Czytaj książkę: «Психологическая Хрестоматия»
Глава
Хрестоматия
Автор Глазов Николай Александрович, Иван Дмитриевич Мешалов
Жанр: синкретизм православной прозы, психологического триллера и фантастики
Аннотация
Данная хрестоматия является с уникальным сочетанием нескольких жанров произведением, посвященным моему троюродному младшему брату, Ване, целью которой художественно осветить с разных точек зрения психологические травмы, их причины формирования и их вред на жизнь человека
Оглавление
Рассказ Ангел – Братишка
Повесть Дневник спасателя (в двух рассказах)
Рассказ Девство Спасателя
Рассказ Крах Спасателя
Рассказ отдых у учителя Ада
Рассказ Проклятое слово
Рассказ Ангел – Братишка
Москва. Конец мая. Город утопает в молодой зелени, а воздух уже наливается теплом, обещая скорое лето. В стенах обычной московской школы прозвенел последний звонок — звонкий, переливчатый, он возвестил о начале каникул и о том, что детство ещё не закончилось, но уже подошло к очередной черте. Из распахнутых дверей на улицу высыпала шумная толпа школьников: кто-то радостно кричал, кто-то обнимался, кто-то спешил домой. И только один мальчик не разделял общего веселья.
С третьего этажа медленно спускался высокий тринадцатилетний подросток по имени Серафим. Его вид был грозен и одновременно уныл. Длинные чёрные локоны, красиво прибранные по бокам, с чёлкой до бровей делали его не только суровым, но и чрезмерно привлекательным для многих девчонок. Но сейчас его тёмные глаза смотрели в пол, а плечи были опущены. Он словно нёс на себе груз, который был тяжелее любого школьного рюкзака.
Серафим не заметил, как на первом этаже к нему подошёл Василий — рослый, широкоплечий парень, известный своей грубостью. Он резко прижал Серафима к стене, так что тот весь скукожился от страха.
— Ты, стрелка, — грозно сказал Василий, не обращая внимания на то, как побледнел Серафим. — Думаешь, самый умный?
— Отстань от меня, — прошептал Серафим, сам не понимая, откуда берутся слова. — Что тебе от меня нужно?
— Месть, — отрезал Василий. — Не дал мне списать контрольную, меня теперь мама накажет. Вот пусть тебе будет плохо.
Он отпустил парнишку и пошёл прочь, готовясь к драке. Серафим же, оторвавшись от стены, нехотя спустился вниз. Ему казалось, что никто и ничто не в силах ему помочь. В холле он молча оделся, вышел на улицу, где уже собралась толпа сверстников, и понял, что драки не избежать.
Войдя в круг, Серафим сразу заметил недруга. Глаза Василия полыхали решимостью, в них блестела искра превосходства.
— Ну что, Сим, готов к тумакам? — усмехнулся Василий.
— Д-да, — промямлил Серафим, — держись.
И сразу напал на Василия. Удар, ещё удар — и вот Серафим уже лежит в луже крови, которая течёт из носа рекой. Последнее, что он помнил, — гулкие крики и то, как толпу раздвигает учительница математики Антонина Антоновна.
Антонина Антоновна — женщина советской закалки, в которой строгость лихолетья и стальная дисциплина уживались с добротой тайной веры, хранимой от прародителей. Каждый её урок боялся любой ученик средней школы, а её кабинет обходили стороной. Кто-то говорил, что она бесчеловечна. Другие, напротив, утверждали, что это добрый и справедливый педагог, знающий и меру грубости, и меру доброты. Однако Серафим уже потерял сознание.
Темнота. Непроглядная, густая, словно смола. Серафим открыл глаза, но не увидел ничего, кроме этой тьмы. Где-то вдали мерцал необычный свет. Мальчик решился идти вперёд. И тут рядом с ним появилось белое, сияющее, необычайно доброе существо. Одежды его напоминали рясу священника, но излучали свет, как и само существо. Лицо напоминало шестнадцатилетнего юношу, а волосы были такие же длинные, как у Серафима.
Существо обняло мальчика и сказало:
— Идём скорее, Отец наш ждёт.
Они шли, и по мере продвижения тьма отступала, становилось всё ярче. Серафим, найдя в себе душевные силы, спросил проводника:
— А куда мы идём, брат?
Услышав слово «брат», ангел остановился, обнял и поцеловал Серафима в щёку:
— Идём, и узнаешь, братишка.
