Czytaj książkę: «Игру начинает покойник»

Глава I

Я вздрогнул, как от резкого окрика, – не каждый ведь день приходит послание… с того света. Причем так неожиданно: сидя в тишине и уюте моего кабинета-спальни, я принялся листать толстый фолиант «Зеркала недели», еще два дня назад вынутый из почтового ящика. Письмо (так, конечно же, случайно вбросил его почтальон) притаилось между седьмой и восьмой страницами. Обычный конверт с изображением руин замка XV века в неведомом мне селе Губкив, только вот адрес получателя начертан изящным каллиграфическим почерком моего родного дяди Модеста Павловича Радецкого, которого похоронили два месяца назад, когда я еще находился в Либерии.

Сердце мое застучало с такой же частотой, с какой каблук чечеточника выбивает дробь на сцене. Обратного адреса нет – но небытие в нем и не нуждается, верно? А вот, обратив взор на штемпели, я тут же проклял «Укрпочту» за ее сомнительное нововведение: как же, с некоторых пор решили обходиться одним штемпелем. А он, сиротливый, как единственная медалька на груди ветерана, свидетельствовал, что письмо отправлено из Белой Церкви пять дней назад. Стало быть, если отминусовать два дня, пока конверт тихо прятался себе в «Зеркале недели», путешествовал он трое суток. Что же, «крейсерская» скорость наших почтовиков мне известна, но спасибо уже за то, что письмо дошло.

Признаюсь, конверт я вскрыл не без внутреннего трепета. Да, это дядин почерк – каждая буковка живет сама по себе, не соединяясь с другой, а выведена так изящно, что лично я, дабы сотворить это маленькое чудо каллиграфии, потратил бы на нее не меньше минуты.

Дядя приветствовал меня со счастливым возвращением из Либерии и выражал надежду, что тех нескольких тысяч долларов, которые я заработал как миротворец, вполне достанет на осуществление моей мечты – покупку приличной иномарки, естественно, подержанной. Но вот, наконец, те строки, ради которых Модест Павлович и взялся за перо. «Жаль, Эд, что не довелось нам свидеться. Ничего не поделаешь: человек предполагает, а тот, кому он как кость поперек горла, располагает. Как ты понял, я не Всевышнего имею в виду, уж кем-кем, а богохульником я никогда не был… Единственное, о чем хочу тебя предупредить: не верь никаким россказням обо мне. Как любила говаривать твоя мать, а моя незабвенная сестра, все это – туфта на постном масле. Или еще – ложь в квадрате.

Эд, понимаю, что у тебя сейчас шарики заехали за ролики, но… Но больше пока ничего сказать тебе не могу. На связь выйду позже…

А то, о чем ты сейчас подумал, абсолютно не соответствует истине. Никуда ехать и никого беспокоить не надо».

Меня аж обдало знобким жаром – как точно дядя угадал мои мысли! Конечно же, он имел в виду мое жгучее желание тут же вскочить, накинуть куртку и отправиться на кладбище, где похоронен Модест Павлович, а там уж попросить забулдыг-рабочих раскопать свежую могилу, чтоб собственными глазами убедиться, действительно в гробу лежит мой дядя, а не кто-то другой. На миг я допустил, что этот последний приют вообще пуст, как дом без хозяина. Сие не исключено, если учесть, что Модест Павлович Радецкий по натуре был великим шутником и мастером розыгрыша. Кое-какие из его «шарад» помню по сей день. Например, хитро щуря левый карий глаз – правый был зеленоватым, с рыжими искорками, дядя вопрошал: «Две головы – хорошо, а три лучше. Что, по-твоему, имеется в виду? Я, тогда еще бездомный провинциал, которому столичный родич любезно предоставил свой кров, должен был мгновенно сориентироваться, сопоставив тот, вполне очевидный, факт, что Модест Павлович сейчас чистит двух большущих пиленгасов, с тем, рассчитанным на памятливость, обстоятельством, что в морозилке «Норда» уже с неделю ждет своего часа внушительная голова осетра. Ответ, стало быть, примерно таков: «Это уха, которую вы, дядя, сварите. Или заливное из рыбы». Угадав, я получил тогда в награду бутылку голландского пива. Но далеко не все дядины загадки оказывались мне по зубам. Как-то я купил к чаю конфет, которые назывались «Шедевр». Дядя, едва на них взглянув, тут же с подковыркой произнес: «А вот «Шедевр» твой я не съем. Отгадай, почему?» Конечно, я мог бы оказаться на высоте, если бы удосужился сказать, как припечатать: «Потому что вы и без того имеете дело с шедеврами» – Модест Павлович, между прочим, был доктором искусствоведения и состоял членом сразу нескольких экспертных комиссий по оценке произведений искусства, вывозимых за границу. Непревзойденный знаток украинских икон и украинской живописи XIX и XX веков, Модест Радецкий без устали консультировал музейщиков, устроителей выставок, директоров галерей, разных нуворишей, желающих сделать дорогостоящее приобретение в виде картины известного мастера или старой иконы и боящихся отдать бешеные бабки за какую-нибудь искусную подделку. Не знаю, как дядя, которого дергали все кому не лень, еще умудрялся находить время на монографии, книги и статьи для популярных журналов.

Я вложил письмо в конверт и еще раз подумал: а что, если вся эта печальная и странная история со смертью Модеста Радецкого не что иное, как великолепный розыгрыш? Что он жив и, скрываясь где-нибудь поблизости, прячет свою неподражаемую ухмылку в щегольские, всегда аккуратно подбритые усики? Покуражусь, дескать, маленько, а вскорости и объявлюсь. Вот тогда и посмеемся, а, Эд?

Конечно, непредсказуемые поступки присущи практически каждому живущему на земле, но я, если честно, так до конца и не мог поверить, что такой большой жизнелюб – щеголь, дамский угодник, если даже хотите – женолюб, гурман и тонкий ценитель прекрасного, как мой дядя, мог покончить жизнь самоубийством. Модест Павлович Радецкий, как поведали мне, выбросился с балкона девятого этажа. И произошло это глухой, вьюжной февральской ночью, где-то между тремя и четырьмя часами. Само падение осталось незамеченным. Снег, который сыпался всю ночь, полузамел Модеста Павловича. Первой его, бездыханного, увидела дворничиха Лариса в седьмом часу утра. Убедившись, что жилец, которого она хорошо знала, мертв, тотчас вызвала милицию. Вот и все, что мне рассказала и сама Лариса, и соседи дяди – отставной военный летчик Иван Петрович Швед и его жена Людмила Константиновна, воспитательница в школе-интернате для слабовидящих детей. Да, они вспомнили еще и о похоронах: много людей, много венков, много цветов, теплые слова, признание больших заслуг покойного перед отечественной культурой. А отпевали Модеста Павловича в Свято-Ильинской церкви, что на Подоле. Кто-то из его друзей вспомнил, что этот тихий, неброский храм нравился ему больше других.

Может, дядя погиб в результате несчастного случая? Нет, эта версия отметалась начисто. Зачем человеку, который курил в своей квартире, где хотел, ничего своими руками не мастерил – они у меня выросли совсем из другого места, шутил Модест Павлович, торчать глубокой ночью, в стужу, на балконе? Значит, это действительно было самоубийство, хоть я лично, как ни копался в закоулках памяти и, зная многое из дядиной жизни, никаких видимых причин для этого не находил. Неразделенная любовь? Этой дурацкой мысли я в глубине души улыбнулся: для сорокавосьмилетнего красавца, убежденнейшего холостяка, коим являлся мой старший родственник, такой вариант исключался совершенно. Меланхолия, депрессия, жесточайший сплин, когда даже зеленая трава на газоне кажется черной, точно выжженной напалмом? Отпадает. Дядя был врожденным, неисправимым оптимистом.

Тогда, значит, убийство? Такая невеселая мыслишка проклевывалась у меня неоднократно, но я гнал ее от себя прочь, как плод распаленного воображения, больной фантазии. Но кто и зачем убил? Квартиру не ограбили – небольшая, но, я бы сказал, крепкая коллекция картин мастеров киевского андеграунда в целости и сохранности. Дорогие вещи и определенная сумма денег, которая на тот момент была в доме, тоже нетронуты. Убийство из-за мести или ревности? В принципе, вполне возможно. Профессиональная деятельность Модеста Павловича? Не исключаю. Время ведь такое, что страна распродается оптом и в розницу, все лучшее, что в ней есть, вывозится и эшелонами, и в «кейсах». Кому-то, сильному и беспощадному, Радецкий встал поперек дороги? Допускаю. Дядя, сколь мне известно, на сделки с совестью не шел. Обо всем этом я, повторяю, подумывал и неделю, и две назад, как только прилетел из Либерии и узнал печальную новость, но только сейчас, когда прочитал отправленное из Белой Церкви, а точнее, из небытия, письмо, мой мыслительный процесс приобрел четкие очертания. Ясность! Она нужна мне так остро, как совсем еще недавно я жаждал глоток холодной воды в жаркой Африке. Завтра нанесу визит следователю уголовного розыска или прокуратуры, занимавшемуся делом о смерти искусствоведа Радецкого. Потом встречусь с его близкими друзьями, а вдруг они после некоторого колебания произнесут: шерше ля фам. Что ж, тогда буду искать женщину. Впереди у меня два месяца отпуска, и кое-что, если не все, я обязан прояснить для себя.

А сейчас не мешало бы отдохнуть, отвлечься в одном из уютных ресторанчиков, которых сейчас в Киеве хоть пруд пруди. Гривен 100–150 вполне хватит на несколько рюмок водки да чего-нибудь вкусненького под каким-нибудь заманчивым соусом бешамель.

Живо одевайся, старик!

* * *

Ресторанчик «Пиры Лукулла» я приметил давно, еще до отъезда в Либерию: как-то заглянул сюда с приятелем и остался весьма доволен – в похожем благорасположении пребывал, верно, сам царь-батюшка, отведав жареных соловьиных язычков. Их, конечно, здесь не подавали, однако суп из шампиньонов, приготовленный, кажется, по французскому рецепту, потряс меня до глубины даже не желудка, а души. Вкусен необычайно, а сытный такой, что им одним можно и ограничиться.

Не знаю, это ли блюдо отыскал я в увесистом, красиво переплетенном меню, но очень милая, слегка застенчивая, а, может, просто хорошо вышколенная, кареглазая, тоненькая, как камышинка, официантка Зоя, с которой я уже успел познакомиться, внесла в свой блокнотик первую запись: «Суп брюссельский из шампиньонов». Потом наступила некоторая пауза, которую девушка терпеливо пережидала: я колебался, что заказать на второе – говядину по-венски под соусом из хрена или порционного ягненка «Калипсо» с сыром? Отдал предпочтение барашку, который по странной прихоти кулинаров породнился с нежной нимфой, да и стоил он подороже этой хреновой говядины – гулять так гулять!

– Что будете пить? – спросила «камышинка».

– Водку. Двести граммов. Воды еще минеральной принесите. А потом кофе.

– Я бы рекомендовала еще мясную нарезку. Язык, буженина, карбонад.

– Хорошо, – согласился я и покосился на двух ее подружек-официанток, неумело гоняющих бильярдные шары – в нескольких шагах от моей кабинки, куда меня определили, узнав, что я курю, прямо посреди второго ресторанного зальчика располагался покрытый зеленым сукном стол. – У вас что, всегда так мало людей?

– Это сейчас, – мило улыбнулась Зоя. – Вечером побольше соберется.

Хорошенькая, очень, ей-Богу, славная эта девчоночка, которая заторопилась выполнять мой заказ, а я от нечего делать смотрел ей вслед, по мужской привычке раздевая ее глазами и весьма живо представляя, какой она окажется в постели. Летучие эти фантазии изрядно меня взволновали – все-таки дают знать о себе несколько месяцев воздержания. Публичные дома в Либерии я не посещал – к местным пышнотелым красоткам я не вожделел, хотя те, кто хоть разок испробовал их ласки, утверждали, что потраченных долларов им совершенно не жаль.

Что ж, пора навертывать упущенное. Неплохо, совсем даже неплохо этот, как я его мысленно окрестил, день разговенья завершить утехами с какой-нибудь красивой киевлянкой. Только где ее найти? Прошвырнуться по старым адресам? Нет, хочется острых и свежих впечатлений.

