувствовал отклик. Мои родители из Перу и Пакистана, двух стран, которые разделены 16 тысячами километров и столькими же культурными различиями. Как-то сложилось, что у родителей стало даже меньше общего, чем у их родных стран. Когда мне было восемь, они сообщили, что расстаются. Я не спрашивал почему, но мне было интересно, как они вообще начали жить вместе. Бо́льшая часть моего детства растворилась в кислотной ванне их долгого развода. Я почти ничего не помню из событий до двенадцатого дня рождения, а когда пытаюсь вспомнить, на ум приходят одни и те же ощущения – оглушающее молчание, вспышки озлобленности, одиночество в ночи.

Каждый из родителей старался по максимуму, но они оба были охвачены бурей эмоций, которая обрушилась на их дома, как шквальный ветер. Быть сыном для меня было подобно прогулке по бревну – каждый день я ходил туда-сюда на цыпочках, внимательно наблюдая за тем, что хочет от меня каждый из взрослых. Я очень боялся облажаться.

Эта боль – потребность быть достойным своих родителей – распространилась и на другие отношения. В школе я цеплялся за близких друзей. Когда они проводили время с кем-то еще, я переживал, что стану не нужен. Позже все затмили отношения с женщинами. Я с одержимостью погружался в романтику, часто задолго до того, как успевал узнать девушку получше. Порой такая увлеченность даже нравилась, но чаще она отталкивала. Я собрал себе образ смелой, любознательной личности, чтобы быть интересным и привлекательным. Но образ этот был очень шатким. С детства я впитал убеждение, что за любовь других людей надо бороться. Всем будет плевать, пока ты их не заставишь.

Моя неуверенность отличалась от неуверенности Меган. Там, где она чувствовала враждебность к миру, я чувствовал страх. Но мы оба трансформировали детскую боль в свои личные теории о людях, в различные оттенки цинизма. И они остались в нас даже спустя десятилетия после того, как мы ушли из родительских домов.

Комик Джордж Карлин сказал однажды: «Поскребите по цинику, и вам откроется разочарованный идеалист». И Меган, и я – и еще бесчисленное множество других людей – обратились к цинизму, чтобы скрыться от боли. Но страдание может стать слишком хорошим учителем. Если обидеть щенка, он будет бояться новых людей, даже если те не желают ему ничего плохого [110]. Одни токсичные отношения или травля в школе могут на долгие годы лишить человека способности доверять [111, 112].

После травм и предательств скептик вполне может потерять веру в человека, который причинил ему боль. На том графике, что мы смотрели выше, он сдвинется влево – станет более осторожным, – но при этом останется открытым для новых людей. Жертвы, напротив, часто хронически разочарованы: они обобщают негативный опыт и приходят к выводу, что доверять нельзя никому: так они сдвигаются вниз и влево – к цинизму.

Давайте перефразируем Карлина: поскребите по цинику, и вам откроется хронически разочарованный идеалист. Корчась от боли и пытаясь защититься, люди отказываются от любопытства [113]. Такая реакция на боль понятна, но она не дает циникам превращать незнакомцев в друзей, в тех, кому можно доверять, в родственные души. Циники застревают в петле негативного опыта [114]. Их мировосприятие ограничивает их возможности, что делает отношение к миру еще более мрачным.

Как выбраться из этой ловушки?

Безопасный дом

Появление детей меняет жизнь навсегда. Для меня родительство открыло пространство, где я могу отказаться от чужого одобрения. Для Линды, матери Эмиля, изменения стали неожиданными и мучительными. Вскоре после родов в голове Линды появились навязчивые голоса – жестокие, демонические, они насмехались и обвиняли ее – последствия мучительной шизофрении. Запертая в ловушке собственного разума, она ушла от Эмиля и Билла и скиталась по улицам Пало-Альто. Беззащитная и одинокая двадцатипятилетняя женщина. Насилие стало ее постоянным спутником. Когда Линда обратилась за лечением, жестокая психиатрия 1970-х годов тоже не дала облегчения.

По печальному стечению обстоятельств именно рождение любимого ребенка спровоцировало болезнь, которая помешала Линде быть с ним. Она появлялась в жизни Эмиля время от времени – порой растрепанная и потерянная. Их ранние встречи во многом были небезопасными. Все это могло повлиять на Эмиля. Он мог стыдиться матери или считать, что ее страдания – его вина. Он мог прийти к выводу, что жизнь несправедлива и отвратительна, мог возненавидеть людей, которым все давалось легко. Но ничего такого не произошло. Почему?

Все начинается с семьи. Несмотря на то, что отец Эмиля воспитывал его в одиночку и жили они довольно бедно, Билл всегда был рядом с сыном и включал свою «ненавязчивую заботу», которую запомнил Эмиль. И хотя общение с матерью было для Эмиля всегда чем-то непредсказуемым, они с мамой явно заботились друг о друге. Уже подходя к дому, прямо перед встречей с Эмилем Линда была расстроена из-за болезни – она боролась с голосами. Усилием воли женщина заставляла их замолчать на время, пока находилась с сыном. Семья и друзья вспоминают, что их встречи были наполнены миром и теплом. Мать и сын смогли создать свое небольшое пространство, скрытое от сложного мира и дьявольских голосов. И они занимались тем, что дети и родители умеют делать лучше всего: любили друг друга.

Линда умерла, когда Эмилю было за тридцать [115]. Тогда он жил на другом конце страны и в последний год ее жизни постоянно летал к ней, отстаивал ее интересы перед врачами и спал на полу ее больничной палаты – он стал для нее таким родителем, каким она никогда не могла стать для него. После смерти Линда продолжала жить в воспоминаниях Эмиля, не вопреки ее страданиям, а благодаря им. У него не было «нормальной» матери, но с самого начала он увидел в ней героя, что повлияло на его мировосприятие.

Несколько разных людей сказали мне, что отношения Эмиля с Линдой наделили его скрытыми «сверхспособностями». Один из его друзей вспоминал: «С самого детства Эмиль понимал, что замечательные люди могут оказаться в ужасных обстоятельствах не по своей вине» [116]. Любознательность была частью его натуры; поспешные суждения казались чем-то чуждым. Скептицизм стал основой ученой карьеры Эмиля и научил его быть терпимым в деятельности миротворца.