Продолжая путь, они вышли к ослепительному свету, в котором едва можно было разглядеть огромный город, по размерам сравнимый с Москвой или Санкт-Петербургом. Однако путь в город преграждали ворота — огромные и величественные.
А тем временем на земле, в 15-й больнице, в отделении реанимации, в слезах плакала мама Серафима, Марта. К сыну был подключён кардиограф, который иногда пикал, а линии были почти прямыми. Марта работала медсестрой в частной поликлинике и прекрасно понимала, что сын её на грани жизни и смерти. Вскоре в палату пришёл врач и сухо сообщил, что приёмные часы закончились. Марта вышла.
Еле передвигая ноги, она дошла до лифта и вошла в него. «В больнице пахло антисептиками, врачи бегали день и ночь, борясь со смертью», — думала Марта. Спустившись и выйдя из больницы, она направилась к дому, как вдруг небо затянуло тучами и полил ливень, словно из ведра. Марта решила укрыться в ближайшей церкви.
Войдя в деревянную церквушку, она замерла перед старинным образом Христа. И в этот миг из её груди вырвался крик:
— Я одного сына убила в чреве, умоляю, не забирай у меня второго, Серафимушка мой!
Слёзы текли по её лицу, а в памяти всплывали годы, когда она, молодая и испуганная, поддалась уговорам и совершила аборт. Тогда ей казалось, что это единственный выход. Теперь же она стояла перед иконой и молила о прощении и о жизни для Серафима.
А на небесах стражи ангелы стояли грозно и неподвижно. Один из них коснулся Серафима, и над его головой пронеслась вся его жизнь, словно написанная в золотой книге. Вдруг золотые врата открылись, и всё ослепилось светом ярче земного солнца. Это был сам Господь и Бог наш Иисус Христос. Рядом с Ним стояли преподобный Серафим Саровский и Божия Матерь. В руках Господь держал книгу, по которой будет судить каждого человека.
— Ему ещё рано быть здесь, — сказал Господь. — Он вернётся на землю, как увидит землю, уготованную тем, кто возлюбил Меня больше отца и матери и всего земного.
Серафим вошёл вслед за Господом, рядом с которым шли Божия Матерь и Преподобный Серафим Саровский. В небесный город, который невозможно описать словами. Его размерное величие настолько огромно, что в мире не существует такой меры, чтобы его описать, а одна лишь обитель праведников сопоставима с Константинополем или целым Царьградом. Когда Серафим, идя вслед за Христом, подумал: «Как хочется остаться здесь навсегда», — Божия Матерь повернулась к нему и сказала:
— Не бойся, но ты не можешь сейчас здесь остаться. Ты придёшь сюда вновь, главное — слушайся Сына Моего и Бога нашего.
Серафим, найдя в себе смелость, спросил Господа:
— А где мой братишка, убитый абортом?
Господь посмотрел на него и сказал:
— Идём со Мной.
Они шли к западу от небесного города, пока не дошли до обители. В ней были дети — совершенно разные: на вид одним казалось 16–18 лет, другим 33, но по возрасту все были совершенными мужами. Главное отличие их было в том, что они не сияли светом, как в других обителях. Их обитель находилась в таком месте от города, где эти дети не могли видеть свет своего Господа и Бога. От этого было не понять, рай ли это или нет. Однако дети не страдали, но и не имели полноты блаженства.
Увидев Серафима, к нему навстречу вышел его родной брат Ваня. Он был очень похож на самого Серафима. Ваня просил лишь об одном:
— Молись обо мне, Серафимка. Ведь о тех нас, за кого молятся перед Господом и Богом нашим в домашних молитвах и особенно в честь нас творят милостыню, сам Господь даёт возможность лицезреть Его и быть с Ним.
Тогда Ваня спросил брата:
— А как те дети, за которых не молятся?
И брат ответил:
— Такие дети, как правило, не страдают, но не могут иметь возможность лицезреть Бога. Это место на земле не открыто и остаётся Тайной Божьего Промысла. Не известно на земле, что за обитель такая, где такие дети не страдают, но не имеют полноты блаженства. Одно лишь известно: это не ад, не рай и не чистилище, а место любящей руки Господней, которая обнимает и принимает этих детей.
