Czytaj książkę: «Сборник. Эпоха грядущего»

Эффект Гагарина

— Да, я детектив Густав Минкин. Слушаю вас.

Голос Минкина прозвучал абсолютно плоско, серо и бесстрастно. Впрочем, как и миллионы других голосов в тридцать первом веке. В этом мире искренность давно стала пережитком прошлого, а любые чувства приходилось официально покупать в отделе эмоций Главного Депортамента. Цены кусались, а жесткие лимиты устанавливались правительством для каждой профессии отдельно: хирургам срезали жалость, учителям дозировали терпение, а частным сыщикам выделяли лишь крохи профессионального скепсиса.

Звонивший то ли забыл, то ли намеренно не обозначил к концу своей реплики соответствующую случаю эмоцию. Из-за этого Минкин не мог расшифровать состояние человека, застывшего в мерцающем синем конусе голограммы.

Визуально гость выглядел обыденно: мужчина лет сорока пяти, с глубокими залысинами, усталым взглядом и крупным носом с горбинкой. Его лицо и поза оставались застывшими, как у манекена — стандартная маска любого законопослушного гражданина.

Минкин привычно сфокусировал взгляд на правом зрачке незнакомца. Нейроинтерфейс за левым ухом детектива мягко пискнул и вверху голографического поля поползли строчки данных о посетителе:

Вальтер Блюм

46 лет

Рост: 176 см; Вес: 92 кг

Семейное положение: женат, двое детей

Ниже развернулась подробная диаграмма: место работы, годовой доход в еврулах и статистика эмоционального потребления за позапрошлую неделю в процентном отношении к норме Евроконтинента. Минкин бегло просмотрел шкалы: оценка конфликтности, доброжелательности, ненависти, любви, радости... Графики выглядели странно, если не сказать безумно. В спектре явно доминировали уныние, плач и... гомерический хохот.

— Расскажите, господин Блюм, что у вас случилось? — спросил Минкин.

В конце фразы детектив легким ментальным усилием активировал пакет «Сочувствие и доброжелательность». Благо, на балансе его чипа они еще не закончились, хотя стоили недешево.

— Не знаю, как это сказать... — Вальтер Блюм тяжело, судорожно вздохнул и натурально всхлипнул.

«Хорошо же подлец зарабатывает! — беззлобно подумал Минкин, экономя собственное раздражение для более серьезных случаев. — Может себе позволить покупать натуральные чувства. Такой резкий всплеск и глубина тона обошлись ему не меньше чем в тысячу еврулов».

— Господин Минкин, у меня катастрофа, — голос Блюма дрогнул. — Мой нейроинтерфейс опустел еще две недели назад. Я честно собирался пополнить баланс, но закрутился на объекте и пропустил тот единственный час, когда заявки принимаются центральным админменом. И в этот же день моя жена в сотый раз зашла на эту древнюю, чудом выжившую помойку под названием «Бери» — чтоб она сгорела! — и заказала кучу ненужного хлама. Я увидел счет, забыл, что мой чип пуст, и выплеснул столько ярости, что если бы она была тарифицирована, я бы обанкротился.

Блюм подался вперед, его голографическая проекция пошла легкой рябью.

— Вы понимаете? У меня не было купленных эмоций! На счету ноль! Но я их проявил. Сам. Откуда-то изнутри.

Лицо Блюма исказилось от самого настоящего, неподдельного ужаса.

— По закону, если ты не используешь купленные эмоции в течение месяца, тебя ждут три года каторги в ледяных рудниках планеты 245у29. Но кража чужих эмоций или использование неучтенных, это смертная казнь через выброс в Черную дыру. Я не хочу на рудники, детектив! И уж точно не хочу проверять, что там — за гранью Чёрной дыры.

Ошалевший от услышанного Минкин не пожадничал и списал с чипа сразу две дорогостоящие эмоции — искреннее удивление и профессиональный интерес. Он с замиранием сердца рассматривал человека, который прямо сейчас испытывал собственные, генетически чистые чувства. Это было невероятно. Это было незаконно.