Суп из шампиньонов по консистенции напоминал густую кашу. Воткни ложку – упасть и не подумает. Вспомнил любимую дядину присказку, когда он, бывало, разливал по пять капель: «Хороша кашка, да мала чашка». Ассоциация не случайна: суп подан именно в чашке, только вот его вполне хватит, чтобы такой здоровяк, как я, Эд Хомайко, насытился им под завязку.

Студеная водка чудо как хороша, названия ее, правда, не знаю: когда Зоя принимала заказ, я эту «позицию» не оговаривал. Пьешь, и мускулы лица сохраняют спокойствие – будто в рюмке у тебя дождевая вода. Отдав должное мясной нарезке, я принялся за суп. Он, как и год назад, когда я впервые его отведал, был необычайно вкусен. Опять же, уже после нескольких ложек я понял, что, в общем-то, наелся. Не люблю зарекаться, однако сейчас мысленно пообещал себе: если когда-нибудь финансы у меня запоют романсы, а в нашей странной стране, где жалованье, бывает, не выплачивают годами, это ой как возможно, «Пиры Лукулла» я стороной не обойду. Одной такой ложки брюссельского супа хватит, чтобы просуществовать целый день.

Я выпил еще одну рюмку водки, и моя рука непроизвольно потянулась к пачке «Мальборо»: приятный, вожделенный миг для курильщика, который после вкусной еды сделает первую сладкую затяжку. Голубой невесомый дымок заструился в моей кабинке, устремляясь к потолку, а ноздри мои вдруг поймали тонкий медовый запах трубочного табаку: почудилось, что напротив меня сидит Модест Павлович и раскуривает свою неизменную трубку с ликом Мефистофеля. Я невесело вздохнул: наверное, сегодня от мыслей о дяде мне не избавиться. Хотя я приказал себе полный расслабон, мое подсознание целиком занято дядей и его не совсем понятной смертью. Нет, сегодня мне все-таки надо улететь, как футбольному мячу, в аут. Помогут водка, которую придется дозаказать, и…женщина. Напиться изрядно или даже в осколки куда легче, чем потешить себя любовью – именно этим вечером, ночью. Можно, конечно, снять какую-нибудь доступную девицу на «кресте» или в «трубе», но это весьма рискованно – зачем мне потом отыскивать в газете объявление частного венеролога о предоставляемых им услугах? Как раз в этот момент на пороге кабинки появилась Зоя, улыбнулась мне, бегло, но внимательно обозрела столик, и спросила, не нужно ли чего.

– Пожалуй, еще двести граммов водки и маленькую бутылку «кока-колы», – начал реализацию своего плана по уходу в забытье я. – Кстати, Зоя, что вы сегодня делаете?

Подтекст моего вопроса она прекрасно поняла, потому что опять улыбнулась и, как бы извиняясь, сказала:

– Работаю. У нас смена – до трех ночи.

Черт бы побрал эти «Пиры Лукулла»! Если б не их потогонная система, эта девчонка, чую всем своим мужским нутром, точно оказалась бы в моей постели. Мордашка, конечно, очень симпатичная, и фигурка ничего, жаль, слишком, как для меня, изящная, мне нравятся женщины с более вызывающими формами.

– Жаль, – разочарованно протянул я, – вы мне очень понравились.

– Приходите еще, – на первый взгляд, невпопад предложила она, и теперь уже я, как минуту назад она, ясно схватил скрытый смысл ее ответа: «Авось, потом у нас что-нибудь да и получится».

– Придется, – вполне искренне заявил я, твердо уже зная, что отныне «Пиры Лукулла» таят для меня, грешного, два соблазна: брюссельский суп из шампиньонов и хорошенькую доверчивую Зою. Жаль, что сегодня она отпадает – зачем мне маяться в ожидании до трех ночи?

Итак, бухло и жратва, если выразиться грубо, по-солдатски – что мне еще остается? Откровенно говоря, был бы рад, если бы кто-нибудь подсел за мой столик, но в двух залах ресторана, к моему огорчению, находилось всего человек семь-восемь, хотя пошел уже восьмой час вечера.

– А вот и ваш «Ягненок «Калипсо» с сыром, – Зоя аккуратно поставила передо мной весьма красивую сковородочку. – Блюдо, надо сказать, старинное, но наши повара готовят его в современном варианте. Надеюсь, вам понравится…

Здесь последовала такая выжидающая пауза, какая случается тогда, когда какое-то одно слово недопроизнесено. Какое, я смекнул тотчас и подсказал:

– Эд… Если полностью – Эдуард. Но друзья и близкие меня обычно называют Эдом.

– Вы разрешите и мне вас так называть, Эд? Приятного аппетита, Эд, – мне показалось, я уловил на Зоином лице еле заметную тень разочарования от того, что ей придется сервировать столики в «Пирах Лукулла» до трех ночи вместо того, чтобы приятно провести время с таким симпатичным молодым человеком, как я. Вообще, переоценивать себя – не в моем характере, и то, что Всевышний или ее величество Природа наделили меня красивой внешностью, ростом, статью и недюжинной физической силой – это сущая правда. Я блондин и, наверное, поэтому чаще тянусь к брюнеткам. Не скажу, чтоб к чересчур жгучим, но что к темноволосым и темноглазым – факт, проверенный всеми моими тридцатью двумя годами.

Я никуда не торопился, я растягивал свое пребывание в ресторанчике, я сибаритствовал, хотя, с точки зрения изощренного гурмана, мой стол был не ахти – первое, второе, третье, без разных там смен блюд и прочая и прочая. Но я, которого никак не назовешь завсегдатаем злачных мест, был доволен. «Ягненок «Калипсо» – сочное филе, запеченное в гриле, золотело и коричневело аппетитной корочкой. Но корочка корочке – рознь. Эта, лишь разжевал и проглотил первый ломтик, соединила в себе вкусовое обаяние перетертого сыра «чеддер» вперемешку с сахаристой усладой долек банана и пресной сытостью рисовых зернышек. Дополнительную прелесть яству придавал вкус свежих листьев зеленого салата. Это те компоненты, которые я сумел распознать. Что ж, под «Калипсо» вовсе не грех заказать еще двести граммов «шелковой» водочки – надо будет, кстати, узнать у официантки, как она называется.

К концу трапезы я слегка захмелел и, видимо, излишне расхрабрился – публики в ресторане теперь прибавилось, наметанным глазом я выхватил двух роскошных блондинок в обществе некоего важного, с заметным брюшком, господина и, как только раздался первый, печальноватый всхлип трубы – оркестр из аккордеона, трубы и скрипки заиграл танго, мне пришла в голову неплохая мысль – пригласить на танец одну из них, ту, что помоложе. Я подошел к ней и склонился в галантном поклоне сначала перед ее «папиком» – позвольте?

«Папик» без особого энтузиазма кивнул, зато желтоволосая красавица откликнулась охотно. Любой женщине, понятно, нравится, когда на нее обращают внимание, особенно в присутствии близкого человека. Наверное, господин с брюшком таковым для блондинки и являлся – от меня не укрылось, что он весьма недоброжелательно следит, как мы танцуем. Неодобрение и легкое презрение читалось и в глазах Зои, которая сновала по извечной своей орбите: кухня – зал – столик.

Расспрашивать о чем-то блондинку или просто говорить ей какие-то малозначащие слова мне не хотелось. Несколько раз лишь мы поглядели в глаза друг другу и улыбнулись. У нее были красивые белые зубы, а от волос исходил слегка будоражащий запах дорогих духов. «Папик», нисколько не стесняясь второй блондинки, исподтишка сопровождал каждое наше движение, только напрасно он волнуется: кроме этого безобидного танца, от его дамы мне ничего не надо. В конце концов, я, старлей Эд Хомайко, который с утра до ночи обливался противным потом в душной, как сауна, Либерии, имею право на эту маленькую капельку удовольствия? Если б не этот хорошо откормленный цербер, кто знает, устояла бы эта роскошная женщина-одуванчик под моим напором…

Покидая «Пиры Лукулла, я оставил Зое щедрые чаевые, свой телефон и одарил ее на прощание долгим проникновенным взглядом. Она все поняла и, очевидно, меня простила, потому что, мило потупясь, пролепетала:

– Брюссельский суп из шампиньонов у нас готовят каждый день. Так что…

– Непременно! – пообещал я. – Более чем непременно! Зоенька, вы знаете, почему мое сердце остается в «Пирах Лукулла». И вовсе не потому, что я без ума от вашего знаменитого супа…

Щеки Зои зарумянились, заалели, как грудка у снегиря. Я слегка пожал ее локоток и твердым, почти строевым шагом пересек зал.

* * *

Только на улице я понял, что изрядно пьян: озарение это явилось не сразу, а после того, как я вдруг внимательно посмотрел на мир и обнаружил, что нахожусь неизвестно где. Уже стемнело, и Киев включил свою всенощную иллюминацию. Только вот сколько я прошагал на «автопилоте» и куда – сия загадка, видимо, уже неразрешима. Однако трезвое мышление потихоньку начало ко мне возвращаться, что поспособствовало единственно верному решению – в этой ситуации лучше всего и надежнее взять такси. Я тормознул какую-то весьма потрепанную «тачку», назвал адрес и «водила» за двадцатку согласился доставить мое бренное тело на Оболонь. Где-то на полпути он без моего согласия (о, эти неистребимые совковые привычки!) приостановился, и на заднем сидении после этого маневра появился еще один пассажир. Наверное, ему со мной по пути.

Ехали в полном молчании. О чем размышляли водитель и неведомый попутчик, не знаю, я же с легкой тоской думал, что впереди ночь в одиночестве. Уж не однокоренные ли эти слова: НОЧь – одиНОЧество? Еще немного, и я стану законченным лингвистом.

Такси уже мчалось по набережной Днепра с еще не распустившимися липами и тополям, последний отрезок пути, и я увижу распахнутую «гармонь» моего дома, в котором три года назад с помощью незабвенного Модеста Павловича Радецкого я купил весьма приличную двухкомнатную квартиру.

Я протянул водителю двадцатигривневую купюру:

– Вот к тому, видите, подъезду.

Не успел я открыть дверцу, как попутчик с заднего сиденья спросил:

– А не могли бы вы взять меня с собой?

Только теперь по голосу я узнал, что в мою «тачку» подсела девушка. Я повернулся к ней – на меня смотрели темные блестящие глаза. Какой-то доли секунды хватило, чтобы в полутьме салона я определил – красивое, может быть, даже очень красивое лицо.

– Почту за честь, – пусть не от всей души, но наверняка галантно ответил я.

Конечно, в другой ситуации я поступил бы иначе, но злодейка-водка почти полностью выпускает антифриз из «тормозных колодок» такой странной личности, как Эд Хомайко.

Я выбрался из машины первым и, как истинный джентльмен, помог выйти из нее даме.

Вечер был мартовский, сырой, пока я сидел в «Пирах Лукулла», над Киевом пролился дождь, похоже, потом он взял тайм-аут, чтобы теперь опять затянуть свою монотонную песню. По крайней мере, несколько капель уже упали мне на волосы и на щеку.

Те несколько шагов, что отделяли меня (а, может, нас?) от подъезда, а там и привычного домашнего тепла, мы сделали, не обменявшись ни словом, и только, когда стали подниматься по лестнице, девушка произнесла:

– Простите, но мне…негде переночевать.

– Можете рассчитывать на мое гостеприимство. Только вот… Не боитесь ли переступить порог логова одинокого волка? – счел долгом предупредить незнакомку я.

– Нет, – она посмотрела на меня ясно и открыто. – У меня дар распознавать людей сразу.

– Даже со спины?

– Даже.

– Вы что, ясновидящая? И, по-вашему, я хороший человек?

– Да, – ответила она. – Вы не способны причинить зло.

Пока лифт поднимал нас на седьмой этаж, я успел подумать: «А не делаешь ли ты, старик, одну из величайших глупостей в своей жизни? Тебе нужен СПИД? «Французский насморк» или «сифон»? Или капля клофелина в бокал вина или чай, чтоб наутро разбухшим языком вызывать милицию, так как в квартире много чего будет недоставать? А худший вариант – тебя найдут с перерезанным горлом…»

Все эти трезвые мысли молниеносно пронеслись в моей голове и тут же растаяли, как апрельские внезапные снежинки, едва достигшие земли. Даже у чересчур опасливых людей жгучий соблазн часто берет верх, что уж говорить обо мне, весьма бесшабашной личности? Пребывая в подпитии, я забываю о благоразумии и осторожности.

