Czytaj książkę: «Бездна»

Бездна

Посвящается светлячкам, которые

в непроглядном мраке ночи

остаются маленькими огоньками надежды.

Эпилог

И всё же мне иногда хочется, натянув капюшон балахона, в сумерках дождливого вечера сидеть на лавке пустого сквера, и вдыхая горькие клубы табачного дыма, смотреть, как с неба падают дождевые капли. Падая с неба, они летят в пропасть, отделяющую меня от окружающего мира. Я смотрю вверх, небо свинцово серого цвета, сливается с выпускаемым мной дымом, смотрю в пропасть и не вижу другого края, подставляю дождю ладони, он ласкает их нежной прохладой. Дождь падает с неба в пропасть, а я сижу посредине, окружённый туманом дыма.

Я сижу в этой пропасти, но не на дне, потому что она бездонна и не с краю, потому что она бескрайна. У меня нет выхода, кроме как натянуть капюшон посильнее и прыгнуть. Но, где взять смелости?

Продолжаю курить и думать, я вижу зелёные листья и редкие лица прохожих, но между нами пропасть. Собравшись с духом, решаюсь прыгнуть, закрываю глаза и, стиснув зубы, ныряю в пустоту бесконечной бездны. Мир пролетает как через трубу калейдоскопа, в котором искристые стекляшки организуют хоровод вселенной, вижу там все свои чувства, события, близких,  вижу весь мир, но он далеко. Я тяну к нему руки, но он, как солнечный зайчик постоянно снаружи сжатых ладоней.

Дождь прошёл и местами оставил лужи, я иду по ним в мокрых сандалиях. Тучи пропустили к земле солнце, и оно моя маленькая надежда. А я продолжаю падать в пропасть, чтобы достичь мира, но он от меня так же далеко, как и прежде, но зато теперь уже светит солнце.

Авария

Вечер, я наедине с пустым шоссе. На полной скорости движусь в сторону заката, кривоватой полосой подытожившего линию горизонта. В душе пустота, и злобная желчь в сердце, два желания быстрее и дальше. Я закуриваю сигарету, она отражается в лобовом стекле вместе с огоньками моих глаз. Сердитая тёмная ночь всё гуще объединяет краски в тёмном тумане безразличия. Злобно вжимая в пол педаль газа, я лечу на полной скорости, как будто за мной гонится стая призраков или чёрная дыра, готовая проглотить меня, если я от неё не оторвусь. Крыша моей машины открыта, и сильный боковой  ветер словно пролетает сквозь уши, облака быстро движутся в сторону юга.

– О, Лис, как же ты меня достала, – я не смотрю на дорогу мне больше нравится наблюдать  в зеркало заднего вида, как сливаются в единую полосу черты разделительной линии. Интуитивно жду, пока двигатель наберёт полные обороты, для этого требуются секунды, но они тянутся как вечность. Ожидание в тягость.

Я свернул на узкую двухколейную дорогу. Близко растущие к проезжей части деревья смыкались над ней, как будто здоровались за руки. Мне нравится их шелест на сильном ветру, они переговариваются как живые. А я несусь во мрак ночи, выхватывая из её пределов лишь два больших пятна освящённых фарами. Раздались первые раскаты грома. Притормозив закрыл крышу, она с характерным техническим шумом сомкнулась надомной. Практически сразу, с нарастающим грохотом обрушился дождь. Дворники захлёбывались, разгребая потоки воды. Но, это лишь усиливало азарт, машина набирала скорость, ветки деревьев изредка цепляли лобовое стекло и тёрлись о боковые двери.

Безнаказанность, наверное, губит, два лунно-белых огонька лишь успели мелькнуть перед глазами, и только после сильнейшего удара я понял, что это были фары.

Больница

Я очнулся в сине, белой комнате с ощущением того, что попал в настоящий ад. Не было не одной части тела, которая не болела бы, шея не вращалась и я только по средствам неимоверных усилий смог подробно разглядеть верхнюю часть стены переходящую в потолок. Лампа дневного света слепила глаза. И время остановилось, уступив место боли.

Прошла минута, или вечность, я не знаю, улыбающееся лицо пухленькой женщины в белом чепце склонилось надомной шевеля губами. Наверное, она, что-то говорила, но я не мог разобрать её слов и закрыл глаза. Снова темнота и забытье. Потом длинный больничный коридор с теми же противными лампами дневного света, и назойливо неприятный скрип каталки. Лица докторов, в сине-зелёных халатах склонившихся надомной, они смотрели снимки, бубнили сквозь маски непонятные слова, и ощущение, что так было всегда, и что именно так и должно быть не покидало меня. Сознание сдалось и словно сказало good-bye.

И вот я, где-то под потолком с ощущением невероятной лёгкости и первое мгновение не могу вспомнить, где и кто я. Странные люди в длинных халатах прикладывают, какие то пластины к лежащему, на кровати с колесами, человеку. Его от этого сильно встряхивает, а ему вроде всё равно.

Потом медленно с нарастающим рокотом лавина воспоминаний как будто догнала меня и я начал понимать, что на кровати с колёсами вовсе не какой то человек, а я сам, и это меня катят эти странные люди неизвестно куда. Я вновь увидел этот длинный коридор с мерцающими лампами. Я всё понял. Меня больше нет, я умер, много раз в кино я видел такие ситуации, у меня началась настоящая истерика. Я подбегал к каждому из них кричал, тряс их за плечи бил по щекам. Пытался разбудить себя. Я просил, уговаривал, умолял, но никто не обращал на меня внимания. Даже я сам оставался безучастным к своим мольбам. Врачи медленно катили каталку как в замедленном кадре фильма, меня для них не существовало.

Я пошёл следом, по узкому длинному коридору, чувство одиночества привело меня к необходимости окончательно признать факт своей земной смерти.

Но как же это так, ведь я же здесь, никуда не делся? Мысли в карнавале чувств абсолютно беспорядочно плясали в голове: «Неужели в этот раз не обошлось? Почему жизнь кончалась так быстро? А что вообще было?» – Но, один всё более чёткий вопрос, яснее и яснее вырисовывался среди этого беспорядка: «Почему?!»

Действительно, почему? В ретроспективе начали прокручиваться все события прошедшей жизни. Последняя поездка и фары грузовика под бампером которого я так неудачно припарковал свой Порш. Все состояния переживались заново, каждая мысль и каждый жест. Всё вновь и вновь все эмоции словно ожили, хотелось остановиться, присесть, подумать, но это было невозможно. Я стал как эфирный и неизвестный ветер гнал меня всё дальше по коридору. Всё более мутными становились силуэты врачей и каталка – коридор темнел и только в конце оставался ещё свет.

Я вспомнил последний вечер с Лис накануне аварии, вспомнил нежный свет её похотливых зрачков в полусумраке бара. Грациозно изящный стан, чуть прогнутую спину, её неправильный прикус и закушенную нижнюю губу.

В тот вечер она была в ударе, казалась способной завести всех вокруг, даже безжизненную барную стойку. А мне наоборот было не по себе. Стараясь бросить курить, я совсем потерял голову, которая, кстати, безумно болела. Уже опрокинув две стопки бренди и, осознавая, что придётся вести машину обратно домой, я отговаривал себя пить третью. Лис крутилась вначале вокруг меня: играла со мной взглядом, пробегала своими изящными пальцами по моей груди, отводя при этом манерно взгляд. Все её выкрутасы оставляли меня безучастным, дерьмовость моего настроения с лихвой покрывала её веселье. Естественно, ей наскучило моё поведение. А может, она просто решила проверить границу моего терпения и поэтому устроила настоящее шоу.

Лис – жгучая брюнетка с роскошным количеством прямых волос изящьно спадавшим по её плечам до середины спины, казалось, имела по эталону точёную фигуру. Её игривый и местами колкий характер всегда прослеживался в блеске карих глаз. Лис без труда привлекала к себе внимание, просто пройдя мимо, а в тот вечер она позволила себе гораздо больше, чем просто ходьбу. Мне хватило двадцати минут её представления, после которых я, хлопнув по столу, вышел.

Потом я курил, гнал на машине, думал, что мне всё равно…

Я вспомнил, как встретился с ней полгода назад на вечеринке у товарища. Она вела себя приблизительно так же, как в тот последний вечер до аварии. Возможно, тоже пыталась добиться чей-то ревности, а может, просто веселилась. Увидев её тогда, я прилип к ней на полгода, она практически полностью занимала всё КПД моего мозга, не оставляя в нём места для других дел. Лис вертела мной как монетой между пальцев. Я позволял ей всё, что она могла придумать. Часто её веселили невинно злые забавы. Например, обрызгать прохожего, проскочив на полной скорости вдоль кромки тротуара. В больничном коридоре я вспомнил даже лицо одной пострадавшей старушки, наполненное не злобной печалью разочарования.

Из недр памяти всплыло время проведённое в Кембридже, экономический факультет, моя группа. Нудные лекции, весёлые пьянки и отвязные вечера. Кембридж – это та пора в моей жизни, в которой я не в чём не нуждался и всё имел. Учёба меня не тяготила, да и свободного времени хватало. Папино наследство с лихвой покрывало все растраты на мои потребности, а мам не беспокоила меня.

Отца не стало, когда мне исполнилось тринадцать. Пуля киллера разорвала его сердце на мелкие части, и выбросила остатки наружу через образовавшееся в спине отверстие. Мне было тринадцать, и я долго плакал. Отца я любил, но любая, даже самая тяжёлая боль глохнет под тяжестью времени.

Не очень хорошие отношения с матерью разладились вконец. У неё была своя жизнь, а у меня жизнь в частном лицее. Настал период моей полной несвободы, большего количества следящих за мной нянек не было у меня с момента самого рождения.

