Czytaj książkę: «Звезды как пыль»

Глава первая
Бормотание спальни

Спальня тихонько бормотала. Звук был почти ниже порога слышимости: едва различимый, неравномерный, но при этом безошибочно узнаваемый и просто убийственный.

Но не это разбудило Байрона Фаррилла, не это вытащило его изнутри тяжелого, изнурительного сна. Он беспокойно повертел головой из стороны в сторону, тщетно пытаясь отрешиться от звучавшего через равные промежутки времени «бз-з-з» со стороны прикроватной полки.

Не разжимая век, он неловко протянул руку к кнопке и нажал ее.

Из динамика тут же донесся голос. Он был резким и громким, но Байрон смиренно не стал уменьшать громкость.

Голос произнес:

– Могу я поговорить с Байроном Фарриллом?

Байрон сонно проговорил:

– Слушаю вас. Что вам нужно?

– Могу я поговорить с Байроном Фаррилом? – повторил голос взволнованно.

Глаза Байрона открылись в непроницаемой темноте. Он ощутил неприятную сухость во рту и едва заметный запах, наполнявший комнату.

– Слушаю, – повторил Байрон. – Кто говорит?

Ночной голос, словно бы не обращая внимания на его слова, продолжал звучать все громче:

– Есть кто-нибудь дома? Я бы хотел поговорить с Байроном Фарриллом.

Байрон облокотился о кровать и уставился в ту сторону, где находился визиофон. Он с силой нажал на кнопку видеосвязи, и маленький экран озарился светом.

– Я здесь, – сказал он и узнал слегка ассиметричные черты лица Сандера Джонти. – Позвони мне утром, Джонти.

Он протянул было руку к кнопке, чтобы отключить видеофон, но тут Джонти сказал:

– Алло, алло. Дома есть кто-нибудь? Это общежитие университета, комната пятьсот двадцать шесть? Алло.

Байрон вдруг понял, что не горит маленькая лампочка – индикатор того, что в комнате находится человек. Он еле слышно выругался и нажал выключатель. Лампочка не загорелась. Тут Джонти отчаялся дозвониться, и его лицо исчезло с экрана, превратившегося в маленький светящийся квадрат.

Байрон отключил визиофон, улегся и попытался снова поудобнее устроиться на подушке. Он разозлился. Во-первых, никто не имел права орать на него посреди ночи. Он быстро глянул на тускло светящееся табло чуть выше изголовья. Три часа пятнадцать минут. Освещение в комнате включится не раньше, чем через четыре часа.

Кроме того, он терпеть не мог просыпаться в кромешной тьме. Четырехлетнее пребывание здесь не закалило его, не приучило к обычаю землян строить здания из прочнейшего бетона – приземистые, толстостенные и лишенные окон. Это была тысячелетняя традиция, со времен, когда примитивным ядерным бомбам еще не научились противостоять с помощью силового поля.

Но это осталось в прошлом. Атомное оружие сотворило с Землей самое худшее. Большая часть планеты была безнадежно радиоактивна и бесполезна. Теперь терять было нечего, но все-таки архитектура отражала древние страхи, поэтому, когда Байрон просыпался, его окружала полная темнота.

Байрон снова подпер голову согнутой в локте рукой. Странно. Он ждал. Нет, он заметил не омерзительное бормотание спальни. Нет, это было что-то, пожалуй, еще менее заметное, и определенно гораздо менее страшное.

Он тосковал по легким дуновениям воздуха, всеми воспринимавшимся как нечто самой собой разумеющееся, по этим признакам непрерывного обновления. Он попытался легко и беззаботно сглотнуть слюну, но это у него не получилось. Атмосфера стала еще более угнетающей, когда он понял, в чем дело. Перестала работать система вентиляции – вот это была настоящая беда. А он даже не мог воспользоваться визиофоном, чтобы сообщить об этом. Байрон решил попытать счастья еще раз – для верности. Квадратик экрана озарился млечным светом и тускло осветил кровать. Визиофон работал на прием, но позвонить с его помощью было невозможно. Что ж, это не имело никакого значения. Все равно до наступления дня ничего нельзя было сделать.

Байрон зевнул и, потирая глаза тыльной стороной ладони, поискал шлепанцы. Отключилась вентиляция, да? Вот и причина странного запаха. Он нахмурился и пару раз резко втянул воздух носом. Никакого толка. Запах был знакомым, но Байрон никак не мог его определить.

Он прошел в ванную комнату и машинально протянул руку к выключателю, хотя для того, чтобы налить стакан воды, свет ему вовсе не был нужен. Выключатель щелкнул, но без толку. Байрон несколько раз робко нажал на кнопку. Ничего не работало? Он пожал плечами, попил воды в темноте, и ему стало лучше. Возвращаясь в спальню, он зевнул. Попробовал нажать кнопку главного выключателя. Без толку. Все освещение было отключено.

Байрон сел на кровать, положил руки на мускулистые бедра и задумался. Обычно такие происшествия приводили к свирепым перебранкам с обслуживающим персоналом. Конечно, в университетской общаге не приходилось ожидать гостиничного обслуживания номеров, но все-таки, космос их побери, существовали определенные, минимальные стандарты удобств, которых вправе был требовать человек. Но, правда, прямо сейчас ни в чем острой необходимости не было. Вот-вот должна была закончиться учеба – и все. Через три дня Байрон попрощается с этой комнатой, с Земным Университетом и самой Землей заодно.

Тем не менее, у Байрона была возможность сообщить о неполадках, особо не комментируя ситуацию. Он мог выйти из комнаты и воспользоваться визиофоном в коридоре. Тогда к нему в комнату смогут доставить автономный источник электричества и даже предоставить вентилятор, чтобы он смог поспать без психосоматических ощущений удушья. А нет – так и пошли они в открытый космос. Эта ночь, еще две – и все.

При свете бесполезного визиофона Байрон нашел шорты. Надев их, он натянул джемпер и решил, что этого вполне достаточно. Сунув ноги в шлепанцы, он подумал о том, что никого бы не разбудил, даже если бы прогулялся по коридору в туфлях на «шпильках». В этой бетонной громаде имелись невероятно толстые звуконепроницаемые перегородки, но одеваться и обуваться более прилично Байрону не хотелось.

Он прошагал к двери и потянул на себя рычажок засова. Послышался щелчок. Это означало, что механизм открывания двери активирован. Но вот только дверь не открылась. И хотя для того, чтобы ее открыть, Байрон изрядно напряг мощные бицепсы, ничего не произошло.

Он отошел от двери. Это было странно и нелепо. Неужели во всем общежитии отключилось электричество? Этого не могло произойти. Часы же работали. Визиофон на прием работал исправно.

Стоп! Это могла быть проделка студентов – да будут благословенны их грешные души. Порой кто-нибудь проделывал такие шуточки. Конечно, это было сущее ребячество, но он и сам порой участвовал в этих дурацких выходках. Вытворить такое было бы нетрудно. К примеру, кто-то из его приятелей мог пробраться в комнату днем и набедокурить. Но нет: освещение и вентиляция работали, когда Байрон ложился спать.

Ну, хорошо. Тогда, значит, это было проделано ночью. Устройство коридора было несложным, старомодным. Не нужно было быть инженерным гением для того, чтобы отключить вентиляцию и освещение. И даже заблокировать дверь. Теперь весельчаки будут ждать утра, чтобы посмотреть, что будет, когда старина Байрон не сможет выйти из комнаты. Небось, не выпустят его до полудня и будут ржать, как психи.

– Ха-ха, – выговорил Байрон мрачно, еле слышно. Ну и ладно – если это вправду так. Но он должен был что-то с этим сделать, каким-то образом все исправить.

Байрон отвернулся от двери, что-то задел ногой, и оно покатилось по полу с металлическим звоном. Он едва сумел различить тень от этого предмета в тусклом свете экрана визиофона. Опустившись на колени около кровати, он обшарил пол, нащупал и вытащил предмет и поднес ближе к свету. (Не такие уж эти шутники были умные. Надо им было полностью отключить визиофон, а они только принимающий контур вывели из строя).

Байрон держал в руках маленький цилиндр с крошечным отверстием в крышечке. Байрон поднес крышку ближе к носу и принюхался. Сразу стало ясно, откуда взялся странный запах в комнате. Это был гипнит. Ясное дело: шутники должны были воспользоваться снотворным, чтобы Байрон не проснулся, пока они будут возиться с системами жизнеобеспечения его комнаты.

Теперь Байрон мог мысленно восстановить происшедшее шаг за шагом. Дверь открыли отмычкой – проделать это было несложно, и только это было опасно, поскольку он мог проснуться. Видимо, с дверью повозились заранее, днем, чтобы она выглядела запертой, но на самом деле – нет. Перед сном Байрон не проверял, заперта ли дверь. Как только злоумышленники отперли дверь, они могли просунуть в комнату баночку гипнита, после чего дверь снова была заперта. Снотворное должно было выделяться медленно, постепенно достигая концентрации, необходимой для того, чтобы Байрон крепко заснул. Затем шутники могли войти – в масках, само собой. Да какие маски, космос их побери! Смоченного водой носового платка запросто хватило бы на пятнадцать минут, а больше и не потребовалось бы.

Это объясняло сбой в работе вентиляции. Ее непременно нужно было отключить, иначе концентрация гипнита в воздухе быстро бы снизилась. На самом деле, шутники должны были начать именно с вентиляции. Без визиофона Байрон не мог позвать никого на помощь. Дверь заклинило – и он не мог выбраться из комнаты, а отсутствие освещения вызывало панику. Молодцы!

Байрон фыркнул. Жить в обществе и оставаться тонкокожим было нельзя. Шутка. Это шутка, не более того. Сейчас ему хотелось одного: открыть дверь и покончить со всем этим. При мысли об этом мощные мышцы его торса напряглись – но нет, это было бесполезно. Двери здесь были сконструированы с расчетом на атомный взрыв. Будь проклята эта традиция!

Но должен же быть какой-то выход! Он не мог позволить безобразникам остаться безнаказанными. Для начала был нужен свет – настоящий, а не неподвижное, тусклое свечение экрана визиофона. Нет проблем. У него в платяном шкафу лежал фонарик с батарейкой.

На миг, когда он возился с панелью на дверце платяного шкафа, у него мелькнула мысль: уж не заблокировали ли шутники и шкаф, но нет: дверца шкафа-купе плавно заскользила в сторону и убралась в щель в стене. Байрон понимающе кивнул. Все правильно: не имело никакого смысла запирать шкаф, да и времени у злоумышленников было немного.

Но как только он с горящим фонариком в руке отвернулся от шкафа, вся его отлично выстроенная теория в один жуткий миг рассыпалась в пух и прах. Байрон замер на месте, у него противно засосало под ложечкой. Он задержал дыхание и прислушался.

Впервые после пробуждения он услышал бормотание спальни. Он различил еле слышный, сбивчивый разговор, который комната вела сама с собой, и мгновенно догадался о природе этого звука.

Его невозможно было не узнать. Этот звук называли «Предсмертным хрипом Земли». Его впервые услышали тысячу лет назад.

Говоря точнее, этот звук издавал счетчик радиации, регистрирующий заряженные частицы и волны жесткого гамма-излучения, улавливаемые им. Негромкое тиканье электронного прибора сливалось в звук, похожий на еле слышное бормотание. Да, это был звук счетчика, а отсчитывать он мог только одно – смерть!

Байрон медленно, на цыпочках, попятился назад. Отойдя примерно на шесть футов, он направил внутрь шкафа яркий луч фонарика. Счетчик оказался там, в дальнем углу. Но то, что Байрон увидел счетчик, ни о чем ему не сказало.

Он там лежал с тех времен, когда Байрон был первокурсником. Большинство новичков, прилетавших с Внешних Планет, покупали счетчики радиации в течение первой недели пребывания на Земле. Тогда их сильно пугали мысли о радиоактивности Земли, и они придавали большое значение соображениям защиты.

Затем, перейдя на второй курс, студенты чаще всего продавали эти счетчики первокурсникам, но Байрон от своего не избавился, и теперь был себе за это благодарен.

Он повернулся к письменному столу, на который перед сном положил свои наручные часы. Часы лежали на месте. Чуть дрожащей рукой Байрон направил на них луч фонарика. Ремешок часов представлял собой полоску, сплетенную из гибких, почти прозрачных волокон пластика. Он был белым. Байрон взял часы, и, держа их в вытянутой руке, повертел туда и сюда. Ремешок оставался белым.

Этот ремешок тоже был приобретен во время учебы на первом курсе. Под воздействием жесткого излучения он должен был становиться синим, а синий на Земле был цветом смерти. Днем, если ты вел себя беспечно, можно было запросто оказаться на участке поверхности, зараженном радиацией. Власти огораживали заборами максимально возможное число таких территорий, и, конечно, никто никогда не приближался к обширным, смертельно опасным зонам, начинавшимся в нескольких милях от города. И все же этот ремешок представлял собой некую страховку.

Если он вдруг становился светло-голубым, нужно было явиться в больницу для лечения. Никто не думал сопротивляться. Материал, из которого был изготовлен ремешок, имел такую же чувствительность к радиации, как организм человека, и особые фотоэлектрические приборы можно было использовать для измерения уровня синевы и быстрой оценки серьезности состояния человека.

Ярко-синий цвет ремешка – это был конец. Окраску ремешка изменить было невозможно, как и состояние организма. Не существовало ни лечения, ни шансов, ни надежды. Ты просто ожидал конца – день или неделю, а в больнице могли только все подготовить для кремации.

Но хотя бы ремешок оставался белым, и паника в мыслях Байрона пошла на убыль.

Следовательно, уровень радиации в его комнате был не так уж велик. Не могло ли это быть еще одним проявлением розыгрыша? Байрон подумал и решил, что нет, не могло. Во всяком случае – не на Земле, где нелегальный оборот радиоактивных материалов считался уголовным преступлением. На Земле к радиоактивности относились серьезно. Вынуждены были так относиться. Поэтому никто с таким не стал бы шутить без самой веской причины.