Эта девчонка понравилась мне не только своим личиком. Что-то в ней тотчас же, как мы покинули такси, распалило мое мужское воображение. Что именно, я понял несколькими мгновениями позже – ее походка! Весьма своеобычная, тотчас пробуждающая желание. Она довольно энергично, но в то же время изящно размахивала руками, помогая себе тем самым преодолевать пространство, а еще чуть клонилась всем станом вперед, очень симпатично, чуть уловимо, как гусынюшка, переваливаясь с ноги на ногу, и все вместе это служило как бы противовесом тому, что на какую-то капельку больше, чем положено, отягощало ее сзади. Я даже подумал: держись незнакомка строго вертикально, она, гляди, опрокинется навзничь. Как знаток женщин, утверждаю, что «соблазн» этот, совладать с которым способна лишь крепкая (хвала тому, кто ее впервые когда-то соткал!) джинсовая ткань, нисколечко не портил ее фигуру – даже под просторной, вольного покроя курткой угадывалась безупречная талия. Если перефразировать одно известное выражение, то я бы сказал так: женского зада, как и водки, никогда не бывает слишком много. Ничего страшного: у моей «квартирантки», повторяю, небольшой, но очень милый «перебор», из-за которого нам, готовым «поматросить и бросить», тут же хочется сглотнуть слюнку.

Итак, сначала я облизнулся, как волк на скорую добычу, потом на секунду прислушался к голосу рассудка, а теперь, отпирая ключом дверь, вдруг весело рассудил: «Ты ведь хотел достойно завершить этот замечательный день, помнишь? Так вперед же! Само небо посылает тебе удачу!..»

В прихожей я помог девушке снять куртку.

– Если хочешь, сними и свитер – у меня не холодно, – я вдруг перешел почему-то на свойское «ты».

– Вы предлагаете – чувствуй себя как дома? – мило осведомилась она.

– Гм… – замялся я, но тут же нашелся: – Почти как дома. Все же ты у меня в гостях.

– Мне крайне неудобно, что я вот так взяла и напросилась, – она произнесла это столь виноватым голосом, что я уже пожалел о своем предложении. – Можно было, конечно, переночевать на вокзале, но…

– Что – но?

– Я всегда иду на поводу у своей интуиции…

– А она подсказала вам, – я опять почему-то перешел на «вы», – остановить мое такси?

– Да, – ответила она. – Именно так все и произошло.

– Вы студентка?

– Уже нет. Прошлым летом я окончила юрфак. Дома, в Днепропетровске, подыскать работу не удалось. Очень надеялась, что получится в Киеве, но за те два месяца, что я здесь, тоже ничего не нашла.

– Все хотят взять юриста со стажем?

– Да, – грустновато кивнула она, стянув, наконец, с себя свитерок – он слегка пропотел, но легкий запах, который от него исходил, мне понравился, я даже почувствовал, что меня охватывает возбуждение. Ох уж эти проклятые антропомоны! Не случайно же сейчас твердят на каждом шагу, что мужчины и женщины, неосознанно для самих себя, находят друг друга прежде всего по запаху.

– Опять-таки юристов сейчас как нерезаных собак? – несколько грубовато продолжил я.

– Вы правы. И все-таки я б уже имела работу, если бы…

– Если бы согласились лечь в постель к боссу, какому-нибудь крупному фирмачу?

Она улыбнулась:

– Да, почти на каждом собеседовании мне это и предлагали. Кто открытым текстом, кто завуалированно. Но я не люблю, когда меня принуждают. Я не…

Она не договорила, но я почему-то поверил, что она действительно – не…

– И где же вы жили этих два месяца?

– Снимала квартиру. Но неделю назад меня предупредили, что если не внесу плату за апрель наперед, то меня попросят.

– А деньгами вы не разжились, и именно этой прозаической причине я обязан знакомством с вами, – завершил я эту фазу нашего разговора. – Проходите на кухню, очаровательная незнакомка. Если не ошибаюсь, вы дьявольски голодны. Но не пора ли мне узнать, – я церемонно склонил голову, – каково ваше имя?

– Я и вправду очень хочу есть, – засмеялась она. – А зовут меня Алина.

– Эд, – я протянул ей руку. – Полностью – Эдуард. Но давайте посмотрим, что Господь Бог послал нам на ужин. Вернее, вам, потому что я, в общем-то, сыт.

Я открыл холодильник – палка салями, шпроты, прямоугольничек сыра «чеддер» и два свежих огурца. Негусто, конечно, но я к званому ужину не готовился. Впрочем, ночевать на голодный желудок этой бездомной девице не придется.

Когда-то Модест Павлович Радецкий, по-доброму усмехаясь, говаривал, что в искусстве сервировки стола равных мне нет. Вот и сейчас я красиво нарезал колбасу и сыр – они заняли место в моих парадных сервизных тарелках. Салат из огурцов я щедро приправил оливковым маслом холодного отжима, мимоходом поинтересовавшись у Алины, которая зачарованно следила за моими действиями, как она относится к омеге-3.

В ответ Алина так испуганно посмотрела на меня, что я чуть не расхохотался: точно приняла меня за психа.

Пришлось экстренно доложить:

– Я в порядке. А омега-3 – это супервещь, аналога которой не отыщется. Так, чтоб ты, будущая прокурорша, знала, называется жирная кислота, которая содержится в оливковом масле.

Салат готов. Очередь за заранее отложенным ломтиком «чеддера» и мелкой теркой – на сковородке уже зажелтели, зарумянились гренки, которые я и посыплю сырной стружкой. На каждую такую «шапочку» – по две шпротинки. Ах, Алиночка, да ты пальчики оближешь!

Критически обозрев угощение, я спохватился – а вино? Конечно же, эту легкую, хоть и страдающую «безрыбьем» трапезу способно украсить белое вино. И таковая заветная бутылочка имелась – настоящее французское вино, я купил его в Монровии в подарок моему дорогому дяде. Я вез ему еще две африканских маски и один старинный амулет в виде головы гиппопотама, приобретенный в лавке одного почтенного негра-антиквара. Не знаю, правда, насколько древней была эта симпатичная вещица, но продавец клялся и божился, что не обманывает.

Два хрустальных бокала, сойдясь в мгновенном поцелуе, очень приятно для слуха вскрикнули от радости.

– Ешьте, сударыня, без стеснения. Чем богаты, тем и рады. А я, дабы не смущать вас, пойду и с вашего позволения приготовлю вам ванну.

– Не утруждайте себя. Я, знаете ли, предпочитаю душ. Наверное, потому, что люблю воду в движении. Разница между ванной и душем примерно такая же, как между спокойной речкой и бурным водопадом.

– Наши вкусы совпадают, – честно признался я. – Хотя где-то вычитал, что нежиться под душем предпочитают люди, любящие спокойный секс. Не придающие, так сказать, ему большого значения.

– Не сказала бы… Эд, присоединяйтесь к ужину. Мне вполне хватит трети того, что вы наготовили. Я ем со вкусом, но совсем немного.

– Нет-нет, – отказался я. – В достопочтенных «Пирах Лукулла» меня накормили на три дня вперед. Давайте-ка выпьем еще, и я покопаюсь на антресолях – там где-то мой новенький запасной халат.

– Не надо, – попыталась остановить меня Алина. – У меня все с собой.

Я вспомнил, что в прихожей и вправду находится ее небольшая дорожная сумка, однако воспротивился.

– Вы разрушаете мою мечту. Мне всегда хотелось, чтобы мой халат хоть однажды набросила на плечи какая-нибудь прекрасная незнакомка.

– Как прикажете понимать: до сих пор порог этого жилища не переступала ни одна женщина?

– Вы угадали, – скромно потупясь, подтвердил я.

Халат сразу не отыскался, и все это время, перебирая не столь уж значительные залежи моего тряпья, я думал, что мне уже тридцать два и пик моей юношеской гиперсексуальности остался позади – еще года четыре назад до любовных утех был жаден, как юный жеребец, и мог отличиться в постели десять-двенадцать раз. Условий для любви, правда, не было никаких – откуда они у курсанта военного училища, а потом бесквартирного офицерика? Эх, эту бы «хату», которую помог мне приобрести дядя, да в те времена, когда хотелось всегда, с кем угодно, где угодно и сколько угодно! Грех, однако, жаловаться: я силен и сейчас, располагаю кое-каким опытом, а женщины покидали мою келью в самом лучшем расположении духа.

Пока Алина нежилась в ванной, я занялся устройством нашего ночлега. Как ни крути, а он будет совместным – кроме этой широкой тахты в спальне-кабинете, ничего такого, где можно вытянуть ноги, у меня нет. В гостиной, где телевизор, «стенка», журнальный столик, одни лишь кресла. «Кантоваться» на полу неохота. Так что, застилая тахту свежими простынями и меняя на подушках наволочки, сам не знал, что готовлю – ложе обычного ночлега или ложе любви. Это уж как получится. Человеком, выжимающим максимум пользы из обстоятельств, особенно столь пикантных, как теперь, я никогда не был.

Я так задумался, что и не заметил, как в кабинет-спальню вошла Алина – полотенце на голове скручено наподобие чалмы, а мой темно-синий, в красную лишь по периметру клетку махровый халат достает ей до самых пят, если даже не волочится по полу. Ноздри мои раздулись, точно у гончего пса – в комнате враз запахло, как от морозного белья под раскаленным утюгом. Наверное, нет на свете ничего чище, чем женщина после душа. Но на комплимент я отважился несколько иной:

– Вы, сударыня, словно рождены для этого халата. Хотя, скрадывая ваши прелести, он делает вас вещью в себе.

Она откликнулась понимающей, таящей сразу несколько нюансов усмешкой: тут тебе и женская снисходительность – ясно, чего так вожделеет этот сидящий на краешке тахты, еще крепкий экземпляр мужской породы, и явное неверие, что она – «вещь в себе», ведь тяжелую «луковку»-довесок не закамуфлирует даже халат сумоиста, и некое обещание того, что вовсе нельзя исключить между двумя молодыми людьми.

– Правая половина тахты – ваша. Располагайтесь и почивайте. Демаркационная линия – посредине. А слева, извините, прикорну я. Иного способа устроить полноценный ночлег, увы, нет. Проклинаю себя за то, что собирался, но так и не удосужился купить раскладушку. Если не возражаете, я тоже совершу вечернее омовение. Захотите полистать Харуки Мураками – включите бра.

Алина улыбнулась мне признательно и нежно. Я направился в ванную, но в дверях, повинуясь какому-то наитию, полуобернулся – она стояла ко мне спиной, нагая, с одним лишь полотенцем-чалмой на темных, еще влажных волосах. Зачем она так поспешно выскользнула из халата? Чтобы показать, насколько вызывающе безупречен ее стан? Или до срока возбудить меня? Чтоб там не имелось в виду, красавица эта убила сразу двух или даже трех зайцев.

В ванной смывал с себя сегодняшние грехи – легкий, вернее даже, приличный перебор с водкой в «Пирах Лукулла», непристойные мысли по отношению к Зое-официантке, неукротимое желание получить все удовольствия сразу… И даже сейчас… Страшно, блин, взглянуть на себя в зеркало – не усталый миротворец, а свирепый Приап! И хоть все предвещало, что впереди у меня ночь безумной любви и отделаться от этого предчувствия было трудно, очень трудно, я все же попытался охладить свой пыл трезвой мыслью: а вдруг эта странная девушка окажется крепким орешком, цитаделью, которую легко взять приступом только на первый взгляд? Образумить себя, однако, не удалось. Приап аж пер из меня, причем так неудержимо, что я всерьез обеспокоился: а не сдохну ли я, как бобик, раньше времени на родимой тахте? Ладно, хватит смывать с себя грехи! Не так уж и много накопилось их у меня за прошедший денек!

