Czytaj książkę: «Исповедь маникюрши»

Name: Исповедь маникюрши
Author: Юлия Киреева

Czcionka:

Глава 1. Девочка с окраины

Пролог

Она запомнила этот день навсегда. Не потому, что случилось что-то грандиозное — в тот день случилось всё. Двадцать пятое июня выдалось душным, тяжёлым, как натянутая струна. Алиса сидела на старой кухне в футболке, которая помнила ещё школу, и смотрела в телефон. Экран горел ровно, без слёз, без криков. Просто сообщение: «Рома разбился». И всё. Дальше — тишина. Такая плотная, что можно было резать ножом.

Она не плакала. Она сидела и смотрела в одну точку на линолеуме, который мать клеила десять лет назад, и думала: «Как же так? Ему было двадцать три». А потом пришла подруга, бесцеремонно, без звонка, и сказала: «Одевайся. Мы идём». Алиса хотела отказаться, но сил не было даже на это. Она надела джинсы, сунула ноги в кеды и вышла за порог.

Она ещё не знала, что эта ночь перевернёт всё.

Глава 1. Девочка с окраины

Алиса родилась в городе, который никто не называл по имени — говорили просто «район». Серые пятиэтажки, облезлые качели во дворе, вечно мокрые подъезды, пахнущие кошками и дешёвым табаком. Её детство было не из тех, о которых пишут в книжках. Не было ни розовых платьев, ни дня рождения с тортом и воздушными шариками. Была мать — вечно уставшая, вечно на двух работах, с руками, пахнущими хлоркой и тестом из пекарни, где она мыла полы по ночам.

Отца Алиса почти не помнила. Только запах — смесь перегара и дешёвого одеколона, который он лил на себя, когда собирался «по делам». Дела эти всегда кончались одним: звонок из милиции, потом тишина на несколько месяцев, потом мать доставала из шифоньера конверт с сухими письмами, написанными казённым почерком. «Осуждён», «этапирован», «срок». Эти слова вошли в лексикон Алисы раньше, чем «уравнение» или «таблица умножения».

К семи годам она усвоила главное: рассчитывать можно только на себя. Мать, если честно, была не плохой — она была вымотанной. Она пыталась, как могла: кормила, одевала в секонд-хенде, водила в поликлинику. Но когда Алиса приходила из школы с четвёрками вместо пятёрок, мать не хвалила, а молча вздыхала. Когда Алиса приносила двойки — молчала ещё тяжелее. Разговоров по душам не было. Были только счета, квитанции, списки продуктов на месяц и вечное «нет».

Алиса росла одна. В прямом смысле: она сама готовила себе завтрак с шести лет, сама стирала свои носки, сама собирала портфель. В школе её считали странной — не потому что она была хуже других, а потому что другие ходили в кружки, носили новые рюкзаки, а у Алисы вечно были стёртые колени и дырявые кроссовки. Она быстро научилась защищаться: языком. Могла огрызнуться так, что учителя делали вид, что не слышали. Могла пошутить — и компания парней с задней парты принимала её за свою.

С девчонками ей было скучно. Они обсуждали мальчиков, косметику, секреты, которые Алисе казались глупыми. А мальчишки… с ними было просто. Они не лезли в душу, не спрашивали, почему у неё нет отца, почему она в одной и той же кофте третью неделю. Они гоняли мяч, играли в приставку, спорили о музыке. Алиса оказалась среди них своей — резкая, быстрая, с языком как лезвие.

Когда ей было десять, мать привела в дом мужчину. Дядя Витя. Работал на шиномонтаже, любил громкую музыку и чесать живот, сидя перед телевизором. Алиса сразу его невзлюбила. Не за что-то конкретное — просто он занял место на диване, где раньше сидела она с матерью. Мать вдруг стала другой: тише, покладистее, будто её подменили. Алиса чувствовала это как предательство.

Через два года, когда Алисе исполнилось двенадцать, мать родила. Девочку. Свету. Отчим ходил гоголем, мать светилась, а Алиса смотрела на этот спектакль из угла своей маленькой комнаты, которую ей выделили на время — на самом деле это была проходная, полтора метра на два, но она называла её своей.

С рождением сестры денег стало ещё меньше. Мать сидела в декрете, дядя Витя пил больше обычного, и Алиса впервые в жизни ощутила не просто бедность — а унизительную, липкую нищету. Когда в холодильнике оставалась только гречка на три дня, когда она стеснялась пригласить кого-то в гости, потому что дома воняло перегаром и пелёнками.

Глава 2. Школа, которая стала пыткой

Училась Алиса кое-как. Не потому что была глупой — она схватывала всё на лету, если ей было интересно. Но интересного в школе было мало. Учителя, которые давно сдались, программы, которые казались вырванными из другой жизни. Ей было проще прогулять, чем сидеть на уроке, где учительница говорила монотонным голосом о фотосинтезе.

Но настоящей пыткой было даже не отсутствие интереса, а те, кто стоял у доски. Учителя словно сговорились: стоило Алисе появиться в классе, как начиналось. Классная руководительница, пожилая женщина с вечно поджатыми губами, никогда не упускала случая напомнить:

— Дочка уголовника — чего с неё взять? Вся в отца пойдёт.

И при всём классе, не стесняясь, пророчила:

— Или за решётку сядешь, или на панель пойдёшь. Другой дороги таким, как ты, нет.

Одноклассники ржали. Кто-то поддакивал, кто-то просто отворачивался. Алиса научилась не показывать, как режут эти слова. Она сжимала кулаки под партой, кусала губы до крови, но не плакала. Ни разу при них. Если учительница позволяла себе такое, значит, можно всё. Другие подхватывали: на переменах шептались, обзывали «воровкой» и «шлюхой», хотя она не давала для этого ни малейшего повода.