Байрон принялся осторожно и скрупулезно анализировать эту мысль. Очень веской причиной могло бы, к примеру, послужить желание убить его. Но почему? Он не мог понять, какие у кого-то могли быть мотивы для этого. За двадцать три года жизни он не нажил ни одного серьезного врага. Ну – настолько серьезного, чтобы дело дошло до убийства.

Байрон с силой сжал рукой коротко стриженные волосы. У него возникла довольно нелепая мысль, но он не сумел ее отбросить. Он осторожно вернулся к платяному шкафу. Там должно было находиться что-то, испускавшее радиацию. Что-то такое, чего там четыре часа назад не было. И Байрон увидел это почти сразу.

Это была небольшая коробка величиной не более шести дюймов по всем измерениям. Байрон сразу понял, что это такое, и у него слегка задрожала нижняя губа. Раньше он никогда ничего подобного не видел, но слышал о таких приспособлениях. Он взял счетчик радиоактивности и отошел с ним от шкафа. Еле слышное стрекотание сразу стало еще тише, почти прекратилось, но зазвучало снова, когда Байрон повернул счетчик к лежавшей в шкафу коробке той стороной, где под тонкой пленкой находилось устройство, регистрирующее радиацию. Вопросов не осталось. Это была радиационная бомба.

Нынешний уровень радиации не был смертельно опасным, сам по себе, это был всего лишь фон. Где-то внутри коробочки находился крошечный источник радиоактивности. Короткоживущие искусственные изотопы медленно нагревали радиоактивное вещество, обстреливая его необходимыми частицами. Когда достигался порог ядерной реакции и плотности частиц, радиоактивное вещество реагировало на это. Чаще всего – не взрывом, хотя выброс тепла при атомной реакции был достаточным для того, чтобы превратить саму коробочку в кусок искореженного металла, – а сильнейшим выбросом смертельно опасного излучения, способного погубить все живое в радиусе от шести футов до шести миль, в зависимости от размера бомбы.

Определить, когда будет достигнут порог катастрофического развития ядерной реакции, было невозможно. Вероятно, до этого момента могло пройти несколько часов, а может быть, все могло произойти в следующее мгновение. Байрон беспомощно стоял на месте, держа фонарик в опущенной, взмокшей от холодного пота руке. Всего полчаса назад его разбудил визиофон, и с того момента он не знал покоя. А теперь он понимал, что вот-вот погибнет.

Умирать Байрону совсем не хотелось, но он был безнадежно заблокирован в своей комнате, и спрятаться ему было негде.

Расположение комнаты ему было отлично известно. Она находилась в конце коридора, поэтому рядом была только еще одна комната, ну, и конечно, комнаты располагались этажом выше и ниже. О комнате этажом выше думать не стоило. Комната, находившаяся по соседству, граничила с его комнатой стеной в ванной, и за этой стеной также располагалась ванная. Байрон сомневался, что сосед смог бы его услышать.

Оставалась комната этажом ниже.

В комнате Байрона имелось два складных стула – на случай, если соберется компания. Он взял стул и бросил его на пол. Послышался плоский шлепок. Байрон взял стул за спинку и стал стучать по полу ножками. Звук стал жестче и громче.

После каждого удара Байрон замирал и прислушивался, гадая, удалось ли разбудить обитателя комнаты и разозлить его до такой степени, чтобы он сообщил о том, что ему мешают спать.

Неожиданно он расслышал негромкий звук и замер, подняв начавший трескаться стул над головой. Звук послышался снова. Он был похож на приглушенный крик и доносился со стороны двери.

Байрон бросил стул на пол и закричал в ответ. Бросившись к двери, он прижался ухом к щели, где дверь примыкала к стене, но стена была настолько толстой, что даже здесь голос снаружи слышался едва-едва.

И все же Байрон различил собственную фамилию.

– Фаррилл! Фаррилл! – прозвучало несколько раз подряд, и какие-то еще слова.

Может быть – «Ты здесь» или «Что случилось?»

Байрон проревел во всю мощь:

– Откройте дверь!

Он прокричал эти слова несколько раз подряд. Бомба могла взорваться в любой момент.

Ему показалось, что его услышали. По крайней мере, до него донесся еле слышный крик:

– Осторожно! – Дальше неразборчиво: – Бластер!

Он понял, о чем речь, и поспешно отбежал подальше от двери.

Послышалась пара резких щелчков, и Байрон ощутил, как завибрировал воздух в комнате. Затем раздался громкий треск, и дверь накренилась и упала внутрь комнаты. Из коридора хлынул свет.

Байрон, раскинув руки в стороны, бросился к дверному проему.

– Не входите! – гаркнул он. – Ради всего святого, не входите. Здесь радиационная бомба!

В коридоре стояли двое. Одним из них был Джонти, а вторым Эсбак, суперинтендант, не успевший толком одеться.

– Радиационная бомба? – пролепетал он.

А Джонти спросил:

– Какого размера?

Он все еще сжимал в руке бластер. Только одно было странно: почему Джонти даже в это время ночи был одет как денди.

Байрон показал руками.

– Ладно, – сказал Джонти. Сохраняя спокойствие, он обратился к суперинтенданту: – Вам бы стоило провести эвакуацию студентов из комнат в этом крыле, а если где-то на территории кампуса есть свинцовые пластины, лучше бы их побыстрее притащить сюда и загородить ими коридор. И я бы сюда никого не впускал до утра. – Он повернулся к Байрону. – По-видимому, у этой бомбы радиус поражения от двенадцати до восемнадцати футов. Как она сюда попала?

– Понятия не имею, – ответил Байрон и вытер пот со лба тыльной стороной ладони. – Если не возражаешь, я бы где-нибудь посидел.

Он машинально посмотрел на наручные часы, но вспомнил, что часы с ремешком-индикатором остались в комнате. Он чуть было не вернулся за ними.

Вокруг все закипело. Студентов поспешно выселяли из комнат.

– Пойдем со мной, – сказал Джонти. – Я тоже думаю, что тебе сейчас лучше спокойно посидеть.

Байрон спросил:

– А как ты оказался рядом с моей комнатой? Спасибо, конечно, но все же – как?

– Я тебе звонил. Ты не ответил. Пришлось отправиться к тебе. Мне нужно было с тобой увидеться.

– Увидеться со мной? – Он говорил осторожно, стараясь справиться с учащенным дыханием. – Зачем?

– Чтобы предупредить тебя о том, что твоя жизнь в опасности.

– Я уже сам это понял.

Байрон нервно рассмеялся.

– Это была только первая попытка. Они попытаются снова.

– «Они»?

– Не будем говорить об этом здесь, Фаррилл, – сказал Джонти. – Для этого нам надо остаться наедине. Ты на прицеле, а я, возможно, и сам уже подвергаюсь опасности.

Глава вторая
Космическая сеть

В студенческой комнате отдыха было пусто и темно. В половине пятого утра иначе и быть не могло. И все же Джонти немного помедлил на пороге открытой двери и старательно прислушался.

– Нет, – проговорил он негромко. – Свет включать не надо. Для разговора он нам не понадобится.

– На эту ночь темноты мне уже по горло хватило.

– А мы дверь оставим открытой.

Спорить у Байрона сил не было. Он плюхнулся в ближайшее кресло и устремил взгляд на дверной проем. Прямоугольник света быстро сократился до узкой полоски. Теперь, когда все осталось позади, он начал дрожать.

Джонти придержал дверь и просунул в щель тонкую тросточку.

– Поглядывай на дверь, – сказал он. – Свет подскажет нам, если кто-то будет проходить мимо или попытается войти.

Байрон сказал:

– Пожалуйста… Мне сейчас не до болтовни про заговоры. Если не возражаешь, мне бы хотелось поскорее узнать, о чем ты мне хотел сказать. Понимаю, ты спас мне жизнь, и завтра я тебя подобающе отблагодарю. А прямо сейчас я бы предпочел немного выпить и хорошенько выспаться.

– Я тебя понимаю, – сказал Джонти. – Но ты только что избежал слишком долгого сна. А мне бы хотелось, чтобы ты его избегал как можно дольше. Тебе известно, что я знал твоего отца?

Вопрос оказался неожиданным. Байрон вздернул брови, но Джонти в темноте вряд ли это заметил.

– А он никогда не говорил мне, что знаком с тобой, – сказал он.

– Я бы удивился, если бы он сообщил тебе об этом. Он не знает меня под тем именем, которым я пользуюсь здесь. Кстати, ты в последнее время с отцом говорил?

– Почему ты спрашиваешь?

– Потому, что ему грозит большая опасность.

– Что?

Джонти крепко сжал руку Байрона выше локтя.

– Пожалуйста! Говори тихо!

Байрон только тут понял, что до этого они говорили шепотом.

Джонти продолжал:

– Скажу точнее. Твой отец за решеткой. Ты понимаешь, что это значит?

– Нет, конечно же, не понимаю, – съязвил Байрон. – Кто его посадил в тюрьму, и на что ты намекаешь? Зачем ты мучаешь меня?

У Байрона разболелась голова, кровь пульсировала в висках. Воздействие гипнита и то, что он едва избежал смерти, лишали его возможности вести беседу на равных с хладнокровным щеголем, сидевшим так близко, что шепот звучал, будто крик.

– Наверняка, – послышался шепот Джонти, – ты имеешь хоть какое-то представление о том, чем занимается твой отец?

– Если ты знаком с моим отцом, то тебе прекрасно известно, что он владелец ранчо в Вайдемосе. Он ранчер. Вот чем он занимается.

Джонти сказал:

– Что ж, у тебя нет причин мне доверять – за исключением того, что ради тебя я рисковал собственной жизнью. Но я и так знаю всего, что ты мог бы мне сказать. Например, мне известно, что твой отец участвовал в заговоре против тираннийцев.

– Категорически отрицаю, – сердито прошептал Байрон. – Ты очень помог мне сегодня, но это не дает тебе права делать такие заявления о моем отце.

– Ты уклоняешься от ответов, поступаешь очень глупо и попусту тратишь мое время. Неужели ты не видишь, что положение дел не таково, чтобы бросаться словами? Скажу прямо. Твой отец сейчас в тираннийской тюрьме. Может быть, его уже нет в живых.

– Я тебе не верю. – Байрон привстал.

– У меня точные сведения.

– Давай закончим этот разговор, Джонти. У меня нет настроения разгадывать загадки, и мне совершенно ни к чему эти твои попытки добиться…

– Добиться чего? – Голос Джонти зазвучал не так рафинированно, как раньше. – Какая для меня выгода от того, что я тебе это рассказываю? И позволь тебе напомнить: то, что мне известно, и то, о чем ты не желаешь слышать, дало мне ясно понять, что будет предпринята попытка убить тебя. Судя по тому, что только что произошло, Фаррилл.

Байрон проговорил:

– Начни с начала и говори обо всем прямо. Я готов слушать.

– Хорошо. Как я понимаю, Фаррилл, тебе известно о том, что я землевладелец из Королевств Туманности, хотя и выдаю себя за уроженца Веги.

– Я об этом догадывался по твоему акценту, но мне это не казалось таким уж важным.

– Но это важно, друг мой. Я прибыл сюда потому, что так же, как твой отец, недолюбливаю тираннийцев. Они уже пятьдесят лет угнетают наши народы. Это немалый срок.

– Я не политик.

Шепот Джонти снова зазвучал раздраженно.

– Ой, ты только не думай, что я один из их агентов и пытаюсь навлечь на тебя беду. Я говорю тебе правду. Меня схватили год назад – точно так же, как твоего отца сейчас. Но мне удалось бежать, и я прилетел на Землю. Думал, что здесь я буду в безопасности до тех пор, пока не смогу вернуться. Больше мне нечего рассказать тебе о себе.

– Это намного больше того, о чем я просил, сэр. – Байрон никак не мог избавиться от неприязни в своем голосе. Джонти вызывал у него раздражение своей рафинированной манерностью.

– Понимаю. Но мне было необходимо сообщить тебе хотя бы это, потому что именно на этой почве я познакомился с твоим отцом. Он работал вместе со мной – вернее, я работал вместе с ним. Он знал меня, но для меня он не был тем, кем представлялся официально – высокопоставленным аристократом с планеты Нефелос. Понимаешь?

Байрон кивнул, хотя в темноте Джонти бы этого не увидел, и ответил:

– Да.

– Подробнее об этом говорить нет смысла. У меня и здесь есть источники информации, и я знаю о том, что твой отец за решеткой. Об этом я знаю точно. Даже если бы это были просто догадки, то сегодняшнее покушение на твою жизнь стало веским доказательством.

– Каким образом?

– Если тираннийцы заполучили отца, разве они оставят в живых сына?

– Хочешь сказать, что это тираннийцы подсунули радиационную бомбу мне в комнату? Это невозможно.

– Почему же это невозможно? Тебе разве не ясна их позиция? Тираннийцы правит пятьюдесятью мирами. При этом их в сто раз меньше тех, кем они правят. При таком положении простой силы недостаточно. Они прибегают к слежке, интригам, убийствам. Они свили в космосе широчайшую, крепкую, мелкоячеистую сеть. Не удивлюсь, если окажется, что она простирается на пятьсот световых лет, вплоть до Земли.

Байрон еще не отошел от пережитого кошмара. Издалека доносились приглушенные звуки: в коридоре устанавливали свинцовые щиты. А в его комнате наверняка до сих пор стрекотал счетчик радиоактивности.

Он сказал:

– Какая-то бессмыслица. На этой неделе я возвращаюсь на Нефелос. Тираннийцам это должно быть известно. Зачем им понадобилось убивать меня здесь? Подождали бы немного – и заполучили бы меня.