Вскоре сам Господь и Бог наш Иисус Христос сказал, что Серафиму пора на землю и что он встретит мальчика семнадцати лет, которого должен будет принять как родного брата. После сих слов Ангел повёл Серафима обратно на землю.
В больничной палате прибор кардиограф запищал, и линии стали более кривыми, чем обычно. В этот самый миг Серафим открыл глаза. Дверь в палату открылась, и в ней появился силуэт медсестры. Увидев признаки жизни маленького больного, сестра сразу побежала в кабинет дежурного врача.
— Максим Сергеевич, вы представляете, Серафим очнулся! Состояние плохое, но уже положительная динамика!
— Ну что ж, голубушка, надо посмотреть, — сказал Максим Сергеевич. — Пойдёмте.
Врач с медсестрой подошли к палате мальчика и, открыв дверь, вошли.
— Серафим, ты очнулся? Как твоё самочувствие? — спросил Максим Сергеевич.
Серафим молчал — то ли от непонимания, что происходит, то ли от сильной слабости, что едкой стрелой пронзила всё его тело. А потом через силу сказал:
— Вроде бы хорошо.
Врач с медсестрой оставили мальчика и ушли. Вскоре из больницы позвонили Марте, чтобы сообщить, что состояние её сына стало лучше. Марта, сидевшая дома, услышав эту новость, быстро оделась, накинула пальто, подумала: «Нужно сыну взять его телефон» — и вышла из дома. Добравшись до больницы, она пришла к сыну. Серафим, увидев маму, потянулся к ней, и Марта сама нагнулась, утонув в объятиях сына. Она молча целовала его в щёку, не находя других слов.
Побыв с сыном, Марта вышла из палаты и направилась к дежурному врачу. Постучав в дверь и не дождавшись ответа, она вошла и спросила:
— Когда моего сына выпишут, Максим Сергеевич?
— Марта Николаевна, Серафиму ещё неделю, а лучше десять дней побыть в больнице, — сказал Максим Сергеевич. — А теперь прошу извинить, мне нужно идти на плановый осмотр пациентов.
Пока Серафим лежал в больнице, Марта, навещавшая сына, возвращалась домой. Дом Марты находился в паре кварталов от больницы. Жила она в просторной двухкомнатной квартире на шестом этаже. Соседи были в основном спокойные, порядочные люди, кроме одних. В одной из квартир постоянно слышались крики и звуки разбитой посуды.
И когда в очередной раз Марта возвращалась домой, в лифте с ней ехала бригада скорой помощи. Марту это удивило: скорая помощь очень редко приезжает в их дом. Пронзённая любопытством, она спросила у врачей:
— А вы к кому?
Алина Фёдоровна ответила:
— Мы в 615-ю квартиру.
Марта удивлённо подумала, что такое могло случиться там, и сказала:
— Главное, чтоб всё было хорошо. Ведь у них мальчик семнадцатилетний, такой хороший и добрый.
И вышла с ними, когда приехали на седьмой этаж.
Марта спокойно вошла к себе, разделась, прошла на кухню, вскипятила чайник и, сев, начала попивать любимый чай. Как вдруг за стеной стали слышаться страшные разговоры.
— Это ты виновата, что наш сын впал в кому! — кричал муж, Матвей Дмитриевич. — Если бы ты меня не довела, я б сына не ударил так!
Это был муж с очень жёстким характером, не боявшийся его проявлять. А его супруга, Екатерина Дмитриевна, добрая сердцем и душою девушка, лишь молча терпела выходки мужа. Раньше муж Екатерины был совершенно иным: добрым, отзывчивым, заботливым. И сама Екатерина не понимала, что же такое случилось с ним.
А тем временем в больницу везли мальчика семнадцати лет. Когда привезли, врач приёмной долго думал, рассуждая сам с собой: «Куда нам его? Все палаты давно заняты! Может, к Серафиму? Он мальчик спокойный, может подружиться». И так и решив, сказал:
— Ивана Дмитриевича Мешалова в палату 7 к Серафиму Сименькову.
— Павел Евгеньевич, — говорит медсестра, — у парнишки давление колеблется, практически нет вентиляции лёгких, поражение с показателем 26 процентов, глаза закрыты, рефлексы полностью отсутствуют. Пульс критически низкий.
— Анна Петровна, — говорит врач, — незамедлительно подключить больного к ИВЛ, ввести адреналин!