Многие живут среди руин своих худших жизненных моментов, запертые в ловушке хронического разочарования, цинизма и потерь. У Эмиля страдания настроили антенну, которая улавливала страдания других и учила состраданию. Знание, что страдания воспитывают доброту, старо как мир. После пережитого насилия в течение нескольких недель выжившие отмечают повышенный уровень эмпатии. Жители районов, разоренных войной, гораздо охотнее идут на контакт, чем жители других городов. Многие исследования доказали, что люди, пережившие большие страдания, с большей вероятностью помогут незнакомцам [117–119].

Почему боль закрывает сердца у одних людей и открывает у других? Многое имеет значение, но в особенности – чувство общности. В Мано, районе японского города, где люди доверяют друг другу, землетрясение стало катализатором сотрудничества. В районе с меньшими показателями доверия Микура – все пошло прахом. У одиноких людей тяжелые времена часто усиливают одиночество, травма трансформируется в хроническое разочарование. Но если у человека есть поддержка – как у Эмиля, – шанс стать лучше в сложных условиях гораздо выше [120, 121].

В 2019 году Эмиль, у которого уже был хирургический шрам у основания черепа, рассказал друзьям и коллегам о своих детях, которым суждено было вскоре остаться без отца. Он сказал: «Травма может иметь разные последствия для детей – плохие или поразительно хорошие. Все зависит от окружения, в котором дети находятся». Вместе со Стефани он сосредоточился на том, как создать условия, в которых их дети смогут развиваться, проходя сложные жизненные уроки. Каждый из детей отреагировал на новость о болезни Эмиля по-разному. Шестилетняя Клара забралась на полку в бельевом шкафу и закрыла дверцу. Четырехлетний Аттикус начал без перерыва говорить о смерти – он хотел узнать, в каком порядке умрет каждый в семье и что ему делать, когда он останется единственным живым.

Стефани и Эмиль отреагировали так же, как, скорее всего, поступил бы Билл – с ненавязчивой заботой. Эмиль взял доски, молоток и гвозди и помог Кларе соорудить внутри бельевого шкафа укромный уголок со ступеньками и перилами, они принесли туда фонарик и ее любимые мягкие игрушки. «В итоге шкаф не стал убежищем, в котором можно спрятаться от меня, – говорил Эмиль, – он стал убежищем, в котором можно спрятаться от всего этого [стресса из-за новости о болезни]». Когда Аттикус завел разговор, что он будет делать после смерти Эмиля, Стефани спросила, сможет ли она присоединиться к нему? Тогда они нарисовали карту мест, куда пойдут, и составили план, как будут вспоминать папу. Родители приняли эмоции детей такими, какие они есть [122]. Если травма передается из поколения в поколение, Эмиль и Стефани четко решили передать вместе с ней любовь и силу к преодолению.

Не все родители готовы проявить такую безграничную преданность к своим детям, и не всем детям повезло жить в условиях ненавязчивой заботы. Но даже для нас – всех остальных – непрочная привязанность не является пожизненным приговором. Работая над собой и над построением новых отношений, неуверенные в себе люди могут обрести «заслуженную привязанность»: чувство безопасности и общности в дальнейшей жизни [123, 124]. Мы можем взрастить доверие и надежду с нуля [125].

Меган, которая стала жертвой теории заговора QAnon, обрела спасение через семью. Ее молодой человек Томас, оправившись после первоначального шока, твердо решил не бросать Меган. Он никогда не притворялся, что принимает идеи движения QAnon, но безоговорочно принял Меган. Он говорил ей так: «Я не верю в то, что ты рассказываешь, но я знаю твою душу и люблю тебя». Такие же принятие и открытость по отношению к Меган проявил ее отец Гарольд.

Многие, подобно Томасу и Гарольду, пытались наладить связь с кем-то из членов семьи, кто оказался в трудной жизненной ситуации, и все равно теряли эту связь из-за конспирологических теорий. Но для Меган низшая точка погружения стала поворотным моментом. Чувствуя безопасность в кругу близких людей, она начала возвращать уверенность в завтрашнем дне.

Скептицизм о цинизме

Безопасный дом влияет на мысли и ощущения людей. Скептицизм подобен упражнению, развивающему мозг, а мудрость похожа на самодостаточную добродетель. Но и то и другое проявляется во взаимодействии между людьми. Подобно детям, которых изучала Мэри Эйнсворт, люди могут позволить себе проявлять любопытство, если чувствуют себя в безопасности. Есть много исследований, когда людям, верующим в Бога, давали читать аргументы в пользу атеизма и наоборот. Люди с прочной привязанностью были открыты к информации, хотя она и бросала вызов их убеждениям. У людей с непрочной привязанностью все наоборот. Также исследователи просили некоторых участников вспомнить моменты из детства, когда они чувствовали себя в безопасности и «не беспокоились о том, что их бросят». Люди, которым удавалось вспомнить приятные моменты, становились более открытыми, чем те, кто ни о чем не думал или вспоминал сложные времена из своего детства [126]. Подобно ценностям, которые изучает Джефф Коэн, глубокое межличностное взаимодействие помогает нам отказаться от ограниченного мышления.

Цинизм может возникнуть в отношениях между людьми, но там же может появиться и скептицизм. Даже если человек категорически с чем-то не согласен, проявляя открытость, он может создать для других безопасную обстановку, в которой собеседники также начнут вести себя более открыто [127, 128]. Так Томас поступил с Меган. Он сказал ей: «Я готов принять установку, что могу ошибаться. А ты готова?» Он согласился каждую неделю в течение часа выслушивать ее самые веские доказательства, так он побуждал ее глубже разбираться в ситуации. Меган была в восторге от такого предложения, она была уверена, что «разбудит» Томаса. Но когда она начала внимательно изучать материал, почувствовала – что-то не так. Раньше она читала все запоем, понимая, что будет обсуждать новые «идеи» с единомышленниками, например, в книжном клубе краснотаблеточников. Теперь же Томас и его скептицизм будто бы всегда были где-то рядом. Меган вспоминает: «Это мотивировало меня глубже рыть информацию, а не просто прыгать по провокационным заголовкам» [129–131].