Он обрадовался, найдя промах в рассуждениях Джонти. Ему очень хотелось верить собственной логике.

Джонти наклонился ближе к Байрону. От его дыхания, освеженного какими-то пряностями, у Байрона зашевелились волосы на виске.

– Твой отец популярен. Его смерть – а если уж его тираннийцы посадили в тюрьму, то запросто могут казнить – вызовет возмущение даже у трусливой расы рабов, которую пытаются взрастить тираннийцы. Ты мог бы возглавить сопротивление, став новым ранчером в Вайдемосе. Казнить тебя – это стало бы для тираннийцев вдвое большей опасностью. Они не хотят плодить мучеников. А вот если бы ты погиб на далекой планете, в результате несчастного случая, это было бы для них очень удобно.

– Я тебе не верю, – прошептал Байрон.

Других средств защиты у него не осталось.

Джонти встал, поправил тонкие перчатки.

– Ты заходишь слишком далеко, Фаррилл. Ты выглядел бы куда более убедительно в своей роли, если бы признал, что совсем ничего не знаешь. Твой отец, вероятно, оберегал тебя от жестокой реальности ради того, чтобы тебя защитить, но все же я сомневаюсь, что на тебя никак не повлияли его убеждения. Твоя ненависть к тираннийцам не может не быть зеркальным отражением его ненависти. И ты не можешь быть не готов к борьбе с тираннийцами.

Байрон пожал плечами.

Джонти сказал:

– Он даже может признать, что ты уже взрослый, поручив тебе важное дело. Это очень удобно – то, что ты находишься здесь, на Земле. Вполне вероятно, что ты сумеешь совместить полученное образование с определенным заданием. Например, с таким заданием, чтобы тираннийцы не смогли тебя прикончить.

– Какая-то глупая мелодрама.

– Вот как? Что ж, пусть все так и остается. Если до тебя сейчас не доходит правда, все покажет развитие событий. Будут новые попытки покушений на тебя, и следующая будет удачной. С этого мгновения, Фаррилл, ты мертвец.

Байрон встрепенулся.

– Постой! А тебе-то какое дело до всего этого?

– Я патриот. Мне бы хотелось снова увидеть Королевства свободными, чтобы там народ сам выбирал себе правительства.

– Нет. Каков твой личный интерес? Я не поверю в идеализм чистой воды, потому что тебе это не свойственно. Прости, если я тебя обидел.

Байрон произносил слова веско, упрямо.

Джонти сел и сказал:

– Мои земли конфисковали. До моей ссылки мне претило получать приказы от этих карликов. И с тех пор для меня нет ничего важнее того, чтобы снова стать таким человеком, каким был мой дед до прихода тираннийцев. Разве это недостаточно практичная причина, чтобы мечтать о революции? Твой отец стал бы вождем этой революции. Ты предаешь его!

– Я? Мне двадцать три года, и я понятия не имею обо всем этом. Ты мог бы найти людей получше меня.

– Несомненно, мог бы, но кроме тебя у твоего отца нет сыновей. Если твоего отца казнят, ты станешь владельцем ранчо в Вайдемосе, и для меня ты был бы столь же ценен, даже если бы тебе было всего двенадцать лет, и ты был бы идиотом с рождения. Ты нужен мне по той же самой причине, по которой тираннийцы хотят от тебя избавиться. И если все, о чем я говорю, звучит для тебя неубедительно, то для них все как раз наоборот. В твоей комнате лежала радиационная бомба. Она могла предназначаться только для одного: убить тебя. А кто еще мог бы захотеть тебя убить?

Джонти терпеливо дождался ответа Байрона. И тот прошептал:

– Никто. Я не знаю никого, кто хотел бы убить меня. Значит, насчет моего отца все правда!

– Это правда. Смотри на это так, словно он – жертва войны.

– Думаешь, от этого мне станет легче? Наверное, ему даже памятник воздвигнут когда-нибудь? Со светящейся надписью, которую будет видно за десять тысяч миль в космосе? – У него начал срываться голос. – И я от этого должен быть счастлив?

Джонти ждал, но Байрон больше ничего не сказал.

– Как ты намерен поступить? – спросил Джонти.

– Я вернусь домой.

– Значит, ты все еще не понимаешь своего положения.

– Я сказал: я вернусь домой. А ты от меня чего хочешь? Если отец еще жив, я его освобожу. А если мертв, тогда я… тогда я…

– Тише! – В шепоте Джонти, который был старше Байрона, послышалось раздражение. – Ты бунтуешь, как дитя. Тебе нельзя лететь на Нефелос. Неужели ты не понимаешь, что нельзя? Я говорю с ребенком или с разумным молодым человеком?

Байрон пробормотал:

– Что ты предлагаешь?

– Ты знаешь Правителя Родии?

– Приспешника тираннийцев? Знаю. И знаю, кто он такой. В Королевствах все знают, кто он такой – Хинрик V, Правитель Родии.

– Ты с ним когда-нибудь встречался?

– Нет.

– А я именно это имел в виду. Если ты с ним не встречался – значит, ты его не знаешь. Он имбецил, Фаррилл. В буквальном смысле слова. Но когда ранчо в Вайдемосе конфискуют тираннийцы – а они непременно конфискуют твои земли, как и мои – вашу собственность передадут Хинрику. Тираннийцы решат, что ваше ранчо попадет в надежные руки. И ты должен лететь туда.

– Почему?

– Потому, что Хинрик имеет хотя бы какое-то влияние на тираннийцев – не более того, на что способна слюнявая марионетка. Но он может все устроить так, что ты там получишь вид на жительство.

– Не понимаю, с какой стати. По идее, он должен выдать меня тираннийцам.

– Так и есть, но ты будешь начеку насчет этого, и есть кое-какой шанс, что ты сумеешь этого избежать. Помни: ты – носитель высокого и важного титула, но этого, самого по себе, маловато. В этой сфере заговоров самое главное – практичность. Люди станут крутиться около тебя из сентиментальных соображений и из уважения к твоему имени, но, чтобы их удержать, тебе понадобятся деньги.

Байрон задумался.

– Мне нужно время, чтобы решить.

– У тебя нет времени. Твое время закончилось тогда, когда тебе в комнату подсунули радиационную бомбу. Пора действовать. Я могу дать тебе рекомендательное письмо к Хинрику Родийскому.

– Значит, ты с ним так хорошо знаком?

– Твоя подозрительность никогда крепко не засыпает, да? Однажды я возглавлял делегацию, посланную ко двору Хинрика автархом Лингана. Поскольку Хинрик умственно отсталый, он меня вряд ли вспомнит, но не осмелится в этом признаться. Мое письмо послужит тебе для того, чтобы представиться Хинрику, а дальше импровизируй. Письмо я тебе подготовлю к утру. В полдень вылетает рейсовый звездолет к Родии. У меня есть для тебя билет. Я тоже вылетаю, но другим рейсом. Не задерживайся. Ты ведь здесь все дела закончил?

– Еще предстоит защита диплома.

– Бумажка? Она что-то значит для тебя?

– Теперь уже нет.

– Деньги есть?

– Достаточно.

– Отлично. Будь их слишком много – это выглядело бы подозрительно. Фаррилл! – резко окликнул Байрона Джонти.

– Что? – отозвался погрузившийся в легкий ступор Байрон.

– Вернись к своим однокашникам. Никому не говори, что улетаешь. Пусть обо всем говорят твои действия.

Байрон заторможенно кивнул. В дальних уголках его сознания проснулась мысль о том, что он не выполнил свою миссию и тем самым тоже подвел отца, которому грозила смерть. Он ощутил горечь провала. Почему он так мало знал? Знай он больше, он бы смог разделить с отцом грозящую тому опасность. Ему не должны были позволить действовать, почти ничего не зная.

А теперь, когда ему открылась правда, или, по крайней мере, открылось больше правды, чем он знал раньше, об истинной роли его отца в заговоре, он понимал, насколько важен тот документ, который он должен был раздобыть на Земле, в здешнем архиве. Но теперь у него не было на это времени. Не было времени на размышления об этом. Не было времени спасти отца. Наверное, даже не осталось времени жить.

Он сказал:

– Я все сделаю, как ты скажешь, Джонти.

Сандер Джонти, остановившись на ступенях лестницы общежития, быстро обвел взглядом университетский кампус. Восторга у него это зрелище не вызвало.

Зашагав по мощеной дорожке, не слишком плавно вьющейся по псевдо-сельской территории, присущей всем кампусам с античных времен, он увидел впереди огни главной улицы города. За этими огнями сияла вечная радиоактивная синева горизонта – молчаливое свидетельство доисторических войн. Сейчас она была хорошо видна, а днем почти исчезала.

Джонти на пару секунд задержал взгляд на небе. Миновало уже больше пятидесяти лет с тех пор, как явились тираннийцы и положили конец свободной, процветающей жизни самостоятельных в политическом отношении двух дюжин планет, расположенных в далеких глубинах космоса за Туманностью. И вот теперь, неожиданно и преждевременно, этим мирам грозило полное удушение.

Они до сих пор не успели оправиться от потрясения, нанесенного им налетевшей грозой, поразившей их будто мощнейшим ударом молнии. Остались только судорожные подергивания, тщетно возбуждавшие то одну планету, то другую.

Не так просто было сделать эту дрожь более организованной, чтобы объединить ее в один мощный, четко рассчитанный всплеск. Это была трудная и долгая задача. Что ж, он слишком долго ржавел здесь, на Земле. Настала пора возвращаться.

Другие, остававшиеся дома, почти наверняка сейчас пытались дозвониться ему в комнату общежития. Джонти зашагал быстрее.

Войдя в комнату, он уловил луч. Луч – это было личное послание, за безопасность которого пока можно было не бояться. И, кроме Джонти, это послание прочесть никто бы не смог. Для получения такого луча не нужен был никакой обычный приемник. Не требовалось ничего металлического, снабженного проводами, для того, чтобы уловить слабые потоки электронов, шепот импульсов, летящий через гиперпространство с планеты, отстоящей от Земли на полтысячи световых лет.

Пространство в комнате Джонти было поляризовано и готово к приему. Текстура пространства была лишена каких-либо искажений. Поляризацию заметить можно было исключительно во время приема луча. И в этом ограниченном пространстве приемником могло работать только сознание Джонти, потому что только электрические характеристики системы его нервных клеток были способны откликаться на вибрации луча, несущего послание.

Послание было таким же личным, как уникальные характеристики волн, испускаемых головным мозгом Джонти, и во всей вселенной, где обитали квадриллионы людей, вероятность того, что послание продублируется и попадет к кому-то другому, равнялась цифре с двадцатью нулями к одному.

Джонти ощутил покалывание в мозге в ответ на вызов, тянущийся к нему через бескрайнюю пустоту и непостижимость гиперпространства.

– Вызов… вызов… вызов… вызов…

Отправка луча была не таким простым делом, как его прием. Для того чтобы сформировать специфическую волну-носитель, предназначенную для отправки послания конкретному человеку за пределами Туманности, требовалось механическое устройство. Это устройство располагалось внутри узорчатой пуговицы, которую Джонти носил на правом плече. Устройство автоматически активировалось, как только Джонти вошел в поляризованное пространство своей комнаты, а потом ему нужно было только сосредоточиться и настроить соответствующим образом мысли.

– Я здесь!

Уточнять смысла не имело.

Занудное повторение сигнала вызова сразу же прекратилось и превратилось в слова, формировавшиеся в сознании Джонти.

– Мы приветствуем вас, сэр. Вайдемос казнен. Эта новость пока, естественно, не обнародована.

– Это меня не удивляет. Еще кто-нибудь пострадал?

– Нет, сэр. Ранчер никого не назвал. Он отважный и верный делу человек.

– Да. Но требуется не только отвага и верность делу – иначе его бы не схватили. Не помешало бы немного трусости. Ну да ладно! Я говорил с его сыном, новым владельцем ранчо. Он только что побывал на грани гибели. Мы его используем.

– Можно поинтересоваться, каким образом, сэр?

– Будет лучше, если на твой вопрос ответит развитие событий. Пока что я не могу предсказать последствия. Завтра он отправится на встречу с Хинриком Родийским.

– С Хинриком?! Молодой человек очень рискует! Ему известно, что…

– Я рассказал ему все, что знаю сам, – резко ответил Джонти. – Мы не можем доверять ему сильнее, пока он не покажет себя. В нынешних обстоятельствах мы можем рассматривать его всего лишь как человека, которым можно рискнуть и пожертвовать, как любым другим. Да, им вполне можно пожертвовать. Сюда мне больше не звоните. Я покидаю Землю.

С этими словами Джонти взмахнул рукой и прервал ментальный контакт.

Затем он спокойно и сосредоточенно обдумал события дня и ночи и старательно взвесил каждое из них. Он медленно улыбнулся. Все было сделано идеально, и теперь комедия могла продолжаться сама по себе.

Места для случайностей не осталось.

Глава третья
Случайность и наручные часы

Первый час перед тем, как звездолет покидает орбиту планеты, самый что ни на есть прозаичный. Происходит суета отправления, во многом точно такая же, какая, наверное, сопровождала отталкивание от берега выдолбленного древесного ствола, которому предстояло плыть по какой-нибудь первобытной реке.

Вы проходите в свою каюту, ваш багаж куда-то уносят. В первые мгновения вы испытываете смущение, суета вокруг вас кажется вам бессмысленной. Вы слышите, как люди выкрикивают сентиментальные слова на прощанье, как кто-то кого-то успокаивает. До вас доносится приглушенный лязг закрываемых люков шлюзовых камер, потом – медленное шипение воздуха в то время, когда люки автоматически ввинчиваются внутрь, будто гигантские сверла, и обеспечивают герметичность обшивки.