Зато после выпускного бала мы с приятелем, как бы празднуя свободу, угнали машину директора, просто ради весёлой шутки.

Выпив для храбрости, мы натянули на лица балаклавы и на глазах у всего лицея, и самого директора двумя шмелями залетели в его машину, пока тот вышел поговорить с коллегой, опрометчиво забыв достать ключ из замка зажигания.  Через секунду под визг покрышек мы вырвались со школьного двора, а спустя каких-то десять минут ехали по хорошо освящённой автостраде.

– Жми, – крикнул мне Санек, а милицейская сирена зарницей моргнула в дальней перспективе правого зеркала. Вдавливая в пол педаль газа, я разогревал покрышки директорского мустанга, выжал из него все соки. Ментовские машины не успевали петлять за нами в густом потоке автотранспорта. Вырвавшись из пригорода мы, наверное, незаметно свернули на мало освящённую двухполосную дорогу.

Азарт разгонял страх, а адреналин – кровь. Совершенно стемнело и только два ярких луча фар выхватывали из тёмных лап ночи куски асфальта. Санек забил сплиф и я, наверное, в первый раз в жизни всерьёз и с удовольствием закурил. От этой привычки потом старался избавиться долго, так и не смог. С бешеным рёвом мы мчались, проникая в самую глубь тёмной летней ночи. Но веселье длилось недолго. Менты просекли нас и из самой глубины безмятежного мрака, покой наших ушных перепонок нарушил протяжный звук сирены. Мы выключили фары и свернули на грунтовую дорогу, рассекающую пшеничное поле.

Шутка начала казаться опасной. Да и небо обрадовало мелким дождём. На крутом повороте у перелеска наш заднеприводный форд занесло и бросило со всего размаха на близь растущую берёзу. Мотор заглох, мирные дворники равномерно разгребали дождевую пыль. Бросив машину, мы пустились наутёк. Вскоре её нашли, а нас искать не стали и этот случай остался фрагментом воспоминания в нашей биографии.

В своё время смерть отца настолько потрясла меня, что породила в моей душе глубокий конфликт. Противоречивый дуализм окружающего мира повергал меня в уныние, переходившее временами в депрессии. Начатки религиозного сознания привитые мне в детстве набожной бабушкой стали, со временем, горькой плетью на фоне пороков, закисающего в собственном соку мира, а религия приобрела значение нимба святости над озером слёз – цивилизацией.

Я помню разговор со священником, который говорил мне, что через страдания мы как глиняные горшки через горнило печи приобретаем свой цвет и твёрдость. Он говорил, что не мерой страдания измеряется счастье и тем более не в удовольствиях его надо искать. Он также сказал, что истинное счастье заключается в том, чтобы быть с Богом.

А я ответил ему:

– Ты покажи мне своего Бога. Где Он? – Сказал я.

Я сказал отцу Михаилу, так его звали:

– Бог оставил землю, а мы все в бездонной пропасти, которой является этот мир. Он не потрудился создать нам опоры, и мы постоянно падаем. И вся жизнь – это просто падение вниз.

Ещё в детском возрасте, не помню точно в каком, я начал ощущать, словно нахожусь на краю пропасти, отделяющей меня от мира. Только не от того мира, в котором я жил, а от прекрасного истинного мира, в котором я должен был жить, но почему-то не попал туда. Точно помню, как сидел на лавке в небольшом сквере и мне казалось: я на краю пропасти, за которой находится прекрасный мир и до которого мне не допрыгнуть. Смерть отца усилила ощущение отчуждённости.

Батюшка Михаил сказал мне ещё тогда, что я не прав и Бог дал нам опору. Этой опорой является религия, вера и таинства Церкви, исполнение заповедей которой приведёт к умиротворению душевной бури, победе над унынием и депрессивной тоской. Вера в Бога и осознание Его присутствия освободит меня от ощущения бездны в душе. Батюшка говорил, что пропасть, это ощущение первородного греха и собственной греховности. Он говорил о том, что только живое Богообщение может избавить от этого.

– Ходи в храм, исповедуйся, участвуй в других таинствах, и Бог будет с тобой.

Я ему не поверил. И абсурдом казалось мне то, что всё человечество расплачивается за совершенное когда-то очень давно двумя из нас. Но о своём недоверии я промолчал. Зачем пускаться в ненужные споры если уверен, что не поменяешь своего мнения. Тем более, мне приходилось видеть, как легко Михаил отпускает грехи отцу, потому что тот жертвовал на его приход большие деньги. Учитывая это и некоторые другие моменты, мне не верилось, что отец Михаил причастник живого Богообщения. А раз он сам не знает о чём говорит, то и нечего его слушать.

Позже я вообще стал оставлять подобные рассуждения. Я разжёг в своей пропасти большой костёр и под пьяные волынки вакханок пытался поймать в кулак солнечного зайчика, который постоянно оказывался снаружи сжатых мною ладоней. На экономическом факультете религиозная проблематика не беспокоила меня, а с Лис моей похотливой вакханочкой я полностью забыл про подобные рассуждения, и в бешеной пляске под руку с Вакхом я продолжал падать вниз не находя опоры.

До поступления в школу, в самый канун первого сентября мы с моим тогдашним товарищем подожгли сторожку старика Мурата, охранявшего въезд в наш посёлок. Он едва успел выскочить, а нам было интересно как взорвётся газовый баллон. Баллон бабахнул, да так, что от сторожки осталась только яма, а старый Мурат, похоже, окончательно оглох на правое ухо. В общем, мы остались довольны результатом.

Я поступил в первый класс и отец в честь этого устроил огромный салют. Разноцветные пороховые бабочки восхищали меня, я прыгал от радости и думал, что ничего красивее в жизни не увижу. Школьные годы: жалобы учителей, походы родителей в школу, но при этом меня никто ни разу всерьёз не наказывал. Год за годом и течение жизни становилось всё более однообразным в силу повторения сюжетов. Казалось, дно пропасти, где-то близко. И вот как гром с неба – смерть отца, сразу всё пошло по-другому. Я в закрытом колледже и не потому что мама меня не любила. Скорее наоборот, она просто не знала, что со мной делать.

В университете я прожигал наследство отца на свои прихоти, а мать на любовников.

В жизни любому моему проявлению сопутствовал праздник. В честь моего дня рождения отец устроил роскошный маскарад, пригласил человек пятьсот, устроил салют. Конечно, всего этого я не помню и не жалею об этом. Много ещё впечатлений, таких как первая любовь, и первый отдых на море сливались передо мной в единый карнавал. События, эмоции, чувства, как стекляшки в калейдоскопе собирались в узор, законы которого ведомы одному лишь Вершителю судеб. Но всё словно вольтова дуга, замыкалось на смерти отца с одной стороны и отношениях с Лис на другой. Длинный больничный коридор с мерцающими лампами дневного света, непроницаемые маски хирургов, плачущая мать, бегущая вслед за коляской. Я словно за мутным стеклом и события прошлых дней неотделимы от настоящих. Они теряют смысл, я снова вижу привычную пропасть. В ней костёр и я танцующий под руку с Лис. Её игривое лицо и блеск больших карих глаз.

Всё остальное пропало, Лис увлекает меня вдаль. Вскоре пропадает и оно, я снова наедине с пустотой бездны.

Раздался треск словно электрический, меня передёрнуло, как от прикосновения к сосульке в очень жаркий день. Ужас пребывания в измученном теле снова стал кошмарной реальностью. Видимо, моё сердце запустили электрошоком и теперь несколько человек стараются сохранить равномерности его работы. Они склонились и маракуют надо мной – эти призраки в сине-зелёных халатах. Капли пота нависли у них на носах и глаза замерли в змеином взгляде. Наверное, громадное количество обезболивающего сдерживает резкую боль травмы и вместе с ней все мои жизненные потенции.

Я снова покидаю их, но уже не для того, чтобы проститься с жизнью, все сильные чары сна увлекают меня за собой. Мне снится Лис, её игривый взгляд. Мы где-то на прекрасном лугу среди дубовой рощи, гуляем под руку. Она на руках держит котёнка, он покусывает её палец и беспомощно мяукает. Всё вокруг пронизано солнечными лучами, в них волосы Лис отдают полированной гладью эбена. Её лицо как вырубленное из мрамора хранит в себе равнодушное спокойствие, отвечая лучам блеском хорошо отполированных граней. Солнечный свет, кажется, напитал пространство до такой степени, что предметы начинают светиться изнутри. Трава в этом свете блестит агатом, деревья отдают ультрамарином и всё какое-то эфемерно прозрачное. Мир, словно воздушный шарик, накаченный солнцем. Только равнодушные глаза Лис остаются непроницаемыми для его лучей. Они смотрят на всё происходящее с безотносительно, усталым выражением, и глядя в них, ловишь себя на масле, что им много сотен лет. Лис держит меня под руку, я хорошо её вижу, вижу её ноги печи и стан. Но я не вижу себя, ощущаю все эмоции и чувства, передвигаюсь, вроде даже живу, но не вижу ни своих рук ни ног, меня, как будто нет и в то же время я здесь.

Мы идём с ней по низкорослой траве, медленным шагом, её шепоток нежно щекочет мне ухо, словно убаюкивает шелестом слов. Зелёная дубрава кончилась, осталась, где-то далеко позади. Под ногами и со всех сторон только густой травяной ковёр, уходящий далеко за горизонт. Я оборачиваюсь назад и там то же самое. Лис как будто не замечает этого. Она продолжает нежно гладить своего котёнка и рассказывать мне свои истории. Становится страшно. Я чувствую, как становлюсь чем-то маленьким и жалким, ощущаю себя котёнком на руках у Лис. Она гладит меня, нежно шепчет:

– Ах, ты мой хороший, славный маленький котёнок.