Меган стала скептиком по отношению к собственному цинизму. Она всегда не доверяла политикам, почему не отнестись так же к движению QAnon? С таким подходом логика теории заговора быстро начала рушиться. QAnon обещали, что политики и голливудские звезды скоро будут арестованы, но этого так и не произошло. Разговоры о торговле детьми быстро сменились темами фальсификации выборов, захвата власти в США китайскими коммунистами и грядущим дефицитом продовольствия – как будто новости просто случайным образом вытаскивали из шляпы. Меган вспоминает: «Многое из того, что я разделяла, на самом деле было шатким. Мне просто не хватало мотивации, чтобы расшатать все еще больше». И вот однажды в декабре Меган приняла решение больше не верить им. Она спокойно порвала с QAnon и занялась собственной жизнью.

Мой юношеский цинизм проявился во время учебы в аспирантуре в Нью-Йорке. Новая девушка (уже 12 лет как моя жена) перевернула мой взгляд на отношения с ног на голову. Лэндон совершенно не цеплял тот образ, который я транслировал в мир, она заметно оживлялась, когда я переставал стараться. Через несколько недель после того, как мы начали встречаться, умерла бабушка. Новость я узнал в Вашингтоне, округ Колумбия. Моя семья живет в Бостоне, так что мне пришлось добираться до них на автобусе по Северо-Восточному коридору. Лэндон встретила меня на полпути в Нью-Йорке на Пенсильванском вокзале. Мы сидели в баре круглосуточного кафе, и она расспрашивала меня о жизни бабушки. Я был в самых расстроенных чувствах и дал волю эмоциям, которые обычно скрывал. От нее постоянным потоком шло легкое, но ощутимое тепло. В ее компании я наконец почувствовал спокойствие, за которым гнался большую часть жизни.

Это не переключило меня на адекватную привязанность в один миг. В последующие месяцы из меня выплеснулась неуверенность, которая поставила под угрозу наши с Лэндон отношения. Но я был полон решимости в этот раз сделать все по-другому. Как и половина людей, проживающих на Манхэттене, я пошел на терапию. Мой психолог воздействовала на тревожные убеждения внутри меня, как врач, ощупывающий органы. Почему я думал, что люди сразу уйдут, как только я перестану стараться им нравиться? Мой терапевт бросила мне вызов: она заставила защищать цинизм, как я обычно защищаю научные гипотезы – с фактами. А если у меня не было фактов (а обычно их не было), она воодушевляла меня их искать. Что произойдет, если я расслаблюсь разок? А два раза? А если это будет постоянно?

Наши укрепляющиеся отношения с Лэндон давали мне почву для безопасных экспериментов. Шаг за шагом я заменял цинизм на полный надежды скептицизм. Забавно, что внешне я стал выглядеть даже более цинично. Раньше я очень старался угодить всем своим несгибаемым позитивом. Один знакомый прозвал меня «Гай Смайли»¹⁶, и это не комплимент. Быть тем, кто я есть на самом деле, часто означало для меня открыто говорить, что не нравится: о человеке, которому я не доверяю, или о плохом настроении. Я стал более уязвимым, но факт в том, что от меня не отвернулся никто из окружения. Это стало доказательством. Гай Смайли мог уйти на пенсию. Медленно, с чужой помощью я смог изменить установки. Тесты показывают, что моя привязанность по отношению к родителям все еще непрочная, но я доверяю Лэндон и миру в целом. Скептицизм и цинизм – это не что-то совсем несвязанное. Первое может быть противоядием от второго.

Уже более века скептицизм используется как лечебный инструмент в когнитивно-поведенческой терапии (КПТ). Терапевты, использующие КПТ, объединяются с пациентами, чтобы поставить под сомнения их установки, как делала мой психолог. Пациенты тестируют реальность и определяют, во что они верят по-настоящему. Тревожный человек может думать, что друзья на самом деле ненавидят его в глубине души. Тогда терапевт и пациент проверяют эти ощущения. Кто-нибудь когда-нибудь говорил человеку, что он ему нравится? Чувствовал ли он тепло от этих людей? Просил его кто-то провести время вместе? Почти во всех жизненных ситуациях реальные доказательства расходятся с черно-белыми убеждениями [132].

Следующий шаг – действовать как ученый – проводить поведенческие эксперименты. Психолог и пациент вместе составляют план, как пациент может проверить свои убеждения. Человек, который думает, что его ненавидят, может пригласить нескольких друзей в кино. Если его предположения верны, никто не согласится. Но если желающие найдутся, пациент может переосмыслить свои взгляды – как это было у меня или у Меган.

Депрессия и тревога порождают негативные представления о самих себе. Цинизм делает то же самое, но с нашими представлениями о других. Корни и того и другого в страданиях. И то и другое мешает нам двигаться вперед. Но за плохой картинкой скрываются хорошие новости. Чтобы взращивать в себе позитивный настрой, не нужно заставлять себя улыбаться, лгать или «притворяться, пока желаемое не станет действительным». Велика вероятность, что, как и у большинства людей, ваши представления о других людях слишком мрачные. Думайте как ученый, тогда у вас появится надежда.

Я все еще взращиваю в себе полный надежды скептицизм. Прошлое постоянно всплывает в сознании, и тело отвечает рефлекторными приступами тревоги. Я все еще периодически перестаю быть собой, потому что боюсь, что настоящего меня не примут. Гай Смайли иногда возвращается.

В такие моменты я говорю себе слова, которые сказал бы любому: цинизм может казаться самозащитой, но пользы от такой защиты не больше, чем от домашнего ареста. Когда меня посещают неприятные мысли, я переключаюсь на тестирование реальности и поведенческие эксперименты – я бросаю мыслям вызов. Несколько лет назад к нам на факультет пришли два новых профессора. Позже в баре они начали расспрашивать меня о работе. Вместо того чтобы включать Смайли и распыляться, что это лучшая в мире работа, я рассказал, что Стэнфорд может любого заставить почувствовать, будто он не на своем месте. Поделился мыслями о том, как часто было ощущение, будто меня наняли по ошибке. Я до сих пор помню мучительные секунды тишины после моей речи и то облегчение, которое все почувствовали. Вежливое «знакомство» перешло в часы искреннего общения. Коллеги стали друзьями. По сей день мы регулярно собираемся вместе, чтобы высказаться и выслушать друг друга.