Потом – зловещая тишина и мигающие в каждом помещении красные буквы на табло: «Наденьте взлетные костюмы… Наденьте взлетные костюмы… Наденьте взлетные костюмы…»

По коридорам ходят стюарды, коротко стучат в двери кают и приоткрывают их.

– Простите. Наденьте взлетный костюм.

И вы сражаетесь со взлетным костюмом – холодным, тугим, неудобным, но при этом подключенным к гидравлической системе, смягчающей жуткое давление во время старта.

Вы слышите далекий гул атомных двигателей, работающих пока на малых оборотах для маневрирования в атмосфере. Вскоре срабатывает масляная система амортизации взлетного кресла, и вас бесконечно долго опрокидывает на спину, а потом возвращает в сидячее положение по мере того, как уменьшается ускорение. Если в это время вам удастся избежать рвоты, то вы, скорее всего, будете надолго избавлены от космической болезни.

Обзорная палуба на протяжении первых трех часов полета для пассажиров открыта не была, и к тому времени, когда звездолет покинул атмосферу Земли, перед двустворчатыми дверями выстроилась длиннющая очередь. Тут собралось не только сто процентов тех, кто прежде ни разу не бывал в космосе, но и немалое число более опытных путешественников.

В конце концов, Землю из космоса, просто «обязан» был увидеть каждый турист.

Обзорная палуба представляла собой нечто наподобие пузыря на обшивке звездолета. Ее оболочка была сделана из изогнутого, прочного, как сталь, прозрачного пластика толщиной в два фута. Выдвижная крыша палубы, изготовленная из сплава стали с иридием и предназначенная для защиты «пузыря» от трения об атмосферу и частицы пыли, содержащейся в ней, сейчас была убрана. Освещение было погашено, и галерея заполнилась людьми. Лица стоявших за барьером озарял свет, исходивший от Земли.

От Земли, поскольку она сейчас располагалась внизу – гигантский и сияющий оранжево-сине-белый пятнистый шар. То полушарие, которое было видно с обзорной палубы, было почти целиком освещено солнцем. Материки проглядывали между облаками. Оранжевые пустыни кое-где пересекались тонкими линиями зелени. Синева морей выглядела особенно яркой на фоне черноты космоса в тех местах, где моря встречались с горизонтом. И повсюду на фоне черного, незагрязненного неба сияли звезды.

Те, кто смотрел на Землю, терпеливо ждали.

Им хотелось увидеть не освещенное солнцем полушарие. По мере того, как звездолет сохранял небольшое и незаметное ускорение, двигаясь в сторону от эклиптики Земли, в поле зрения наблюдателей возникла ослепительно яркая полярная шапка. Постепенно на земной шар начала наползать тень ночи, и в картине планеты главное место торжественно занял огромный, всемирный остров Евразия-Африка, повернутый севером «вниз».

Больная, неживая почва материка пряталась под ночным сверканием. Радиоактивность Евразии-Африки выглядела бескрайним морем радужной голубизны, мерцающим причудливыми волнами, показывающими, где упали ядерные бомбы – за время жизни целого поколения до того, как была придумана защита от ядерных взрывов с помощью силового поля. Эта защита была создана для того, чтобы больше ни одна планета не совершила такого самоубийства.

Наблюдатели не спускали глаз с Земли несколько часов, до тех пор, пока она не превратилась в половину монетки в бескрайней черноте.

Среди пассажиров был и Байрон Фаррилл. Он сидел в первом ряду, сам по себе, положив руки на поручень. Его взгляд был рассеянным и задумчивым. Не так он собирался покидать Землю. Все было не так. И корабль не тот, и летел он не туда. Кожа на загорелом предплечье прикоснулась к щетине на подбородке, и Байрон мысленно выругал себя за то, что утром не побрился. Он решил сделать это, как только вернется в каюту. Но пока он не решался уходить. Здесь были люди. А в своей каюте он останется один.

Но разве не по этой самой причине он вынужден был покинуть Землю?

Ему совсем не нравилось новое ощущение – чувство, что за ним следят, что у него не осталось друзей.

Он лишился всех, с кем его связывала дружба. Все дружеские связи испарились в то самое мгновение, когда его разбудил звонок визиофона меньше суток назад.

Даже в общежитии он стал изгоем. Старина Эсбак налетел на него, когда он возвращался после разговора с Джонти в комнате отдыха. Эсбак был не в себе. Его голос звучал хрипло и пискляво.

– Мистер Фаррилл. Я вас искал. Какое неприятное происшествие. Я ничего не понимаю. А вы это как-то можете объяснить?

– Нет, – почти выкрикнул Байрон. – Не могу. Когда я сумею зайти в свою комнату и забрать вещи?

– Утром. Уверен. Нам только что удалось доставить сюда оборудование и проверить комнату. Теперь там не осталось ни следа радиоактивности – не выше обычного нормального фона. Очень удачно вас спасли. Вам оставались считанные минуты.

– Да, да, но, если вы не против, мне бы хотелось отдохнуть.

– Пожалуйста, до утра вы можете воспользоваться моей комнатой, а затем мы вас переселим на те несколько дней, которые вам осталось тут пробыть. М-м-м, и, кстати, мистер Фаррилл, есть еще один вопрос, если не возражаете.

Эсбак был просто изысканно вежлив. Байрон, можно сказать, слышал, как едва заметно прогибается скорлупа яиц, на которые Эсбак осторожно наступает.

– Какой еще вопрос? – устало спросил Байрон.

– Вы не знаете кого-нибудь, кто бы мог хотеть… вот так напугать вас?

– Вот так меня напугать? Конечно же, не знаю.

– А какие у вас теперь планы? Руководство университета, безусловно, было бы очень расстроено, если бы новость об этом происшествии стала широко известна.

Он называет это «происшествием»!

Байрон сухо проговорил:

– Я вас понимаю. Но не переживайте. Мне вовсе не нужно расследование и работа полиции. Я вскоре покину Землю, и мне бы не хотелось, чтобы мои планы были нарушены. Я не собираюсь выдвигать никаких обвинений. В конце концов, я остался в живых.

Эсбак обрадовался так явно, что это выглядело почти неприлично. Вот и все, что им нужно было от Байрона. Чтобы не было неприятностей. Просто происшествие, о котором нужно было поскорее забыть.

В свою комнату Байрон снова вошел в семь часов утра. Тут было тихо, и никаких звуков из платяного шкафа не доносилось. Ни бомбы, ни счетчика радиоактивности в комнате не осталось. Наверное, и то, и другое забрал Эсбак и выбросил в озеро. Это можно было назвать уничтожением вещественных доказательств, но это уж была забота руководства университета. Байрон рассовал свои вещи по чемоданам и позвонил администратору, чтобы ему предоставили другую комнату. Он обратил внимание на то, что освещение включилось, а значит, заработал и видеофон. О минувшей ночи напоминала только покореженная дверь с расплавленным замком.

Ему предоставили другую комнату. Этим самым он продемонстрировал свое намерение пока что оставаться на Земле для любого, кто мог за ним следить и подслушивать его разговоры. Вряд ли его кто-то видел. Пусть университет гадает, куда он подевался, как им будет угодно.

В космопорте Байрон на миг увидел Джонти. Их встреча была подобна взаимному удару взглядами. Джонти ничего не сказал, он даже не показал, что они знакомы. Но когда он прошел мимо, в руке у Байрона оказался маленький гладкий черный шарик, представлявший собой персональную капсулу с рекомендательным письмом и билетом на звездолет до Родии.

Байрон несколько минут уделил персональной капсуле. Она не была закодирована. Потом, оказавшись в каюте, он прочел рекомендательное письмо. Оно оказалось немногословным представлением.

Глядя с обзорной палубы на то, как позади постепенно тает Земля, Байрон на какое-то время задумался о Сандере Джонти. До того момента, как этот человек так резко вмешался в его жизнь, он с ним был знаком весьма поверхностно. Сначала Джонти спас ему жизнь, но сразу после этого жизнь Байрона пошла по абсолютно новому, неизведанному пути. Байрон знал, как зовут этого парня, при встрече они кивали друг другу, иногда обменивались вежливыми фразами – вот и все. Джонти Байрону не нравился. Не нравилась его холодность, любовь к экстравагантным нарядам, излишняя манерность. Но все это не имело никакого отношения к нынешним событиям.

Байрон взволнованно провел рукой по «ежику» коротко стриженных волос и вздохнул. Ему вдруг стало жаль, что Джонти нет рядом. Этот парень, по крайней мере, умел действовать. Он понимал, что нужно делать. Он знал, что надо делать Байрону, и он заставил Байрона это делать. Но вот теперь Байрон остался один и ощущал себя беспомощным юнцом, лишившимся друзей и очень напуганным.

Все это время он очень старался не думать об отце. Это ему бы нисколько не помогло.

– Мистер Малейн.

Обращение прозвучало два или три раза, и только потом Байрон вздрогнул, ощутив вежливое прикосновение к его плечу, и поднял голову.

Робот-курьер еще раз повторил:

– Мистер Малейн.

Секунд пять Байрон непонимающе смотрел на робота, но вспомнил, что это его временное, вымышленное имя. Оно было написано карандашом на билете, который ему передал Джонти. Каюта была зарезервирована на это имя.

– Да, в чем дело? Я Малейн.

Робот разговаривал с едва заметным шипением, проигрывая запись, вложенную в него.

– Мне поручено сообщить вам, что вам предоставлена другая каюта, и что ваш багаж уже доставлен туда. Если вы подойдете к портье, вы получите новый ключ. Надеемся, это не причинит вам неудобств.

– Что это значит? – Байрон развернулся на крутящемся кресле, и несколько пассажиров из тех немногих, кто еще оставался на обзорной палубе, обернулись на звук громкого голоса. – В чем дело?

Но, конечно, препираться с машиной никакого смысла не имело – ведь робот просто выполнял поручение. Курьер учтиво склонил металлическую голову и, глянув на Байрона с зафиксированной на лице улыбкой, удалился.

Байрон порывистом шагом покинул обзорную палубу и обратился к стоявшему у дверей офицеру несколько более нервно, чем планировал:

– Послушайте. Мне нужно увидеть капитана.

Офицер не выказал удивления.

– Это очень важно, сэр?

– Еще как важно, клянусь космосом. Мне только что поменяли каюту без моего разрешения, и я хотел бы узнать, что это значит.

Даже в эти мгновения Байрон чувствовал, что его гнев непропорционален случившемуся, но просто у него накопилось возмущение. Его чуть не убили, его вынудили покинуть Землю, он бежал оттуда, будто скрывающийся от правосудия преступник, он летел неведомо куда, чтобы заниматься там неведомо чем, и вот теперь его вдобавок решили погонять по звездолету. Только этого ему не хватало.

И все же в эти моменты у него возникла не самая приятная догадка: он подумал о том, что Джонти, окажись он на его месте, вел бы себя иначе, более мудро, наверное. Что ж, он не был Джонти.

– Я позову портье, – сказал офицер.

– Мне нужен капитан, – не отступался Байрон.

– Что ж, если вы так хотите. – После кратких переговоров с помощью маленькой рации, прикрепленной к лацкану, офицер вежливо проговорил: – Вас пригласят. Пожалуйста, ожидайте.

Капитан Хирм Горделл был коренастым мужчиной довольно невысокого роста. Он учтиво встал и наклонился через свой рабочий стол, чтобы пожать руку Байрону.

– Мистер Малейн, – сказал он, – прощу прощения за то, что мы были вынуждены вас побеспокоить. Мне очень жаль.

У него было прямоугольное лицо, седые волосы цвета стали и ухоженные, чуть более темные усы. Он улыбался дежурной улыбкой.

– Мне тоже очень жаль, – сказал Байрон. – Каюта для меня была забронирована, и мне кажется, что даже вы, сэр, не имели права менять ее без моего разрешения.

– Согласен, мистер Малейн. Но, понимаете, дело было очень срочное. Буквально в последнюю минуту перед стартом один пассажир, важная персона, настоял на том, чтобы его перевели в каюту ближе к центру тяжести корабля. Дело в том, что у него больное сердце, и очень важно, чтобы сила притяжения была как можно ниже. У нас не было другого выхода.

– Допустим, но почему вы решили переселить именно меня?

– Кого-то нужно было переселить. Вы летите один, вы молоды, и нам показалось, что вы без проблем перенесете более высокие показатели силы тяжести. – Он смерил взглядом сверху вниз мускулистую фигуру Байрона и оценил его рост – шесть футов и два дюйма. – К тому же, ваша новая каюта классом намного выше предыдущей. Вы ничего не потеряли от переселения. Ничего, поверьте мне. – Капитан вышел из-за стола. – Вы позволите мне лично показать вам вашу новую каюту?

Байрон почувствовал, что больше не в состоянии спорить. Вся эта история выглядела разумно… но, с другой стороны, и неразумно тоже.

Когда они вышли в коридор, капитан сказал:

– Могу я вас пригласить поужинать за моим столиком завтра вечером? На это время назначен наш первый прыжок через гиперпространство.

Байрон машинально ответил:

– Спасибо. Почту за честь.

Однако приглашение показалось ему странным. Понятное дело: капитан старался его задобрить, но приглашение на ужин – это, пожалуй, было чересчур.

Стол капитана оказался длинным, он занимал все пространство вдоль стены салона. Байрону было отведено место ближе к центру – более почетное, чем остальным, и он чувствовал себя неловко. Тем не менее, карточка с его именем лежала именно там. Стюард был уверен, что никакой ошибки нет.

Ложной скромностью Байрон не отличался. Будучи сыном крупного ранчера из Вайдемоса, он никогда не испытывал потребности в таком свойстве характера. Но в обличье Байрона Малейна он стал самым обычным гражданином, а с рядовыми гражданами подобные вещи не происходили.

Во-первых, капитан оказался совершенно прав относительно новой каюты. Она оказалась намного лучше предыдущей, полагавшейся Байрону согласно билету. Двухкомнатная, первого класса – а изначальная каюта была однокомнатная, второго класса. К спальне примыкал санузел – персональный, само собой, с душевой кабинкой и сушилкой.