Я испуганно озираюсь и вижу у горизонта отца. Он стоит на той стороне луга и улыбается мне. Несмотря на расстояние от меня не ускользает ни один его жест. Я хочу пойти к нему, прыгаю с рук Лис, и плюхаюсь носом в траву, чихаю и пытаюсь бежать вперёд. Но трава мешает моим лапам, я понимаю, что зелёная бездна не преодолима. Лис снова берёт меня на руки, гладит, я смотрю, как мы уходим в сторону, и отец остаётся справа. Я не плачу только потому, что котята не умеют плакать, а Лис продолжает нежно и даже приятно чесать меня за ухом. Наверное, я начал мурлыкать и проснулся. Передо мной стояла она.

Лис пришла, как всегда, немного некстати, и как всегда не навящево изящно. Она сидела на краю моей больничной кровати, сложив руки на коленях, и смотрела мне в лицо, молча, с выражением упрёка, но в то же время очень нежно. Я понял, что до сих пор без ума от неё. У окна спиной к комнате стояла мать. Тоже молча, прямо, но слегка растерянно, её плечи подрагивали, она поднесла к лицу руку, в ней был носовой платок. Губы Лис зашевелились, и до моего слуха едва донёсся её ровный голос:

– Он очнулся, – сказала она, вероятно, моей матери.  Та обернулась и бросилась ко мне. Мама была та же что и всегда, только заметно постарела. Я не видел её уже около года. Она плакала, хотела вначале обнять меня, но потом сдержалась. Просто встала неподалёку от Лис и смотрела, как я моргаю. От боли я не мог говорить. Тело горело, словно в огне, губы не слушались. Засохший язык во рту припёкся к нёбу. Тяжело было дышать, я постарался улыбнуться, но мать только сильнее заплакала. От усталости я снова отключился.

Мне кажется, я видел солнце и звёзды и был от него так близко! Казалось, кроме него, ничего нет. Солнце ослепило меня, и я проснулся.

За окном шёл дождь. В палате было пусто, раздавался стук моего сердца и дождя по карнизу. Я не мог вращать головой, поэтому видел только потолок и верхнюю часть окна по которой стекали дождевые капли. Заснуть больше не получалось, шевелиться тоже и неудобно было лежать на спине. Мне стало безумно скучно и одиноко, я начал думать.

Я думал о том, что со мной случилось, о своей прошлой жизни, о своих ведениях, о путешествие по коридору. Теперь я точно знал, что есть душа и тело. Само по себе наличие этого дуализма открывало для меня очень многое. Я знал, что дела мои очень плохи и скорее всего я останусь инвалидом. Но, несмотря на это, я не жалел о совершённом, потому что знаю, окажись я ещё раз в той же ситуации, поступил бы точно также просто надо быть честным с самим собой, от себя не уйдёшь и природу свою не изменишь. К этому моменту жизнь настолько мне наскучила, что любой финал был бы принят мной без душевного страдания.

Мне вспомнилось загородное ранчо, где жил мой дед. Я приезжаю туда в солнечный день, пахнет навозом и парным молоком. Свежестью тянет с близлежащего озера, в дедовой мастерской  повсюду мягкие опилки и пахнет свежим деревом. Я бросаю чемодан прямо в кучу со стружками и обнимаю деда. Он опускается на табуретку, а я присаживаюсь на верстак. Он отхлёбывает из старой фляги, а я весело улыбаюсь. Мы болтаем, рассказываю ему о маме, семейных делах, спрашиваю о бабушке. Мы идём в дом. Мне наливают полную кружку парного молока… как там хорошо! Я не могу понять, почему так редко туда заезжал? Почему тратил столько вечеров в дымных барах? С шальными женщинами гонял по ночным дорогам, пил вино и вставал с похмелья. Курил гашиш, чтобы расслабиться, когда всё так просто, достаточно было приехать в деревню, подальше от суеты мегаполиса и спокойствие само накрывало меня.

Я не понимаю, может это связано с изначально заложенным дуализмом вещей. С душой и телом. Почему они тянут канат жизни каждая в свою сторону и уступив одной теряешь другую. Я думал об этом и о том, что в моей жизни нет нечего такого, что можно было бы вспомнить. Каждое событие, как уложенный кирпич в ровной кладке, вроде нужен, вроде на своем месте, но один от другого не отличим. В кино или книгах люди совершают дела, о которых можно говорить и вспоминать, которые можно запомнить, но в жизни я ни разу не встречал человека дела которого были бы достойны долгой памяти.

За размышлениями я потерял счёт времени и не знаю сколько его прошло, может, десять минут, а может, несколько дней, может я спал, а может, не мог заснуть. Реальность совсем расползлась и потеряла форму. Углубившись в себя, я не заметил, как тихо вошёл Дэн. Он на цыпочках прокрался в мою палату, сопровождаемый шёпотом медсестры подошёл ко мне.

С Деном я был знаком с институтской скамьи, и  последнее время считал своим лучшим другом. Это у него на вечеринке я познакомился с Лис. Она была его хорошей подругой, мы часто общались втроём.

Дэн молча постоял у моей кровати, тяжело вздохнул. В руке у него были ромашки. Он поставил их в банку рядом со мной. Подошёл к окну и через несколько минут вышел.

Снова одиночество и однообразно ровное течение времени. Ночь сменяла день, день ночь, они вместе сливались в сутки, которые проходили как минуты или года. Меня посещали Мать, иногда Лис, но их присутствие было не многообразней потолка или стен. Я всё равно не мог с ними общаться. Для меня наняли сиделку, но я толком не успел разглядеть её. Самыми интересными и разнообразными оказались мои мысли и сны. Теперь моя жизнь протекала в суете ночных грёз. Сны стали достовернее реальности, которая обрекала меня на одиночество однообразия. Стоило мне только сомкнуть глаза, как я оказывался в кругу друзей, в центре событий, жил в разных временах, с разными людьми, под разными именами, даже в разных реальностях и мирах. Я встречал там старых друзей, приобретал новых. Конечно, среди них была мать, разные родственники, отец и естественно Лис. Лис была тенью в каждом из кошмаров и праздником в прекрасных снах. Она практически не оставляла меня. Иногда тащила в бездну, иногда, как Ариадна давала спасительную нить. Наяву мы общались меньше чем во снах, и там не было таких жутких ссор и скандалов.

Как не странно в процессе болезни я стал лучше понимать мать. Я даже вновь полюбил её, как и в детстве окружённый заботами многочисленных нянь, я ждал её появления, словно только она приносила долгожданную отраду спокойной любви.

То, что случилось со мной по дороге в операционную палату, не давало покоя, тёмный коридор – калейдоскоп событий. Эти видения преследовали меня во сне и наяву. Часто в конце туннеля я видел отца, иногда я щель по нему под руку с Лис. Тоже ощущение, испытанное мной там, часто настигало меня: внезапно приходило днём или, обрывая сон, коридор втискивался в него и дальнейшие события проходили в нём. Я не мог его избежать и перестать думать о том, что произошло со мной в тот день. Всё это изменило меня. И мысли о потустороннем стали моими постоянными гостями. Меня начали интересовать вопросы, которые раньше проходили далёкой околицей моё сознание. Травма, естественно, повлияла и на характер. По крайней мере, на время. Я стал более скрытным, сдержанным, спокойным, особенно учитывая, что первое время я напоминал скорее растение, нежели человека. Мне принесли Библию, я читал её, а моя сиделка переворачивала страницы, когда я дочитывал их до конца. Много прочесть, не удавалось, больше десяти страниц мой измученный мозг отказывался усваивать. За чтением я обычно засыпал.

Я не знал, какое число, какой день недели и какой месяц, я даже не знал сколько времени, потому что запретил сообщать себе подобную информацию. Жить жизнью, которой не можешь жить, считать дни и часы которых не проживаешь абсурдно и глупо. У меня была своя собственная жизнь, в которой я жил, и в которой хотел преуспеть. Поначалу моя сиделка взялась исполнять роль календаря, и каждое утро сообщала мне день недели и число. Бедная, ей, наверное, чрезвычайно скучно было со мной сидеть!

После какого то времени Библия начала поражать меня своей бескомпромиссной откровенность, и я начал читать различных христианских авторов. В чтение религиозных текстов я уходил с головой, как в древний лабиринт, пройдя по которому, смог бы обрести Грааль. Наверное, я искал ответа, искал свою отправную точку от которой смог бы перестроить структуру собственной жизни.

В процессе увлечения богословием мои кошмары стали отступать. Призрак Лис и отца навещали меня всё реже. Зато настоящая Лис всё чаще вызывала улыбку на моём лице. Её не навязчивые посещения, которые становились всё более приятными и частыми, начали заставлять себя ждать. Я снова возвращался в реальность, пока ещё не уверенной и слабой походкой, но всё же шёл к ней.

Однажды, наверное вечером, а может и утром пришёл Дэн. Дверь распахнулась перед ним, и он энергично как весенний ветер, с букетом ромашек, почему то ему нравилось дарить их мне, вошёл в мою палату. Всё словно завертелось под действием его энергии.

– Тебе уже лучше, мой друг? – Спросил он беззаботно и весело. – Я смотрю, ты порозовел первый раз за долгое время! Слушай, как же у тебя здесь душно. – Сказав это, он открыл окно и маленький хоровод снежинок занесло ветром.

– С Рождеством тебя!

Дэн поставил ромашки в банку, как и в прошлый раз.