Отец действительно сидел. То выходил, то снова заходил. Алиса почти не общалась с ним — редкие звонки, обещания, которые никогда не сбывались. Но клеймо «дочь уголовника» приклеилось намертво. Учителя смотрели с подозрением, родители одноклассников запрещали с ней дружить. Она и не стремилась. У неё была своя компания — ребята из соседних дворов, старше на два-три года. Они не спрашивали, кто её отец. Они просто принимали её как есть.

К восьмому классу она превратилась в ту, про кого говорят «трудный ребёнок». Формально — нет. Она не пила, не курила (тогда ещё), не дралась. Просто перестала ходить. Могла появиться раз в неделю, написать контрольную на тройку и снова исчезнуть. Классная руководительница вызывала мать, мать приходила красная, говорила: «Алиса, ну что ж ты делаешь?» Алиса молчала. Что она могла ответить? Что ей противно сидеть в классе, где её называют будущей проституткой? Что она устала слышать шёпот за спиной?

В десятом классе случилось то, что должно было случиться. После очередного прогула в две недели директор вызвал мать и сказал прямо: «Ваша дочь не подлежит обучению в этом учебном заведении. Мы вынуждены отчислить её за систематические пропуски без уважительной причины». Мать плакала в коридоре. Алиса стояла рядом, сжимая кулаки, и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Не от жалости к себе — от злости. На школу, на учителей, на эту дурацкую систему, которая ставила на ней крест в пятнадцать лет.

Она вышла из школы и больше туда не вернулась.

Глава 3. Первые деньги и первый стыд

После того как директор объявил об отчислении, Алиса молча вышла из школы. Мать осталась в коридоре — договариваться, просить, унижаться. Алиса не ждала. Она села на лавочку у крыльца, сжалась в комок и уставилась в землю. В голове было пусто. И вдруг — откуда-то из глубины, не вовремя — всплыло то лето. Лето, когда ей было двенадцать и она впервые заработала сама.

Она закрыла глаза и провалилась в воспоминание.

Алисе было двенадцать, когда она впервые заработала сама. Стояло лето — жаркое, душное, с долгими днями и короткими ночами. Школа кончилась, каникулы тянулись бесконечно, и во дворе было полно ребят. Кто-то уезжал в лагеря, кто-то болтался без дела, а Алиса смотрела на пустой холодильник и понимала: надо что-то делать. Время было — каникулы, а значит, можно попробовать подработать.

Отчима посадили за воровство, когда Света была ещё совсем крохой — всего три месяца от роду. Во дворе шептались: «налетел на склад», «взяли с поличным», «светит большой срок». Мать ходила к следователю, умоляла, ссылалась на маленького ребенка, но её даже на порог не пустили. Вернулась она с пустыми руками и с новыми морщинами, которые легли вокруг губ глубокими складками.

Алиса помнит тот день, когда мать впервые после всего закрылась в туалете и плакала. Это было через несколько дней после того, как отчима увели. Света только что заснула в своей люльке — крошечная, беспомощная, с кулачками, сжатыми у лица. Мать кормила её из бутылочки, а потом, поставив пустую бутылку на стол, тихо вышла. Алиса услышала, как щёлкнул замок в туалете. Сначала ей показалось, что это вода шумит в трубах. Но звук был другим — глухим, прерывистым, похожим на всхлипы. Алиса замерла, прислушалась. Это был плач. Не тот громкий, отчаянный крик, которым мать провожала отчима, когда его уводили, — а тихий, почти беззвучный, как будто человек давит в себе что-то, что рвётся наружу и ломает рёбра. Всхлипы доносились из-за закрытой двери.

Алиса тихонько подошла, остановилась у порога. За дверью было темно, щель под ней не пропускала света. Она слышала, как мать тяжело дышит, как сглатывает, как снова сжимается от рыданий. Иногда между всхлипами проскальзывали слова — неразборчивые, сдавленные, словно мать разговаривала сама с собой или с кем-то, кого Алиса не могла видеть. Потом наступила тишина, а потом снова — глухой, надрывный стон, от которого у Алисы сжалось сердце.

Она стояла, прижавшись лбом к косяку, и не знала, что делать. Постучать? Уйти? Сделать вид, что не слышит? Ей было двенадцать, и она вдруг поняла, что мир взрослых — это не что-то далёкое и непонятное. Это вот эта дверь, за которой её мать, сильная и выносливая женщина, рыдает от бессилия, потому что не знает, как жить дальше. Как кормить двух детей, когда в кармане ни копейки, а в холодильнике — пустота. Как платить за квартиру, как покупать Свете молоко, как вообще протянуть до завтра.

Алиса не постучала. Она тихонько отошла, села на табуретку на кухне и обхватила себя руками. Она не плакала. Внутри что-то затвердело, сжалось в комок, который потом будет сидеть в груди и напоминать о себе каждый раз, когда будет трудно. В тот момент она поняла: мать не справится одна. И если никто не придёт на помощь, придётся помогать самой. Хотя она всего лишь ребёнок. Хотя ей всего двенадцать.

С того дня в доме поселилась тишина. Не мирная, а какая-то придавленная, как будто на плечи всем навалилась бетонная плита. Мать перестала звать подруг, перестала выходить во двор. Она сидела в декрете со Светой, и деньги, которые раньше хоть иногда приносил отчим, исчезли совсем. Алиса не знала, что такое алименты, но знала, что мать ходила в какую-то контору и возвращалась оттуда с пустыми руками. «Нет у него работы, — говорила мать, глядя в окно. — Не с чего платить».