Каюта располагалась вблизи от офицерского отсека, и по коридору постоянно сновало много людей в форме. Ланч для Байрона доставили в каюту на серебряном подносе. Незадолго до ужина неожиданно явился парикмахер. Наверное, все это было вполне ожидаемо, если кто-то путешествовал на борту роскошного космического лайнера первым классом, но для Байрона Малейна это было слишком шикарно.

Просто слишком шикарно, потому что к тому времени, когда явился парикмахер, Байрон только что вернулся с послеполуденной прогулки по коридорам. Он нарочно выбрал маршрут посложнее. На любом повороте ему попадались члены команды – вежливые и липучие. Всякий раз Байрон ухитрялся отделываться от них, и наконец он поравнялся с каютой 140 D, где так и не успел переночевать.

Тут он остановился, чтобы выкурить сигарету, и за это время в его поле зрения появился только один пассажир. Появился и повернул за угол. Байрон прикоснулся к кнопке светового сигнала около двери. Никто не ответил.

Что ж… Старый ключ у него пока не отобрали. Промашка с их стороны. Байрон вставил в щель на двери тонкую металлическую пластинку. Сработал миниатюрный фотоэлемент, дверь открылась, и Байрон вошел в каюту.

Вот и все, что ему было нужно. Он тут же вышел, и дверь автоматически закрылась. Он узнал очень важную вещь. Его прежняя каюта не была заселена – ни очень важным пассажиром с больным сердцем, ни кем бы то ни было еще. Кровать и мебель в идеальном состоянии, нигде ни чемоданов, ни туалетных принадлежностей. И духа не было, что в каюте кто-то обитает.

Стало быть, предоставление ему роскошных апартаментов преследовало одну единственную цель: не дать ему поселиться в изначальной каюте. Его подкупили ради того, чтобы он здесь не находился. Но зачем? Что им было нужно – эта каюта или он сам?

И вот теперь он сидел за капитанским столом, и ему не давали покоя вопросы, на которые он пока не нашел ответов. Байрон учтиво встал вместе со всеми остальными, когда вошел капитан, поднялся по ступенькам возвышения, на котором стоял стол, и занял свое место.

Зачем же его переселили?

Зазвучала музыка. Переборки, отделявшие салон от обзорной палубы, были убраны. Освещение было приглушенным, с оранжево-красной подсветкой. Сейчас самые тяжелые проявления космической болезни, способные дать о себе знать вскоре после стартового ускорения или у тех, кто впервые отправился в космос и не сразу освоился с небольшими отклонениями в силе тяжести в разных отсеках корабля, остались позади. Салон был полон.

Капитан немного наклонился к столу и сказал Байрону:

– Добрый вечер, мистер Малейн. Как вам нравится ваша новая каюта?

– Она более чем хороша, сэр. Немного слишком роскошна для уровня жизни, к которому я привык.

Он произнес эти слова негромко и монотонно, и ему показалось, что по лицу капитана скользнула тень недовольства.

Когда подали десерт, обшивка прозрачного колпака обзорной палубы плавно убралась в гигантский паз. Освещение почти совсем погасло. На этом огромном темном экране теперь не было видно ни Земли, ни Солнца, ни какой бы то ни было планеты. Перед пассажирами звездолета предстал Млечный Путь – горизонтальный срез линзы Галактики. Сейчас Млечный Путь был виден, как диагональная светящаяся полоса посреди горящих жестким, ярким светом звезд.

Все разговоры мгновенно стихли. Пассажиры повернули стулья так, чтобы видеть звезды. Приглашенные на ужин превратились в зрителей, музыка уподобилась шепоту.

Голос, донесшийся из динамиков, зазвучал ясным и спокойным ответом на общий вопрос:

– Дамы и господа! Мы готовы к первому прыжку. Большинство из вас, я так полагаю, знает, по крайней мере – теоретически, что собой представляет прыжок. Однако многие из вас – а точнее, больше половины – ни разу не присутствовали при прыжке. Вот к ним-то я и хотел бы обратиться особо.

Прыжок стопроцентно оправдывает свое название. В структуре пространства-времени, как таковой, невозможно путешествовать быстрее скорости света. Это закон природы, впервые открытый одним из наших древних предков, скорее всего, Эйнштейном. Правда, ему приписываются очень многие открытия. И даже при полете со скоростью света на межзвездные путешествия уйдут многие годы.

Поэтому остается одно: добиться, чтобы пространство-время проникли в малоизученное царство гиперпространства, где время и расстояние не имеют значения. Это подобно тому, как если бы корабль через узкий пролив переходил из одного океана в другой, а не стал огибать материк, чтобы преодолеть то же самое расстояние.

Безусловно, для того, чтобы войти в это «пространство внутри пространства», как его некоторые именуют, требуются значительные затраты энергии. К тому же, чтобы «вынырнуть» в определенной точке обычного пространства-времени, нужно заранее произвести множество точнейших расчетов. В результате затрат энергии и интеллектуального труда огромные расстояния могут преодолеваться практически мгновенно. Только прыжки через гиперпространство делают возможными межзвездные перелеты.

Прыжок, который мы собираемся совершить, произойдет примерно через десять минут. Вы будете об этом предупреждены. На несколько мгновений у кого-то может возникнуть неприятное ощущение – но не более того. Надеюсь, вы все будете сохранять спокойствие. Благодарю вас.

Освещение погасло полностью. Светили только звезды.

Казалось, прошло немало времени, прежде чем зазвучал четкий голос:

– Прыжок будет совершен ровно через одну минуту.

Затем тот же самый голос начал обратный отчет секунд:

– Пятьдесят… сорок… тридцать… двадцать… десять… пять… три… две… одна…

И тут каждый ощутил себя так, словно на миг перестал существовать, и еще было нечто вроде едва заметного толчка внутри костей.

За эту неизмеримую долю секунды было преодолено сто световых лет, и корабль, до прыжка находившийся на окраине Солнечной системы, теперь оказался в глубинах межзвездного пространства.

– Посмотрите на звезды! – дрожащим голосом произнес кто-то неподалеку от Байрона.

В следующее мгновение по огромному салону прокатился шепот:

– Звезды! Смотрите!

За эту самую неизмеримую долю секунды картина звезд радикально изменилась. Центр гигантской Галактики, протянувшейся на тридцать тысяч световых лет от края до края, теперь был намного ближе, и плотность звезд намного возросла. Они, словно порошок мельчайшего помола, усыпали черный бархат космического вакуума. Лишь изредка на этом фоне ярко сияли ближайшие звезды.

Байрон невольно вспомнил начало стихотворения, написанного им однажды в сентиментальном возрасте, в девятнадцать лет, под впечатлением первого полета в космос – того самого, в результате которого он оказался на Земле, которую теперь покинул. Его губы безмолвно зашевелились.

 
– Звезды, как легкая пыль
В черном мраке воздушных полей,
Вся Вселенная – сказка иль быль —
В этот час на ладони моей…
 

Но тут вспыхнул свет, и мысли Байрона покинули космос так же резко, как углубились в него. Он снова очутился в салоне космического лайнера. Ужин близился к завершению, и негромкий гул разговоров вернулся в обычное, прозаическое русло.

Байрон посмотрел на наручные часы, почти отвел взгляд, но затем очень медленно вернулся взглядом к часам. Он не спускал с них взгляд целую минуту. Это были те самые часы, которые он оставил в своей общежитской комнате прошлой ночью. Они пережили убийственную радиацию, произведенную бомбой, и он забрал их вместе со всеми остальными вещами наутро. Но сколько раз он смотрел на часы с тех пор? Сколько раз его интересовало, который сейчас час, и сколько раз он не обращал внимания на другой источник информации, который просто-таки кричал ему в лицо?

Дело в том, что пластиковый ремешок его часов остался белым, а не стал синим! Да-да, он был белым!

Мало-помалу, очень медленно все события той ночи заняли свои места. Удивительно – как один-единственный факт сумел вытряхнуть все непонятное из всего остального.

Байрон резко поднялся и еле слышно пробормотал:

– Прошу прощения.

Уйти из салона раньше капитана – это было нарушением правил этикета, но сейчас это мало волновало Байрона.

Он опрометью бросился к своей каюте. Где только возможно, он бегом взлетал вверх по трапам, не дожидаясь лифтов, в кабинах которых царила невесомость. Вбежав в каюту, он запер за собой дверь, быстро заглянул в ванную и встроенные шкафы. На самом деле, нечего было и надеяться кого-то здесь поймать. То, что нужно было сделать этим людям, они сделали много часов назад.

Байрон внимательно просмотрел свой багаж. Его враги поработали основательно.

Не оставив ни единого следа своего присутствия в каюте, они осторожно забрали документы, удостоверяющие личность Байрона, пачку писем от его отца и даже заключенное в капсулу рекомендательное письмо, адресованное Хинрику Родийскому.

Вот зачем его переселили. Их вовсе не интересовала ни эта каюта, ни прежняя. Важен был сам процесс переселения. Почти целый час эти мерзавцы на законных основаниях – на законных, космос их подери! – рылись в его багаже, преследуя собственные цели.

Байрон сел на двуспальную кровать и стал напряженно размышлять, но это ему ни капли не помогло. Западня была приготовлена идеально. Все было спланировано. Если бы только он случайно не оставил наручные часы в комнате общежития, он и теперь бы не узнал, насколько малы ячейки сети, раскинутой тираннийцами в космосе.

Послышалось негромкое жужжание – это был сигнал дверного звонка.

– Войдите, – проговорил Байрон.

Это был стюард. Он учтиво произнес:

– Капитан желает знать, может ли он чем-то вам помочь. Ему показалось, что когда вы вышли из-за стола, вам стало плохо.

– Все нормально, – ответил Байрон.

Как же старательно за ним следили! В этот момент он понял, что бежать ему некуда, и что этот корабль очень вежливо, но уверенно нес его к гибели.

Глава четвертая
Свободен?

Сандер Джонти холодно посмотрел на своего собеседника.

– Исчез, говоришь?

Риззетт провел рукой по обветренному лицу.

– Что-то исчезло. Что именно – не знаю. Наверняка это мог быть тот самый документ, за которым мы охотимся. Все, что нам известно – это то, что документ был датирован временем между пятнадцатым и двадцать первым веками по примитивному земному календарю, а это опасно.

– Есть ли веская причина полагать, что пропавший документ – именно тот?

– Есть только второстепенные догадки. Этот документ старательно охранялся властями Земли.

– Не обращай на это внимания. Любой землянин с благоговением будет относиться к любому документу, относящемуся к эпохе до освоения Галактики. Вот так нелепо они почитают свои традиции.

– Однако этот документ был похищен, а земляне об этом факте не объявили. Зачем им охранять пустую шкатулку?

– Я запросто могу представить, что они поступили бы именно так – вместо того, чтобы признаться в том, что их святую реликвию похитили. Тем не менее, я не могу поверить, что этот документ попал-таки в руки к юному Фарриллу. Я считал, что ты за ним пристально наблюдаешь.

Его собеседник ухмыльнулся.

– Он не добыл этот документ.

– Откуда ты знаешь?

Агент Джонти мгновенно раскрыл карты:

– Потому что этот документ исчез двадцать лет назад.

– Что?

– Его никто не видел уже двадцать лет.

– Если так, то это не тот документ. Ранчер узнал о его существовании меньше шести месяцев назад.

– Значит, кто-то опередил его на девятнадцать с половиной лет.

Джонти задумался.

– Не имеет значения, – сказал он. – Не может иметь значения.

– Почему?

– Потому, что я живу на Земле уже несколько месяцев. До того, как я здесь оказался, было легко поверить, что на этой планете может находиться нечто ценное. А теперь подумайте: когда Земля была единственной населенной планетой, с точки зрения вооружений это было примитивное, первобытное место. Единственным оружием, изобретенным землянами и заслуживающим упоминания, была грубо сработанная и неэффективная ядерная бомба, против которой они даже не удосужились разработать разумную защиту.

Он изящно поднял руку и указал в сторону горизонта, озаренного болезненно голубым радиоактивным сиянием.

Они с агентом находились в комнате с толстенными бетонными стенами.

Джонти продолжал:

– Все это мне, живущему здесь временно, очень ясно видно. Нелепо предполагать, что можно что-то узнать от сообщества с таким уровнем военной техники. Всегда было модно предполагать, что существуют потерянные искусства и утраченные науки, и всегда найдутся люди, делающие культ из примитивизма и делающие множество глупейших утверждений о доисторических цивилизациях на Земле.

Риззетт сказал:

– Но ранчер из Вайдемоса был мудрым человеком. Он, говоря с нами, особо подчеркивал, что ему известно об очень опасном документе. Вы же помните, что он говорил. Я могу дословно процитировать. Он говорил: «Это означает гибель для тираннийцев и смерть для нас, но это означает, наконец, жизнь для Галактики».

– Ранчер, как любой человек, мог ошибаться.

– Учтите, сэр, что у нас нет ни малейшего представления о сути этого документа. Он мог, например, быть чьими-то рабочими записями, которые никогда не были опубликованы. Он мог иметь отношение к некоему оружию, которое земляне никогда оружием не считали, и которое с виду может быть совсем не похоже на оружие…

– Чушь. Ты человек военный и должен в таком лучше разбираться. Если существует на свете наука, к которой люди постоянно и успешно обращались, так это военные технологии. Ни одно потенциальное оружие не осталось бы нереализованным десять тысяч лет. Я так думаю, Риззетт, мы вернемся на Линган.

Риззетт пожал плечами. Слова Джонти его не убедили.

В тысячу раз меньше слова Риззетта убедили Джонти. Документ был украден, и это было важно. Он стоил того, чтобы его похитили! Теперь им мог владеть кто угодно в Галактике.