– Прости что сообщаю тебе календарную дату, но не мог сдержатся, и не поздравить! Извини.

Я приподнялся на локтях, действительно мне становилось лучше, снова появлялась способность шевелиться.

– Дэн, ты как всегда вестник праздника. – Сказал я, насколько мог весело. – Лис будет печь праздничный пирог, как она делала в прошлое Рождество?

– Не знаю. К обеду будет яснее. Ба, да ты же не знаешь, что отмочили Санек с Петриком! – оживившись от воспоминаний воскликнул Дэн.

Неделю назад напившись сели на машину и взяли с собой Санькова питбуля. Их остановил гаишник и там… ну ты знаешь, как обычно: «Откройте багажник, почему ремешок не пристёгнут, что-то у вас цвет глаз нездоровый давай до лаборатории доедим…» – И всё в таком духе. Они ему предложили сесть в машину, чтобы, как говорится, решить вопрос на месте. Мент не опытный попался, сел а там питбуль рядом. Служитель закона испугался и хотел выйти, но пёс рычит да так страшно, что тот передумал. Ну а ребята по газам.

Они весь день катались так по городу, по ресторанам ходили, а мент сидел в машине с собакой. Вечером машину припарковали, а собаку с постовым там оставили, он к тому времени уже ни слова сказать не мог, поэтому не возражал. Главное он и вначале не очень ругался… питбуль страшнее рычал. С утра, когда вернулись, открыли дверь, собака выскочила и давай лизаться, а мент на месте сидит. Они ему:

– Тебе что там понравилось?

Он молчит. В общем, увезли служителя закона в больничку он так ни слова и не промолвил. Ты представляешь жесть какая?!

– Даа! – Сказал я.

Этот рассказ, с одной стороны, напоминал о весёлой жизни за периметром больницы, а с другой новое чувство глупой бессмысленности разрасталось во мне на протяжении всего Дэнова рассказа. Я понял, что мир стал для меня другим и постоянная смена приключений уже не кажется такой привлекательной, а лишь вызывает усталость. Поэтому я разделял веселье Дэна только наполовину.

Мы посмеялись вместе с ним, он рассказывал мне другие новости, говорил, что устроился в хорошую фирму на хорошую должность. Но, он не хотел там работать, это его отец сказал, что не доверит ему дела компании, пока тот не проработает несколько лет в другой фирме и не поймёт, что к чему творится в реальном мире.

– Работа, конечно, не ахти, приходится вкалывать, как обычному клерку. – сказал Дэн. – но без этого никак, ты же знаешь моего старика! Проще тебе было на Порше под грузовиком проскочить без последствий. Не обижайся!

Мы проболтали легко и беззаботно несколько часов. – Скорее болтал Дэн, а я поддакивал и смеялся, когда тот шутил. Мне было тяжеловато и не привычно говорить, тем более это был мой первый разговор с живым человеком за долгое время. А Дэн, по-моему, был очень рад, что может, наконец-то поговорить со мной.

Потом дверь в палату медленно и плавно растворилась. Грациозной походкой вошла Лис. Она скорее плыла, чем шла по комнате. Приветливо улыбалась и не качнула никому головой в знак приветствия, пока не подошла ко мне, потом, поцеловав меня, обнялась с Дэном.

– Я смотрю, у вас был интересный разговор. Я надеюсь, вы не очень расстроитесь что я помешала?!

– Да нет, что ты! – сразу сказал Дэн. – Нашему другу кажется лучше, он наконец-то стал говорить.

Я улыбнулся в ответ, Лис улыбнулась мне.

– Тебе действительно лучше? – Спросила она. – Мы можем уйти, если ты хочешь.

– Да нет что ты, мне приятно, тем более сегодня такой праздник!

Я с трудом произнёс столь длинное и эмоциональное предложение, но пришлось сделать усилие иначе Лис скорее всего ушла бы и увела бы за собой Дэна. А, я только начал снова чувствовать прелесть вкуса общения с людьми.

– О да, я не поздравила! Думала, ты не хочешь слышать о календарных датах. Но раз ты знаешь… С праздником тебя мой дорогой! Кстати ,в этом году я решила не печь пирог. Так не хочется напрягаться, да и тебя не будет с нами.

Для Лис Рождество, наверное, было таким же праздником, как и все другие праздники, мне кажется, она их вообще не различала, разве что только свой день рождения. Любой праздник для неё был просто поводом для веселья и не как иначе.

Мои посетители начали говорить наперебой, рассказывая последние новости и делясь мыслями. Лис, заново пересказывала мне некоторые истории, которые уже рассказал Дэн до её прихода. Когда Дэн пытался остановить её, чтобы она не повторялась, Лис не слушала, говорила, что он наверняка что-нибудь забыл.

Потом вдруг сказала:

– Знаешь, Петрик с Саней тоже хотели тебя навестить. Просили позвонить, если ты не против. Ты как?

– Конечно, раз уж у меня сегодня развёрнутая аудиенция пусть приходят все! – С улыбкой сказал я, стараясь найти под одеялом новое удобное положение.

Она достала из сумочки свой маленький телефон, быстро нашла номер:

– Аллё, Петь, с праздником. Он говорит, что не против вас видеть. Приходите. Сегодня он в духе, кажется. Дэн тоже здесь.

Через некоторое время приехали ребята. В руках у них было шампанское, торт, охапка цветов. Рождественский ягнёнок из теста. Они смеялись, засыпали меня лепестками роз, пробкой от шампанского чуть не разбили лампу на потолке. Медсестра разволновалась не на шутку и, закудахтав голосом несушки, начала протестовать. Но они успокоили её, выпроводили.

– Жалко тебе нельзя, ну ничего поправишься, выпьешь большую штрафную, мы сосчитаем всё, что ты не допил.

– Давайте, ребята, поправляйся! Ура!

– Мне нельзя я за рулём.

– Ну вот, Дэн ты опять всё опошлил, не беспокойся, я позвоню папиному шофёру.

– Ну, ура! Поправляйся.

Потом за праздник, за дом, потом за каждого присутствующего, потом опять за меня… Я вроде был с ними, а вроде и нет. Ребята не оставляли меня без внимания, но в то же время казались какими-то чужими. Их веселье не очень напрягало, но и не затягивало.

За время, проведённое в больнице, я привык к боли и не особо замечал, что всё тело ломило, ныло, зудело. Особенно в первые дни пребывания здесь, но и теперь, несколько месяцев спустя боль не оставила меня окончательно, особенно в вечерние часы перед сном. Я смотрел на счастливых друзей, а у самого начинала кружиться голова. За окном был слышен звук фейерверков. Зашла взволнованная медсестра, которая словно почувствовала моё ухудшающееся состояние, и громко объявила, что праздник для моих друзей в этом месте подошёл к концу. Они посмотрели на меня, я кивнул, они ушли, нехотя, но сразу.

В скором времени я уснул, день был тяжёлый и необычный.

И вот снова, я иду по коридору. Сначала это коридор между людей. Они кричат, смеются, взрываются хлопушки, вдалеке слышен колокольный звон. Снег хрустит под ногами, на улице темно и почти не видно луны. Чем дальше я иду, тем более размытыми становятся краски. Окуляры моих глаз словно теряют резкость, но я продолжаю идти дальше. Коридор становится бетонным, как если бы я шёл в бункер, спереди его стены словно тонут в чернильной ванне. Через несколько шагов сгущается мрак, исчезают и границы коридора. Я остаюсь в звонкой кромешной темноте, но пройдя ещё немного в неопределённом направлении, интуитивно пытаюсь нащупать дверную ручку. Тут же вспоминаю, что за дверью праздник и я приглашён, меня там джут, открываю дверь, и яркий свет наполняет всё вокруг. Вокруг снова люди, они пьют шампанское, смеются, жгут бенгальские огни, обнимают меня. Я обнимаю их, нам весело. В этой толпе все мои друзья: Дэн, Петрик, Саня и другие. Конечно, там есть и Лис. Она в гладком тёмном платье с широко распущенными волосами, в одной руке у неё бокал шампанское, в другой бенгальский огонь. Она смеётся и слегка приседает от смеха. Ко мне подходит Дэн с двумя бокалами. Мы обнимаемся, пьём до дна и бьём бокалы об пол, снова обнимаемся. Какие-то люди сразу убирают осколки. В углу залы стоит большая ёлка вся украшенная разноцветными игрушками, сверху её венчает летящий ангел с трубой. Лис обращается ко всем и приглашает пройти к столу. Мы медленно следуем за ней.

Стол большой круглый накрыт белой скатертью, вокруг на высоких стульях уже расселось большинство гостей. Из всего угощения на столе только выпеченный из теста рождественский ягнёнок. Все гости сидят напротив своих белых круглых тарелок с серебряными ножами и вилками в руках. Они ждут, когда Лис разделит ягнёнка. Лис держит в руках большой зубчатый нож и собирается резать угощение. Всё в комнате начинает меняться и в то же время остаётся прежним. Я не вижу ничего кроме ягнёнка, который становится младенцем. Я кричу Лис:

– Стой!!!

И слышу вдалеке ритмичные крики:

– Давай, давай…

Мне становится страшно я хочу проснуться и не могу, смотрю на младенца, он лежит на белом блюде и смотрит на меня своими большими глазами, улыбается так спокойно и по-взрослому. Я стараюсь бежать к нему, а на самом деле убегаю, начинаю кричать и просыпаюсь.

Снова ощущаю невероятную боль, вокруг врачи, они пытаются меня успокоить. Медсестра говорит, что у меня был приступ, она думает, что это из-за посетителей, которые устроили в моей палате сегодня настоящий дебош. Я смотрю на неё и не понимаю о чём она говорит, только шепчу ей в ответ:

– Там же младенец они убьют его…!