Алиса тогда плохо понимала, что значит «сидеть». Для неё это было что-то далёкое, взрослое, страшное. Но очень быстро она узнала, что это значит для них. Это значило, что мать больше не покупала ей новые колготки, а штопала старые, пока они не превращались в сплошные рубцы. Это значило, что в доме перестали появляться гости, а соседки при встрече отводили глаза. Это значило, что в школе учителя стали смотреть на неё как-то иначе — с тем особенным выражением, которое она потом научилась распознавать мгновенно: «из неблагополучной семьи», «у неё и отчим — уголовник». Её не трогали, но и не жалели. Просто ставили в пример другим: «Вот, смотрите, к чему приводит воровство».

Мать начала работать уборщицей в нескольких местах, но денег хватало только на самое необходимое. А «самое необходимое» с каждым месяцем становилось всё меньше. В холодильнике всё чаще поселялась пустота — та особенная пустота, когда открываешь дверцу, а оттуда пахнет не едой, а старым пластиком и морозцем, который давно уже не держит. На полках стояли банка с прогорклым маслом, начатая пачка маргарина да засохшая горбушка хлеба. Алиса научилась не смотреть на пустые полки. Она научилась не слышать, как урчит в животе. Но хуже всего было смотреть, как мать разводит сухое молоко в бутылочке — разводит так, что смесь становится почти прозрачной, лишь слегка белесой, и говорит: «Ей пока хватит, она маленькая». Света хватала соску и жадно сосала, но потом всё равно плакала. И тогда мать брала её на руки, качала и тихо, почти беззвучно плакала сама.

Алиса смотрела на это и чувствовала, как внутри что-то переворачивается. Не жалость даже — что-то более острое, болезненное. Ей хотелось крикнуть: «Перестань! Я что-нибудь придумаю!» Но она ничего не могла придумать. Ей было двенадцать.

Во дворе крутились свои — старшеклассники, у которых уже были взрослые, скользкие понятия о жизни. Они не учились, они «делали деньги». Алиса знала, что некоторые из них уже «сидели», но это не пугало её. Она вообще перестала бояться этих слов после того, как отчима увезли. Страх стал каким-то притупленным, будто её организм берёг нервы для чего-то более важного. Ребята торговали на рынке — солнцезащитными очками, которые хозяин возил из-за границы. Обычная для девяностых история. Алиса часто тёрлась рядом с ними — не потому что хотела дружить, а потому что там иногда перепадала жвачка или чипсы.

Однажды старший, парень по кличке Бормота (за его манеру говорить невнятно, сквозь зубы), окинул её цепким взглядом. Она стояла у подъезда, обхватив себя руками, чтобы не так хотелось есть, и смотрела, как они пересчитывают выручку.

— Слышь, худышка, — сказал Бормота, кивнув в её сторону. — Хочешь подзаработать? Будешь стоять на рынке в проходе, предлагать очки. Три штуки продашь — получишь сто рублей.

Сердце у Алисы ухнуло вниз, а потом забилось где-то в горле. Сто рублей. Она видела, как мать покупала буханку хлеба за шесть рублей, пачку масла — за пятнадцать. Сто рублей — это был пакет продуктов.

— Я согласна, — выпалила она, даже не спросив ни о чём.

Бормота усмехнулся, хлопнул её по плечу тяжёлой ладонью:

— Завтра в шесть у рынка. Не ссы, не воруй — и всё будет тип-топ.

Она кивнула и пошла домой, чувствуя, как поджилки трясутся. Не от страха перед рынком — от страха, что мать узнает. Что мать посмотрит на неё тем же взглядом, каким смотрела на отчима после того, как его увели. В этом взгляде было что-то такое, от чего хотелось провалиться сквозь землю. Но Алиса пересилила себя. Голод оказался сильнее. К тому же летом каникулы — школа не мешает, можно работать каждый день.

Рано утром, когда солнце только начинало припекать, а воздух уже обещал зной, она бесшумно выскользнула из квартиры. Босые ноги скользнули в разношенные сандалии. В кармане лёгких летних штанов лежала сложенная авоська — на всякий случай. Она шла через двор, и её никто не видел. Или ей так казалось.

Рынок встретил её запахом гнилых овощей, сырой брезентовой тряпки и матом. Это был другой мир — быстрый, злой и голодный, как и она сама. Бормота сунул ей в руки раскладку — картонку с натянутыми на ней пятью парами очков. Пластмассовые дужки пахли химией, стёкла были мутноватыми, но на солнце они блестели красиво.

— Стой в проходе, — велел Бормота, не глядя на неё. — Не уходи. Если мент или рэкетиры — ори. Но лучше беги. Мы тут не при делах.

Алиса кивнула и пошла в проход между ларьками с мясом и палаткой с носками. Встала, вцепившись пальцами в картонку так, что побелели костяшки. Она сжималась от каждого толчка прохожего. Вокруг орали торговки: «Курочка, курочка, бери курочку!», «Свежее мясо!» — а она, чувствуя, как к горлу подступает тошнота от стыда, открыла рот.

— Очки... — еле слышно прошептала она. — Солнцезащитные.

Никто не слышал. Люди текли мимо, как мутная река, задевая её плечами, сумками. Кто-то толкнул так сильно, что очки чуть не посыпались на грязный асфальт. Алиса стиснула зубы. Она не заплачет. Она не имела права реветь. Она работала.

Взяв себя в руки, она сделала глубокий вдох и выкрикнула, перекрывая рыночный гул:

— Очки! Недорого! Солнцезащитные!