Очень неохотно он подумал о том, что документ мог попасть в руки к тираннийцам. Ранчер говорил об этом очень уклончиво. Полностью он не доверял даже Джонти. Ранчер говорил, что этот документ мог принести гибель. Им невозможно было воспользоваться одностронне. Джонти сердито поджал губы. Идиот с дурацкими намеками! А теперь тираннийцы его сцапали.

А вдруг этим секретом завладел человек вроде Аратапа? Аратап! Единственный теперь, после казни ранчера из Вайдемоса, кто оставался непредсказуемым – самый опасный из всех тираннийцев.

Симок Аратап был мужчиной невысокого роста, узкоглазым и слегка кривоногим. Он был коренаст, и руки и ноги у него были толстые, как почти у всех тираннийцев, но даже при том, что сейчас перед ним стоял мускулистый и очень высокий выходец с порабощенной планеты, Аратап абсолютно владел собой. Он был самоуверенным наследником (во втором поколении) тех, кто покинул свои ветреные и бесплодные планеты, искрами пронесся по межзвездному пространству, захватил и поработил богатые и густонаселенные миры в областях Туманности.

Его отец командовал эскадрой небольших юрких кораблей, наносивших удары и исчезающих, появлявшихся и нападавших снова, и превращавших в хлам противостоявшие им гигантские корабли.

Миры Туманности сражались по старинке, а тираннийцы освоили новую тактику. Гигантские блестящие суда вражеского флота пытались навязать тираннийцам один решающий бой, но обнаруживали, что обстреливают пустоту, и при этом они, вдобавок, тратили уйму энергии. А тираннийцы, напротив, чисто силовых методов избегали, а упор делали на скорость и слаженность действий. В итоге противостоящие им королевства сдавались одно за другим, поодиночке, и каждое из них ожидало (отчасти, злорадно) падения соседних миров, которые ошибочно полагали, что находятся в безопасности под защитой укреплений в виде стальных боевых кораблей. Они верили в это, пока не наступала их очередь.

Но эти войны происходили пятьдесят лет назад. Теперь все миры Туманности представляли собой сатрапии, требовавшие исключительно оккупации и сбора налогов.

«Раньше нужно было захватывать планеты, – устало подумал Аратап, а теперь остается довольствоваться отдельными людишками».

Он смотрел на стоявшего перед ним молодого человека. Тот вправду был очень молод. Высокий, с мощными плечами. Лицо сосредоточенное, взгляд пытливый, волосы подстрижены до странности коротко – явно, того требовала студенческая среда. По-человечески, Аратапу было очень жаль его. Наверняка он был напуган.

Сам Байрон не считал владевшее им чувство «страхом». Если бы ему пришлось дать определение этой эмоции, он бы назвал ее «напряжением». Всю свою жизнь он знал о том, что тираннийцы – верховные правители. Его отец, человек крепкий и живучий, которому на его ранчо все подчинялись беспрекословно, о котором другие люди отзывались уважительно, в присутствии тираннийцев становился тихим и почти жалким.

Время от времени тираннийцы являлись в Вайдемос с вежливыми визитами, с вопросами относительно ежегодных податей, которые они именовали «налогообложением». За сбор и доставку налогов отвечал ранчер из Вайдемоса, действующий от имени планеты Нефелос. Время от времени тираннийцы проверяли записи в его гроссбухах.

Ранчер самолично встречал тираннийцев и помогал им выйти из небольших кораблей. Во время трапез они садились во главе стола, и все блюда сначала подавали им. Когда они говорили, все прочие разговоры мгновенно стихали.

В детстве Байрон удивлялся тому, почему с этими уродливыми коротышками следовало так осторожно обращаться, но когда он подрос, он понял, что эти люди для его отца – то же самое, что он для тех, кто ухаживает за его коровами. Байрон даже научился учтиво разговаривать с тираннийцами и называть их «ваше превосходительство».

Он научился этому настолько хорошо, что теперь, стоя перед одним из верховных правителей, тираннийцем, просто-таки трепетал от напряжения.

Звездолет, который Байрон посчитал своей тюрьмой, официально стал таковой, как только приземлился на Родии. В дверь его каюты позвонили, и к нему вошли два здоровяка, члены команды. Вошли и встали по обе стороны от него. Вошедший следом капитан, монотонно выговорил:

– Байрон Фаррилл, я арестую вас властью, данной мне как капитану этого корабля, и задерживаю вас для допроса, который проведет комиссар, наместник Великого Короля.

Вот этот самый коротышка-тиранниец, сидевший сейчас перед Байроном, и был комиссаром. Казалось, он ведет себя рассеянно и не особо заинтересованно. «Великим Королем» именовали тираннийского Хана, жившего в легендарном каменном дворце на родной планете тираннийцев. Байрон украдкой наблюдал за комиссаром. На него не надели наручников, и вообще физически никак не удерживали, но в комнате присутствовало четверо охранников в серо-голубой форме Тираннийской Внешней Полиции. Они стояли по двое рядом с Байроном и были вооружены. Пятый полицейский, со знаками отличия майора, сидел рядом с комиссаром за письменным столом.

Комиссар наконец обратился к Байрону:

– Как вам, вероятно, известно… – Голос у него оказался тонкий и писклявый. – …прежний ранчер из Вайдемоса, ваш отец, был казнен за измену.

Его выцветшие глаза пристально смотрели в глаза Байрона. Мягкость взгляда явно была показной.

Байрон промолчал. Его ужасно угнетало то, что он не способен ничего сделать. Да, гораздо больше ему хотелось кричать на тираннийцев, бешено размахивая руками, но от этого его отец не ожил бы. Ему казалось, что он понимает, почему комиссар начал разговор именно с этой фразы. Это предназначалось для того, чтобы сломить его, заставить выдать себя. Но нет, это у них не получится.

Он сдержанно проговорил:

– Я – Байрон Малейн с Земли. Если вы сомневаетесь в моей личности, я бы хотел переговорить с консулом Земли.

– Это возможно, но пока что наша беседа носит чисто неформальный характер. Вы утверждаете, что вы – Байрон Малейн с Земли. Но, тем не менее. – Аратап указал на лежащие перед ним бумаги, – здесь у нас имеются письма, написанные ранчером из Вайдемоса его сыну. Имеется также документ о приеме в университет и приглашение на вручение диплома на имя Байрона Фаррилла. Все это было обнаружено в вашем багаже.

Байрон был в отчаянии, но ухитрился этого не показать.

– Мой багаж был обыскан незаконно, поэтому я отказываюсь считать эти бумаги доказательствами.

– Мы сейчас не в суде, мистер Фаррилл… или Малейн. Как вы объясните наличие у вас этих бумаг?

– Если они были обнаружены в моем багаже, значит, кто-то их подбросил.

Комиссар на это ничего не сказал. Байрон удивился. Его возражения звучали так неубедительно, столь откровенно глупо. А комиссар их никак не комментировал. Он только постукивал указательным пальцем по черной капсуле.

– А это рекомендательное письмо к правителю Родии? Оно тоже не вам принадлежит?

– Нет, письмо мое, – ответил Байрон. К этому вопросу он был готов. В письме его имя вообще не было указано. Он сказал: – Существует заговор с целью убийства Правителя…

Он не договорил и умолк. Как только он, наконец, приступил к своей старательно подготовленной речи, она зазвучала уж совсем неубедительно. Кажется, комиссар цинично усмехнулся?

Но нет, Аратап и не думал усмехаться. Он только едва заметно вздохнул, после чего быстро, отработанными движениями снял с глаз контактные линзы и аккуратно опустил их в стаканчик с физраствором, стоявшим перед ним на столе. Лишенные линз глаза слегка слезились.

– И вам об этом известно? – спросил он. – Вы узнали об этом, находясь на Земле, в пяти сотнях световых лет от Родии?

– Здесь находятся полицейские. А заговор был спланирован на Земле.

– Понятно. А вы – агент заговорщиков? Или вы намерены предупредить Хинрика о заговоре?

– Второй вариант, конечно.

– Правда? И почему же вы намерены его предупредить?

– Ради немалой награды, которую я надеюсь получить.

Аратап улыбнулся.

– Вот это, по крайней мере, звучит правдиво и придает некий убедительный оттенок вашим предыдущим заявлениям. И каковы же детали заговора, о котором вы говорите?

– Это я скажу только Правителю.

Комиссар на миг растерялся, но пожал плечами.

– Хорошо. Тираннийцы не интересуются местной политикой и не вмешиваются в нее. Мы устроим вам встречу с Правителем и, тем самым, внесем свой вклад в его безопасность. Мои подчиненные задержат вас до того момента, когда будет получен ваш багаж. Затем вы будете освобождены. Уведите его.

Последние слова были обращены к вооруженным охранникам. Они вместе с Байроном вышли из кабинета. Аратап достал из стаканчика контактные линзы, приложил к глазам и сразу утратил немного непрофессиональный вид, который ему придавало отсутствие линз.

Он сказал оставшемуся в кабинете майору:

– Думаю, мы проследим за этим юным Фарриллом.

Офицер резко кивнул.

– Хорошо! А то мне на миг показалось, что вы забылись. Мне его история показалась довольно бессвязной.

– Мне тоже. Именно поэтому стоит дать ему немного побегать. Всеми молодыми дурачками, насмотревшимися шпионских видеотриллеров и верящими в межзвездные интриги, очень легко управлять. И, конечно же, он сын казненного ранчера из Вайдемоса.

Тут майор растерялся.

– Вы уверены? Это наше обвинение выглядит не слишком веско.

– А вы уверены, что мы все же сумеем предъявить ему обвинение? С какой целью?

– Это может означать, что он – подставное лицо, призванное отвлечь наше внимание от истинного Байрона Фаррилла, находящегося где-то еще.

– Нет. Это будет выглядеть невероятно театрально. Кроме того, у нас имеется фотокуб.

– Чей? Этого парня?

– Сына ранчера. Желаете посмотреть?

– Конечно!

Аратап приподнял стопку бумаг. Под ними на столе стоял просто стеклянный кубик с гранями длиной в три дюйма – черный, непрозрачный. Он сказал:

– Я намеревался продемонстрировать ему этот особенный фотокуб, если понадобится. Штука очень интересная, майор. Их совсем недавно придумали на внутренних планетах. Снаружи это самый обычный фотокуб, но если его повернуть вверх дном, происходит автоматическое перестроение молекул, и он становится непрозрачным. Хитро задумано.

Он повернул кубик правой стороной вверх. Непрозрачные стенки несколько мгновений мерцали, а потом начали проясняться. Казалось, внутри куба ветер разгоняет черный туман. Аратап наблюдал за этим, спокойно сложив руки на груди.

В какой-то миг кубик стал прозрачным, как вода, и внутри него проступило изображение лица молодого человека – четкое, точное и очень живое, запечатленное навсегда в мгновение вдоха.

– Этот предмет, – сказал Аратап, – был обнаружен среди вещей казненного ранчера. Что скажете?

– Это тот же молодой человек, вне всяких сомнений.

– Да. – Высокопоставленный тиранниец задумчиво смотрел на фотокуб. – Я не вижу, почему при помощи того же самого процесса нельзя было бы закачать внутри такого кубика шесть разных фотоснимков. У куба шесть граней. Укладывая куб на любую из них по очереди, по идее, можно запускать серию ориентаций молекул. Представьте себе шесть последовательно сделанных фотоснимков, переходящих из одного в другой по мере поворотов кубика. Статическое явление могло бы превратиться в динамическое, приобрело новый масштаб и вид. Майор, это был бы новый вид искусства.

В голосе комиссара появились нотки нарастающего энтузиазма.

Но майор молчал, и вид у него был слегка недовольный. Аратап прервал размышления на тему искусства и неожиданно спросил:

– Значит, вы будете следить за Фарриллом?

– Конечно.

– И за Хинриком тоже присмотрите.

– За Хинриком?

– Безусловно. В этом и состоит цель освобождения мальчишки. Мне нужны ответы на несколько вопросов. Зачем Фаррилу нужно повидаться с Хинриком? Какая между ними связь? Покойный ранчер вел свои игры не один. Существовала – и должна существовать – хорошо организованная сеть заговорщиков. А мы пока что не обнаружили признаков деятельности этих заговорщиков.

– Но наверняка Хинрик ни к чему такому не причастен. У него на такое ума не хватит, даже если бы хватило смелости.

– Согласен. Но именно потому, что он наполовину идиот, он и может послужить удобным орудием для заговорщиков. Если это так, то он становится слабым звеном в нашей системе. Нам никак нельзя сбрасывать со счетов такую возможность.

Он рассеянно взмахнул рукой. Майор встал, отдал честь, крутанулся на каблуках и вышел.

Аратап вздохнул, задумчиво повернул фотокуб в руке и увидел, как внутри него снова разлилась тьма, подобная чернилам.

Во времена его отца жизнь была проще. В том, чтобы завоевать и размозжить целую планету, было жестокое величие. А осторожная слежка за наивным юнцом была просто жестока.

Но – необходима.

Глава пятая
Нелегко той голове…

Директория Родии не слишком древняя, если сравнивать ее с Землей – прародиной Homo sapiens. Она не древняя, даже если сравнивать ее с планетами Альфы Центавра или Сириуса. Планеты, обращающиеся вокруг Арктура, к примеру, были заселены уже двести лет к тому времени, когда первые звездолеты стали кружить около туманности «Конская голова», позади которой было обнаружено скопление из сотен планет, на которых имелись кислород и вода. Они были расположены очень плотно, и это была всем находкам находка, поскольку, хотя в космосе множество планет, очень немногие из них способны соответствовать химическим потребностям человеческого организма.