– Умер уже, вчера, точнее с утра сегодня… Ой, о чём это я… Это же в родильной палате. Ладно, отдыхайте лучше.

Мне ввели лекарство, и я заснул глубоким, спокойным сном без сновидений. Когда я открыл глаза из окна светило солнце. Сиделка принесла мне мой жидкий завтрак. Я проглатывал его ложку за ложкой, бессмысленно глядя в окно. За ним снежинки кружились в зимнем танце. Они появлялись из тумана серого неба, как из-за кулис театра, выполняли разные пируэты и летели дальше вниз. Их было так много, и они были настолько большими, что мне казалось, облака пришли в гости с неба на землю и не просто просыпались снегом, а поселилось где-то за моим окном. Я любовался снегом, думал сам не знаю о чём, проглатывая ложку за ложкой жидкую безвкусную пищу.

***

К концу зимы, продолжая свои духовные поиски я стал понимать, что без живого участия в жизни Церкви мне не удастся действительно достоверно понять догматы её учения. Это всё равно что, иносказательно выражаясь, заговорить на иностранном языке выучив одну лишь грамматику и написание слов полностью опустив при этом произношение. Поэтому, когда ко мне однажды пришла мать, она регулярно навещала меня все это время, и перед рождеством заходила, в сочельник, только не сказала, что наследующий день рождество. По-моему, она стала даже набожной, только не подавала вида. Я попросил её привести ко мне священника. Мама обрадовалась и обещала поговорить с отцом Михаилом, чтобы тот зашёл ко мне при первой возможности. Потом она села на край кровати и долго рассказывала о своей жизни. Не знаю, что на неё нашло, может она достигла того возраста, когда человек начинает жить воспоминаниями теряя жизненную активность или моя авария невзначай сблизила нас, но раньше она этого не делала или делала настолько редко, что я этого не помню.

Я слушал рассказы про её детство, про то как они жили в деревне, потом она поехала учится, и здесь познакомилась с папой…

Она жаловалась, что её снова бросил любовник, с которым она жила уже около четырёх лет. Он, как и все остальные ушёл к молодой, а мама осталась не с чем. У матери было тяжело на душе, я долго молча слушал её и старался отвечать, когда этого требовалось.

***

Через два дня ко мне пришёл отец Михаил. Батюшка простой, сердечный, ему были не чужды общечеловеческие пороки, а хитросплетения христианской догматики не особо волновали его разум, но я ему доверял. Наша семья знала его долгие годы. В конце непродолжительного разговора он мне сказал:

– Одно дело читать, а другое применять на практике. Надо тебе исповедоваться и причаститься, попробуй молиться побольше, и тебе это поможет. Знай, что не мы открываем Бога, а Он Сам открывается нам, тихо и кротко, в тот момент, когда мы этого меньше всего ждём. Наша задача подготовится к этой встрече, открыть перед Ним двери своей души, чтобы Он мог прийти в неё и поселится в очищенном от страстей сердце. Помни, что Бог не ломится в закрытую дверь, а стоит, и ждёт, пока Ему отворят.

Мне понравился ответ отца Михаила, я последовал его совету, исповедовался и причастился.

Он пришёл в ближайшее воскресенье с запасными Дарами, мы долго читали молитвы, я лёжа, а он, стоя на коленях. Потом я рассказал ему всю свою жизнь. Странно, о проделках, которыми я хвастался перед друзьями, отцу Михаилу было чрезвычайно тяжело рассказывать. Он не ругал меня, ни одним словом не осудил, практически молча выслушал и отпустил грехи. Ближе к вечеру я причастился. Мы прочли благодарственные молитвы, и я уснул спокойным сном младенца. Словно дошёл до желанной точки и, заслужив долгожданный привал, в полной мере решил насладиться спокойным отдыхом.

Наверное, этот день был кульминацией моего религиозного подъёма, проснувшись, я жалел, что злополучным вечером сев за руль машины не поехал к отцу Михаилу, а отправился бессмысленно гонять по дороге, пытаясь выплеснуть накопившуюся в душе ярость.

Тогда я поступил иначе, иначе я поступал и потом.

Следующий день прошёл ровно и плавно словно катился по хорошо накатанным рельсам. Я наслаждался безмятежностью уравновешенных чувств.

Но тот день прошёл, прошла и с крывшая его ночь. А утром, ближе к полудню пришёл Дэн. Он был взволнован слегка пьян, заметно путался и говорил невпопад. Я понимал, что за дежурностью фраз в его визите кроется серьёзная причина.

– Дэн, ты не о здоровье моём спросить пришёл. В чём дело?

– Хм, да… Сегодня, скорее вчера, в общем, ночью. Петрик с Саней… в общем, как и ты только насмерть.

Он сел на край моей кровати, локтями упёрся в колени, а руками закрыл лицо. Щёки его пылали от смятения. Новость была настолько ужасная, что я как ошарашенный лежал на кровати и не мог спросить, как и почему это произошло.

Прошло, наверное, минут пять пока Дэн снова собрался с мыслями. Он достал из кармана фляжку и отхлебнул продолжительным глотком часть содержимого.

– В хлам обдолбанные, видимо, от большой радости… – он хлопнул в ладоши, – слетели с моста над железной дорогой.

После этого Дэн замолчал, молчал и я. Мы не хотели это обсуждать, я понимал, от такой же участи проведение спасло меня чудом, я думаю, это понимал и Дэн.

Снежинки за окном кружились в безветренном небе, иногда нежно прилипая к стеклу. Я смотрел на них и думал о том, что они очень красивые, думал, что не справедливо их жизнь длится так коротко – всего одну длину падения, а потом они превращаются в однородную массу льда, уходят в землю, они прикрывают её от мороза, наверное, выполняют свой долг. Но по отдельности каждая из них красива только в полёте. Падение это и есть жизнь снежинки.

Странно кода узнаёшь, какую-то страшную новость редко сразу начинаешь её обдумывать, вначале, очень долго размышляешь о чём-то отвлечённом, как и я в тот день о снежинках. Мне казалось очень важно понять, как и зачем они живут. Я думал над смыслом их жизни, она выглядела такой красивой и короткой.

Я представил, как души холодных, ажурных снежинок собираются из капель пота тёплого океана, как из утренней росы они становятся дождевыми облаками и в бело серых стаях летят на север, чтобы вселиться в прекрасный узор, сотканный для них морозом. Над холодными просторами севера происходит их рождение. Они вначале с высоты, как бы в мутной дали, видят мир, для которого покинули лоно приютившего их серого облака. И вряд ли им удаётся сразу различить очертания пока ещё далёкой земли, покрытой однородным слоем белого снега. Но, несмотря на это, снежинки стараются предугадать место своего падения, им интересно как примет их земля. Они не знают, в какую сторону подует ветер и в каком бешеном танце их может закружить холодная вьюга. С другой стороны, ветра может и не быть, тогда они, свободно паря, медленно и плавно спустятся вниз привлекаемые общем для всех законом. А может, на земле уже потеплело и течёт капель зимнего оттепеля, тогда их ювелирные грани, сотканные по тончайшему закону природы, начнут терять форму ещё не долетев до земли и они, обременённые тяжестью талой воды налипнут на ветках деревьев. А может, уже вообще наступила весна и трели перелётных птиц встретят их дождевыми каплями. Тогда снежинки станут бестелесными душами раньше, чем достигнут земли. Но всё равно выполнят свой долг питая побеги молодых растений так бережно сохранённые их предшественницами.

Снежинкам, скорее всего ,всё равно, в каком виде они выполнят свой долг, тем более что он заключается только в том, чтобы просто упасть на землю. Людям в отличие от снежинок лучше не падать с высоты, Саня с Петриком доказали это этой ночью. Иначе мы можем недовыполнить свой долг?! Или наш долг, так же как долг снежинок вполне обусловлен общим законом тяготения и всё равно приведёт к растворению в земле, чтобы потом наши души подземными путями собрались в едином течении мирового океана и вместе с паром поднялись к небесам. Жизнь людей обусловлена падением от рождения к смерти, или нет? Люди особенные, они не такие, как снежинки? Правда?

– Правда?

– Что, правда?

– Правда, Дэн, что люди не такие, как снежинки?

– Снежинки… это те, что падают…? Наверное, хотя может и нет. Но точно не такие беззаботные.

– Дэн, а как ты думаешь, мы падаем так же, как снежинки?

– Не знаю, может, и падаем, а может, и нет. Мы же всё-таки не снежинки. А что это тебя вдруг?

– Я просто думал, что если снежинки живут, только когда падают, то может и жизнь людей – это падение, снежинки не могут не падать, значит, если люди на них похожи, то они тоже падают.

– Снежинки не думают о том, как падают, они просто падают, и всё. А люди хотят падать, так как им хочется, пытаются выгадать предугадать…

– Дэн, а тебе не кажется, что из-за этого мы не видим всю красоту полёта.

– Что ты имеешь в виду?

– Вот смотри, если люди падают, то какая разница, как падать всё равно не предугадаешь всего и не поймёшь где упадёшь…

– И что?

– А мы стараемся падать по-особенному, хотим управлять полётом, знать куда приземлимся, стараемся создать парашют, в котором нет необходимости. И поэтому нам не хватает времени посмотреть по сторонам увидеть всю красоту жизни…

– Ладно. Понял, что ты имеешь в виду. Сложно тебе, что ни будь ответить… Мне пора идти, зайду ещё завтра, наверное, постараюсь. Вряд ли Дэн проникся символизмом летящего за окном снега. Не стало двух его лучших друзей, и если бы он решил, что у меня поехала крыша, возможно, был бы прав.