Голос дрожал и срывался, но это был уже крик. Мимо проходила женщина в лёгком льняном платье. Она остановилась, окинула Алису взглядом с ног до головы — задержалась на застиранной футболке, вылезающей из потертых штанов, на острых коленках, ободранных о старую парту. Взгляд был не злым, а каким-то... брезгливо-жалостливым. Именно такой взгляд Алиса видела у учительницы, когда та говорила: «Ну что взять с этой семьи».

— Чья же ты, девочка? — спросила женщина, беря очки. — Мать знает, чем ты тут занимаешься?

Алиса вспыхнула. Ей захотелось провалиться сквозь землю. В этом вопросе было что-то гадкое, словно она стояла тут не с очками, а с чем-то постыдным. Словно она уже была такой же, как её отец и отчим.

— Знает, — соврала она, глядя в сторону. — Она велела.

Женщина поморщилась, покачала головой, бросила на прилавок смятую купюру, взяла очки и ушла, громко цокая каблуками. Алиса смотрела на купюру. Сто рублей. Она взяла её, сунула в карман — это не её деньги, а выручка. Вечером она отдаст их Бормоте.

День клонился к вечеру. Рынок постепенно затихал — торговки сворачивали товар, подсчитывали выручку, переругивались. Жара спала, но асфальт ещё дышал теплом. Алиса стояла на своём месте, прижимая ладонью карман с деньгами.

— Эй, худышка, — раздалось за спиной.

Она обернулась. Бормота подошёл незаметно, как всегда, — скользкий, быстрый, с вечно прищуренными глазами. Он кивнул на её раскладку:

— Сколько?

— Одни, — тихо сказала Алиса. — Сто.

Достала мятые деньги, протянула ему. Бормота взял, сунул в свой карман, не пересчитывая. Потом окинул её взглядом — задержался на бледном лице, на тонких руках, на том, как она еле держится на ногах.

— Есть хочешь? — спросил вдруг.

Алиса хотела сказать «нет», как учила мать — не брать чужое, не просить. Но живот предательски заурчал, громко и жалобно. Она покраснела.

— Я... у меня нет денег, — выдавила она.

— А я что, слепой? — Бормота усмехнулся, но без злости. — Знаю, что нет. Иди за мной.

Он развернулся и пошёл в глубь рынка, к рядам с едой. Алиса потопталась, потом двинулась следом. Бормота подошёл к ларьку, где продавали чебуреки и горячую кукурузу, бросил продавцу:

— Два чебурека и бутылку «Буратино».

Продавец — лысый дядька с прокуренными усами — кивнул, засуетился. Через минуту Бормота сунул Алисе тёплый, пахнущий мясом и маслом свёрток и холодную шипучую бутылку.

— Жри, — коротко бросил. — Завтра приходи. Не ссы, прорвёмся.

И ушёл, не оглядываясь, растворился в вечерней толчее. Алиса осталась стоять с чебуреком в руке. Только когда он скрылся из виду, она откусила маленький кусочек — горячий, хрустящий, невероятно вкусный. И заплакала. В первый раз за день. Не от стыда и не от боли. А от того, что кто-то, кому она была никем, просто заметил, что она голодна.

Шла домой она с ощущением, которое пугало своей новизной: она что-то значит. Она не просто лишний рот, которого нужно кормить, — она может помочь. Алиса верила, что у неё получится.

На следующий день, когда она пришла на рынок, Бормота хмуро сунул ей в ладонь десять рублей.

— За выход, — буркнул. — Чтоб не сдохла с голоду. И не вздумай прогуливать — тогда платить не буду.

Алиса сжала монету в кулаке. Десять рублей — это полбуханки хлеба или проезд на трамвае туда и обратно. Она спрятала деньги в карман и кивнула.

С того дня она знала: каждый выход на рынок приносит ей десятку. А если продаст трое очков — получит ещё сотню. Это было честно. И это заставляло её вставать даже в те дни, когда ныло всё тело и хотелось спать.

Она работала как заведённая. Кричала громче других, зазывала прохожих, вертела очки на солнце. Она запомнила все уловки: как улыбнуться, чтобы не спугнуть покупателя, как сделать вид, что очки последние, как сбавить цену на пять рублей, если человек колеблется. Она больше не сжималась от каждого толчка — научилась держать удар. Её голос окреп, руки перестали дрожать.

Но главное — она ждала свои первые большие деньги и представляла. Она представляла так ярко, что во рту появлялся вкус колбасы и сладкой газировки. А ещё — конфеты-подушечки. Или чупа-чупс для Светки. Или даже маленькую погремушку, чтобы малышка улыбнулась.

За две недели она выходила на рынок пять раз. И продала шесть пар очков.

Когда Бормота в тот вечер пересчитал выручку, он посмотрел на неё по-новому — уважительно, что ли. Сплюнул сквозь зубы на землю, полез в карман и отсчитал:

— Десять рублей за каждый выход — это пятьдесят. За шесть очков — две тройки, по сотне за каждую, это двести. Итого двести пятьдесят.

Он протянул ей хрустящие купюры — две сотенные и одну пятидесятирублёвую. Затем напомнил:

— Ты, главное, если легавые придут — дуй. Схватят — молчи, мы тебя не знаем. Поняла?

— Поняла, — ответила Алиса, сжимая в кулаке двести пятьдесят рублей.

Она знала, что значит «легавые» — это милиция. Она знала, что за торговлю в неположенном месте могут забрать. И тогда все узнают. И мать узнает. И во дворе будут говорить: «А дочка-то того, вслед за отчимом тянется». От этой мысли ей становилось душно, но двести пятьдесят рублей грели карман. Это было больше, чем мать иногда приносила с работы за неделю.