Постепенно мне все проще стало говорить о сомнениях, тревогах и разочарованиях. И что самое удивительное, эти чувства стали реже меня посещать, ведь вместо того чтобы играть позитивную роль для мира, я укрепил свои отношения с людьми.

Замена цинизма мудростью – это эмоциональное восхождение, отказ от безопасности в пользу неизвестности, где находится все наше будущее. Но есть места, времена и культуры, где такое восхождение дается сложнее.

3
Предшествующие состояния

Андрес Лейббрандт не жаждал приключений; ему просто нужен был билет на самолет [133]. Он получал степень доктора экономических наук в Цюрихском университете, а его девушка была ученой, родом из Бразилии. Андрес хотел познакомиться с ее семьей, но, как часто бывает у студентов, денег не хватало. Один из способов организовать поездку в Южную Америку – провести там исследование.

Лейббрандт изучал организационную культуру. Еще учась в колледже, его девушка узнала о необычной организации – рыбацкой деревне на берегу озера на северо-востоке Бразилии. Это была отличная возможность профинансировать путешествие, и они ею воспользовались. Как типичный представитель Запада, Андрес ожидал, что культура в Бразилии пропитана дружелюбием и стремлением к общности, и был удивлен увиденным на озере. Он вспоминает: «Работа там была очень уединенной. Мужчины выходили на воду в три ночи, чтобы закинуть сети, и проводили день в одиночестве в маленьких лодках». Все тропинки в деревне были усеяны мусором, и это, казалось, никого не тревожило. Рыбаки взаимодействовали только во время споров за лучшие места.

Озеро стало рабочим местом, пропитанным злостью и одиночеством. Как это повлияло на рыбаков? Чтобы ответить на этот вопрос, Лейббрандту нужна была еще одна общность – для сравнения. Озеро впадало в реку. Путешествуя вдоль ее берегов, примерно через 65 километров – на выходе в море – Андрес нашел еще одну рыбацкую деревню. Эти сообщества, проживающие у озера и у океана, были похожи по размеру, материальному достатку и религиозным воззрениям, но при этом были совершенно разные по характеру. Когда Лейббрандт приехал в приморскую деревню, десятки людей вышли из домов, чтобы поприветствовать его. Когда он уходил в город на ночевку, двое местных настояли, что проводят его на опасном пути длиною в 16 километров.

Почему вторая деревня настолько дружелюбнее первой? Лейббрандт узнал, что для рыбалки в океане нужны большие суда и тяжелое оборудование, а значит, нужна командная работа. Чтобы заработать на жизнь, жителям деревни приходится сотрудничать. Были случаи, что жадность брала верх, и кто-то из жителей шел сражаться с тяжелыми волнами в одиночку. Не все из таких смельчаков вернулись.

В обеих деревнях Андрес просил рыбаков сыграть в игру на доверие (вы недавно тоже в нее играли) [134]. В качестве инвесторов рыбаки у океана были готовы отправить другому игроку около 40 % своих денег; у рыбаков у озера этот показатель был менее 30 %. Как доверенные лица, морские рыбаки вернули почти половину того, что заработали, значит, инвесторы получили свои дивиденды. Озерные рыбаки вернули меньше трети – инвесторы оказались в минусе.

Важный момент: жители этих деревень первоначально не отличались друг от друга, уровень доверия рыбаков, когда они только начинали карьеру, был одинаковым. Но со временем место работы их изменило. Чем дольше человек работал на озере, тем подозрительнее становился. У океана, наоборот, рыбак становился более открытым и щедрым. Море учило людей доверять друг другу, и это правильно, ведь работая сообща, они только выигрывали. Люди у озера научились цинизму и тоже были правы, потому что доверие стоило им слишком дорого.

Если вы посадите орхидею в пустыне и она завянет, вы не скажете, что у нее «болезнь, из-за которой вянут орхидеи» [135]. Вы посмотрите вокруг. Мы, психологи, обычно рассматриваем каждого человека в отдельности. Но люди – в том числе продукт своего окружения. Бразильские рыбаки трансформировались в разные версии себя, чтобы подстроиться под условия своего социального мира. Многочисленные исследования доказывают, что в зависимости от обстоятельств люди становятся злее или добрее [136].

Цинизм передается по наследству, но предрасположенность к нему зависит от генов менее чем на половину [137, 138]. Циниками не рождаются, ими становятся, а современное общество чеканит их, как монеты. Жизнь сейчас, особенно на Западе, наполнена культурными «факторами прошлых лет», которые настраивают инстинкты людей на недоверие и эгоизм. Мы все как одна большая деревня у озера. Но понимание процессов, которые порождают цинизм, дает осознание, как действовать иначе и построить «деревни у океана», где царит дух товарищества и у доверия есть шанс возродиться.

Неравенство

В 1980 году американский средний класс владел примерно на 50 % бо́льшим богатством, чем 1 % самых богатых людей страны [139]. К 2020 году 1 % богачей владел бо́льшим богатством, чем весь средний класс вместе взятый. Похожая тенденция, хотя и менее выраженная, наблюдается во многих других странах, где все богатство сосредоточено в руках верхушки общества. Миллионы людей оказались на окраине экономического мира [140, 141]. У американцев, родившихся в 1940-х годах, вероятность заработать больше, чем родители, составляла 90 %. Для тех, кто родился в 1980-х годах, вероятность снизилась до 50 %. При этом стоимость обучения в колледже и цены на недвижимость резко выросли. В 2022 году 70 % опрошенных американцев сообщили, что не могут позволить себе жилье и образование, как у родителей. Многие находятся в шаге от финансового краха, к которому может привести внезапная травма или другие неожиданные трудности.

Доверие объединяет людей в команды, поселения и целые страны. Но неравенство разрушает эти связи. Люди, которые живут в регионах и странах с большим социальным неравенством, обычно поляризованы, враждебны, одиноки, они часто испытывают напряжение, мыслят материально [142, 143] и никому не доверяют [144, 145]. Это не потому, что в поляризованных обществах меньше богатств. В США доверие начало снижаться во второй половине XX века, как раз во время роста благосостояния. Когда меньшинство забирает себе большую часть ресурсов, цинизм в обществе растет [146].