А пока врачи боролись за жизнь ребят, в доме, где жила Марта, муж не выдержал спокойствия жены и избил её в очередной раз. После чего крики утихли. Екатерина отлетела к стене и ударилась головой, на время потеряв сознание. Муж был настолько влиятельным человеком, что у Екатерины не было шансов доказать обратное. Однако терпение её не выдержало, и она решила уйти, оставив сына мужу. Быстро собрав вещи, она так и сделала.
А муж, оставшись наедине с собой, вспоминал своё детство. Как он в двенадцать лет нарисовал свою первую картину, из-за чего не успел хорошо подготовиться к урокам и получил двойку. А его мама, взглянув на картину, взяла и, смяв её, кинула в ведро:
— Бездарь! Готов всем заниматься, лишь бы уроки не делать.
И, поставив его в угол, избив по ягодицам, грозно пригрозила:
— Если ты продолжишь заниматься ерундой, то будешь только моральным уродом.
Матвей, вспоминая эти страшные события детства, лишь думал: «А может, я по-другому любить и не умею?» И именно в этот момент, как стрела, пронеслась мысль бывшей жены: «Любимый, а может, тебе сходить к психологу?» Эта мысль окончательно утвердила мужа-тирана, и он, одевшись, пошёл к психологу. Медицинский центр психологической помощи находился в полуверсте от их дома.
И когда крики и звуки утихли, Марта ушла в комнату, где в углу слабо горела свеча. Став перед иконостасом на колени, в слезах она стала молиться о том, чтобы, если на то будет воля Всевышнего, забрать Ваню из этой семьи.
Тем временем в больнице Ваня пришёл в себя, его состояние стало намного лучше, и он разговорился с соседом по палате Серафимом. Как оказалось, у них была одна общая мечта — иметь родного брата. Только Серафим мечтал о старшем брате, а Ваня — о младшем. Серафим, взглянув на телефон, удивился: до Пасхи оставался ровно один день.
Тогда Серафим сказал Ване:
— Я так хочу на Пасху в храме побыть, эх.
А Ваня, прищурив глаза, сказал товарищу:
— Слушай, братишка, а нам можно на улицу выходить?
— Ну да, можно, — сказал Серафим.
И тогда у ребят созрел план. На следующий день они спустились подышать воздухом и убежали в храм. Подходя к Чаше, они лишь сказали Христу: «Мы родные братья», — и потом быстро вернулись в больницу.
Вскоре их выписали, а Марта приняла Ваню как родного брата. История закончилась тем же школьным двором, последним звонком и тем кругом, где Серафим начал драку, защищая новообретённого брата, дарованного с небес.
Повесть Дневник спасателя (в двух рассказах)
Рассказ Девство Спасателя
Осень 1998 года
Дождь барабанил по жестяной крыше старого пятиэтажного дома на окраине города — того самого района, где время будто остановилось где-то в семидесятых, а может, и раньше. Здесь не ремонтировали дороги, не строили новых домов, не открывали современных магазинов. Здесь жили те, кому не повезло, — или те, кто смирился со своей участью.
В квартире номер тридцать семь на четвёртом этаже пахло перегаром, застарелым табаком и безысходностью. Маленький Ваня сидел на полу в углу своей комнаты — если можно было назвать комнатой закуток за шкафом, где стояла старая кровать с продавленным матрасом и тумбочка с книгами. Ему было семь лет, но выглядел он на пять — худой, бледный, с большими испуганными глазами, которые видели слишком много для своего возраста.
За стеной, в соседней комнате, происходило то, что происходило почти каждый вечер. Отец, Николай Иванов, вернулся с работы — если можно было назвать работой те редкие подработки, которые он находил на стройках, — и уже успел выпить свою первую бутылку водки. Вторая стояла на столе, наполовину пустая.
— Ты, дура, — гремел его голос, — опять деньги потратила? На что? На жратву? Да ты знаешь, сколько я на эти деньги мог бы... Могла бы...
Мать, Елена, тихо плакала в углу кухни. Она была красивой когда-то — Ваня видел старые фотографии, где она улыбалась, молодая и счастливая, рядом с отцом, который тогда ещё не пил. Теперь её лицо было серым, осунувшимся, с постоянными синяками, которые она пыталась скрыть под слоем дешёвой пудры.
— Коля, пожалуйста, — умоляла она, — не надо. Ваня услышит...