В тот день она не пошла домой сразу. Она поехала на Центральный рынок — на трамвае, зажав деньги в кулаке. Ей хотелось купить что-то настоящее, сытное. Она ходила между рядов, пересчитывая в уме каждую копейку. Пакет молока — двенадцать рублей. Бутылка кефира — десять. Свежий укроп — пахнущий так, что кружилась голова, — три рубля. Редиска — красная, упругая, — пять. Яйца она выбирала долго, подсвечивая фонариком, чтобы не попалась тухлятина. Картошку — килограмм на жарёху и ещё килограмм для окрошки. И, зажмурившись от жадности, — кусок докторской колбасы.

Она уже видела, как будет резать её ровными кубиками, как будет заливать кефиром, как будет нюхать свежий укроп и чувствовать себя почти счастливой.

На оставшиеся мелочи она купила себе немного конфет-подушечек и Светке маленькую погремушку — дешёвую, пластмассовую, но яркую.

На всё ушло двести пятьдесят рублей. Осталась мелочь, но Алиса не жалела. Она неслась домой, прижимая авоську к груди, чтобы не разбить яйца, и думала только об одном: успеть до маминого прихода.

Дома было тихо. Мать на работе, отчима нет — и не будет ещё долгих лет. Света была с бабушкой — та иногда приходила помогать, хотя жила отдельно. Алиса, чувствуя себя взрослой хозяйкой, засучила рукава и принялась готовить . Она нарезала колбасу и овощи кубиками, стараясь, чтобы они были ровными, как в журналах. Картошку начистила так, что осталась тоненькая кожурка, и нажарила целую сковороду — с луком, до золотистой корочки. Запах стоял такой, что даже Света заворочалась во сне.

Бабушка вышла из комнаты, пощупала картошку, понюхала окрошку и спросила строго:

— Алиса, откуда деньги?

Алиса выпрямилась, посмотрела бабушке прямо в глаза и сказала гордо:

— Заработала.

Бабушка покачала головой, но ничего не ответила — только вздохнула и ушла обратно к Свете.

Когда мать, уставшая, с осунувшимся лицом, переступила порог, на столе уже стояла тарелка с дымящейся картошкой, миска окрошки, нарезанный хлеб. Мать замерла на пороге. Сняла потёртые ботинки и прошла к столу. Алиса стояла у плиты, вытирая руки о полотенце, и ждала. Внутри всё дрожало.

— Это что? — спросила мать, и голос её был пустым. Она смотрела не на еду, а на Алису.

— Я заработала, — сказала Алиса. Она хотела, чтобы голос звучал твёрдо, но он предательски дрогнул. — На очках. На рынке.

Мать долго молчала. Алиса видела, как в её глазах мелькает что-то — гнев? стыд? облегчение? — но мать подавила это. Она села за стол, медленно, как будто у неё болело всё тело, положила себе картошки и тихо сказала:

— Спасибо, дочка.

Это «спасибо» прозвучало тяжелее любого крика. Алиса вдруг поняла, что переступила какую-то черту. В этой кухне, пахнущей укропом и жареным луком, они поменялись ролями. Мать больше не была единственной защитницей. Алиса больше не была просто ребёнком. Она стала тем, кто приносит в дом деньги. Тем, кто кормит.

В тот вечер она ела окрошку и чувствовала не только сытость. Она чувствовала гордость. Такую гордость, которая поднимается из желудка и распирает грудную клетку. Впервые в жизни она не была обузой. Она могла. Она смогла.

Но вместе с гордостью пришёл и тот самый первый стыд. Стыд за то, что мать, которая должна была защищать её от всего этого, вынуждена благодарить двенадцатилетнюю дочь. Стыд за то, что она врала чужим людям на рынке. Стыд за то, что она стояла там, где когда-то, может быть, стоял отчим — только он воровал, а она продавала, но разница казалась такой зыбкой, такой пугающе тонкой. И самый главный стыд — за то, что, заработав эти деньги, она чувствовала себя сильнее матери. Сильнее той женщины, которая одна тащила двоих детей, которая не высыпалась, не доедала, которая каждый день ходила на работу, зная, что вечером снова будет пустой холодильник.

Алиса лежала в ту ночь, обняв оставшуюся мелочь, и слушала, как мать возится на кухне, убирая посуду. Света посапывала в своей кроватке. И Алиса знала: завтра она встанет и снова пойдёт на рынок. Потому что это единственное, что она умеет теперь, чтобы выжить. И чтобы мать больше никогда не плакала по ночам.

Алиса открыла глаза. Вокруг снова была школьная лавка, сухой асфальт, мать, выходящая из дверей с красным заплаканным лицом. Три года прошло с того лета. Она выросла, но та двенадцатилетняя девчонка с рынка никуда не делась.

— Пойдём, — тихо сказала мать.

Алиса кивнула и поднялась. Она не знала, что будет завтра. Но знала, что уже однажды выжила — и тогда, в двенадцать, и сейчас.

Глава 4. Нулевая

Сентябрь тянулся резиной.

Алиса давно перестала считать дни после отчисления. Сначала было страшно. Потом — стыдно. А после пришло худшее — пустота. Она просто существовала: вставала, завтракала остатками из холодильника, помогала матери с маленькой Светой, а в остальное время сидела на кухне и смотрела в окно.