Если принять во внимание, что свет в кабинете-спальне уже погашен, никакого влечения к культовому японскому писателю Харуки Мураками с его «Страной Чудес без тормозов и Концом Света», а также к не менее культовому российскому прозаику Людмиле Улицкой с ее «Бедными, злыми, любимыми» (томики на тумбочке находились рядом) Алина не испытывала. Конечно же, она дьявольски устала и, наверное, уже спит сном праведника. Если так, то тревожить гостью не стану. В конце концов, я предоставил кров бездомной скиталице.

Стараясь шуметь как можно меньше, я аккуратно улегся на моей, донельзя знакомой половине тахты.

Первая буква в алфавите секса – не поцелуй, не тисканье, не зажиманье, а обычное прикосновенье руки к…руке. Некоторое время я пролежал, не шевелясь и не дыша, хотя возбудился еще сильнее, чем в ванной. Если между нами ничего не произойдет, что я буду делать с собой, бедным? В постельных делах, как и на войне, разведка просто необходима. Полная темнота не помешала мне безошибочно вычислить, где находится рука Алины и тихонько, будто невзначай, дотронуться до нее. Отклик последовал незамедлительно – ее теплые и гладкие, очень длинные, как я приметил еще на кухне, пальцы ласково погладили мою ладонь. Еще секунда – и наши пальцы переплелись с такой силой, что стало ясно: она ждала меня столь же нетерпеливо, сколь к ней стремился и я.

– Не подумай, что я так со всеми, – вдруг послышался ее шепот.

– Но, Алина, между нами еще ничего не произошло, – тоже шепотом сказал я.

– Просто в такси мне почему-то стукнуло в сердце, что ты – мой. Мой мужчина, – как будто не расслышав моих слов, продолжила она.

– По затылку определила? – попробовал пошутить я, а переплетение наших пальцев стало таким неистовым, что грозило переломами.

На сей раз эта странная девушка удостоила таки меня ответа:

– Мне понравился твой запах. И я уже в машине потеряла голову.

О, эти чертовы антропомоны! О, эти божественные антропомоны! Оказывается, только благодаря вам этот день, весьма для меня нелегкий, если учесть послание с того света, получил счастливое завершение.

– Не поверишь, но нечто подобное пережил и я, только уже здесь, в квартире. Если бы не было тебя, я лег бы спать с твоим свитером.

Она искренне рассмеялась, а длинные и тонкие пальцы так пережали мои, что никакой надежды разорвать наше сплетенье-переплетенье не оставалось.

Я был на пределе. К дьяволу разные любовные прелюды, игры-забавы и прочая пряная ерунда, так настоятельно рекомендуемая сексологами тем, кто жаждет получить высшее сексуальное образование! Вперед! Ближе к телу! И все же я медлил, не желая показаться волком, готовым растерзать невинную овечку. Но, как оказалось, на пределе находилась и Алина. Ей тоже не хотелось тратить время на какой-нибудь затяжной, с извивами языков, поцелуй, на разные бесстыдные прелести, производимые столь же бесстыдными руками влюбленных или вожделеющих друг друга. Уму непостижимо, но она абсолютно безошибочно угадала то, чего мне в эти мгновения хотелось до безумия остро. Она, по идее, могла бы остаться подо мной, или надо мной, или еще как, но наитие, или озарение, заставило ее сбросить с себя мое легкое весеннее одеяло и, утопив голову в подушку, в немыслимом прогибе выставить, выпятить передо мной то, что при прекрасной, как у модели, талии так волнующе-гармонично, в высшей степени зазывно отягощало ее фигуру. Сейчас я не был никаким Эдом Хомайко, я был яростным самцом, которому откровенно, без стеснения отдавалась самка. Я бегло попробовал на вес ее груди – безупречно гладкая, как у атласных карт, вынутых из новых колоды, кожа, потом, летуче согрев ладонями ее обращенные ко мне с дерзким вызовом ягодицы, слегка разъял их и… И хоть Алина, как апрельская березка, уже переполнилась ждущим своего добытчика соком, мой вход в нее сопровождался упругой и нежной сопротивляемостью – так хорошо подогнанная пробка впритирку ввинчивается в узкое и длинное горлышко винной бутылки…

Трудно описать эту первую ночь. После того, как мы торопливо распознали друг друга, дошла очередь и до поцелуев, напрочь перекрывающих доступ кислорода в легкие; четыре руки и два языка справляли вакханалию нашего полнейшего взаимопроникновения; казалось, мы сразу и навсегда изучили самые потаенные уголки наших тел. И несколько еще раз за ночь мы превращались в теряющего от наслаждения голову андрогина – так, видимо, он любил сам себя, пока рассерженные боги не разделили его напополам. Я, между прочим, собою возгордился, даже, грешным делом, подумал, а не переживаю ли я заново уже окутанный дымкой отошедших лет пик юношеской гиперсексуальности? Ведь передо мной, опять и опять наливающимся силой, готовы разбежаться или, наоборот, сбежаться в бешеной тряске Алинины груди – не очень-то большие, но довольно твердые, соски ж, кажется, изначально запрограммированы на моментальный отзыв ласке; а через некоторое время глаза мои не в силах оторваться от ее знаменитого прогиба и той большой, круглой и лунной красоты, от которой я немедленно превращаюсь в похотливого сатира…

– Эд, а я тебя начинаю…бояться, – уже полусонно, чуть приподнимаясь на локте и свешивая темные блестящие волосы мне на грудь, проговорила Алина. – До тебя у меня было двое мужчин, но они тебе и в…

– Не преувеличивай, пожалуйста, – поскромничал я. – И вообще, поблагодари за это Либерию.

– Либерию? – недоуменно протянула она.

– Да, моя девочка. Это жаркая африканская страна, в которой живет неуправляемый народ. Грызутся друг с другом, как собаки. Гражданская война, понимаешь? Ну, а мне она обошлась в шесть месяцев воздержания.

Наверное, она мало поняла, что там ей я нагородил, но переспрашивать и уточнять не стала – еще немножко, и сначала она, а потом уж и я заснули, как убитые.

Глава II

Я проснулся раньше Алины. Она спала так крепко и безмятежно, что я побоялся даже скрипнуть кроватью. Внимательно рассмотрел ее на утреннем свету. Красивая девчонка, ничего не скажешь. Губы мои растянула усмешка – ишь, как вольно разметалась она на своей половине тахты! Если бы я был поэтом, точно написал бы: «На заре ты ее не буди, на заре она сладко так спит…» Но я не Афанасий Фет, а всего-навсего Эд Хомайко. Да и зарей на небе давно уже и не пахнет – на часах начало десятого.

Если честно, во мне зародилось желание, которому, однако, не суждено было окрепнуть; в памяти, как фрегат из тумана, выплыл вчерашний день с тремя неординарными событиями – загадочное, от которого и сейчас мурашки по коже, письмо дяди из небытия, «Пиры Лукулла» с вкусной едой, обильной выпивкой и интригующей официанткой Зоей, наконец, нежданный-негаданный подарок судьбы в лице приблудной Алины. Признаюсь честно: именно ребус, на который отважился Модест Павлович Радецкий, и омрачил мне настроение.

Я неслышно, как мотылек, переместился в кухню. Прислушался весьма придирчиво к себе – голова, как ни странно, ясна и совсем не болит. Но чашечка крепчайшего кофе окажется очень кстати. Я вылил из безотказного работяги «Брауна» мертвую воду. Мертвую – значит уже однажды кипяченую, а посему бесполезную или даже вредную для организма. Так, по крайней мере, я где-то прочитал. Когда красный водомерный шарик достиг отметки «minimum», убрал еле слышную, чтобы не разбудить Алину, струйку из крана. Хотелось бы, конечно, отличиться перед моей нечаянной зазнобой, подав ей в постель дымящийся кофе, но жалко будить. Опять-таки я весь уже сосредоточился на предстоящем дне. Не успокоюсь, пока не разберусь, что же на самом деле произошло с моим единственным родственником.

Кофе варить я умею. Крохотная чашечка, составляющая одну шестую часть румынского сервизика, купленного когда-то мною в Констанце, сделала меня суперменом. Уже одетый, я торопливо набросал записку: «Доброе утро, Алина! Надеюсь, ты выспалась? На холодильнике – 50 гривен и запасной ключ от квартиры. Если хочешь, прикупи чего-нибудь съестного. Приеду часам к семи. Чао! Эд».

Уже натягивая куртку в прихожей, услышал, как скрипнула тахта. Выждав несколько мгновений, на цыпочках подкрался к спальне – нет, Алина просто перевернулась на другой бок. «Бедная девочка! Как же она намаялась!» – совсем не по-фарисейски, а очень даже сочувственно подумал я.

Торопясь на троллейбус, я решил, что это очень даже приятно: когда в твоем доме остается теплое живое существо, причем женского пола. Однако мерзавка-мысль, впрочем, совсем скоро приобрела другой оборот: а что, если эта милая девочка «сделает ноги» вместе с твоей долларовой заначкой, предназначенной для покупки подержанной иномарки? Кроме того, что мою гостью зовут Алина, она новоиспеченный юрист и родом из Днепропетровска, я о ней больше ничего не знаю.

«Эд, верь внутреннему голосу!» – приказал я себе. А тот возьми и шепни: «Не бойся, Алина – порядочная девушка!» С этим убеждением я и влез в не очень-то переполненный троллейбус.

* * *

Следователь прокуратуры Владимир Юрьевич Вальдшнепов расположил меня к себе уже тем, что не делал вида, будто у него на счету каждая секунда. На собственном опыте знаю, что если хозяин кабинета, еще ни слова не услышав, мечтает, чтоб ты убрался отсюда поскорее, мысли у тебя в голове путаются, а нужные слова, хоть убей, не находятся. Нервная дрожь, что внутри, оборачивается скомканной речью, и ты небезосновательно кажешься себе полным ничтожеством.

Вальдшнепов, повторяю, крайне занятого из себя не корчил, наоборот, был приветлив и крайне внимателен. Мне понравилось, что он, если улыбается, то всем чисто выбритым, моложавым лицом. И еще я, не без веских причин считающий себя неплохим физиономистом, отметил, что Владимир Юрьевич по складу ума, несомненно, аналитик: уши у него выше линии бровей. Надо полагать, в выборе профессии этот симпатяга не ошибся.

– Значит, вы сомневаетесь, что Модест Павлович Радецкий покончил с собой… Но почему? Располагаете какими-либо вескими доводами?

– Довод один – я знал его как никто другой и никогда не повер ю, чтобы такой оптимист, как мой дядя, мог…выброситься с балкона.

– Ну, знаете ли… – протянул Вальдшнепов. – Почти как у Чехова: «Этого не может быть, потому что не может быть никогда». Не забывайте, что человек очень часто идет на поводу у импульсов. Наверное, Модесту Павловичу показалось, что жизнь беспросветна, он себя полностью исчерпал, или еще что-то… Минутная слабость – и такой трагический финал…

– А что выяснило следствие?

– Связывать самоубийство Радецкого с его профессиональной деятельностью, увы, не приходится. Никаких серьезных причин или поводов в этом плане обнаружить не удалось.

– Модест Павлович был известным экспертом. Оценивал вывозимые за рубеж произведения искусства. Иногда, насколько знаю, коллизии возникали весьма неприятные, он сам, бывало, со мной делился…

– Мы отработали эту версию, – развел руками Владимир Юрьевич. – Ничего заслуживающего внимания. Быт… Я имею в виду любовь, ревность, месть, неприязненные отношения… Тоже не за что ухватиться. Шантаж, доведение до самоубийства – увы… Позвольте спросить, Эдуард Васильевич, а почему вдруг у вас возникли столь серьезные, как погляжу, сомнения?

Рассказывать Вальдшнепову о письме от дяди я, конечно, не собирался. Поэтому пожал плечами и ответил:

– Смерть Модеста Павловича, моего наставника и покровителя, явилась для меня столь неожиданной, что придти в себя не удавалось долгое время. Но, по зрелом размышлении, во мне закопошился червь сомнения. Обычно самоубийцы оставляют записку, где объясняют причину добровольного ухода из жизни.

– Модест Павлович посчитал это излишним…

– Знаю… Владимир Юрьевич, а ничто после осмотра квартиры Радецкого не насторожило вас или тех, кто непосредственно занимался следствием? Ну, допустим, недопитая бутылка водки или коньяка на журнальном или кухонном столике, следы учиненного беспорядка, борьбы, так сказать?