У бедных есть все основания не доверять культуре, которая оставляет их в тени. Но в условиях неравенства обеспеченные люди тоже не отличаются доверием. Одна из причин – неравенство формирует менталитет нулевой суммы – представление, что один может выиграть, только если второй проиграет. В таких условиях даже победители находятся в неустойчивой позиции. В любой момент они могут потерять преимущество – слишком большая конкуренция. Коллеги, соседи и просто незнакомые люди становятся соперниками.

Злоупотребление элиты

В Восточной Германии после Второй мировой войны коммунистическое правительство создало Министерство государственной безопасности (МГБ), или Штази, чтобы контролировать население и искоренять инакомыслие. Штази сформировала обширную сеть информаторов. Мясник с вашей улицы, собутыльник или троюродный брат мог оказаться низкооплачиваемым шпионом, готовым сдать вас при любом намеке на мятеж. Доверие разлетелось в пух и прах. Как писал один политолог: «Сам факт, что есть организация, следящая за обществом, способствовал его разделению. Свободно общаться люди могли только в самых маленьких группах» [147]. В 1989 году рухнула Берлинская стена, а вместе с ней и Штази, но их наследие еще долго влияло на общество [148]. Даже сейчас уровень доверия в немецких городах, которые были под контролем Штази ниже, чем в районах, где эта организация обладала меньшей властью, – там не любят ходить на выборы и реже помогают незнакомцам. Тайная полиция исчезла, но ее призраки не дают покоя даже новым поколениям.

К счастью, Штази – это крайний пример злоупотребления со стороны правительства. Однако сейчас люди теряют политический голос по всему миру. Неправительственная организация Freedom House сообщает, что человечество переживает 15-летний упадок демократии. По их данным, три четверти населения мира подчиняется правительствам, которые стали менее демократичными в период с 2019 по 2020 год [149]. Штаты в США также лишают людей избирательных прав. Один политолог посчитал «демократический рейтинг» каждого штата с учетом факторов, которые укрепляют права избирателей (например, возможность зарегистрироваться на выборы онлайн) или уменьшают их (например, предвыборные махинации). Он обнаружил, что уровень демократии снижался на протяжении всего XX века, особенно в штатах, где доминирует партия республиканцев [150].

Когда элита – влиятельные люди в правительстве и промышленности – злоупотребляет доверием граждан, оно исчезает. В 2021 году по Британии разлетелась новость, что премьер-министр устраивает пьяные вечеринки, пока граждане сидят на карантине из-за COVID-19. Было запрещено даже присутствовать на похоронах родственников. До этого скандала уверенность, что политики в стране «думают только о себе», была у 57 % граждан. После скандала число выросло на девять пунктов – до 66 % [151]. Предыдущий подобный рост цинизма в Великобритании занял семь лет, а еще ранее недоверие росло на девять пунктов в течение 42 лет.

Вспомните себя десять лет назад – как изменилось ваше доверие к корпорациям и правительству за это время? Если снизилось, вы относитесь к несчастному подавляющему большинству. И за это невозможно винить. В эпоху WeWork, Theranos и FTX¹⁷ вера в то, что есть только два типа людей: мошенники и обманутые, – совсем не удивляет [152].

Это не значит, что циничное мышление кого-то спасает. Злоупотребления элиты способствуют усилению хронического разочарования – ожидания, что нам причинят зло, – до огромных масштабов. Что тоже может навредить жертвам. Часто это происходит из-за расовых, классовых и этнических различий и еще больше усиливает неравенство. В 2004 году сотрудники полиции Милуоки, не находившиеся при исполнении служебных обязанностей, жестоко избили Фрэнка Джуда-младшего, безоружного чернокожего мужчину. В следующем году резко сократилось число звонков на номер 911, особенно в кварталах, где в основном проживали темнокожие. Исследователи выяснили, что из-за нападения на Джуда, люди 22 тысячи раз не стали вызывать службу спасения в экстренных ситуациях [153, 154]. У темнокожих жителей Милуоки были веские основания не доверять полиции, а значит, они были лишены защиты от преступности.

Хроническое недоверие может также навредить здоровью [155, 156]. Когда были выпущены первые вакцины от COVID-19, миллионы людей отказались от прививок. Часто это происходило из-за теорий заговора. Но не всегда: в эмигрантском сообществе района Фрутвейл в Окленде были другие причины. Долгое время медицинская помощь для темнокожих и смуглых пациентов была хуже по качеству, чем для белых, поэтому представители меньшинств имеют все основания думать, что американская медицина не для них. Правительству жители Фрутвейла тоже не доверяют. Когда началась пандемия, президент США пообещал усилить рейды по поиску нелегальных мигрантов и призвал мэра Окленда предоставить убежище для людей без документов. Многие боялись, что под видом вакцинации будут проводить засады на мигрантов [157].

К августу 2021 года вакцинацию прошли не больше 65 % жителей Фрутвейла, тогда как в более богатом районе Пьемонт, расположенном всего в десяти километрах, показатель превысил 80 % [158, 159]. Исследование, в котором приняло участие больше тысячи жителей Фрутвейла, показало, что у латиноамериканцев вероятность положительного результата ПЦР-теста была выше в восемь раз, чем у белых [160]. В целом по всей стране в течение тех трех лет продолжительность жизни латиноамериканцев заметно падала, у белых американцев таких высоких показателей не было. Можно понять недоверие жителей Фрутвейла к властям, но заплатить им пришлось очень дорого.

Продажный мир

Богатство и процветающая среди элиты коррупция может усилить цинизм остальной части населения. И повлиять на наш образ жизни. Представьте, что вы оказываете разумную бытовую услугу, например, встречаете друга в полночь в аэропорту. Ожидаете ли вы от него чего-то взамен? Расстроитесь, если ничего не получите? Если да, у вас скорее товарно-денежные отношения, в которых важно, какую ценность каждый человек представляет для другого [161–164]. Если же у вас общественные отношения, вы даете, берете и делитесь ради самих отношений.