Оксана устроилась посудомойщицей в кафе на набережной. Денег платили мало, но она приносила домой еду, которую не доели посетители. Алиса не брезговала. В квартире пахло жареной картошкой, старыми тряпками и иногда — перегаром, если мать позволяла себе лишнего.

Света пошла в детский сад. Трёхлетняя сестра постоянно хныкала, не хотела уходить домой, когда Алиса забирала её в шесть вечера. Они шли через парк: малышка тащила розового игрушечного жирафа, старшая несла рюкзак с мокрыми колготками и сменкой. Дома Алиса кормила сестру макаронами с сосиской, включала мультики про фей Винкс и садилась на подоконник.

В тишине.

Мать постепенно начала водить к себе подруг и не только.

Сначала приходили такие же уставшие — с красными лицами и историями про «он меня бросил». Пили пиво, иногда что покрепче, закусывали чипсами или селёдкой, громко смеялись. Алисе гости нравились. Не потому, что были интересными. Потому что приносили вкусности: шоколадные батончики, печенье, сухарики или газировку.

— Иди к сестре, — выпроваживала её Оксана, когда разговор становился слишком взрослым.

Алиса уходила в комнату, ложилась рядом со спящей Светой и смотрела в потолок. Сквозь стену слышала приглушённый смех, звон бутылок, незнакомый мужской голос. Кто-то из знакомых матери. Потом — скрип дивана.

Ей было пятнадцать. Она понимала больше, чем следовало.

И чувствовала себя чужой.

С матерью они никогда не были близки. Отца Алиса не помнила — только запах. Всё остальное знала с чужих слов. Когда ей было три, его посадили в первый раз. Оксана ждала, ездила на свидания, плакала. А через год подала на развод: «Хватит, я не тюремная жена». Больше отец в их жизни не появлялся. Иногда приходили «письма счастья» — повестки или послания из колонии, но мать рвала их и выбрасывала в мусорное ведро.

Потом появилась Света — от другого мужчины, который ушёл, когда девочке не было и года. Но младшая родилась пухлощёкой, голубоглазой. Свету было жалко. Света требовала заботы. А Алиса — уже нет.

Вся любовь, оставшаяся в Оксане, уходила в младшую дочь.

Алиса стала ощущать себя ненужной. Совсем.

В пятницу вечером у матери намечался корпоратив: кухня закрывалась, начальник позвал отметить. Оксана долго крутилась перед зеркалом, накрасилась, надела блузку, которую не доставала полгода.

— Ты со Светой сидишь, — бросила она Алисе. — Я приду поздно.

— А если она плакать будет?

— Успокоишь. Ты же у меня умная.

Оксана чмокнула Свету в лоб, на старшую даже не взглянула. Но у порога вдруг обернулась:

— Ладно, я бабушку попросила прийти. Чтобы ты не ныла.

— Я не ныла.

— Вот и молодец.

Мать ушла. Через час явилась бабушка — мать Оксаны, пожилая женщина с вечно уставшим лицом и трясущимися руками. Она работала на заводе. Тихая, почти незаметная, разулась, погладила Алису по голове и сказала:

— Иди гуляй, если хочешь. Я со Светой посижу.

— Мама велела сидеть.

— А я говорю — иди. Ты молодая. Не сиди в четырёх стенах.

Алиса растерялась. Она не привыкла, чтобы ей разрешали. Обычно её либо заставляли, либо не замечали. Свобода свалилась на плечи внезапно и тяжело.

И тут зазвонил телефон.

— Алиска? — голос знакомый. — Ты чего дома киснешь? Выходи.

Это был Максим. Пересекались пару раз в компании на районе. Лет семнадцати или восемнадцати — высокий, с наглой улыбкой, в дырявых кроссовках и странной причёской. Постоянно курил и травил байки про ночные покатушки.

— Бабушка пришла, — ответила Алиса. — Можно, наверное.

— Вот и отлично. У меня тачка есть. Покатаем.

Она не хотела. Но внутри что-то щёлкнуло. Тоска. Одиночество. Желание почувствовать себя живой, а не декорацией на кухне.

— Через десять минут у подъезда.

«Копейка» оказалась белой, без правого зеркала, с выбитым глушителем. В салоне пахло бензином и дешёвой «ёлочкой». Максим сидел за рулём и ухмылялся.

— Садись, красавица.

Алиса села. Дверь закрывалась с двойным усилием. Замок зажигания отсутствовал — проводка выведена на тумблер под приборной панелью. Максим щёлкнул — машина чихнула и завелась.

— Права есть? — спросила Алиса.

— А зачем? Я лучше без них езжу.

Он нажал на газ. «Копейка» дёрнулась и вылетела на дорогу.

Они катались по ночному городу. Ветер в открытое окно трепал волосы. Максим включил русский рэп — басы разрывали динамики. Потом положил руку ей на колено. Она не убрала.

— Красивая ты, — сказал он. — И не тупая, как другие.

Алиса улыбнулась. Впервые за месяц она чувствовала себя не нянькой, не отчисленной, не лишней. Просто девушкой.

Они выехали на Вогрэссовский мост. Фонари мигали, асфальт блестел после недавнего дождя. Впереди стояли гаишники с полосатым жезлом.

— Макс, тормози, — Алиса вжалась в сиденье. — У нас же прав нет.

— Расслабься, ща уйдём.

Он нажал на газ. «Копейка» взревела.

— Макс, серьёзно! — голос сорвался. — Остановись!

— Держись, детка.

Инспектор вышел на дорогу, поднял жезл. Максим не сбросил скорость, вывернул руль влево, пытаясь обойти патруль по встречной. Машину занесло на мокром асфальте.

Алиса закричала.

Удар вышел глухим, жёстким.