Смерть Петрика с Саней что-то снова изменила во мне и, по-моему, не в лучшую сторону. В любом случае это событие скинуло меня вглубь бурлящего потока негативных чувств с верхушки скалы душевного умиротворения, на которую я с таким трудом забрался накануне.

После того как Дэн ушёл, внутри меня снова открылась бездна. Бездна белых снежинок, бессмысленно стремящихся вниз. Они летят с неба и падают вокруг меня. У них нет цели, как у снежинок за окном. Под ними нет земли, которую они должны были бы укрыть от мороза, впереди нет почвы, которую они должны оросить и нет мирового океана, из которого они с паром снова взлетели бы к облакам. Я стоял между ними, а может сними падал. Усердно старался понять: где же я должен приземлиться. Но я не видел земли, может, она была слишком далека и белое молоко падающего снега застилало её от меня, а может конца падению не было вовсе. Я не знал. Я не знал, стою или падаю, я просто смотрел на снежинки…

***

На следующий день должен был прийти Дэн, а пришла Лис. Она была в изящном чёрном платье, волосы аккуратно собраны и перевязаны того же цвета лентой. Слёзы ещё едва текли из её глаз, но первая буря уже прошла.

– К тебе вчера заходил Дэн? Он рассказал?

– Да.

– Почему? Скажи почему? Вначале ты, потом ребята, может нас кто-то проклял? Такое не бывает просто так!

Лис стояла посреди комнаты, нервно теребя большой палец левой руки. Она была взволнована, растеряна и напугана одновременно.

И снова вопрос:

– Почему?

– Я думаю, потому же, почему и снежинки падают. – Сказал я ей. Находясь ещё в состояние ступора со вчерашнего дня.

– В смысле?

– Ну, по тому же самому закону…

– Идиот! Ты что шутишь, что ли?!

– Не шучу. Вчера, после ухода Дэна, я весь день думал про снежинки и до сих пор не могу понять похожи мы на них или нет.

Лис зарыдала навзрыд, забыв про свою обыкновенную сдержанность, резко опустилась на мою кровать, чуть не сломав мне заново ноги. Она обняла меня и плакала, наверное, решила, что я схожу с ума. От неё пахло духами, и виски, а солёные слёзы, так обильно покидавшие её глаза, капля за каплей собирались в ложбинке моей ключицы.

Я продолжал думать о снежинках, о коридоре, по которому теперь должны были идти Петрик с Саней. Мне впервые после аварии захотелось выпить. В таких состояниях не чувствуешь душу, она куда-то уходит из тела, как небожитель, не предназначенный для страдания, оставляет его в безысходном одиночестве горькой пьянки.

– Тебя через неделю выпишут. – Произнесла сквозь слёзы Лис. – Я буду постоянно с тобой, я не оставлю тебя, буду за тобой всегда ухаживать.

Она плакала всё громче и громче, всхлипывала, надрывала лёгкие, словно что-то внутри неё рвалось наружу и никак не могло найти выход. Я готов был поверить, что она меня любит, но я не мог себе представить, что Лис действительно будет ухаживать за мной.

Она не уходила очень долго, вечером, заснула возле меня в кресле. Не отходила от меня и утром. Её колотил лёгкий озноб: скорее всего, из-за этого она и не могла расстаться со мной. Лис сказала, что любит меня. Я сказал, что люблю её. Но, я сомневался, что любить это – значит нуждаться. А в тот момент Лис нуждалась во мне больше чем всегда. Возможность внезапной смерти словно оголило её перед жизнью. Может, так же как и я, она почувствовала бездну в душе. Неверное, хотела заслониться от неё любовным чувством, спрятаться в нём как в подушке от ночного кошмара. Мне всё это было знакомо, поэтому я не оттолкнул её…

К вечеру второго дня она всё-таки ушла.

Лис навещала меня всю следующую неделю, было похоже, что в ней действительно что-то изменилось: более скромные наряды, меньше манерности. С утра она тихо приходила, пока я ещё спал, садилась рядом в кресло, ждала моего пробуждения. Убиралась в палате, не позволяла ухаживать за мной никому и всё делала сама. Мне начали приходить в голову мысли, что Аполлон победил в ней Диониса, было интересно наблюдать превращение моей прежде строптивой вакханки в музу добродетели. Но внешне я не подавал вида, что заметил в ней перемены, возможно, где-то глубоко в душе не доверял ей, интуитивно ждал подвоха, а может за время болезни степень безразличия во мне настолько возросла, что с лихвой перекрыла прежнюю эмоциональность. Но скорее всего, проводя более подробный анализ, я прихожу к выводу, что просто хотел отыграться на ней за всю ту душевную боль, которую она мне причиняла. Конечно, это было в высшей мере эгоистично, Лис и так была на грани, но я не осознавал истинного мотива своего безразличия. Вёл себя словно капризный ребёнок на которого наконец-то обратили внимание. Надо заметить, Лис нравилось такое моё поведение. Она хотела проявиться как заботливая няня, и я предоставил ей такую возможность. Похоже, что ещё одной причиной моего поведения являлась удивительная способность людей подстраиваться под интересы друг друга. Это часто происходит совершенно незаметно для самого человека и стоит только одному из нас изменить стиль поведения и в душе другого появляются, словно из тёмного чулана, совершенно незнакомые эмоции и чувства, происхождение которых практически невозможно достоверно объяснить.

Дни недели шли ровно, так как им положено, я окончательно вернулся в реальность. Лис подобно опытному диспетчеру посадила мой самолёт на нужную полосу. У меня просыпался аппетит, вкусовые рецепторы снова с удовольствием различали пищу. Лис готовила мне сама, у неё это хорошо получалось. Я не знаю, где она успела этому научиться, но в потаённых уголках моего сердца снова стали скапливаться соки любви к ней. Несмотря на это, мне не верилось в хорошую Лис, поэтому я не строил планов и не лелеял надежд. Чувства зарождались помимо моей воли, так если бы я выпил сразу много спиртного и считал бы себя трезвым до тех пор, пока оно не растворилось в крови и не накрыло меня хмельным туманом. По такому же сценарию развивались для меня и наши новые отношения. Лис в моей жизни стало настолько много, что я сразу не заметил перемен, но к концу недели уже не представлял себя без неё.

Всю последнюю неделю, проведённую в больнице, меня беспокоила мысль о Дэне. Он не пришёл на следующий день, не пришёл и в течение всей недели. Лис тоже не знала где он. Но в отличие от меня её это практически не волновало. Забота обо мне занимала всё её свободное время и в её душе не было места для других проблем, она забыла про них. Скорей всего именно для этого Лис за мной так старательно ухаживала. Она хотела забыть всё то, что открыло перед ней её бездну, пустота которой пугала своей пустотой, по-другому не скажешь. Нет ничего страшнее бездны – вечно-бесконечного ничто, страшнее судьбы снежинки, у которой нет земли, на которую она могла бы упасть. Отсутствие цели, отсутствие конца, бессмысленный конец. Всё это Лис переживала и от этого старалась убежать. Моя подруга, как и я, пыталась поймать в кулак солнечного зайчика, а он, несмотря на все усилия постоянно оказывается снаружи сжатых ладоней. У каждого человека есть своя бездна, и мы все периодически стараемся из неё выбраться, и на удивление одинаково это делаем. Разница лишь в том, что мы своё поведение объясняем по-разному, оформляем его разноцветной мишурой собственных представлений об индивидуальности.

Одни и те же события влияют на людей по-разному. Поэтому для меня смерть Санька с Петриком стала причиной унылого безразличия, а для Лис явилась сильным потрясением. Точно так же как и я, в своё время пытался заполнить свою бездну ей, она пыталась заполнить свою мной. Это я и называю ловить в кулак солнечного зайчика, то есть стараться спрятать во мраке для себя кусочек света. Лис, в отличие от меня в прошлом, не разжигала костёр вакханалии, ей хватило этих забав раньше. Её солнечным зайчиком было бережное отношение ко мне. По модулю наше с ней поведение не отличалось: крайне отрицательное моё, весьма положительное её, то и другое бесполезно при встрече с бесконечным мраком. Попыток убежать от него может быть миллионы и все они одинаковы и бессмысленны, кроме одной. Каждый тезис требует адекватного антитезиса. Тезис абсолютного мрака требует антитезиса абсолютного света. Но для понятия, содержащего в себе абсолют, антитезиса быть не может, иначе единстве абсолюта распадается, и он перестаёт быть самим собой.

Экран реальности свёрнут и перед нами цельный бесконечный мрак, сингулярность в которой все качества стремятся к бесконечности и теряют форму. Бездна из которой рождается сущее, но сама она лишена формы и в то же время существует только она, весь остальной мир с его многообразием представляет из себя эфемерное расщепление её непостижимой целостности.

Поэтому моя огненная страсть к Лис и её нежная забота обо мне – две стороны одной фальшивой монеты, которой мы хотели откупиться от собственной бессмысленности. Полгода назад я гнал на машине, старался убежать от самого себя. Лис сейчас старалась заполнить ту же пустоту нежностью. Вот и вся разница в нашем поведении.

Конечно, тогда, в ту последнюю неделю, проведённую в больничной палате, я не понимал также ясно всё то, о чём сейчас говорю. Да, даже если бы и понимал, то всё равно вряд ли смог бы что-то изменить. Физиология и эмоции имеют такую сильную власть и настолько другую природу нежели мышление, что часто вполне разумный человек, осознавая пагубность своего положения, не может ничего поделать. А что говорить о том, кто до конца не понимает, во что влип!