– Квартиру осмотрели тщательнейшим образом. Но ничего не указывало на то, что в ней той ночью находился кто-то из посторонних. Ни малейшего намека, что к хозяину было применено насилие.

– А отпечатки чьих-либо пальцев?

Вальдшнепов заглянул в какую-то папку – видно, «Дело о самоубийстве М. П. Радецкого».

– Нет, таковых не обнаружено. Понимаете, уцепиться практически не за что. Стерильное, я бы сказал, дело. Модест Павлович, как известно, был личностью творческой…

– Да, на службу к девяти утра он не являлся.

– И до шести на работе не сидел. Но к чему я? В последний день жизни он общался с начальником отдела охраны памятников минкультуры Гайворонским Савелием Прохоровичем – обычный деловой разговор, потом навестил художника-иконописца Платона Платоновича Покамистова – пришел, как говорится, на чашечку кофе, потом в обществе двух мужчин, личность которых установить не удалось, отужинал в ресторане «Пиры Лукулла»…

Наверное, выражение моего лица изменилось, потому что Вальдшнепов несколько удивленно посмотрел на меня и спросил:

– Вас что-то смутило в моем рассказе?

– В общем-то, нет, – честно ответил. – Просто это заведеньице мне знакомо: дважды там обедал. А как, если не секрет, удалось выяснить, что дядя посетил «Пиры Лукулла»?

– Там в это же время находился художник Давид Акимович Левинсон. Как мне пояснили, видный представитель киевского андеграунда, приверженец точечной живописи. Его имя за границей известно, картины Левинсона охотно покупают иностранцы. В тот февральский день его произведение приобрел некий швед. Ну и решил отметить это событие за рюмкой виски в ресторане. Давид Акимович утверждает, что они с Радецким обменялись приветственными взмахами руки, но не перемолвились ни словом. Минут через сорок швед расплатился, и они покинули ресторан. Что касается двух незнакомцев, которые ужинали в обществе вашего дяди, то Левинсон к ним особо не присматривался, но заметил, что эти люди были достаточно молоды – лет под сорок, и довольно интеллигентного вида. Что происходило с Радецким дальше – из ресторана компания вышла около одиннадцати ночи, выяснить не удалось. Следы, так сказать, не прослеживаются. Знаете…

– Да-да? – вскинул я брови.

– Осматривая, извините, труп Модеста Павловича, его одежду, я заметил, что на костюмном пиджаке не хватало верхней пуговицы. Одна пуговица из трех была вырвана с мясом.

– Дядя любил пиджаки о трех пуговицах, – подтвердил я. – Считал, что они делают его чуть выше и стройнее. Но он был щеголь, если даже не франт, он всегда тщательно изучал то, что ему предстояло одеть, поэтому пуговица, вырванная с мясом…

– Всякое бывает, – возразил Вальдшнепов, выразительно глянув на часы, и я понял, что беседу пора сворачивать. – Может, зацепился о ручку двери или еще какое-то неловкое движение. А, скорее всего, пуговица оторвалась, когда он выбрасывался с балкона.

– Ее нашли?

– В том-то и дело, что нет. Не удалось обнаружить ее ни в квартире, ни там, куда он упал. Ребята, конечно, старались, но снегу тогда на рассвете навалило много.

– Извините, а дядя был пьян? – уже поднимаясь, спросил я.

– Нет, пожалуй. Экспертиза обнаружила в крови незначительное содержание алкоголя. Модест Павлович выпил граммов сто-сто пятьдесят. Для крепкого мужика это… Ну, слегка был навеселе…

– А следов психотропных веществ в крови эксперты не нашли?

– Нет, – ответил Вальдшнепов и тоже поднялся из-за стола.

* * *

«Неплохо бы пропустить кружечку пива», – подумал я.

Мысль эта родилась не случайно. Похмелье каким-то краешком, но вылезло наружу. Вроде и чувствовал себя нормально, но некоторая вялость все-таки присутствовала.

Отыскать пивной бар труда не составило – сейчас их натыкано, как «грибков» на хорошо ухоженном пляже.

Первую кружку выпил, почитай, залпом. «Рогань», конечно, не «Хайнекен», но тоже весьма вкусное. Как большой любитель поэзии, я очень к месту вспомнил несколько строк какого-то русского поэта:

 
Попойка – времени метла,
И старец молод за пирушкой,
А там холодная заря
Уже на город пролила
Пивные золотые кружки.
 

Конечно, такой точный образ мог прийти в голову только поэту-пьянице…

Вторую кружку я выпил уже неторопливо, с сознательно растягиваемым удовольствием, под слегка подсоленные арахисовые орешки «Козацька розвага»… Сомневаюсь, очень сомневаюсь, чтобы сорвиголовы- запорожцы дудлили пиво под арахис, забыв об оковытой с салом. Кстати, дегустатор из меня никудышний. Все эти орешки с привкусом грибов, курятины, сыра, бекона всегда казались мне на один вкус. Что, впрочем, не уменьшало их достоинств – какая, собственно, разница?

Так вот я и отвлекся от суперзадачи дня, но когда пива в бокале осталось на последние два-три глотка, перед глазами моими появилась вывеска с крупными красивыми буквами – «ПИРЫ ЛУКУЛЛА». Да, это определенно попахивало мистикой – я как бы пошел по стопам Модеста Павловича, отобедав вчера именно в этом ресторане. С кем, интересно, появился там в свой последний день дядя?

Записная книжка с телефонами находилась при мне. Я в раздумьи полистал ее и остановился на страничке с буквой «У». Достав мобильник, набрал номер телефона Георгия Викторовича Уласевича – лучшего дядиного друга, художника-иконописца, чьи произведения – не только иконы, но и пейзажи, дядя ценил чрезвычайно высоко. Жил Уласевич на Русановке, но мастерская его находилась на Оболони, не так уж далеко от моего обиталища – Георгий Викторович в ней дневал и ночевал, даже зимой, когда и он, и вся остальная братия (под их «кельи» был отведен целый подъезд) кляли на чем свет стоит вечно нетопленые батареи. Спасались, конечно, водкой да накинутыми на плечи залосненными дубленками.

Мастерская отозвалась надтреснутым, скрипучим, как несмазанная дверь, голосом Уласевича.

– Подъезжай, конечно. Я, знаешь ли, уже четыре дня в простое, так что ты, Эд, будешь весьма кстати.

Я понял, что без бутылки не обойтись. «Простои» у Георгия Викторовича случались несколько раз в году. Они означали, что птица вдохновения упорхнула из насиженного гнезда, и Уласевич, как истый богомаз, ударялся в тихий недельный запой. Впрочем, пьяный угар его был начисто лишен антиобщественной окраски: ни битья стаканов, ни громких перебранок или разнузданных драк, ни валянья под дверью или забором, ни случайных шалав. Запой Георгия Викторовича носил строго философский характер: водка лилась с утра до поздней ночи под тихие, вдумчивые, неспешные беседы с друзьями и добрыми знакомыми о Боге и дьяволе, возвышенном и низменном, талантливом и бездарном. Фигурировали имена Шопенгауэра, Бердяева, Ницше, Розанова, Хайдеггера, Достоевского. Еще, естественно, останавливались на женщинах. На политику же иконописец налагал табу. Разговоры о ней он считал пустой тратой времени.

Уласевич сидел за недопитой рюмкой водки и в гордом одиночестве, чему я очень обрадовался.

Он был очень расслаблен – хотел подняться мне навстречу, но ощутимо, как корабль в бортовую качку, завалился влево и вынужден был снова опустить свое грузное тело в старое продавленное кресло. Я торопливо подошел к Георгию Викторовичу и приобнял его. Некоторое время мы молчали. Потом я вынул из сумки бутылку виски и кое-какую закуску.

– Эд, ты не представляешь, как я рад тебя видеть, – сказал Уласевич, и я поразился, насколько ясен и чист, даже трезв его от природы надтреснутый голос. – А Модест… С каким нетерпением он ждал, когда ты вернешься из этой своей… – далее последовало нецензурное слово, – …Либерии. Там, на полке справа, две чистые рюмки. Капнешь мне немного вискаря. Мы-то нечасто его глотаем…

Когда виски зазолотел в рюмках, Уласевич, как я и предполагал, вымолвил:

– Помянем…

Ел он нехотя, как бы через силу, значит, четыре эти дня пил без передыху.

Сколько же я не видел Уласевича? С год, пожалуй. То ли от усталости, то ли от нахлынувшего переживания он не отрывал глаз от стола, и я открыто изучал его лицо – так на выставке рассматривают скульптурный портрет. Точного возраста Георгия Викторовича я не знал – где-то под шестьдесят, но сейчас он выглядел намного старше – изможден, как аскет-отшельник, который пробавляется лишь акридами, на худой шее выпирает костисто, чересчур зримо крупный стариковский кадык, а на щеках – багровое цветение склеротических прожилок.

Наверное, Уласевич кожей почуял, что я пристально его разглядываю. Не отрывая глаз от столешницы, спросил:

– Сильно постарел?

– Немножко, – соврал я.

– Капустки хочешь? – предложил без всякого перехода.

– Конечно, – на сей раз искренне ответил я, тут же вспомнив, что такой капусты, изумительно вкусной, хрусткой, нежно-розовой, как снег на рассвете, засоленной целыми листьями и по какому-то особому рецепту, я нигде больше не едал.

Кстати, когда Георгий Викторович брался за очередную икону, он исповедовался, причащался и, получив благословение церкви, работал месяцами неистово, отрешась от всего остального мира, перебиваясь с хлеба на воду, а если точнее – с хлеба на капусту.

Я разлил по второй. Выпили, не чокаясь. Молча. Неразбавленный виски был хорош, а капустка от Уласевича, прямо из нутряного холода старенького «Минска», – еще лучше. Не знаю, что там предпочитают под свой виски шотландцы. Но жаль их – они много теряют, не умея закусывать так, как вот сейчас мы. Наши взгляды встретились.

– Георгий Викторович, – нерешительно начал я и вдруг поразился тому, как молодо, промыто (заморский напиток тому виной) блестят у иконописца глаза.

– Да, Эд, – печально ответил он, безошибочно, видимо, догадываясь, о чем я хочу его спросить.

– …Вы верите, что дядя мог уйти из жизни по собственной воле?

– Не верю и никогда не поверю, ни за что на свете! Его убили, Эд! С ним просто-напросто свели счеты.

– Кто?

– Вопрос не ко мне, Эд, а, скорее, к следователю. Но в том, что убийство Модеста связано с его профессиональной деятельностью, я уверен больше, чем на сто процентов. Ты ведь знаешь, он был экспертом, каких поискать. А сейчас, знаешь… Если ты человек честный и неподкупный, то всегда найдется тот, кому ты мешаешь. А когда речь идет о десятках, сотнях тысяч долларов, которые можно положить себе в карман, переправляя за кордон ценные, вернее, бесценные иконы, бандиты не остановятся ни перед чем.

– Дяде… угрожали?

– А как ты думаешь? Притом не раз и не два. Модест ведь очень часто открывал мне душу. А в последние месяцы, когда ты находился в Либерии, на него вообще посыпался град предупреждений. Когда виделись в последний раз, за неделю до его смерти, он мне сказал: «Позвонили по телефону, пригрозили: «Закажи по себе панихиду, ублюдок!» Эд, дорогой, ты не способен даже вообразить, какие раритеты и в каком количестве уплывают за рубеж. И иконы, и авангард…

– Георгий Викторович, неужели дядя ни разу не обмолвился, кто ему конкретно угрожает? Ну, не того, конечно, имею в виду, кто звонил, а по чьему наущению это делалось. Ведь наверняка он чувствовал, или знал, кому встал поперек дороги…

– Эд, дорогой… Твой дядя был не из тех, кто любит нагружать окружающих своими проблемами. Ведомо мне лишь то, что однажды он поймал на подлости Юхимца. Есть такой неудавшийся богомаз, но тебе его фамилия мало что скажет. Так вот, этого самого Николая Юхимца Модик, – Уласевич впервые за время нашей встречи назвал дядю так, как всегда любил его называть, – уличил в нечестности. Понимаешь, на таможне в Борисполе усомнились в том, что пятнадцать икон, которые вывозил какой-то американец, на самом деле не представляют какой-либо историко-культурной ценности. Начальство отрядило туда Модеста. Уж не знаю, как об этом узнал Юхимец, только он встретился с Модестом с глазу на глаз и предложил подтвердить заключение, его «шестерками» и сделанное. Модик говорил, что Николай обещал баснословную мзду. Только дядя твой на сделку с совестью не пошел. «Гоша, у меня аж заболело сердце, когда я их увидел. «Святой Николай Чудотворец» и «Достойно есть» – XVII- первая половина XVIII века! «Минея на месяц май» и икона Божией Матери «Аз есмь с вами и никтоже на вы» – тоже восемнадцатый век. А еще одна – многочастная, выполненная старыми мастерами, XIV или XV век!» Помню, я спросил тогда у Модика: во сколько же оценил груз пройдоха-американец? В две с половиной тысячи долларов! А он, представь-ка, тянет по самой скромной оценке тысяч на двести пятьдесят. Уж Юхимец-то наверняка это знал, пусть он богомаз-никчема, но глаз у него наметанный. Значит, американец этот жучило отвалил ему изрядно «баксов».