— Что конкретно вы хотите от меня? — уже без всякого выражения, перейдя на сухой рабочий тон, спросил детектив.

— Помощи! — нервно выкрикнул Блюм, и его проекция почти осязаемо задрожала. — Мне нужна квалифицированная помощь! Я схожу с ума!

Губы Вальтера Блюма мелко тряслись, голос срывался на опасно высокие, вибрирующие ноты. Признаться честно, Густав Минкин за всю свою долгую практику никогда не видел настоящих эмоций. Они поражали своей глубиной, пугающей силой и тем, как мгновенно они транслировались на чужую психику.

Минкин почувствовал, как зачесалось за левым ухом. Помедлив секунду, он протянул руку и резким движением отключил, а затем и вовсе вытащил из-под кожи маленький серебристый полумесяц нейроинтерфейса. Тот упал на стол, тускло мигая индикатором разрыва связи.

Детектив поднял глаза на Блюма. В груди Минкина, прямо под ребрами, зародилось и начало медленно разрастаться тонкое, едва заметное, щекочущее чувство зависти. К этому испуганному, взъерошенному человеку.

Свои эмоции. Живые. Настоящие. Их можно проявлять просто так. Не глядя на прайс-лист, не контролируя вес, объем и оставшийся пакет мегабайт.

— Минуточку, господин Блюм, — Минкин потер подбородок, лихорадочно соображая. — Давайте восстановим хронологию. Разложите по минутам тот день, когда это случилось.

Блюм замешкался, его взгляд уплыл в сторону, воссоздавая в памяти события двухнедельной давности.

— Обычное утро. Встал, нажал на синтезатор завтрака. Жена и дети уже были на ногах. Старший мой, он в Космической Академии на историческом учится. Пишет реферат об истоках космической эры. Вывел на голоэкран древнее кино — документалку о Королеве и Гагарине. Нам про них в школе мельком рассказывали. И вот я засмотрелся. Они там, в двадцатом веке, ходят, смеются, спорят, нервничают перед стартом... И совершенно не экономят чувства. Я еще подумал: может, у них пакеты были безлимитные? Всё-таки первые лица космонавтики. Посмотрел я, в общем, с сыном этот фильм и пошел на работу. Обычный день. Вечером вернулся, чип пустой, а тут жена с этими её... нейродухами, нейротуфлями и прочей цифровой дребеденью из Б... Ну я и заорал. Курицей её обозвал. Я и значения-то этого слова не знаю! Наверное, в том древнем фильме подцепил. Детектив, спасите меня. Приятель говорил, вы лучший. Вы ведь сможете помочь?

В глазах голографического гостя вспыхнула, засияла и затрепетала надежда — еще одна абсолютно бесплатная, первобытная, чистая человеческая эмоция.

Детектив Густав Минкин вздрогнул, словно от удара током. Он вдруг осознал, что только что — секунду назад — сам испытал настоящую зависть. Без нейроинтерфейса, лежащего на столе.

«Это заразно, — молнией пронеслось в его голове. — О боги, это передается через визуальный контакт. И если нас накроет служба безопасности, то в Черную дыру или на рудники полетят двое. Ищи выход, Густав. Ищи прямо сейчас, или пропадешь вместе с этим сумасшедшим».

И тут Минкина осенило. Мысль была настолько масштабной и дерзкой, что у него перехватило дыхание.

— Господин Блюм, — детектив подался вперед, его глаза лихорадочно блестели. — У вас много знакомых, к которым вы можете подключиться по прямой голосвязи? Ну, чтобы создать эффект личного, интимного присутствия?

Вальтер Блюм растерялся. На его лице проступило каноническое, идеальное недоумение.

«Какая прелесть, — мысленно умилился детектив, чувствуя, как внутри него просыпается что-то колоссальное. — Еще одна натуральная эмоция».

— Ну... знакомых достаточно, — неуверенно ответил Блюм. — Но правительственный лимит на групповой сеанс у меня ограничен. Не больше десяти человек одновременно.