Товарно-денежные отношения уместны в условиях свободного рынка. Мы верим: нам дадут продукт, за который мы платим, или выполнят другие условия контракта, потому что второй стороне это тоже выгодно. Как высказался экономист Чарльз Шульце: «Рыночные отношения… снижают потребность в сострадании, патриотизме, братской любви и культурной солидарности». Вообще, Шульце пытался выделить достоинства рынка, но случайно назвал главный его недостаток. Торговые отношения побуждают людей быть приветливыми, но становится непонятно, почему они так любезны. Эта футболка правда может подчеркивать ваш цвет глаз, шутка может быть действительно смешной, но не ожидайте от продавца или официанта, что они признаются, если что-то из этого им не понравится.

В рыночной деятельности на первое место выходит личный интерес, и это прослеживается повсеместно [165]. Исследования в моей лаборатории доказали: люди, которые делают добро ради финансового вознаграждения (например, жертвуют на благотворительность ради налоговых льгот), более эгоистичны, чем те, кто ничего такого не делает. Обмен важен для бизнеса, но он не совместим с альтруизмом [166].

Спасением от рыночных отношений всегда были общественные отношения, в которых люди перестают постоянно считать и просто взаимодействуют друг с другом. Но поскольку деньги – это материал для обмена, они разрушительно сказываются на общественных связях. Если вы платите кому-то за то, что он проводит с вами время, это уже не свидание, а эскорт [167]. Совет, за который вы платите деньги, – это не совет, а консультация. Большинство друзей стараются не впутывать в свои отношения деньги, но есть проблема: теперь подсчет вроде денежного есть во всех сферах жизни. Уже выйдя из магазина, вы считаете, сколько шагов прошли до дома, как много времени потратили на медитацию, сколько людей оценили вашу последнюю публикацию в социальных сетях. Все теперь подсчитывается, покупается и продается.

Психиатр Анна Лембке говорит, что «всякий раз, когда мы присваиваем номер или перечисляем что-то, возникает риск развития зависимости» [168]. Числа всегда были частью торговли, но теперь они вытесняют такие ценности, как здоровье, одобрение и общность. Мы можем назвать это «рыночным внедрением». Оно воздействует не только на то, к чему мы стремимся, но и как мы это делаем: все гонятся за числами, а не за опытом. У количественной оценки есть свои плюсы, но она может стать причиной целого ряда переживаний, и главное из них – страх не оправдать ожидания. Специалисты в клиниках по лечению бессонницы сообщают, что теперь люди приходят с жалобами не потому, что чувствуют усталость, а потому что умные часы показывают, что у них недостаточно хорошее качество сна [169].

Рыночное внедрение влияет на наше отношение к себе и на то, как мы воспринимаем друг друга.

Логан Лейн, ученице средней школы имени Эдварда Р. Марроу в Бруклине, социальный рынок буквально осточертел. Каждое утро девушка ездила в школу на поезде вместе с десятками других учеников из своей школы. Она вспоминает: «Это было похоже на дорогу… на которой социальные сети сталкиваются с реальностью» [170]. Подростки то смотрели друг на друга, то в свои телефоны. Часто в ленте попадались посты сверстников, которые стояли буквально на расстоянии вытянутой руки.

К тому моменту Лейн уже была ветераном в социальных сетях: смартфон у нее появился в шестом классе, а вместе с ним – аккаунт в популярной соцсети. Она выкладывала забавные селфи и фотографии своих рисунков и вязания. Ее образ в Интернете был чудаковатым и ироничным. Логан активно пользовалась социальной сетью, но всерьез это не воспринимала. Хотя ее жизнь говорит об обратном. Девушка прокручивала ленту, чтобы уснуть. А еще она «просто не могла не опубликовать хорошее фото, если оно было» и внимательно следила за реакцией других на ее посты.

Большинство несостыковок онлайн-жизни с реальностью похожи на безобидные автомобильные аварии, но некоторые из них все же причиняют боль. Когда люди постоянно делают записи своей жизни и жизни других, они, как журналисты под прикрытием, превращают все и всех в историю. В этих условиях сложно отличить правду от лжи – появляется подозрение, что люди играют. Когда началась пандемия и занятия перешли в онлайн-формат, Лейн все свободное время проводила в социальных сетях. Ее отношение к другим ухудшилось, а собственная самооценка развалилась на куски. Логан вспоминает: «Перед глазами постоянно был образ кого-то лучше, чем я сама, кого-то более красивого, более талантливого. Я начала чувствовать стыд за то, что не могла стать кем-то значимым».

Уже третье десятилетие социальные сети заставляют людей чувствовать себя так. Социальная сеть Facebook¹⁸ появилась в Гарварде в 2004 году и в течение последующих двух лет медленно набирала популярность среди студентов колледжей, пока не была выпущена в свет в 2006 году. Недавно исследователи вернулись в прошлое, изучив университетские записи того периода. Буквально через месяц после появления соцсети в общежитии университета студенты стали чаще чувствовать тревожность, подавленность, усталость и чаще страдать от расстройств пищевого поведения. Они стали активнее обращаться за консультациями и принимать больше препаратов для лечения психических расстройств [171].

Одним из виновников можно назвать социальное сравнение. После появления социальной сети студенты увидели, как отдыхают и тусуются их сверстники, поняли, что те живут на полную катушку. Социальные сети показывают самые яркие моменты жизни людей, из-за этого мы становимся недовольны своей работой, домом, отношениями и телом. Все эти площадки оценивают социальную жизнь в количественных показателях. Подсчитывая лайки, репосты, часы непрерывного общения, они делают из всего сравнение, соревнование, дают возможность выиграть, но мешают общаться.

В начале 2010-х годов все радовались, что социальные сети вдохнули новую жизнь в глобальное общение. Но теперь стало ясно, что это скорее рынок, замаскированный под сообщество, который поощряет дружбу, основанную на взаимном обмене. В колонке New York Times за 2018 год читателям предложили тест, который мог количественно оценить, насколько полезны друзья. В статье призывали «определить, кто из людей в вашей жизни наберет самые высокие баллы» [172]. Вот так мы вовлекаем рынок в человеческие отношения.