«Копейка» не вписалась в поворот, вылетела на обочину и врезалась в старую берёзу. Алиса ударилась головой о торпеду — перед глазами вспыхнули белые точки, на лбу выступила кровь. Капот сложился гармошкой, из радиатора повалил пар.

— Беги! — заорал Максим, выскакивая наружу. — Беги, быстро!

Алиса вывалилась следом. Сзади раздавались крики, свисток, топот. Максим уже мчался к лесополосе. Она свернула в другую сторону, перепрыгнула канаву, порвала штаны о куст, упала в грязь. Вскочила. Бежала, не разбирая дороги.

— Стоять! — тяжёлый мужской голос за спиной.

Кто-то схватил её за шкирку. Алиса рухнула лицом в сырые листья. Руки скрутили за спину.

— Ещё одна малолетка, — выдохнул инспектор. — Документы есть?

Она молчала. Тряслась так, что зубы стучали.

В отделе полиции пахло хлоркой, окурками и страхом.

Алису посадили в комнату для задержанных: голые стены, решётка на окне, шаткий стул. Дежурная — женщина лет пятидесяти с уставшим лицом — посмотрела без жалости.

— Звони родным.

Алиса набрала номер матери. Трубку взяли не сразу. На фоне гремела музыка, слышался смех, звон стаканов.

— Мам… — голос дрожал. — Меня менты забрали. Машина угнанная. Я в отделении.

— Ты чё, сдурела совсем? — Оксана была пьяна, но слова выговаривала ещё чётко. — А Света? Ты её с кем оставила?

— С бабушкой. Ты же сама её позвала.

— Ну и сиди тогда. Чего мне-то звонишь?

— Мам, пожалуйста…

— Ладно, говори, в каком ты отделе. Сейчас приедем.

Мать явилась через час.

Вместе с ней ввалилась компания: трое подвыпивших мужчин и женщина в блестящей кофте. Переговорили с дежурным. Тот развёл руками: «Документов нет, машина в угоне. Пока не разберёмся — не отпустим. Возраст несовершеннолетний, мать должна быть рядом».

Оксана посмотрела на дочь. Долгий, тяжёлый взгляд. Потом обернулась к своим:

— Ну, если не отпускают — мы поехали дальше. У нас баня заказана.

— Мам… — тихо выдохнула Алиса.

— Что «мам»? Сама виновата.

Дверь хлопнула. Каблуки застучали по плитке и стихли.

Алиса в пятнадцать лет впервые осталась одна в полицейском участке до утра. Сидела на той же скамейке, обхватив колени руками, и смотрела на грязный линолеум. Дежурный молча принёс кружку чая — дешёвый «Принцесса Нури», без сахара, в пластиковом стаканчике. Она не пила. Просто смотрела на дверь, в которую вышла её мать. И не могла поверить.

Родная мать бросила её здесь. В полиции. В пятнадцать лет. Сама уехала в баню.

Она не плакала.

Нулевая. Ноль внимания.Ноль любви. Ноль отсчёта новой жизни. Той, где она будет сама за себя.

Глава 5. Отпечатки

Ночь в отделе тянулась бесконечно. Алиса сидела на той же деревянной скамейке, прижимая колени к груди, и смотрела в одну точку на стене. Дежурный — усатый дядька по фамилии Щерба, как она прочитала на бейджике, — пару раз подходил, проверял, не сбежала ли. Но бежать было некуда. И незачем.

Она рассказала всё. Всё, что знала про Максима: как зовут, откуда он, где познакомились, что предложил покататься, что прав у него не было, что машину он взял — она даже не спросила откуда, просто поверила. Протокол заполняли долго. Вопросы сыпались один за другим: «Где живёт?», «Кто родители?», «Номер телефона?», «Почему согласилась?» Алиса отвечала тихо, иногда сглатывая комок в горле.

Страх сидел глубоко внутри — холодной тяжестью в животе. Она боялась не полиции. Она боялась, что Максим тоже попался. Боялась, что его посадят. Боялась, что её саму поставят на учёт. И больше всего боялась, что мать вернётся — трезвая и злая.

Она только пила воду из кулера — маленькими глотками, чтобы не стошнило.

Она хотела домой. Так сильно, что сводило скулы. Не в ту квартиру, где мать пьёт на кухне с мужиками, а домой — в детство, где пахло пирожками и где её никто не бросал. Но такого дома не было уже давно.

Утром — около восьми — её посадили в серый «уазик» с решёткой на окнах и повезли в другой отдел, побольше, в центре района. Там её встретил седой мужчина в форме — капитан, с короткой стрижкой и усталыми глазами. Завёл в кабинет с белыми стенами и железным столом.

— Садись, — кивнул он на стул.

Алиса села. Мужчина взял её за руку — сухую, холодную, дрожащую — и прокатил пальцами по чёрной подушечке с краской. Потом перенёс отпечатки на картонку. Сначала одну руку, потом вторую. Каждый палец отдельно, с нажимом, чтобы вышло чётко.

— Сильно не бойся, — сказал он, заметив, как Алиса замерла. — Это не навсегда. По базе пробьём, нет ли чего за тобой. Если больше не дурачилась — отпустим.

— Я не дурачилась, — тихо ответила Алиса. — Я просто поехала покататься.

— Ну-ну.

Через час проверка закончилась. Ни судимостей, ни приводов, ни учёта. Только эта ночь. Капитан вздохнул, подписал бумагу и сказал:

— Всё, иди. И больше не связывайся с угонщиками.