– И чем же все это кончилось?

– А ничем, – вздохнул Уласевич, коротко взглянув на меня и тут же переведя глаза на бутылку с виски. – Налей-ка, Эд, еще по одной…

– Как – ничем?

– А так! Юхимец вышвырнул из музея кого-то из «шестерок» – неопытен, дескать, малоквалифицирован, служебное несоответствие. Доверились, мол, а эксперт из этого парня никудышний. Короче, замяли дело. Наверняка, Николай на разных уровнях кого-то подмазал – как это делается, тебе ж рассказывать не надо?

Мне ничего не оставалось, как кивнуть в знак согласия.

– Георгий Викторович, а кому-то из следователей вы об этом говорили? – вдруг догадался спросить я.

– А они до меня не дошли, – Уласевич опрокинул в себя рюмку одним махом – только кадык и дернулся. – Спасибо, Эд, что навестил старика. Простой у меня до воскресенья, а потом опять впрягусь в работу. Вон, видишь.

Он встал, прошел в угол и развернул мольберт ко мне лицом. Эскиз состоял всего из нескольких линий, намеченных еле-еле, совсем вскользь, но в нем уже угадывалась фигура Георгия-Победоносца, попирающего ногой зверя…

* * *

Дом без хозяина печален, как сирота. Такой же в квартире Модеста Павловича строгий порядок, как и прежде, но от нежилого духа перехватывает сердце. В давно непроветриваемых комнатах настоялся запах лака от гарнитура-стенки еще советских времен, в гостиной вверху, в углу, над несколькими иконами, подаренными знакомыми художниками и реставраторами, развесил свои сети паучок, тонким слоем повсюду осела пыль. Исконных своих запахов лишилась кухня.

Гостиную, помимо окон, украшали еще несколько авангардных полотен. Они хорошо были знакомы мне, но сейчас, внимательно их рассматривая, я вдруг убедился, насколько они созвучны моему теперешнему настроению. Троллейбус-колымага, странно скособоченный, спускается вниз по уродливо кривой киевской улочке, заставленной ветхими, дышащими на ладан, домиками еще дореволюционной застройки. Ползет в муть тумана, скрадывающего, размывающего и сам троллейбус, и окрестные трущобные здания, и саму перспективу, которая в этом тумане целиком и потонула. Наверное, автор хотел сказать, что жизнь бессмысленна и ничего хорошего впереди нет? Что рано или поздно каждого из нас поглотит туман забвения? Как знать, может, этот пессимист и прав!

Дядина квартира – безгласная, ушедшая в себя, затаившаяся, как перед полной неизвестностью…

А точнее – моя уже квартира, моя! Только никакой радости от того, что я вступаю в права наследования, у меня нет.

Я вздохнул и вышел на балкон. Он был просторным и представлял собой практически еще одну комнатку. Здесь стояли холодильник, небольшой обеденный стол, кушетка, на которой дядя любил лежа почитывать какую-нибудь книжку.

Балкон был застеклен – рамы добротные, с год назад, наверное, покрашенные в очередной раз. Помню, однажды я предложил сменить их на современные стеклопакеты, но Модест Павлович посмотрел на меня, как на полоумного, – он не любил неоправданных новшеств, каждая вещь, вещица, деталь интерьера входили в его жизнь прочно и навсегда.

Балкон был отделан вагонкой. Все планочки, как на подбор – ни одного темного сучкастого бельма. Теплый медовый цвет успокаивал, лишний раз убеждая в мысли, что лучше, чем натуральное, нет ничего.

Я уселся в кресло-качалку из ивовых прутьев, в котором любил вечерком посиживать Модест Павлович. Устало смежил веки. Пока что передо мной один лишь черный экран. Но воображение все же пытается нарисовать картину того, что произошло здесь глухой февральской ночью, предположительно, в час быка, то есть в три часа ночи, когда, как утверждает старушка-криминалистика, совершается наибольшая часть преступлений. Весь дом беспробудно спит, и никто не видит и не слышит, как с девятого этажа падает человек. Не слышит? Стало быть, дядя, падая, не закричал? Почему? Сам все-таки выбросился и усилием воли сдержал рвущийся наружу крик ужаса? А, может, он и крикнул, но на дворе зима, жильцы крепко спят, а тройной кордон стекла – двойные рамы в квартире плюс застекленные окна лоджий и балконов неплохо гасят идущие извне звуки.

Я встал и подошел к холодильнику. Старенький, но безотказный пахарь «Донбасс», выпущенный еще в пятидесятых годах и перешедший Модесту Павловичу по наследству от родителей. Толстый, как танковая броня, металл, скругленный верх, на котором вместо какой-нибудь вазы с цветами красуется фарфоровая карандашница с добрым десятком старых кистей: и на тех, что с тонким волосом – для скрупулезной проработки деталей, и на других, где щетинка погрубее, – для крупного размашистого мазка, навсегда застыли разноцветные капельки масляных красок. Любой непосвященный и взглядом не зацепится за эту карандашницу. Но для дяди она имела некоторым образом сакральное значение. Дело в том, что когда-то эти кисти, коими была написана не одна знаменитая картина, принадлежали достаточно крупным художникам. Татьяна Яблонская, Николай Глущенко, Илья Глазунов, Василий Шовкуненко, Аким Левич, Григорий Гавриленко и прочие корифеи живописи охотно, по просьбе Модеста Павловича, презентовали ему свои орудия труда. На ручке каждой кисти – автограф ее владельца. Что ж, получается, я уже третий по счету их владелец. Когда-нибудь, невесело подумал, их можно будет даже выставить на аукционе и зашибить неплохую деньгу.

Даже не знаю, зачем мне понадобилось снять карандашницу с холодильника. Скорее всего, от нечего делать. Я поднес ее ближе к себе – как букет цветов, который собираешься понюхать, и вдруг в фарфоровом этом сосудике что-то тихонько звякнуло. Клянусь чем угодно, ничего, кроме спекшихся «бутонов» этих знаменитых разнокалиберных кистей, я секунду назад не увидел. Еще одной секунды хватило, чтобы вытащить их скопом. На дне карандашницы притаилась…пуговица. Я осторожно вытряхнул ее на ладонь – темно-синяя, почти черная. Пуговица с дядиного костюмного пиджака! Та самая, о которой мне говорил Вальдшнепов. Как, интересно, она сюда попала? Не мог же Модест Павлович сознательно пристроить ее сюда. Безалаберным или рассеянным человеком он никогда не был. Хорошо, но почему она сразу не бросилась мне в глаза? Наверняка застряла где-нибудь среди этих кисточек и только сейчас покинула насиженное местечко. Иначе бы не звякнула. А сыщики, которые осматривали квартиру, ее просто не заметили. Может, бегло глянули на этот странный «букетик» – стоит себе на холодильнике, ну и пусть стоит.

Ясно как Божий день – пуговицу в карандашницу никто не опускал, она сама в нее влетела, причем по совершенно случайной траектории. Ведь как часто в жизни мы удивляемся: это ж надо как вышло! И совсем непреднамеренно! А вот если б ты очень захотел сделать именно так – ни за что б не получилось!

Дядя кому-то сопротивлялся. В пылу схватки пуговица оторвалась и отлетела в сторону. И деталь эта осталась незамеченной. Теми, конечно, кто выбрасывал Модеста Павловича с балкона. Иначе б они отправили ее вслед за ним – туда, вниз.

Я осторожно взял пуговицу по ободку и аккуратно вложил в целлофановый пакетик из-под какого-то незатейливого золотого или серебряного украшения – таковой отыскался в дядином баре.

Кто знает, может, на пуговице остались отпечатки чьих-либо чужих пальцев. А о находке сообщу, пожалуй, Вальдшнепову. Это не мелочь, далеко не мелочь.

А еще я порылся в дядиных фотоальбомах. Ага, вот два наиболее удачных портретных снимка. Сделаны они, как догадываюсь, год или полтора назад, и не «мыльницей», а классным фотоаппаратом. С них смотрит на меня красивый моложавый джентльмен. Здесь он улыбается всем лицом, а тут глаза грустны, намек на улыбку притаился лишь в уголках рта.

Я вложил фотографии в то отделение моей сумки, где они не могли бы помяться.

* * *

Нечто приятное все-таки в этом было – взять и позвонить в дверь собственной квартиры, где тебя ждут.

Тремя короткими, подряд, звонками я давал понять Алине, что ломится не кто-то чужой, а я, Эд. Однако открывать мне никто не торопился, и я подумал, что внутренний голос, который утром убеждал меня в порядочности Алины, видимо, ошибся.

Медленно полез в сумку за ключами, ловя себя на мысли, что вовсе не хочется переступать порог родного жилища. Зачем? Увидеть, как человек, которому искренне доверился, ограбил тебя, как последнего идиота? Не дай Бог, если эта девица добралась до долларовой заначки! Тогда получится, что ради этой «ночной бабочки», ради этой смазливой воровки я обливался потом и рисковал жизнью в знойной Либерии…

Я вставил ключ в замок и именно в этот момент на моем этаже остановился лифт, а мгновением спустя появилась…Алина. Меня она не увидела, так как смотрела себе под ноги. И я опять обалдел от ее походки, которая позволяла Алине не опрокинуться навзничь.

Неожиданно для себя я тихонечко свистнул.

– Ой! – переполошилась она и смешно прижала к груди два пакета с равиоли – будто самое ценное, что можно у нее отнять.

Я не выдержал, прыснул, и она, подняв наконец глаза, поняла, что перед дверью не кто иной, как Эд Хомайко собственной персоной.

– Фу, как ты меня напугал! – сморщилась она, укоризненно обсияв меня темным блеском своих очей.

– А ты – меня! – парировал я. – Звоню-звоню… – и тут же прикусил язык. Открыл дверь, пропуская Алину вперед.

– … и думаю – как же я опростоволосился! – насмешливо предположила она. – Смотрю – а квартира-то пустая!

Я сконфуженно промолчал.

– Признайся – так? – весело допытывалась она. – Так или нет? – Это уже было похоже на дружескую издевку.

– Вообще-то нет, – смущенно ответил я. – Но несколько раз, конечно, такая мыслишка у меня промелькнула. Знаю ведь тебя совсем ничего.

– Зато с головы до пят, – засмеялась она. – и даже больше.

Я раздул ноздри – с кухни доносились неведомые мне ароматы.

– У-у, как пахнет!

– А это зеленый борщ, – похвасталась Алина. – На твоем базарчике попался на глаза щавель, а потом и ребрышек свиных кило взяла. Любишь зеленый борщ?

– Спрашиваешь! – картинно закатил я глаза. – С детства только и делал, что обожал украинско-итальянскую кухню. Борщ и равиоли – это божественно! А у кого ты научилась готовить зеленый борщ, у мамы?

– У тебя, – шутливо отрезала она, и я понял, что она на меня совсем не дуется.

Пока новая моя подружка варила на кухне квадратные итальянские вареники с мясом, а потом собирала на стол ранний ужин, я перебирал в памяти впечатления дня, размышляя, куда направить стопы завтра.

Вынув из сумки фотографии Модеста Павловича, еще раз в них вгляделся. Ох, дядя! Ну и задачку ты мне задал!

– Кто это? – спросила из-за плеча неслышно подошедшая Алина.