Рынок не только внедрился в дружбу, он расчистил себе дорогу в романтические отношения. На заре XXI века где-то 5 % пар знакомились онлайн. К 2017 году этот показатель был уже 40 %, что значительно уменьшает шанс познакомиться каким-либо другим способом [173]. Нет ничего плохого в том, чтобы увлеченно «лайкать» аккаунты других людей. Но сайты знакомств с бесконечным запасом вариантов партнеров и мгновенным выбором настраивают наш разум иначе воспринимать влечение. Создатели сделали эти приложения по образцу игровых автоматов [174]. Любовь может быть игрой, но онлайн она становится похожа на казино, где каждый подсчитывает шансы и делает ставки. Ваш партнер обязательно должен быть выше 178 сантиметров, с бородой и без финансовых проблем. Но кто из всех высоких, бородатых и успешных – тот самый идеал? Заваленные кучей вариантов пользователи «рынка отношений» сравнивают женихов друг с другом по тому же принципу, что выбирают телевизор [175]. И свою жизнь меняют под те же параметры, потому что думают, будто их выбирают так же.

Миллиарды из нас живут в количественных грезах Кремниевой долины. Мы можем отшлифовать каждую грань нашей жизни, но не осознаем, насколько сильно тонны информации влияют на отношения. Эта информация трансформировалась в немыслимые объемы богатства у крупнейших компаний и самых богатых людей на планете. Мы самый прибыльный продукт в истории человечества.

Доверие как стандарт

История – не научный эксперимент. Мы не можем перебирать тысячу вариантов раскладок, как с костяшками домино, чтобы потом наблюдать, в какой узор в итоге все сложится. Ученые не знают наверняка, почему за последние полвека уровень доверия резко упал, но явно видно, как неравенство и злоупотребления элиты распространяют за собой цинизм во времени и пространстве. И все три показателя неуклонно растут.

Только не нужно мечтать о возвращении прекрасных былых времен. За прошедшие столетия значительно сократились детская смертность, голод и статистика насильственных смертей. Да, у нас есть несправедливость и неравенство, но многие маргинальные группы населения жили еще хуже буквально несколько десятилетий назад. По словам психолога Стивена Пинкера, это лучшее время в истории человечества, и мы должны испытывать «вселенскую благодарность» за все, что произошло до нашего рождения [176].

Может, и так. Но людям XXI века сложно представить себя на месте жителей бронзового века. Мы видим реальные проблемы, которые существуют сейчас. И неудивительно, что вместо вселенской благодарности все мы испытываем настоящий земной ужас.

Неравенство, злоупотребления элиты и внедрение рынка превратили общество в озерную деревню мирового масштаба, похожую по соперничеству на сообщество рыбаков, которое изучал Андрес Лейббрандт. Как это влияет на наше сознание? Социолог Эмиль Дюркгейм для описания современных тенденций ввел понятие аномия – крах социальных ценностей и ожиданий. Это совсем не то разочарование, которое вы испытаете, когда кто-то вас подводит. Это чувство, что вас предало все общество в целом. Жизнь в мире, который с каждым годом становится все более продажным, несправедливым и эгоистичным, может лишить нас надежды; и действительно, неравенство, коррумпированность и коммерциализация общества приводят к аномии [145, 177–179].

Но люди не просто живут по законам культуры, они сами ее создают. Человеку может казаться, что его вклад минимален, но каждый из нас точно имеет влияние на социальный микроклимат: в школе, в семье, среди соседей. В этих местах мы можем создать миниатюру деревни у океана, где доверие – это норма.

В 1975 году Билл Бруно с крошкой Эмилем катались на велосипеде по холмам Менло-Парка и заметили съемочную группу научно-фантастического фильма «Побег на Ведьмину гору». Они подошли поближе и поняли, что съемки проходят на территории частной школы Peninsula School. Билл понял, что эта лесистая дикая местность идеально подходит для его сына. Он не мог позволить себе оплатить обучение, но школа предлагала стипендии детям сотрудников, а Биллу не нужно было ничего больше. Каждый день они ездили до школы по восемь километров. С понедельника по пятницу Эмиль ходил на занятия, а по выходным отец с сыном работали уборщиками [180].

Peninsula School – необычная организация даже по калифорнийским меркам. Главное здание школы – итальянский особняк XIX века, когда-то белый, а теперь потемневший до пыльно-бежевого. Фронтоны и округлое крыльцо украшены лепниной в виде виноградной лозы и цветов. Здесь чувствуешь себя как дома, потому что раньше это и был чей-то дом. Большинство занятий проводятся в небольших домиках на одну комнату, окруженных многовековым лесом. Во времена, когда учился Эмиль, здесь давали имена любимым деревьям и лазили по ним. Его одноклассники забирались на огромный, высотой с трехэтажное здание, кедр с раскидистыми широкими ветвями и обедали с видом на залив. Кедр назывался «Площадка».

Сорок лет спустя я тоже приехал в Peninsula School, чтобы приблизиться к разгадке тайны детства Эмиля. Во время первого визита как минимум четыре ребенка пробежали мимо меня босиком. Позже я узнал, что обувь тут носит только половина учеников. Причуды Эмиля стали не такими уж причудливыми. Январский дождь оставил между домиками огромные лужи, и ученики начальной школы соорудили плоты, чтобы переправляться.

Дружелюбие и своеобразный хаос заложены в школьную программу. Ученики ходят на занятия в смешанных возрастных группах, поддерживают и наставляют друг друга. С раннего возраста дети участвуют в дискуссиях, как сказал мне один из учителей: «Кто разговаривает, тот и учится». Значимость оценок в этой школе занижена, чтобы не развивать в детях менталитет нулевой суммы. Во времена учебы Эмиля большинство активностей, которыми занимались ученики, ребята сами и придумывали, включая «балетные салочки» и «футбол с четырьмя голами». Эмиль рассказывал, что в играх было много творчества и сотрудничества и почти не было привычного соперничества [181].

Ненавязчивая забота Билла в школе обрела новые грани, там в Эмиле прижились семена личности, в которую он в итоге вырастет. В школе крепла его любовь к природе и приключениям. Эмиль научился так быстро лазить по деревьям, что одноклассники прозвали его обезьяной. Учителя воспитывали в учениках самостоятельность, позволяя им постоянно выбирать. Исследования доказали эффективность такого подхода. Когда взрослые (и особенно родители) доверяют детям, дети с большей вероятностью будут доверять друзьям, у них будет хорошая успеваемость и меньше переживаний в школе [182].