— А мне плевать, что он услышит! — заорал отец, швыряя бутылку в стену. Стекло разлетелось на осколки, забрызгав кухню остатками водки. — Пусть знает, какой у него отец! Пусть знает, что жизнь — это не сказочка!
Ваня сжался в своём углу, закрыв уши руками. Он знал, что будет дальше. Сначала крики, потом звуки ударов, потом плач матери, потом тишина — тяжёлая, липкая тишина, которая была хуже всего. В этой тишине он слышал только своё дыхание и стук собственного сердца.
Он хотел выбежать, хотел защитить маму, хотел закричать, чтобы отец остановился. Но страх парализовал его, приковывал к месту, не давал даже пошевелиться. Он был всего лишь семилетним мальчиком, который не мог противостоять взрослому мужчине, обезумевшему от алкоголя.
Удары прекратились через несколько минут. Ваня услышал, как отец упал на диван и захрапел. Тогда он осторожно выполз из своего укрытия и на цыпочках пробрался на кухню.
Мама сидела на полу, прижавшись спиной к стене, обхватив колени руками. Из разбитой губы текла кровь, под глазом наливался синяк. Она смотрела в пустоту — тем взглядом, который Ваня видел слишком часто в последнее время.
— Мама, — прошептал он, подбегая к ней. — Мамочка, ты как?
Елена вздрогнула, словно очнувшись от кошмара, и посмотрела на сына. В её глазах мелькнуло что-то — боль, стыд, любовь — всё смешалось в одном взгляде.
— Ваня, — прошептала она, притягивая его к себе. — Прости меня, сынок. Прости.
Он обнял её, чувствуя, как дрожит её тело, как мокрое от слёз лицо прижимается к его плечу. В этот момент он понял что-то важное — что-то, что останется с ним на всю жизнь. Он понял, что должен защищать маму. Что он — единственный, кто может это сделать. Что если не он, то никто.
— Я тебя защищу, — прошептал он, гладя её по волосам. — Я вырасту и защищу тебя. Обещаю.
Елена заплакала ещё сильнее, прижимая сына к себе.
— Ты ещё маленький, — сказала она. — Ты не должен... Это не твоя вина.
Но Ваня уже знал — это его вина. Его вина, что он не может защитить. Его вина, что он слабый. Его вина, что он боится. И он поклялся себе, что больше никогда не будет бояться. Никогда не будет слабым. Никогда не позволит, чтобы кто-то пострадал, когда он может помочь.
Эта клятва, данная семилетним мальчиком в холодной кухне, среди осколков разбитой бутылки и слёз матери, станет фундаментом всей его жизни. Она определит его путь — путь спасателя, который будет спасать всех, кроме себя.
Зима 1998–1999 годов
Школа была для Вани одновременно убежищем и источником новых страданий. Убежищем — потому что там не было отца, не было криков и ударов, не было запаха перегара и страха. Источником страданий — потому что там были другие дети, которые чувствовали его слабость, его отличие, его бедность.
Он ходил в школу в поношенной одежде, которую мать покупала в комиссионке, в ботинках, которые были на размер больше, потому что «на вырост». Он никогда не приносил с собой еду — стеснялся, что у него нет денег на нормальный обед. Он сидел на последней парте у окна и старался быть незаметным, невидимым, несуществующим.
Но дети видят всё. Они чувствуют слабость, как акулы чувствуют кровь в воде. И они не прощают её.
— Эй, Иванов! — кричал рыжий Пашка из параллельного класса, который считал себя главным в школьном дворе. — А правда, что твой отец — алкаш?
Ваня молчал, глядя в землю. Он знал, что если ответить, будет хуже. Если промолчать — может, отстанут.
— Чего молчишь? — Пашка подошёл ближе, толкнул его в плечо. — Язык проглотил? Или тебя папка так отлупил, что говорить разучился?
Другие дети смеялись. Не все — некоторые отводили глаза, делали вид, что не замечают. Но и они не вмешивались. Никто не вмешивался.
Ваня терпел. Терпел толчки, обидные слова, насмешки. Терпел, потому что знал — если он ответит, если даст сдачи, дома будет ещё хуже. Отец всегда говорил: «Если тебя бьют — значит, ты слабак. А слабаков я не терплю». И Ваня боялся, что если он покажет слабость в школе, это как-то дойдёт до отца, и тогда...
Он не хотел думать, что тогда будет.