– Самый близкий родственник.

– Красивый мужчина… Его что, нет в живых?

– А как ты догадалась? – изумился я.

– Не знаю. Иногда меня осеняет… И потом, ты так смотрел…

– Да, – сказал я. – Это не очень-то веселая история. Даже совсем невеселая. Но давай не будем о грустном. Не осеняет ли вас, сударыня, догадка о том, чем мы займемся после нашего необыкновенно вкусного ужина?

Алина густо покраснела, и мне это очень понравилось: во-первых, девочка подумала о том же, что и я, а во-вторых, она не так распущена, как мне это иногда казалось.

Опять мы любили друг друга, но неспешно, так, как на медленном огне растапливается засахаренный – целый день ведь прошел, мед любви. Любили до полного, в очередной раз, изнеможения, которое, впрочем, по краткости смахивало на четвертную музыкальную паузу. Их, этих пауз, было даже больше, чем вчера. Сексуальные наши придумки отличались невероятной изобретательностью, и не было им ни конца, ни краю. Вообще, как подумалось мне на исходе сил, изощренность любви воистину неисчерпаема.

И еще одна гениальная мысль пришла мне в голову: мужикам, которые побаиваются постели, а таких, если верить газетам, сейчас целый легион, не мешало бы отправиться на полгода куда-нибудь в Либерию. Эта страна точно сделает из них львов…

Глава III

У Покамистова были такие немыслимо голубые глаза, что я, порывшись в памяти, как в справочнике, не удержался и выдал:

– Если бы я, Платон Платоныч, был средневековым арабом, точно бы подумал, что вы – человек коварный.

– Интересно, с какой стати я заслужил столь нелестную характеристику? – засмеялся он, показывая не по возрасту отличные белые зубы, несомненно, фарфоровые, и это говорило о том, что, в отличие от многих своих собратьев-художников, Покамистов вовсе не бедует.

– А глаза у вас ну оч-чень голубые. Арабы же считали, что за этим цветом скрывается коварство.

– Какой ужас! – расстроенно воскликнул хозяин мастерской и даже сделал вид, что вот-вот заплачет. – Подскажи, Эд, как мне теперь жить дальше?

– А не берите в голову, – вполне серьезно ответил я. – Где вы видели голубоглазых арабов? Они поэтому, видимо, и решили, что низость и предательство свойственны лишь северянам.

– Ну, спасибо, родной! Ну, успокоил! – от души расхохотался Покамистов и направился к маленькой электроплитке, где в турке подкипал кофе. – Тебе сахару-то сколько?

– Одной ложечки достаточно.

– А коньяку капнуть?

– Не откажусь. А себе, конечно, ни-ни?

– Да, Эд, да, голубчик. Ты ведь знаешь, я в глухой завязке. Пожизненной, можно сказать. И поделом: не умеешь пить водку, ешь дерьмо.

Платон Платонович поднял на меня заросшее густой рыжей бородой лицо и хитро подмигнул сразу обоими глазами. А я вспомнил давнюю историю, поведанную мне однажды Модестом Павловичем: как они по молодости сидели в этой самой мастерской тесной спитой и спетой компанией, а перед ними на столе стояли две бутылки дорогого и по тем временам дефицитного коньяка. Публика чуть-чуть подшофе, яростные, с матюгами споры о живописи, выяснение отношений, кто талант, а кто бездарь – впереди. И этот вот многообещающий междусобойчик с его отрадными перспективами удушила в самом зародыше жена Покамистова Рита, которая терпеть не могла ни пьянства мужа, ни его вечно озабоченных, как бы надраться, друзей. «Красивая, скажу тебе, фурия, – восхищенно, нараспев произнес тогда дядя, и мне тогда показалось, что он к ней был неравнодушен. – Платошка, чтоб ты знал, сделал с нее отличный портрет – «Рита (по Веронезе)». Да, бабенка прелесть, но и своенравная очень. Без каких-либо тормозов, чуть ли не истеричка…»

Итак, Рита ворвалась в самое сладкое и задушевное для компании времечко, когда застолье лишь изготовилось набрать обороты, а роскошь пьяного общения лишь маячила на горизонте. В том, что перед ними возмездие в грозной его красе, не усомнился никто, за исключением разве новичков, – крутой нрав Риты Покамистовой уже стал притчей во языцех в художнической богеме.

– Никак не налакаетесь?! – крикнула она, и мастера натюрморта и пейзажа, иконописи и жанровых полотен, даже скульпторы-монументалисты понурились, как первоклашки перед строгой училкой. Ах, если б они ведали, какой жестокий удар им уготован! Рита подошла к столу, схватила две бутылки с коньяком и из той, початой, выплеснулась такая идеально замкнутая круговая струя – по головам, по лицам, что сухим из коньяка не вышел никто. Все, конечно, пригнулись, как под пулями, и поэтому пострадали меньше. Один лишь скульптор Петр Лойко замешкался, не успел прикрыться локтем и от коньяка ослеп. Он смешно заморгал полными слез глазами, но остальным было не до веселья. Как оказалось, это был только первый акт возмездия. В гробовой тишине Рита направилась к туалету, и сквозь его открытую дверь вдруг донеслось звенящее, убийственное бульканье – весь, до последней капли коньяк стал добычей унитаза.

Потрясение было столь велико, что скорбное, как у могилы какого-нибудь академика живописи, молчание продолжилось даже после триумфального ухода Риты. К Лойко частично возвратилось зрение, хотя из красных беспомощных глаз еще текли слезы.

– Не плачь, Петя, – утешал друга Покамистов. – Коньяк уже не вернешь. Можно, конечно, по чарке выпить прямо из унитаза, но это ведь не выход, а, ребята? Ну что, скинемся еще раз? Возьмем дешевой водки или шмурдяка.

Скинулись. И напились. Причем вдрызг…

Я представил умытого коньяком Лойко и не удержался, коротко всхохотнул. Покамистов, который направлялся ко мне с чашечкой кофе, удивленно поднял вверх огненно-рыжие брови:

– Чему смеешься, а?

– Воспоминанию. Но не собственному, а чужому.

– Это еще как понимать? Эд, ты не температуришь? Ты что, живешь чужими воспоминаниями?

Я отпил глоток вкуснейшего кофе и похвалил:

– Вам бы, Платон Платонович, кофейню содержать где-нибудь в Стамбуле. Постарались прямо-таки, как для султана. А воспоминание и вправду чужое – от Модеста Павловича. Однажды он мне рассказал, как вас облили коньяком. Особенно тогда пострадал скульптор Лойко…

– А-а-а… – протянул Покамистов и оглушительно, как в бочку, засмеялся. – Было дело. Как же, было… Петька был трезвый, как стеклышко, а окосел капитально…

– Он, кстати, жив?

– В Америку уехал. Ателье свое открыл, надгробные памятники делает.

– Остался бы тут – заказал бы ему надгробие на могилу дяде.

– Петя постарался бы от души. И копья бы с тебя не взял. Разве что за гранит или мрамор.

– Платон Платонович, кто, по-вашему, мог убить дядю? – без всяких китайских церемоний спросил я.

– Как? Ты считаешь, что он ушел из жизни…не по собственной воле? – мгновенно отреагировал он, но я обостренным чутьем понял, что мой похожий на выстрел вопрос вовсе не поверг его в смятение.

– Конечно. И у меня для этого достаточно веские основания.

– Какие именно, Эд? – Покамистов еле притронулся губами к своей чашечке кофе и настороженно посмотрел на меня – как на человека, от которого ждешь подвоха.

– Стоит ли сейчас об этом? – замялся я и мысленно укорил себя – сам же затеваешь этот разговор и сам же от него бежишь. – Простите, Платон Платонович, я, видимо, неправ, но дело в том, что я сам еще до конца не разобрался в этих…

– Перипетиях? – подсказал он.

– Вот-вот…

– Не знаю, Эд. Ты меня своими догадками повергаешь в уныние. Когда я узнал, что случилось с Модестом, это, честное слово, меня ошеломило. А теперь, когда ты заявляешь, что его убили, я вообще потрясен. В голове просто не укладывается.

И опять я почему-то не поверил Покамистову. Наверное, сработала интуиция. Не всегда, правда, следует ей доверяться – бывали в жизни моменты, когда она подводила Эда Хомайко.

– Как считаете, Платон Платонович, а не вышла ли дяде боком его честность и неподкупность, как эксперта? Мне известно, что он в этом качестве нравился далеко не всем.

– Рабочие моменты, Эд. Всякие трения… У кого их не бывает? Так что, вешаться по каждому поводу? Или, прости, выбрасываться с балкона? Но…Но если ты думаешь, что самоубийства не было, то… вряд ли это, ну, что Модеста…убили, связано с работой. Скорее – шерше ля фам. Ищите женщину! Ведь дядя твой по этой части был не промах. У него в любовницах сплошь и рядом ходили замужние дамы. Правда, каких-либо громких скандалов из-за этого не припоминаю. Однако…

Покамистов, не забыв отхлебнуть кофе, развел руками, как бы утверждая – от неприятностей не застрахован никто.

– И кто же числился в последнее время в пассиях у Модеста Павловича? – осторожно поинтересовался я.

– Эд, мы с ним виделись так редко! Это в молодости были не разлей вода, а сейчас…Но доходили слухи, что у Модеста связь с красавицей-женой какого-то крупного бизнесмена. И эта связь в один прекрасный день открылась мужу-рогоносцу. Он якобы нанял сыщиков из частного детективного агентства… Я не люблю строить беспочвенных предположений, но не исключаю, что это месть со стороны обманутого и обозленного мужа. Если…Если, конечно, ты прав в том, что Модесту действительно помогли уйти из жизни…

Покамистов задумчиво смотрел на меня глазами, которые у средневековых арабов вызывали недоверие, и мне, хоть я не бедуин и не шейх, тоже почему-то показалось, что он передо мною не до конца искренен. Никаких видимых причин тому не было, но от странного чувства, что Платон Платонович недоговаривает, я долго еще не мог избавиться…

* * *

В кабинете Вальдшнепова долго не снимали трубку. Я уже было решил, что хватит беспрестанно набирать его номер, когда Владимир Юрьевич вдруг откликнулся. Подробно рассказав, где и как обнаружил пуговицу, я коротко заключил:

– Уверен, что она попала в карандашницу с кистями знаменитых живописцев в результате схватки на балконе. Модест Павлович, вероятно, отчаянно сопротивлялся…

Вальдшнепов молчал, и я подумал, что он меня не услышал. Однако это было не так. Просто он, видимо, переваривал новость, которая каким-то образом бросала тень на следствие – место происшествия и то не смогли должным образом осмотреть.

– Это несколько меняет дело, – наконец произнес он. – Привезите, пожалуйста, находку нам. Мы тщательно ее исследуем. Вдруг…

– Дактилоскопический анализ?

– Да, – подтвердил он. – Отпечатки пальцев Радецкого у нас есть. Возможно, найдем чьи-либо еще. Кстати, вы с ней – бережно?

– Дальше некуда. Первое, что подумал, – обычно к пуговкам пиджака прикасается лишь тот, кто его носит. Если, конечно, тебя не берут за грудки.

– Значит, договорились. Обязательно привезите находку нам…

* * *

Моя положительная черта – ничего не откладывать в долгий ящик. Конечно, если бы обстоятельства сложились по-иному, я бы еще повременил, но желание поскорее разобраться в трагической дядиной истории заставили немедленно обзавестись колесами. За пять с половиной тысяч долларов я приобрел весьма симпатичную иномарку – «Ауди». Хоть и подержанную, но, главное, с неперебитыми номерами. Первым делом застраховал ее, потому что в памяти был свеж случай с приятелем моего приятеля, который долго копил бабки, влез в ужасные долги и купил новенькую «ладу». Едва припарковался у своего дома, как ее тут же угнали. Наверняка по наводке из автомагазина. А застраховать ее он не успел и посему оказался на грани инфаркта.

К дому я подъехал в тот момент, когда Алина вывешивала на балконе свои свежевыстиранные халатики, топики и джинсы. Я не удержался, несколько раз нажал на клаксон. Она на секунду замерла, но откуда ей было знать, что именно так ее приветствует новый автовладелец Эд Хомайко? Я посигналил еще, но Алина опять проигнорировала меня. «Жаль, – разочарованно подумал я. – Не перед кем даже похвастаться».