Алису выпустили на улицу. Утро было серым, мелкий дождь смешивался со слякотью под ногами. Сентябрьский ветер пробирал до костей. Денег на автобус не было. Она пошла пешком через весь район — сорок минут. В отсыревших кедах, в тонком пальто и рваных, заляпанных грязью штанах, в которых бежала ночью через канаву.

Когда она открыла дверь квартиры, в коридоре пахло вчерашним дымом и жареной картошкой. Мать ещё спала — в комнате, на разложенном диване, уткнувшись лицом в подушку. Рядом на тумбочке стояла полупустая полторашка минералки и тарелка с огрызками. На кухонном столе громоздились грязные стаканы, пустые бутылки из-под пива и пепельница, полная окурков. Видимо, после бани компания решила продолжить здесь.

Светы не было. Бабушка, как всегда, забрала её на выходные — чтобы мать «отдохнула». Алиса тихо разулась, прошла на кухню, села на табуретку. Голова гудела. Руки всё ещё пахли типографской краской — отпечатки смылись не до конца.

Через час мать заворочалась. Послышалось кряхтенье, потом шарканье тапок. Она появилась в дверях кухни — заспанная, с опухшим лицом, в старой ночной рубашке в цветочек.

Посмотрела на Алису. Долго. Молча.

Потом усмехнулась — невесело, с какой-то брезгливостью — и бросила:

— Ну что, вернулась, бродяжка?

Голос был равнодушный, будто спрашивали, пришла ли кошка с улицы. Ни страха, ни злости, ни сожаления. Просто констатация факта.

Алиса ничего не ответила. Она смотрела на свои руки — на грязные ногти, на потрескавшуюся кожу.

А потом подняла глаза на мать — и впервые за пятнадцать лет не почувствовала ни боли, ни обиды, ни желания заплакать. Внутри поднялось что-то другое. Горячее. Чужое. Она смотрела на эту женщину с опухшим лицом и перегаром — и ненавидела её. Впервые. Ясно. Спокойно. До дрожи в пальцах.

Внутри что-то щёлкнуло и замерло.

Глава 6. Мне все равно

Глава 6. Труба

После ночи в отделе Алиса просидела дома неделю.

Она не ходила гулять — боялась, что Макс узнает про её показания. Внутри сидел тупой, грызущий страх: а вдруг его уже отпустили? Вдруг он бродит по району и ищет её?

Дома было скучно. Тоскливо. Душно, хотя октябрь выстудил окна.

Домашние дела — садик за Светой (утром отвести, вечером забрать, накормить кашей, уложить спать), готовка по дому (суп из того, что есть, макароны с тушёнкой), уборка, стирка. Мать не разговаривала с ней. Совсем. Будто Алиса стала прозрачной. Проходила мимо, курила у форточки, смотрела сериалы с мутными глазами.

Обстановка давила. Стены как будто съезжались.

На пятый день Света спросила:

— Алис, а почему мама на тебя злится?

— Не злится, — ответила Алиса. — Она просто устала.

Света подумала и сказала:

— А ты меня не бросай.

— Не брошу.

Света прижалась плечом, и Алиса вдруг поняла, что эту маленькую, тёплую сестру она ненавидеть никогда не сможет. В отличие от матери.

В один из дней кончился хлеб. И стиральный порошок. И терпение.

— Схожу в магазин, — сказала Алиса в пустоту.

Мать не ответила — она спала днём, свернувшись калачиком на диване.

Алиса натянула джинсы, свитер с катышками, куртку на молнии. Денег было впритык: на батон, пачку пельменей и самое дешёвое мыло. Она вышла во двор.

Октябрь ударил в лицо сырым ветром. Двор был серым, мокрым, с лужами, в которых плавали жёлтые листья. Алиса пошла к магазину через арку — и нос к носу столкнулась с тремя парнями.

Рома, Паша и Антон. С соседнего двора.

Они были на три-четыре года старше Алисы — уже не пацаны со двора, а почти взрослые, с низкими голосами и уверенными жестами. Раньше она иногда болтала с ними на лавочке, когда они пили пиво и слушали музыку. К ней относились как к «своей», потому что Алиса не ныла и умела молчать.

Но сейчас она чувствовала себя чужой среди своих.

— О, Алиска! — Рома первый заметил её. — Ты куда пропала? Неделю не видно было. Мы уж думали, тебя закрыли.

— Да так, — Алиса опустила глаза. — Дома сидела.

— Слышали про Макса, — Паша сплюнул в сторону. — Говорят, его менты замели. За угон.

Алиса побледнела. Сердце ёкнуло и забилось где-то в горле.

— А… что с ним?

— Да пока не знаем. Ты чё так перепугалась? — Антон прищурился. — Ты же с ним каталась, да? Наслышаны.

Алиса поняла: скрывать бесполезно. Они и так всё знают. Слухи в районе расходятся быстро.

Она выдохнула и рассказала. Коротко, сухо, как тот протокол. Про остановку, про отдел, про дактилоскопию, про то, что она всё рассказала. Про ночь на скамейке. Голос не дрожал — Алиса сама удивилась.

Когда она закончила, Рома покачал головой.

— Дура ты. Совсем дура.

— Он уже знает? — тихо спросила Алиса.

Рома посмотрел на неё тяжело.

— А ты как думала? Такие вещи не скрываются. Макс уже всё знает. Сказал, что найдёт тебя.

У Алисы похолодело внутри. Ноги стали ватными. Страх, который до этого просто сидел где-то в груди, вдруг поднялся к горлу.

— Но мы пообещали всё уладить, — добавил Паша, сплюнув в сторону. — Поговорим с ним по-мужски. Не бери в голову.

Darmowy fragment się skończył.