Я снова позволял Лис всё. Только теперь она хотела совершенно другого, чем прежде, и я смог дать ей это другое. Мне всегда казалось, что люди расстаются после того, как кто-то из них меняется, единственный способ избежать разрыва – меняться вместе. Иногда это удаётся, иногда нет. Наши отношения с Лис были на грани. Я изменился, но события повернулись таким образом, что вслед за мной изменилась и Лис. Поэтому мы снова вместе, мы снова идеальная пара. Я инвалид – она заботливая сиделка. Раньше – я кутила, Лис роковая женщина. Задаваясь вопросом: «изменилось ли при этом раскладе что-то?», я отвечаю на него: «нет!».

Дома

Время прошло, я лежу в мягкой кровати своей спальни, словно и не было больничной палаты, медсестёр, адских болей, неприятного звука аппаратуры. Всё это в прошлом, и не касается меня. Рядом со мной моя любимая Лис – нежная и заботливая сиделка, моё утешение и радость. Она оградила меня от всех и всего, словно стала фильтром, пропускающим сквозь себя поток моей жизни. Теперь моё взаимодействие с внешним миром проходило сквозь неё и преломлялось в ней как свет в призме.

Холодные снежинки больше не беспокоили меня, их сменили трели прилетевших птиц, а ручьи талой воды унесли последние воспоминания о них. Мы с Лис жили в моём загородном доме, вдалеке от городского шума, в единстве с природой. Моё здоровье шло на поправку, заботы Лис и весеннее настроение творили чудеса. Оковы, удерживающие меня в постели, распались вместе с зимними морозами. Я, уже, вполне успешно передвигался на инвалидной коляске, и много времени находился на свежем воздухе в сопровождении. Почти всегда мы были вместе, нас мало кто навещал, только по средам и субботам приходила убираться, моя старая домработница. Я по-прежнему много читал, но теперь уже скорее просто для развлечения.

Мать уехала в Италию и открыла там свой небольшой шоколадный магазинчик, поэтому мы с ней общались только по электронной почте. Дэна я уже не видел давно, с ним творилось, что-то странное. Мы с Лис организовали свой полноценный мир, в котором вполне успешно существовали без постороннего вмешательства. Она отлучалась только по выходным для того, чтобы сделать необходимые покупки. Всё остальное время мы были вместе. У нас не было грандиозных планов, не пытаясь добиться никакой цели, мы просто жили прекрасными мелочами, находили счастье в минутах и не замечали часы. Нам никто не мешал, и никто не был нужен. Тихая и спокойная жизнь на моей вилле не только не тяготила, а наоборот была в сладость.

Когда я думал, что Лис долго не выдержит уединённой жизни с инвалидом в одиночестве, я ошибался. Она продолжала заботиться обо мне также как в первый день после смерти Петрика с Саней. Казалось, её нежность даже наращивается, и она, словно натренировавшись, лучше справляется со своим образом: нежной, любящей и заботливой.

Так или иначе, я шёл дальше по своему жизненному пути. В детстве ночью, когда открываешь глаза – темнота пугает, поэтому я скорее старался снова закрыть их, чтобы погрузиться в сказочный мир снов. В больнице темнота бездны испугала меня, так же как и в детстве темнота ночи, я закрыл глаза – убежал.

Иногда светящиеся гнилушки на болоте принимаешь за полноценный источник света, зажав такую в кулаке, можно подумать, что смог поймать солнечного зайчика, но на деле это не так. Я сидел в обнимку с люминесцентным огоньком и думал: «Вот он, мой солнечный зайчик». Я перестал замечать бездну.

Когда по телевизору показывают страшное кино и его неприятно смотреть дальше, то телевизор можно просто выключить. В жизни можно закрыть глаза и, сделав вид, что не заметил, пройти мимо. Страусы тому лучший пример. Мы с Лис закрыли глаза на всё кроме нас самих, стали друг для друга ширмой, от того, чего хотели избежать. Мы создали иллюзорную реальность, наполнили её нежной чувственностью и думали победить бездну. Но снежинки не могут не падать с неба на землю, даже если они вдруг подхваченные сильным порывом ветра, изменят свою траекторию настолько, что возомнят себя, не снежинками, а, например, воробьями, вольными в полёте. Мы с Лис были такими снежинками, забывшими о том, кто они и где они.

***

Начинали цвести сады. Вишнёвые деревья, словно барашки на гребне волны блестели белой пеной в лучах утреннего солнца. Свежий весенний воздух, пропитанный ароматами первых цветов, в изобилие вырвавшихся на поверхность из полной соков помолодевшей земли, слегка обжигал лёгкие. Мы с Лис прогуливались по лесу, скорее она прогуливала меня, на моём инвалидном кресле.

Я смотрел на неё, как и прежде – любовался. Лис собирала цветы, тихонько насвистывала себе под нос детскую песенку: «братец яков, братец яков…».

Медленно перебирая колёса своей коляски, я покатил к реке, неспокойные воды которой стремительно неслись вниз по течению. Глядя на её взбудораженную весенним паводком поверхность, я слушал трели прилетевших птиц, вдыхал ароматы весны, мне, почему-то начало казаться, что моё счастье очень зыбкое, я словно терял его.

Лис уже собрала букетик синих пролесков и, медленно перешагивая в такт своей песенки, направлялась ко мне.

– Лис ты будешь со мной, всегда…? – Спросил я и уткнулся ей носом в живот, обнимая за талию.

Дэн

– Ау, Дэн! – Нет Дэна. – А где же он?

Приходил на прошлой неделе, во второй раз, после того как меня выписали из больницы. Но это был не он. Точнее, не тот Дэн, к которому я привык. Пустой манекен остался от моего друга. Словно он выплюнул душу и забыл где это сделал. Четвёртая наркологическая клиника признала его лечение бесполезным. А Дену не было до этого никакого дела, словно жгучая песчаная буря сорвала лепестки с его ромашек, и сыростью могильного склепа наполнялась комната, в которую он входил. Жизнь его была подытожена, она протекала от прихода к приходу, он выбрал такую форму самоубийства. Дэна, как молочный коктейль сквозь трубочку, выпила тоска и, наверное, банальным было бы предполагать, что единственной причиной этого была преждевременная смерть Петрика с Саней. Свои мало кому известные потоки текли в душе Дэна, поэтому сложно с некой долей уверенности определить причину его гибели. Бездна? Нет, вряд ли он, так же как и я, ощущал её. Бездна, это моя метафора, а у Дэна, наверное, была своя. Но с моей точки зрения Дэн, скорее всего, почувствовал пустоту внутри себя и не нашёл ничего такого, что могло бы иметь хоть какое ни будь объективное оправдание. Возможно, в этом есть доля геройства, настолько непредвзято рассмотреть себя, чтобы абсолютно всё подвергнуть сомнению. К сожалению Дэна, привело это в могилу.

Облака цвета седого дыма, клубились между небом и землёй, издеваясь над прохожими мелкой дождевой пылью. Две чёрные машины, как в страшном кино, одновременно остановились у бордюра. Из первой вылезли мы с Лис, счастливая пара молодожёнов. Из другой остатки Дэна, окружённые элементами его семьи. Одна из лучших и последняя из перебранных клиник для душевнобольных наркоманов, была к услугам моего несчастного друга. Нежную и добрую душу, которого терзали демоны несостоявшегося счастья. Несколько рослых людей, в белых халатах, особого фасона, являющегося визитной карточкой этой клиники, приняли Дэна под руки и аккуратно повели в сторону стеклянного здания, окружённого кустами отцветших роз и высокими туями. Мы долго смотрели вслед этой процессии. Кто-то из женщин изредка всхлипывал. Потом все уехали, а мы остались вдвоём с Лис, её правая рука лежала на моём плече, а левой она обнимала мою спину, мы долго стояли, так обнявшись молча, словно похоронили своё прошлое.

***

После скрепления моих с Лис отношений таинством брака мы продолжали жить за городом. Ручейки недель впадали в реки месяцев, которые сливались в ещё большие потоки, чтобы, в конце концов, смешаться с бесконечностью вод океана времени. По-прежнему у нас не было других забот кроме нас самих. Моё физическое состояние больше не требовало тщательного ухода. Но, Лис всё равно продолжала меня обволакивать нитями своей нежной заботы. Теперь я был в состояние отвечать ей тем же, и мы плели наш кокон семейного счастья из тончайших моментов чувственной ласки.

Иногда, однообразие загородной жизни обременяло наш союз лёгкой таской, и мы на некоторое время сменяли его незамысловатыми поездками к берегам тёплых морей, где горячий песок, обжигая босые пятки, скрипел под ногами, как накрахмаленный. Солнце словно прогревало до костей, и истошные крики, по-моему, истеричных чаек, спорили с шумом прибоя. Рассеянные прогулки между пальмами, мимолётные поцелуи и страстно жаркие ночи, во время которых к Лис возвращалась её прежняя сущность. Иногда такой отдых казался скучным, и мы садились на большой внедорожник, и влекомые интуицией сердца ехали по первой пришедшей на ум дороге, до тех пор, пока компас наших желаний не соглашался с выбранной точкой. Там мы оставались, пока не надоест. Мы были абсолютно беспечны, глядя на бесконечное усыпанное словно россыпями манной каши, далёкими звёздами небо. Нас вдохновляла искренняя уверенность, что весь мир наш, потому что он заключался в нас и ограничивался нами, с годами он уплотнялся и твердел. Самые тайные эмоции наших сердец становились общими. Я не представлял себя без моей Лис, и она вряд ли представляла меня без себя. Выгнала, даже, мою старую домработницу, потому что ей казалось, она мешает нам быть вместе.