В галактике имеется от ста до двухсот миллиардов ярких звезд. Около них вращается примерно пять сотен миллиардов планет. На некоторых из них сила притяжения составляет либо более ста двадцати процентов от силы притяжения на Земле, либо менее шестидесяти процентов. Поэтому человек не смог бы на таких планетах находиться долгое время. Одни планеты слишком горячие, другие слишком холодные. У некоторых ядовитая атмосфера. Были обнаружены такие планеты, атмосфера которых частично или полностью состоит из неона, метана, аммиака и хлора, и даже тетрафторида кремния. На некоторых планетах совсем нет воды. Была найдена одна планета с океаном, состоящим из почти чистой двуокиси серы. На некоторых планетах слишком мало углерода.

Все эти показатели невероятно важны, поэтому ни на одной планете из сотни тысяч жить невозможно. Тем не менее, остается примерно четыре миллиона обитаемых миров.

Точное число действительно обитаемых планет вызывает споры.

Согласно данным Галактического Альманаха, который обоснованно считается собранием не самых точных сведений, Родия стала тысяча девяносто восьмой планетой, заселенной людьми.

Ирония судьбы заключается в том, что Тиранн, планета, впоследствии завоевавшая Родию, была тысяча девяносто девятой.

Картина исторического развития регионов за Туманностью была удручающе похожа на все то, что происходило в других местах на протяжении периода развития и экспансии. Быстро, одна за другой, появлялись планеты-республики, и правительство каждой из них ограничивалось исключительно своей планетой. По мере развития экономики происходила колонизация соседних планет и их интеграция в сообщество. То есть, формировались маленькие «империи», и они с неизбежностью начинали враждовать друг с другом. Сначала одна такая «империя» добивалась гегемонии в значительной по размерам области, потом – другая, в зависимости от военных трофеев и лидерства.

Одна только Родия сохраняла продолжительную стабильность под руководством мощной династии Хинриадов. Пожалуй, Родия шла к тому, чтобы, в итоге, образовать через сто-двести лет крупную империю за туманностью «Конская голова», но тут явились тираннийцы и проделали этот труд за десять лет.

Забавно, что это проделали жители Тиранна. Раньше, за семьсот лет своего существования, Тиранн только тем и занимался, что сохранял хрупкую автономию, благодаря тому, что никто не желал позариться на их бесплодные, унылые земли, страдающие от недостатка и дороговизны воды.

Однако директория Родии продолжила свое существование и после прихода тираннийцев. Она даже увеличилась. Хинриады пользовались популярностью у народа, поэтому их существование помогало тираннийцам без особого труда управлять родийцами. Тираннийцам все равно, кому поют хвалы – лишь бы подати доставались им.

Правду сказать, нынешние Правители были уже не чета прежним Хинриадам. Правление директорией в этом семействе всегда было выборным, и выбирать старались самого умного. С этой же целью семейство пополнялось приемными детьми.

Но теперь на выборы Правителя (по иным причинам) могли влиять тираннийцы, и двадцать лет назад, к примеру, правителем был избран Хинрик (пятый с таким именем). На взгляд тираннийцев это был разумный выбор.

Во время избрания Хинрик был красивым мужчиной, он и теперь производил неплохое впечатление, когда обращался к Родийскому Совету. Его волосы плавно седели, а пышные усы, что удивительно, оставались такими же черными, как глаза его дочери.

Сейчас он смотрел на свою дочь, а она была разгневана. Ростом она была ниже отца всего на два дюйма, а рост правителя составлял шесть футов без одного дюйма. Это была девушка, что называется, знойная, черноволосая и черноглазая, а сейчас она, скажем так, сильно потемнела от злости.

Она повторила:

– Я не могу! И не буду!

Хинрик проговорил:

– Но Арта, Арта, это неразумно. Что мне делать? Что я могу сделать? Какой у меня выбор – в моем положении?

– Будь жива мама, она бы нашла выход. – Девушка топнула ногой. Ее полное имя было Артемизия – королевское имя, которое носила, по меньшей мере, одна женщина в роду Хинриадов в каждом поколении.

– Да, да, несомненно. Конечно! Как прекрасна была твоя мать! Порой ты так похожа на нее и совсем не похожа на меня. Но, Арта, ведь ты ему ни единого шанса не дала. Ты бы посмотрела на его… на его достоинства.

– Какие именно?

– Ну, такие, которые…

Хинрик неопределенно поводил в воздухе рукой, немного подумал и сдался.

Он подошел к дочери и был готов обнять ее и утешить, но она отшатнулась от него, и ее алое платье замерцало в воздухе.

– Я с ним вечер провела, – буркнула Арта. – И он пытался меня поцеловать. Это было отвратительно!

– Но ведь все целуются, милая. Сейчас не времена твоей бабушки, светлая ей память. Поцелуи – это ничто, это меньше, чем ничто. Молодая кровь, Арта, молодая кровь!

– «Молодая кровь», скажешь тоже! Этому омерзительному коротышке перелили молодую кровь пятнадцать лет назад, и только после переливания молодая кровь в нем побывала. Папа, он на четыре дюйма ниже меня ростом! Как я могу на людях показаться с пигмеем?

– Он важная персона! Очень важная!

– Это не добавляет ему ни дюйма роста. Он кривоногий, как все они, и у него дурно пахнет изо рта.

– Пахнет изо рта?

Артемизия, глядя на отца, наморщила нос.

– Да, пахнет. Очень противно. Мне это не понравилось, и я ему об этом сказала.

Хинрик на пару мгновений раскрыл рот и молчал, а потом произнес хриплым полушепотом:

– Ты ему об этом сказала? Ты дала ему знать, что высокопоставленный представитель королевского двора Тиранна может быть наделен неприятными личными качествами?

– Так и было! У меня, между прочим, есть нос! И когда он оказался слишком близко от меня, я просто задержала дыхание и оттолкнула его. Ну и видок у него был – залюбуешься! Он шлепнулся на спину, задрав ноги!

Арта пальцами изобразила валяющегося на спине ухажера, но Хинрик этого не увидел: он со стоном опустил плечи и закрыл лицо руками.

Наконец он в отчаянии посмотрел на дочь в щелочку между двумя пальцами.

– Что теперь будет? Как ты можешь так вести себя?

– Но мне это не помогло. Знаешь, что он сказал? Это была последняя соломинка, последний предел. В то самое мгновение я решила, что не смогу находиться рядом с этим человеком, даже если он будет ростом в десять футов.

– Но… но… что же он сказал?

– Он сказал… слово в слово, папа… он сказал: «Ха! Какая строптивая девица! Из-за этого она мне нравится еще больше!». И тут двое слуг помогли ему встать на ноги. Но больше он мне в лицо не дышал.

Хинрик устало, согнувшись, опустился в кресло, наклонился вперед и пристально посмотрел на Артемизию.

– Но ты ведь все же могла бы выйти за него замуж, правда? Ну, не всерьез. Почему бы тебе просто, ради политических соображений…

– Ты что имеешь виду – «не всерьез», папа? Мне, что, скрестить пальцы на левой руке, когда я правой буду подписывать брачный контракт?

Хинрик смутился.

– Нет, конечно же, нет. Какой от этого будет толк? Как скрещение пальцев может повлиять на брачный контракт? Правда, Арта, меня изумляет твоя глупость.

Артемизия вздохнула.

– Что же тогда ты имеешь в виду?

– Имею в виду под чем? Понимаешь, ты все спутала. Я не могу ни о чем думать четко и ясно, когда ты споришь со мной. О чем я говорил?

– О том, что мне надо просто притвориться, будто я выхожу замуж, или что-то в этом роде. Помнишь?

– Ах, да. Я хотел сказать, что тебе не стоит воспринимать это всерьез, понимаешь?

– Думаю, я смогу иметь любовников.

Хинрик замер и сдвинул брови.

– Арта! Я тебя воспитывал скромной девушкой, уважающей себя. И твоя мать хотела видеть тебя такой. Как ты можешь такое говорить? Просто стыдно.

– Но разве ты не это имел в виду?

– Я такое сказать могу. Я – мужчина, взрослый мужчина. А девушке вроде тебя такое произносить не стоит.

– Что ж, а я это сказала и готова повторить открыто. Не имею ничего против любовников. Мне, наверное, придется иметь их, если уж я выйду замуж ради интересов страны, но всему есть пределы. – Она строптиво подбоченилась, и широкие рукава платья сползли с ее загорелых пухлых плеч. – Но чем же мне заняться в промежутках между любовниками? Он все равно будет моим мужем, и мне просто невыносима сама эта мысль.

– Он стар, моя милая. Жизнь с ним будет недолгой.

– Не такой недолгой, как мне бы хотелось, большое спасибо. Пять минут назад ему перелили молодую кровь, или ты забыл?

Хинрик широко развел руками и опустил их.

– Арта, этот мужчина – тиранниец, он большой человек, могущественный. Он в почете при дворе Хана.

– Пусть Хан его почитает, на здоровье. Наверное, у Хана тоже изо рта воняет.

От ужаса губы Хинрика образовали букву «О». Он машинально оглянулся через плечо и хрипло прошептал:

– Больше никогда не говори ничего подобного.

– Захочу – скажу. К тому же, у этого человека уже было три жены. – Она опередила возражения отца. – Не у хана, а у того, за которого ты хочешь меня отдать замуж.

– Но все эти жены умерли, – со всей серьезностью возразил Хинрик. – Арта, их нет в живых. Даже не думай об этом. Как ты можешь представить себе, что я отдал бы свою дочь за многоженца? Мы заставим его предъявить документы. Он женился на этих женщинах последовательно, а не одновременно, и все они на сегодняшний день мертвы, абсолютно мертвы, все три.

– Ничего удивительного.

– О, но что же мне делать? – Хинрик предпринял последнюю попытку сохранить достоинство. Арта, такова плата за то, чтобы быть Хинриадой и дочерью правителя.

– Я не просила, чтобы меня родили Хинриадой и дочерью правителя.

– Это тут ни при чем. Просто история всей галактики, Арта, показывает, что бывают такие случаи, когда причины государственного характера, безопасность планет и благо народа требуют, чтобы… м-м-м…

– Чтобы какая-то бедная девушка стала шлюхой.

– О, как вульгарно! Когда-нибудь ты поймешь… когда-нибудь ты ляпнешь что-нибудь такое на людях!

– Но это так и есть, и я на это не пойду. Я лучше умру. Или сделаю что-нибудь с собой. Точно говорю.

Правитель вскочил и протянул руки к дочери. У него дрожали губы, он не мог произнести ни слова. Дочь внезапно залилась слезами, бросилась к отцу и в отчаянии прижалась к нему.

– Я не могу, папочка. Не могу. Не заставляй меня.

Хинрик стал неловко гладить дочь по голове.

– Ну не пойдешь ты за него замуж, и что тогда будет? Если тираннийцы останутся недовольны, они меня сместят, в тюрьму посадят, могут даже каз… – Он повернулся этим словом. – Времена сейчас тяжелые, Арта. На прошлой неделе схватили ранчера из Вайдемоса. Думаю, его уже казнили. Ты ведь его помнишь, Арта? Он был у нас при дворе год назад. Высокий такой, с круглой головой и глубоко посаженными глазами. Ты его сначала испугалась.

– Помню.

– Он, скорее всего, уже мертв. Кто знает? Может быть, следующим стану я. Твой бедный, безвредный отец может умереть следующим. Плохие времена. Ранчер бывал у нас при дворе, а это может выглядеть подозрительно.

Артемизия вдруг резко отстранилась.

– Почему это должно выглядеть подозрительно? У тебя ведь с ним не было никаких дел?

– У меня? Конечно нет. Но если мы открыто оскорбим Хана Тиранна, отказавшись от брачного союза с одним из его фаворитов, у тираннийцев могут и такие мысли появиться.

Пальцы Хинрика не успели сжаться в кулак – прозвучало приглушенное жужжание устройства связи. Хинрик испуганно вздрогнул.

– Отвечу в своей комнате. А ты отдохни, поспи. Вот увидишь: вздремнешь немного – и тебе станет легче. Это точно, это точно. Просто сейчас ты немножко разнервничалась.

Артемизия проводила отца взглядом и нахмурилась. Она глубоко задумалась, и несколько мгновений только то, как едва заметно вздымалась и опускалась ее грудь, говорило о признаках жизни.

За дверями послышались неровные шаги. Артемизия обернулась.

– Что такое? – спросила она резче, чем намеревалась.

Это был Хинрик. Его лицо перекосилось от страха.

– Звонил майор Андрос.

– Из внешней полиции?

Хинрик молча кивнул.

Артемизия воскликнула:

– Он же не собирается…

Она неохотно умолкла, боясь облечь в слова страшную мысль, и стала с тоской ждать, что скажет отец.

– Некий молодой человек просит моей аудиенции. Я его не знаю. Зачем он сюда явился? Он с Земли.

Он тяжело, прерывисто дышал и пошатывался. Впечатление было такое, будто бы его головной мозг лежал на вертящемся столике, и он был вынужден наблюдать за его вращением.

Артемизия бросилась к отцу и взяла его под локоть, чтобы поддержать.

– Сядь, папа. Расскажи мне, что стряслось.

Как только дочь оказалась рядом, взгляд Хинрика стал не таким испуганным.

– Точно не знаю, – прошептал он. – Молодой человек прибыл сюда, чтобы подробно рассказать мне о заговоре с целью покушения на мою жизнь. На мою жизнь. И мне говорят, что я должен его выслушать. – Хинрик глупо улыбнулся. – Народ меня любит. Никто не пожелал бы убить меня. Ну, правда же? Правда?

Он взволнованно посмотрел на дочку и расслабился, когда она сказала:

– Конечно же, никто не захотел бы убивать тебя.

Но тут Хинрик снова напрягся.

– А ты не думаешь, что это могли задумать они?

– Кто?

Хинрик наклонился и прошептал:

– Тираннийцы. Ранчер из Вайдемоса вчера был тут, и его убили. – Он проговорил чуть громче: – И вот теперь они подсылают кого-то убить меня.