Весна 2003 года.
Ваня вырос — теперь ему было двенадцать, и он уже не был тем испуганным мальчиком, который прятался в углу. Он стал выше, сильнее, научился давать сдачи. Но внутри он остался тем же ребёнком, который слышал крики и удары, который видел слёзы матери, который поклялся защищать.
Отец пил всё больше. Мать болела всё чаще. Деньги в доме заканчивались быстрее, чем появлялись. Ваня уже подрабатывал — разносил газеты, мыл машины, помогал соседям с ремонтом. Он приносил домой небольшие деньги, которые мать прятала от отца, чтобы было на что купить еду.
В тот день — это было в конце мая, когда воздух уже пах летом, а солнце пригревало по-настоящему — Ваня возвращался домой из школы. Он шёл по улице, вдоль старых пятиэтажек, вдыхая запах цветущей сирени, и думал о том, как хорошо было бы уехать отсюда куда-нибудь далеко, где никто не знает его, где можно начать всё заново.
И вдруг он услышал крик.
Крик был женским — высоким, полным ужаса и боли. Он доносился из соседнего подъезда, из квартиры на первом этаже, где жила тётя Люда — молодая женщина с двумя детьми, которая часто приходила к ним за солью или спичками, потому что её муж, дядя Гриша, тоже пил и тоже бил её.
Ваня остановился. Сердце забилось быстрее. Он знал этот крик, знал эти звуки — глухие удары, звон разбитой посуды, детский плач. Это была та же история, что и у них дома, только в другой квартире, с другими людьми.
Он должен был пройти мимо. Должен был не вмешиваться. Должен был думать о себе, о матери, о том, что будет, если он ввяжется в чужую драку. Но он не мог. Что-то внутри него — то самое, что поклялось защищать, то самое, что не могло терпеть несправедливость, — заставило его остановиться.
Ваня подошёл к двери тёти Люды и постучал.
— Тётя Люда! — крикнул он. — Тётя Люда, откройте!
Крик прекратился. Наступила тишина — та самая тяжёлая, липкая тишина, которую он так ненавидел. Потом дверь открылась, и на пороге появился дядя Гриша — огромный мужик с красным лицом и налитыми кровью глазами.
— Чего надо? — прорычал он.
— Я... я слышал крики, — сказал Ваня, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Тётя Люда... с ней всё хорошо?
Дядя Гриша посмотрел на него — долгим, тяжёлым взглядом, от которого хотелось убежать. Потом усмехнулся.
— А тебе какое дело, пацан? Иди отсюда, пока цел.
— Я хочу убедиться, что с тётей Людой всё хорошо, — упрямо повторил Ваня.
Это было ошибкой.
Дядя Гриша схватил его за шиворот, втащил в квартиру и швырнул на пол. Ваня ударился головой об угол стола, и на мгновение перед глазами всё поплыло. Потом он почувствовал удар — тяжёлый ботинок врезался ему в бок, потом ещё раз, и ещё.
— Спасать пришёл? — рычал дядя Гриша, пиная его ногами. — Герой нашёлся! Спасатель! Да ты знаешь, что я с такими, как ты, делаю?
Ваня попытался закрыться руками, попытался отползти, но удары сыпались один за другим — по голове, по спине, по рёбрам. Боль была такой сильной, что он не мог даже кричать. Только хрипел, глотая слёзы и кровь.
Он не знал, сколько это продолжалось. Может, минуту, может, десять. В какой-то момент он потерял сознание — просто провалился в темноту, где не было боли, не было страха, не было ничего.
Очнулся он в больнице. Белый потолок, запах лекарств, капельница в руке. Рядом сидела мама — заплаканная, бледная, с синяком под глазом, который она даже не пыталась скрыть.
— Ваня, — прошептала она, увидев, что он открыл глаза. — Ваня, сыночек...
— Мама, — прохрипел он. — Что... что случилось?
— Тебя избили, — сказала она, и слёзы потекли по её щекам. — Тётя Люда вызвала скорую. Ты был без сознания... Врачи сказали, у тебя сотрясение, перелом двух рёбер, множественные ушибы...
Ваня закрыл глаза. Боль вернулась — тупая, ноющая, разлитая по всему телу. Но хуже боли было другое чувство — чувство беспомощности. Он хотел помочь, хотел защитить, а в итоге сам оказался в больнице, сам стал жертвой.