Бизнес

Беспечность никогда не бывает самобытной. Она появляется, как следствие благополучия, а оно, в свою очередь, к сожалению, изменчиво. Стоит только экономическому кризису, политической нестабильности, или ещё какой-нибудь случайности поколебать устоявшуюся систему социума, как громадное количество мирков разных людей оказываются сброшенными в бездну забот и сомнений.

Моя жизнь с Лис была прекрасна и беспечна до тех пор, пока мы могли быть вместе там, где хотим, делать то что интересно, знать, что можем позволить себе любую прихоть. Но, настало время, когда и в дверь нашего домика счастья постучалась необходимость.

Возникшая проблема была до неприличия банальна – у нас кончались деньги. Чтобы удержаться на плаву, мне приходилось закладывать имущество, продавать ценные бумаги и делать то, что в здравом уме ни один финансист делать не стал. Теперь я столкнулся с другим миром, в котором проблема выживания превалировала над всем остальным. Мне не привычно было продавать, раньше я только покупал… Из сложившейся ситуации надо было искать выход, а я даже не предполагал какой.

Лис восприняла известие о нашем финансовом крахе достаточно стойко: вначале молча, потом, на какое-то мгновение зашипела как капля воды на горячей поверхности, но нашла в себе силы не только успокоится, но и успокоить меня. Конечно, она потом сказала, что надо что-то делать, что я не должен сидеть сложа руки, что теперь только от меня зависит наше будущее, и всё в таком духе. Как не странно в целом это была нормальная реакция.

Я, конечно, ответил, что и так это понимаю, что уже около месяца активно стараюсь найти доходный способ вложить деньги, которые можно получить с продажи остатков недвижимости.

Лис стала думать вместе со мной, в её голове мысли появлялись с гораздо большей периодичностью. В отличие от меня, её интересовали абсолютно все варианты. Похоже, в ней просыпался предприниматель. При этом Лис не старалась взять в свои руки дела, ей нравилось вдохновлять и направлять меня. Я осуществлял телефонные звонки, узнавал состояние рынка, моду, социальные настроения и интересы. Но все варианты терпели крах, разбиваясь о мою тепло-хладность или амбициозность Лис.

Однажды ночью, когда я спал крепким сном, меня бесцеремонно разбудила Лис. Естественно, сразу понять что она хочет было сложно.

– Я придумала!

– Что?

– Я придумала, смотри, сколько уже Дэн лечится?

– Я не знаю, долго… а что?

– Ну вот, а его родители потратили кучу денег на лечение, а он так и не поправился. Нам тоже Надо…

– Что надо? Тоже лечится?

– Нет, лечить таких, как Дэн.

– Лис тебе не кажется…

– Нет, не кажется, я всё решила. Ты завтра позвони, пожалуйста, Вадим Петровичу и поговори об этом.

Делать было нечего, мне эта идея не нравилась, но Лис настояла на своём, и мне пришлось уступить.

Я позвонил… У нас получился хороший бизнес на врачевание потерявших себя людей.

Мы поправили финансовое положение, и я снова мог чувствовать себя уважаемым человеком. Мог бы гордиться тем, что справился с жизненными невзгодами, благодаря своей находчивости и предприимчивостью. Но я не ощущал этих эмоций, жизнь словно проходила где-то далеко, а я продолжал хандрить и не мог понять, какое значение имеют эти проблемы и достижения, когда все они могут быть одномоментно перечёркнуты, например, внезапной смертью.

Учитывая, что дела поправились, можно было бы сказать, что чёрная полоса в моей жизни снова сменилась белой? Может! А может и нет. Потому что, нет, не белых не чёрных полос, по-моему, всё моё существование окрашено в серый цвет, а некоторые сложности и радости лишь варьируют общее по модулю значение. Снова всё свелось к бессмысленности и утонуло в бесконечности бездны. И нет, ни меня ни жизни, ничего.

Племя

Словно разыгравшийся щенок, кудрявое облако пролетело мимо круглого окна самолёта. Я всматривался в глубину, местами пробитого облаками, неба, пытаясь проникнуться нужным настроением перед долгожданным отдыхом, но мысли лезли в голову меланхоличные. Мы с Лис летели на маленький остров, принадлежащий к числу тех, название которых забываешь сразу после того, как услышал.

Это путешествие было данью старой традиции, мы отправлялись каждый раз на поиски новых впечатлений, когда однообразие жизни притупляло наше восприятие реальности.

Глядя в небо, я не мог избавиться от мысли, что оно является крупнейшей мистификацией нашего мира. Его бесконечная красота, смешанная из многообразия полутонов, так обильно воспетая поэтами и романтиками разных веков, не что иное, как игра солнечного света в газовом облаке.

«А что вообще настоящее?» – Спросил я себя в тот момент? Связывая это понятие с постоянством. – «Если окружающая нас видимая реальность, это всего лишь игра формы и света, в непрерывно изменчивом мире, стремящемся от своего начала к концу. И кто есть Я, на фоне всех этих процессов? Под лучами какого света становлюсь видимым и где во мне то ядро, рассматривая которое можно сказать: вот она сокровенная неделимая ипостась вокруг которой формируется личность, носящая данное ей от рождения имя».

Мы приземлились. Аэропорт встретил нас раскалёнными парами асфальта и железобетона. Гостиничный номер был роскошным и удобным, море прозрачным и спокойным, песок белым.

Два дня отдыха на пляже, прогулок между пальм, и жизнь кажется такой же бессмысленной, как и в прохладном помещении громадного офиса.

Мы поехали на экскурсию в дебри джунглей, наш маршрут лежал через какое-то племя аборигенов, и так получилось, что прокол колеса стал беспрецедентной причиной для продолжительной остановки.

Ветхие хижины, покрытые кусками непонятного материала, напоминающего строительный мусор. Люди, как и их жилища, были цвета рыжей глины, смердела сточная яма. Рахитные дети бегали вокруг автобуса, сверкая белками глубоко проваленных глаз. Куча золы с ритуальным костром посередине, наверное, являлась центром интеллектуальной жизни, местного населения. Полуголые женщины с отвисшей и потерявшей всякую форму грудью, звенели надетыми на их конечности всевозможными погремушками и пугливо озирались в нашу сторону. Мужчины недоверчиво поглядывали и продолжали заниматься повседневными делами.

Гид, чтобы каким-то образом скоротать время, решил нам рассказать об обычаях этого племени. Особенно забавным оказался их религиозный культ:

– Эти люди верят в то, что пролетающие над ними самолёты – это ангелы, спустившиеся с неба, чтобы помогать им.

Такая наивная простота вызвала искренний смех среди нашей группы, и действительно, что-то более нелепое сложно было представить. Иногда с самолётов сбрасывали гуманитарную помощь и это воплощало надежды верующих, они чувствовали себя услышанными, уверенные в том, что эти дары, прямо с неба послал им Бог.

Один полноватый джентльмен с идеально выбритым лицом сказал, обращаясь к гиду:

– Покажешь нам этот цирк и считай, что эти деньги твои, – в этот момент он достал из кармана тысячи три долларов.

Толпе туристов, среди которых находился и я, эта идея понравилась, некоторые энтузиасты накинули ещё, и гид, естественно, оживился, советовался с шофёром, они куда-то звонили, в результате гид пообещал нам, что мы увидим это шоу на обратном пути.

В преддверье тропических сумерек, неровными кругами самолёт медленно снижался над посёлком. Аборигены взволнованно забегали, видимо, готовились к религиозному ритуалу. Что-то изменилось в этих незамысловатых людях, словно общая таинственная сила или энергия объединяла их в едином движении. Я не мог выделить никаких видимых факторов, указывающих на это, но я чувствовал, словно что-то находящееся за пределами ощутимой реальности присутствовало с нами. Началось примитивное Богослужение, состоящее из нескольких гимнов и танца. Лица аборигенов сияли наивной простотой, я не мог понять чему радуюсь, словно на какой-то момент стал соучастником счастья этих людей. Главное, я вдруг осознал, что они имеют что-то такое, что мне очень нужно и чего у меня нет. Во мне проснулась искренняя зависть!

Самолёт, сбросив несколько мешков, улетел. Я думал, голодные люди в одну секунду растащат содержимое пакетов, но этого не произошло. Несколько, видимо, почтенных мужчин, унесли эти пакеты в здание служащие святилищем этому племени.

Я спросил гида:

– Почему туземцы не поделили то, что им скинули? Что же они делают с этими вещами?

– Они хранят эти вещи как святыню, пользуются и едят их только по большим праздникам. Они, в своём социальном развитии не вышли за пределы первобытно-общинного строя и не понимают истинного назначения этих вещей.

К нам подошёл старик, волосы которого были уложены рядами грязных пучков, его рот распластался в улыбке, и словно молью проеденные зубы торчали оттуда хаотичным строем. Одутловатый живот и две костлявые ноги казались спичками, вставленными в жёлудь.

Гид спросил его:

– Кто это были? – Имея в виду самолёты.

Старик объяснил, что это один из богов пришёл навестить своих детей.

– Он любит нас! Поэтому не забывает. – Перевёл мне его слова гид.

 Старик развернулся и неуклюжей походкой заковылял в вечерний сумрак, а слово «любит», ещё долгим раскатистым эхом звучало в моей голове.

Дорога до отеля прошла, словно в трансе, это мне ангел с неба принёс подарок в тот вечер, я взял клочок бумаги, не больше двух слов… Лис принимала душ, дверь в ванну была открыта, я проходил по коридору, ох как же она…

Я шёл по горячему песку под синим небом, я больше не увидел людей, которых знал. Просто бросил всё и ушёл…