Время от времени в школу к Эмилю приезжала его мама Линда. «Только представьте, – размышляет Стефани, – к ребенку посреди дня приходит бездомная психически больная женщина в потрепанной одежде; она разговаривает с ним, хотя даже не является его опекуном. Подумайте, чего может наслушаться ребенок от администрации школы по этому поводу; представьте, как он может начать стыдиться матери, либо школа могла просто запретить им общаться – и это травма на всю жизнь».

Но учителя принимали Линду с радушием, они помогали матери и сыну организовать пространство, где можно просто быть вместе. Жизнь показывает, что трудности могут сбить человека с пути, но могут также дать пути к развитию – все зависит от поддержки. Сначала поддержку Эмилю давали Билл и Линда. Потом ее масштабы выросли до размеров школы.

Ученики Peninsula School были семьей. И, конечно, как любые братья и сестры, они дрались. Когда Эмиль ходил в первый класс, у них была площадка с огромной песочницей, где дети устраивали баталии – они пытались сберечь свои постройки и уничтожить остальные. И в этом случае, и во многих других конфликтах учителя доверяли детям и давали возможность разобраться самим. Часто малыш Эмиль становился во главе миротворцев – был маленькой копией себя в будущем.

В 1950-х годах сотрудники школы и родители учеников сообща построили тщательно спроектированный дом на кроне величественного дуба. Страшно даже подумать о том, как туда лезть (мне предлагали, но я сразу отказался), а у детей это стало своеобразным обрядом посвящения. Спустя три десятилетия после того, как Эмиль забрался туда, он построил такой же дом на дереве у себя во дворе. Когда Эмиль умер, в его память под домиком на дереве натянули веревочную сетку. Сетка помогает залезть в дом, так что дети стали делать это быстрее, охотнее и чаще. А еще это надежная страховка, если кто-то сорвется.

Школа точно оставила свой след в жизни Эмиля. Он был настроен на коллективное взаимодействие: охотно дарил другим свое время, энергию и внимание. Он ловил тех, кто падает, и знал, что другие сделают для него то же самое.

В этом было все стремление Эмиля к миру и то, как он к этому шел. Многие ученые приходят в профессию с благородной целью найти истину, но есть и те, кем движут менее благородные побуждения. Наука как профессия поражает царящим в ней неравенством: тысячи студентов трудятся не покладая рук и идут на жертвы, чтобы добраться до обетованной земли стабильных академических должностей. Мало у кого это получается, а те, кому удается, просто везунчики (я вот точно). В итоге многие исследователи – с по-настоящему добрым сердцем – оказываются на интеллектуальном поприще в условиях озерных поселений. Идет постоянное сравнение с успешными людьми: если друг или коллега чего-то достигли, у вас остается меньше возможностей.

Культура, в которой принято ходить по головам, у большинства людей вызывает напряжение и разрушительна для самой науки. Ученым приходится скрывать друг от друга информацию и активно заниматься самопиаром. С самого начала Эмиль хотел пойти другим путем, он построил собственную лабораторию нейробиологии мира и конфликтов – рай для заучек. Он поощрял в студентах потребность делиться идеями и признавать чужие заслуги. Его команда не стремилась получить экспертное звание в своей области, они просто добавляли свои кирпичики в общую стену знаний. «Это было чем-то новым, – вспоминает Саманта Мур-Берг, одна из первых ученых, кто примкнул к лаборатории, – осознание, что наука – это не обязательно соревнование и вы не должны знать ответы на все вопросы».

Возможно, из-за такого подхода Эмиль лишился признания в некоторых кругах, но он доказал окружающим, что наукой можно заниматься иначе. После смерти Эмиля Бруно именно Мур-Берг заняла его место в лаборатории мира и конфликтов в Университете Пенсильвании. «Его видение стало моим видением, – говорит она. – Я поставила себе вопрос: “Как мы с помощью науки можем повлиять на мир и творить добро?”. Если вдруг возникают сомнения, я просто спрашиваю себя: “А как поступил бы Эмиль?”».

1.Конфликт католиков и протестантов. – Здесь и далее примечания переводчика, если не указано иное.

2.Вера в то, что каждый человек, независимо от своего происхождения, расы или социального статуса, может добиться успеха через упорный труд.

3.Уотергейтский скандал – политический скандал в США в 1972–1974 годах, закончившийся отставкой президента страны Ричарда Никсона. Название получил от отеля «Уотергейт» в Вашингтоне, где располагалась штаб-квартира Демократической партии США. – Прим. ред.

4.Период международного экономического спада.

5.Я ссылаюсь на множество работ в области социальных наук – их можно найти в примечаниях. Если вам хочется узнать больше об исследованиях, которые подтверждают приведенные здесь утверждения, см. Приложение B: Оценка доказательств. – Прим. авт.

6.Гоббс Т. Левиафан / Пер. А. Гутермана. М.: Эксмо, 2023.

7.Ницше Ф. В. Человеческое, слишком человеческое. М.: Эксмо, 2024.

8.Здесь и далее, если не сказано иное, перевод Екатерины Мясниковой. – Прим. ред.

9.Экономическая тенденция, во время которой сотрудники добровольно уходили с рабочих мест в массовом порядке начиная с начала 2021 года, в основном в США.

10.Распространенная в США теория заговора и политическое движение среди американских ультраправых, возникшее во времена первого президентства Дональда Трампа.

11.Дойл А. К. Записки о Шерлоке Холмсе (сборник) // Случай с переводчиком / Пер. Н. Вольпин. М.: ИД Мещерякова, 2018.

12.Режим ограничения в свободе передвижения граждан, работе различных учреждений, который вводится государством во время стихийных бедствий, эпидемий, массовых беспорядков и т. п.

13.Эмерсон Р. У. О доверии к себе. М.: Посредник, 1904.

14.Непредумышленное убийство белокожим полицейским афроамериканца 20 мая 2020 года.

15.Восстание в США 6 января 2021 года, направленное на свержение правительства.

16.Вымышленный персонаж детского телешоу «Улица Сезам», известный своим веселым характером, улыбкой и умением вести игровые шоу.

17.Названия компаний, которые были уличены в мошенничестве.

18.Деятельность американской транснациональной холдинговой компании Meta Platforms Inc. по реализации продуктов – социальных сетей Facebook и Instagram – запрещена на территории Российской Федерации с 2022 года. – Прим. ред.

Darmowy fragment się skończył.