Дверь я отпер своим ключом – Алина уже стояла в холле перед трюмо, причесывалась.

– Поздравляю, у тебя потрясающая интуиция! – с ходу провозгласил я.

– Откуда такая осведомленность? – не растерялась моя подружка. – Ты внимательно изучил мой гороскоп?

– Прости, но я даже не знаю, когда ты родилась, – расхохотался я и самокритично добавил: – Что, конечно, не делает мне чести!

– Тогда причем здесь моя интуиция? – кажется, она восприняла мое заявление чересчур серьезно.

– А притом, что через пятнадцать минут мы выйдем с тобой в свет. Так что ты на правильном пути. Еще несколько минут на легкий макияж – и ты, полагаю, готова?

– Эд, перестань дурачиться! – взмолилась Алина. – Я ничего не понимаю! Объясни, наконец, куда ты собираешься меня повести?

– И повести, и повезти, – я нарочно выделил языком глухую «с» и звонкую «з». – Но не в театр, не бойся. Я ведь еще не подарил тебе красивое вечернее платье.

– Не хочу с тобой разговаривать! – Алина весьма талантливо изобразила из себя обиженную девочку.

– О, Господи! – театрально взмахнул я руками, что должно было подчеркнуть крайнюю степень отчаяния – и это по такому ничтожному поводу, как приглашение в ресторан?

– Ты хочешь отужинать со мной в ресторане? – не поверила своим ушам Алина.

– Вы не ошибаетесь, мадемуазель.

– И где же мы посидим?

– Есть один на примете, – небрежно сказал я. – «Пиры Лукулла». Там кормят весьма прилично. Алин, побыстрей, а? Я голоден, как распоследний бомж. А ты настолько красива, что можешь отправляться куда угодно просто с умытым лицом.

Мой комплимент ей понравился, но от зеркала она не отошла. Та придирчивость, с которой Алина всматривалась в собственное отражение, дала понять, что в лифт мы войдем не ранее чем через час. Что ж, спешить, в общем-то, некуда, хотя я действительно голоден.

Мы вышли из подъезда, держась за руку, и со стороны вполне могло показаться, что это идет влюбленная парочка. А, может, так и есть – не знаю, какие чувства испытывала ко мне Алина, но она мне, по крайней мере, нравилась все сильнее и сильнее. Я ловил себя на мысли, что прихожу в восторг от ее темных блестящих глаз, густых волос, чувственного рта, еще больше – от ее сексапильной фигуры, еще и еще больше – от ее единственной в мире походки, от которой я переставал что-либо соображать.

Алина, естественно, взяла курс на троллейбусную остановку – куда же еще? Я мягко его подкорректировал, увлекая за собой туда, где напротив двери нашего подъезда стояла моя первая в жизни машина – серебристая «Ауди».

– Ты хочешь еще куда-то зайти? – недоуменно спросила Алина.

– Я просто хочу сесть в машину, – как ни в чем не бывало, ответил я.

Она, конечно, еще не догадалась, что перед нею – моя иномарка. Наоборот, поискала глазами шофера, которого и в помине не было, открыла рот, чтобы опять что-то спросить, но как раз в этот момент у меня в руках появился пульт управления сигнализацией и раздался характерный мягкий свист-щелканье – автомобиль готов был принять своего нового хозяина.

– Так это ты мне сигналил? – прозрела, наконец, Алина.

– Нет, – ответил я. – Курт Шумахер. Хотел, мадам, произвести впечатление, но разве могло вам прийти в голову, что это за рулем я, Эд Хомайко?

– Поздравляю, неудачливый любитель сюрпризов, – парировала она. – Как я понимаю, мечта стала явью?

– В некотором роде, – пожал я плечами.

* * *

По большому счету, посетить «Пиры Лукулла» я задумал единственно лишь для того, чтобы повидать официантку Зою. Хотя, впрочем, поход в этот симпатичный ресторанчик был выигрышен еще и в том плане, что, во-первых, я мог отметить здесь такое маленькое, но приятное событие, как приобретение машины, а, во-вторых, как истинный джентльмен, я оказывал знак внимания своей леди.

Нечего и говорить о том, что по ресторану, стремясь занять один из обслуживаемых Зоей столиков, я прошел походкой завсегдатая. Слава Богу, она в этот день оказалась на смене. Конечно же, девочка не подала виду, что узнала меня. Она приветливо, как это и подобает хорошо вышколенной официантке, поздоровалась с нами.

– Что же мы будем есть? – изучая меню, спросила Алина.

– Предоставляю, дорогая, это право тебе, – краешком глаза я приметил, что эта моя галантность совершенно не понравилась Зое.

Алина отдала предпочтение рыбным блюдам – салат из лососины, раковый суп с фаршированными спинками и форель с миндалем, после чего мне оставалось лишь позаботиться о бутылке белого вина; мысленно прикинув, какой денежный «улет» мне грозит, я предпочел для себя вариант несколько подешевле: омлет по-испански и свиную грудинку с фруктовым соусом.

До чего же цепок и внимателен женский глаз: короткой процедуры заказа Зое вполне хватило, чтобы до мельчайших, кажется, деталей, изучить не только саму Алину, но и то, как и во что она одета. Не надо быть психологом, дабы понять: моей миленькой официантке не очень-то нравится, что я заявился сюда не один. На миг я остро пожалел Зою. Но с какой, впрочем, стати? Кто она мне – любимая девушка? любовница? жена? Да и кто для нее я? Детские глупости, старик, лезут тебе в голову!

Я с удовольствием, незаметно, конечно, для Алины наблюдал за тем, как она ест. Медленно, разборчиво, растягивая, как истый гурман, наслаждение, а еду запивает крохотными глотками ледяного и, видимо, вкусного вина. Делая очередной такой глоток, Алина вдруг встрепенулась и виновато посмотрела на меня смеющимися глазами:

– Эд, дорогой, извини меня! Из головы просто вылетело! За автовладельца! За твою симпатичную игрушку на колесах!

– Тоже мне, нашла, с чем поздравлять, – мрачно ответил я. – С этой игрушкой теперь по-человечески и не выпьешь!

– Давай продолжим отмечание дома.

– Принимается, – вздохнул я, подумав, что не отказался бы от двух-трех рюмок водки именно сейчас. – Ну-ка, скажи мне, какого цвета эта скатерть?

– Зеленого, – пожала она плечами. – А почему, интересно, ты спрашиваешь?

– Чтобы выяснить, не дальтоник ли ты. Нет! Значит, через неделю запишу тебя на одни очень даже интересные курсы. Современная девушка без водительских прав – не девушка! Представляешь, в элегантном брючном костюме ты выходишь из подъезда, небрежно поигрывая брелоком с ключами зажигания, красиво садишься за руль…

– А рядом со мной на сиденье плюхаешься ты, и мы едем в ресторан, где ты позволяешь себе слегка расслабиться, а я в это время балдею от кока-колы…

Именно в этот момент к нашему столику подошла Зоя – сменить пепельницу и спросить, не нужно ли нам чего еще. Алина очень кстати вспомнила, что ей срочно надо позвонить – уж не по поводу ли, подумал я, работы? «Молодец, Эд! – мысленно похвалил я себя. – Как хорошо, что ты забыл дома мобилку.

– Пройдете на угол и направо – там есть таксофон, – пояснила Зоя и, пока Алина поднималась и выходила из-за стола, еще раз скользнула по ней не очень-то добрым оценивающим взглядом.

Мы остались наедине.

– С любимой девушкой ужинаете? Дамой сердца? – постаралась как можно равнодушнее спросить Зоя.

– Двоюродная сестра в гости приехала, – весело соврал я. – Из Днепропетровска. – На этот раз – сущая правда. – Решил немного поразвлечь ее. Похожи, да?

– Примерно так, как Антонио Бандеррас и Шерон Стоун, – съязвила малышка, явно не поверив в мою легенду.

– А мне, Зоенька, нужна, между прочим, твоя помощь, – доверительно перешел я на дружеское «ты». – Посмотри-ка, – я вынул из сумки два лучших фото Модеста Павловича, – не встречался ли этот человек среди твоих клиентов? Не знаю, как часто он захаживал к вам, но что одним февральским вечером здесь посидел, это уж точно.

– Хорошее лицо, – внимательно всматриваясь в фото, произнесла Зоя. – И запоминающееся. Но, знаете, не припоминаю. Людей, конечно, у нас бывает порядком, но его бы я наверняка отличила среди других. Нет, Эд, я этого мужчину никогда не видела.

– А твои подруги? Может, покажешь им? А вдруг… Понимаешь, для меня это очень и очень важно. Когда-нибудь расскажу, почему.

– Хорошо, – согласилась Зоя. – Вы эти фотографии мне оставляете?

– Конечно. Дай-ка мне их на секунду…

Я вынул из сумки непрозрачный файлик и аккуратно вложил в него снимки.

– Позвоню тебе через день-два, хорошо? Только продиктуй мне свой домашний или рабочий телефон.

Мы обменялись номерами всех имевшихся в нашем распоряжении телефонов и, когда Зоя собиралась отойти, она едва не столкнулась с подошедшей Алиной.

– Ты хорошо знаешь эту девочку-официантку? – весьма непринужденно поинтересовалась она, когда мы уже ехали домой.

– С чего ты это взяла? – вполне, как мне показалось, искренне изумился я. – Я ее вижу второй раз в жизни. Кстати, в тот вечер, когда я тебя подобрал, меня обслуживала именно она.

– В «Пирах Лукулла»? – уточнила Алина. – Или…

– А где же еще? – строго прервал ее я, в который раз поражаясь, насколько это тонкая штука – бабье, совсем не уступающее звериному, чутье…

* * *

Пропустив Алину вперед, я вдруг вспомнил, что сегодня в почтовый ящик еще не заглядывал. Ага, «Зеркало недели» и…письмо. Екнуло сердце – не с развалинами ли замка Губкив этот конверт?

– Подожди, я мигом! – крикнул Алине, которая уже вошла в лифт.

Везет же мне на замки! На сей раз, правда, конверт был украшен воротами замка Потоцких в Ивано-Франковске. А почерк… Почерк все тот же: каллиграфический, дядин…

Алина письмо в моих руках приметила, но в расспросы не ударилась. Молодец! Я вообще-то страшно не люблю, когда люди суют нос не в свои дела.

Но, наверное, что-то в моем настроении изменилось – я прочел это в Алининых глазах. Пока она готовила чай на кухне, я расположился поудобнее в кресле и вскрыл конверт.

«Приветствую тебя, Эд, ты настоящий племянник своего дяди. Будь я на твоем месте, тоже первым делом навестил бы Жоржа Уласевича и Платошку Покамистова. Первому верь как самому себе, а вот второй похож на чемодан с двойным дном – что там, на самом дне его души, не сразу и распознаешь.

Что там, интересно, наговорили обо мне старые друзья? Жорка, небось, в простое и, думаю, всплакнул, когда вы…Ну, сам понимаешь…

А Платон, полагаю, напустил туману. Подозреваю, что ты ушел от него в некотором смятении. Да, у него со мной старые счеты, Платошка человек злопамятный и вряд ли простил мне один, честно скажу, грешок а, может, и грех моей молодости. Трава забвения в его сердце не произрастает…

Знаешь, Эд, я сейчас похож на пешехода, который по «зебре» переходит улицу, а на него одновременно, в нарушение всех правил, несутся две машины. Почему та, справа, хочет размазать его по асфальту, он, в принципе, догадывается, но вот отчего жаждет его крови та, что слева, неясно. Может, эти машины-убийцы и объедут бедного пешехода, по крайней мере, он на это надеется. Хотя… Хотя как раз все предвещает обратное.

А вообще, не бери всю эту чепуху в голову, Эд. Ты, наверное, не раз задумывался, зачем я затеял эту одностороннюю переписку. Во-первых, у меня создается впечатление, будто я вживую общаюсь с родным племянником. А во-вторых… Положа руку на сердце, признайся: ты ведь заинтригован этой головоломкой, верно? Ничего не поделаешь! Ты очень похож на свою мать, а мою сестру: пока не докопаешься до сути, не отступишь. Только прошу: будь осторожен, Эд…»