— Я хотел помочь, — прошептал он. — Я хотел защитить тётю Люду...
— Я знаю, — сказала мама, гладя его по голове. — Я знаю, сынок. Ты хороший мальчик. Ты самый лучший мальчик на свете. Но... но ты не должен был...
Она замолчала, не в силах продолжить.
Ваня лежал в больнице две недели. За это время его навестили учителя из школы — принесли фрукты, книги, сказали, что гордятся им. Приходили соседи — тётя Люда с детьми, которая плакала и благодарила его, говорила, что из-за него дядю Гришу посадили, что теперь она свободна. Приходили даже незнакомые люди — услышали историю о мальчике, который вступился за соседку, и захотели поддержать.
Но отец не пришёл. Ни разу. И это было больнее, чем все удары дяди Гриши.
Осень 2003 года
После больницы Ваня вернулся в школу другим человеком. Он больше не старался быть невидимым, не прятался в углу, не опускал глаза. Что-то изменилось в нём — какая-то внутренняя уверенность, какая-то решимость, которая была заметна всем.
Учителя заметили перемену. Классный руководитель, Анна Петровна, вызвала его на разговор.
— Ваня, — сказала она, глядя на него с теплотой, — я слышала о том, что произошло. Ты поступил очень смело. Но я хочу, чтобы ты понимал — ты не должен рисковать собой. Ты ещё ребёнок.
— Я знаю, — ответил Ваня. — Но я не мог поступить иначе.
Анна Петровна вздохнула.
— Ты знаешь, я вижу в тебе что-то особенное. Что-то, что редко встречается в людях. Ты умеешь сострадать, умеешь чувствовать чужую боль. Это дар, Ваня. Но это и проклятие. Потому что такие люди часто забывают о себе, забывают заботиться о себе, потому что всё время думают о других.
Ваня молчал. Он не понимал, что она имеет в виду. Для него забота о других была естественной, как дыхание. Он не мог представить, как можно иначе.
— Я хочу, чтобы ты пообещал мне кое-что, — продолжала Анна Петровна. — Пообещай, что будешь заботиться о себе. Что не будешь жертвовать собой ради других. Потому что ты нужен этому миру, Ваня. Ты нужен живым.
— Обещаю, — сказал Ваня, хотя не был уверен, что сможет сдержать это обещание.
Зима 2003–2004 годов
Мама умерла в феврале. Она просто не проснулась однажды утром — сердце остановилось во сне. Врачи сказали, что это было из-за многолетнего стресса, из-за побоев, из-за жизни, которую она вела.
Ваня остался один.
Отец, узнав о смерти жены, напился до беспамятства и исчез на несколько дней. Когда он вернулся, то был другим — сломленным, потерянным, словно из него вынули стержень. Он больше не кричал, не бил, не угрожал. Он просто сидел на диване, смотрел в стену и пил — методично, день за днём, пока не кончались деньги, пока не кончалась водка, пока не приходил сосед, чтобы оттащить его в больницу.
Ваня не знал, что делать. Ему было тринадцать лет, и он остался один в мире, который никогда не был к нему добр. Он ходил в школу, делал уроки, готовил себе еду, убирал квартиру — всё сам, без помощи, без поддержки. Он стал взрослым слишком рано, но внутри него всё ещё жил тот маленький мальчик, который хотел, чтобы кто-то пришёл и сказал: «Всё будет хорошо».
Никто не пришёл. Но пришли другие — учителя, соседи, знакомые. Они помогали, чем могли — приносили еду, давали деньги, предлагали помощь по дому. Анна Петровна оформила опекунство — временное, пока не найдётся кто-то из родственников, которые могли бы взять Ваню к себе. Но родственников не было — или они не хотели брать на себя ответственность за мальчика из неблагополучной семьи.
Ваня остался один. Но он не сдался. Он продолжал ходить в школу, продолжал учиться, продолжал бороться. Потому что знал — мама хотела бы этого. Знала, что она гордилась бы им. Знала, что он должен выжить.
3 октября 2003 года
Осенний воздух был пропитан сыростью и предчувствием надвигающейся бури. Небо, ещё утром казавшееся безоблачным, к полудню затянулось свинцовыми тучами, которые медленно наползали друг на друга, словно гигантские серые волны. Ветер усиливался, срывая с деревьев последние жёлтые листья и гоня их по асфальту школьного двора.