Артемизия с такой силой сжала руку отца выше локтя, что он был вынужден ощутить боль.

Девушка сказала:

– Папа! Сиди спокойно! Не говори ни слова и слушай меня. Никто тебя не убьет. Ты меня слышишь? Никто не убьет тебя. Ранчер побывал здесь шесть месяцев назад, а вовсе не вчера. Ты помнишь? Разве это не шесть месяцев назад было? Подумай хорошенько!

– Так давно? – прошептал правитель Родии. – Да, да, наверное, так оно и было.

– Ну вот. А теперь оставайся тут и отдохни. Ты переутомился. Я сама приму этого молодого человека и потом приведу его к тебе, если это будет безопасно.

– Правда, Арта? Ты примешь его? Он ведь не ударит женщину. Наверняка он не поднимет руку на женщину.

Артемизия вдруг наклонилась и поцеловала отца в щеку.

– Будь осторожна, – пробормотал Хинрик и устало закрыл глаза.

Глава шестая
…Которая носит корону

Байрон Фаррилл взволнованно ожидал приема, находясь в одном из наружных зданий на территории Дворца. Впервые в жизни он испытывал унизительное чувство того, что он – провинциал.

Вайдемос-Холл, где он вырос, казался ему красивым, но теперь память озаряла его всего лишь варварским блеском. Извилистые линии, филигранная резьба, причудливой формы башенки, затейливые «фальшивые окна». Вспомнив их, Байрон поморщился.

А здесь… здесь все было иначе.

Территория Дворца на Родии была не просто грудой выпендрежа, показной роскоши, выстроенной мелкими господами из скотоводческого царства. Это было и не детское выражение лица гаснущего и умирающего мира. Это была выполненная в камне кульминация династии Хинриадов.

Здания были крепкими и спокойными, линии – прямыми и вертикальными, удлинявшимися к центру каждой постройки. Тем не менее, тут не было ничего, хотя бы смутно напоминавшего шпили. В этих зданиях была прямота, но прямота, возведенная в высочайшую степень. При этом на первый взгляд было не очень понятно, каким образом это было достигнуто. Все постройки были сдержанными, самодостаточными, гордыми.

И точно так же, как все постройки на дворцовой территории, выглядел весь комплекс зданий, и громадный Главный Дворец служил его доминантой. Даже те излишества, которые оставались, постепенно исчезли, уступив место мужественному родианскому стилю. С «фальшивыми окнами», которые столь высоко ценились как элемент декора, и которые были столь бесполезны в постройках с искусственным освещением и вентиляцией, было покончено. И произошло это, каким-то образом, без потерь.

Здесь были только линии и плоскости, геометрические абстракции, ведущие взгляд к небу.

Майор-тираннианец на миг остановился рядом с Байроном, выйдя из внутренних покоев.

– Сейчас вас примут, – сказал он.

Байрон кивнул, и через некоторое время перед ним появился более крупный мужчина в ало-коричневой форме и щелкнул каблуками. У Байрона с внезапной силой мелькнула мысль о том, что те, кто по-настоящему наделен властью, не нуждаются в показухе и могут удовольствоваться формой серо-голубого цвета. Он припомнил кричащую яркость жизни на ранчо, и прикусил нижнюю губу при мысли о том, как все это было жалко.

– Байрон Малейн? – осведомился родианский гвардеец, и Байрон встал, чтобы следовать за ним.

Байрон увидел небольшую блестящую монорельсовую кабинку, деликатно удерживаемую диамагнитными силами на одном-единственном красноватом металлическом тросе. Байрон ничего подобного раньше не видел и помедлил, прежде чем войти в кабинку.

Кабинка была невелика, в ней могло уместиться, максимум, пять-шесть человек. Она покачивалась на ветру – изящная слеза, отражающая блеск великолепного солнца Родии. Единственный рельс был тонким – не толще провода. Он проходил под дном кабинки, не прикасаясь к нему. Байрон наклонился и увидел синее небо между рельсом и кабинкой. На миг порыв ветра приподнял кабинку, и она повисла в целом дюйме над рельсом, словно ей не терпелось отправиться в полет, и она рвалась с невидимой привязи силового поля, удерживающей ее. Но вот кабинка снова опустилась к рельсу. Ближе, еще ближе – но к рельсу она не прикасалась.

– Входите, – нетерпеливо проговорил стоявший позади Байрона гвардеец.

И Байрон поднялся по двум ступенькам и вошел в кабинку.

Ступеньки оставались на месте недолго, но этого времени хватило, чтобы в кабинку успел зайти гвардеец, после чего ступеньки плавно и бесшумно втянулись в узкий паз, почти незаметный на ровной обшивке кабинки.

Байрон сразу обнаружил, что внешняя непрозрачность кабинки иллюзорна. Оказавшись внутри, он понял, что находится в прозрачном пузыре. После нажатия на небольшую кнопку кабинка поднялась вверх. Она набирала высоту легко и со свистом преодолевала атмосферу. На миг панорама дворцовой территории предстала перед Байроном с верхней точки описываемой кабинкой дуги.

Дворцовые постройки стали великолепным целым (может быть, они изначально строились так, чтобы на них можно было смотреть с высоты?). Их обрамляли сияющие медные полоски, над парочкой которых скользили изящные кабинки-пузыри.

Байрона качнуло вперед, и кабинка, чуть приплясывая, остановилась. Весь полет занял меньше двух минут.

Дверь перед ним открылась. Он вошел – и дверь тут же закрылась. В небольшой пустой комнате никого не было. На какое-то время Байрон остался без сопровождения, но это его не утешило. Он не питал иллюзий. С той самой треклятой ночи всеми его действиями руководили другие люди.

Джонти засунул его в звездолет. Тираннийский комиссар отправил сюда. И каждый шаг усиливал степень отчаяния Байрона.

Байрону было ясно, что ему не удалось обмануть тираннийского комиссара. Уж слишком легко ему удалось уйти от него. Комиссар мог связаться с консулом Земли. Он мог позвонить на Землю по системе гиперволновой связи, мог воспользоваться фотографией сетчатки его глаз. Это были стандартные методы, вряд ли от них могли случайно отказаться.

Байрон хорошо запомнил то, как Джонти проанализировал картину событий. Кое-что из сказанного Джонти все еще могло оказаться ценным. Тираннийцы вряд ли убьют его сразу, чтобы не породить еще одного мученика. Но Хинрик был их марионеткой, и он мог отдать приказ о казни так же легко, как сами тираннийцы. А потом его мог прикончить кто-то из своих, а тираннийцы станут просто безучастными наблюдателями.

Байрон крепко сжал кулаки. Он был высок ростом и силен, но у него не было при себе оружия. А те, кто придет за ним, наверняка будут вооружены бластерами и нейронными хлыстами. Он непроизвольно попятился к стене и резко развернулся, услышав, как тихо открылась дверь слева от него. Вошел вооруженный мужчина в военной форме, но с ним вошла девушка. Байрон немного расслабился. С военным пока пришла только девушка. Будь все иначе, Байрон бы ее рассмотрел внимательно, поскольку было что рассмотреть, но сейчас для него она была просто девушка.

Они вошли вместе и остановились примерно в шести футах от Байрона. Он смотрел на бластер офицера.

Девушка сказала своему спутнику:

– Сначала с ним поговорю я, лейтенант.

Когда она обратилась к Байрону, между ее бровями залегла тонкая вертикальная черточка.

– Вы – тот человек, который принес весть о заговоре против Правителя?

Байрон ответил:

– Мне сказали, что меня примет Правитель.

– Это невозможно. Если вам есть, что сказать, скажите это мне. Если имеющиеся у вас сведения правдивы и ценны, с вами хорошо обойдутся.

– Могу я спросить, кто вы такая? Откуда мне знать, что вы наделены правом говорить от имени Правителя?

– Я его дочь, – ответила девушка, не скрывая раздражения. – Пожалуйста, ответьте на мои вопросы. Вы не из нашей звездной системы?

– Я с Земли. – Байрон помедлил и добавил: – Ваша милость.

Девушке это обращение явно пришлось по вкусу.

– Где это?

– Это небольшая планета в секторе Сириуса, ваша милость.

– Как вас зовут?

– Байрон Малейн, ваша милость.

Девушка задумчиво посмотрела на него.

– С Земли? Вы умеете пилотировать звездолет?

Байрон с трудом удержался от улыбки. Она его проверяла. Наверняка она прекрасно знала, что космическая навигация была одной из запрещенных наук на планетах, управляемых тираннийцами.

– Да, ваша милость, – ответил Байрон.

Он мог бы это доказать, если бы дело дошло до проверки. Если ему дадут дожить до этого. На Земле космическая навигация запрещенной наукой не была. Этой профессии можно было обучиться за четыре года.

Девушка проговорила:

– Что вы можете рассказать?

Байрон внезапно принял решение. Говори он только с офицером, он бы на такое не осмелился. Но с офицером пришла девушка, и если она не обманывала его и вправду была дочерью Правителя, ее он смог бы убедить.

Он сказал:

– Заговора с целью убийства вашего отца не существует, ваша милость.

Его слова явно потрясли девушку. Она обратилась к своему спутнику:

– Вы не возьмете его на себя, лейтенант? Вытрясите из него правду.

Байрон сделал шаг вперед. Лейтенант невозмутимо вытянул руку с бластером. Байрон взволнованно проговорил:

– Погодите. Ваша милость. Выслушайте меня! Это был единственный способ повидаться с Правителем. Неужели вы не понимаете?

Девушка зашагала к выходу. Байрон заговорил громче, словно пытаясь остановить ее голосом:

– Вы можете хотя бы сказать его превосходительству, что я – Байрон Фаррилл и прошу срочно предоставить мне убежище?

Он выбрал очень тонкую соломинку, чтобы за нее ухватиться. Древние феодальные обычаи начали терять силу с жизнью каждого нового поколения еще до прихода тираннийцев. Теперь они сильно устарели. Но больше ничего не оставалось. Ничего.

Девушка обернулась, вздернула брови.

– Теперь вы утверждаете, что вы из аристократического рода? Минуту назад ваша фамилия была Малейн.

Неожиданно для Байрона зазвучал новый голос.

– Да, так и было, но верна именно та фамилия, которую вы назвали второй. Вы действительно Байрон Фаррилл, любезный господин. Конечно, это вы. Сходство несомненное.

На пороге двери стоял улыбающийся мужчина невысокого роста. Его сверкающие широко поставленные глаза удивленно и зорко смотрели на Байрона, охватывая его взглядом целиком. Запрокинув голову, чтобы лучше видеть лицо Байрона, он проговорил, обращаясь к девушке:

– Разве ты его не узнаешь, Артемизия?

Артемизия бросилась к мужчине и взволнованно воскликнула:

– Дядя Гил, что ты здесь делаешь?

– Блюду свои интересы, Артемизия. Не забывай: если бы произошло покушение, я стал бы первым из Хинриадов в наследовании престола. – Гиллбрет из династии Хинриадов искусно подмигнул племяннице и добавил: – Вели лейтенанту уйти. Никакой опасности нет.

Девушка, словно бы не услышав просьбу дяди, спросила:

– Ты опять включил громкость коммуникатора?

– Ну да. Неужели ты лишишь меня такой радости? Это же так чудесно – подслушивать разговоры.

– Ничего чудесного, если тебя поймают за этим занятием.

– Опасность – часть игры, дорогуша. В конце концов, тираннийцы не постеснялись озвучить весь дворец. Мы мало что можем сделать без того, чтобы об этом не проведали они. Короче говоря, все имеет обратную сторону. Ты собираешься меня представить?

– Нет, не собираюсь, – сказала Артемизия как отрезала. – Это не твое дело.

– В таком случае, я сам вас познакомлю. Как только я услышал его имя, я сразу перестал подслушивать и пришел. – Он прошел мимо Артемизии, подошел к Байрону, с холодной улыбкой посмотрел на него и сказал: – Это Байрон Фаррилл.

– Я сам так и сказал, – проговорил Байрон.

Он больше наблюдал за лейтенантом, который все еще держал его на прицеле.

– Но вы не добавили, что вы – сын ранчера из Вайдемоса.

– Я бы это сделал, если бы вы меня не прервали. Как бы то ни было, теперь вы все знаете. Ясное дело, мне нужно было уйти от тираннийцев, и я не назвал им своего настоящего имени.

Байрон замер в ожидании. «Ну вот, – думал он. – Если меня сейчас же не арестуют, то еще есть слабый шанс уцелеть».

– Ясно, – сказала Артемизия. – Это дело для Правителя. Значит, вы уверены, что никакого заговора не существует?

– Никакого, ваша милость.

– Хорошо. Дядя Гил, вы побудете с мистером Фарриллом? Лейтенант, пойдемте со мной.

Байрону стало плохо. Ему бы хотелось сесть, но этого ему не предложил Гиллбрет, продолжавший рассматривать его с почти медицинским интересом.

– Сын ранчера? Поразительно!

Байрон немного расслабился. Он устал произносить осторожные короткие слова и столь же осторожные фразы. Неожиданно он произнес:

– Да, сын ранчера. Вот такая наследственная ситуация. Могу я вам еще чем-то помочь?

Гиллбрет не показал, что эти слова его задели. Его худое, длинное лицо стало как бы еще тоньше, когда он широко улыбнулся. Он сказал:

– Да, вы могли бы удовлетворить мое любопытство. Вы действительно прибыли в поисках убежища? Здесь?

– Я бы предпочел обсудить это с Правителем, сэр.

– Да будет вам, молодой человек. Это маленькое дельце проще простого уладить с Правителем. А вот как вы думаете, почему сейчас вам пришлось беседовать с его дочерью? Забавно, если задуматься.

– Вам все кажется забавным?

– Почему бы и нет? Это же отношение к жизни, а жизнь так забавна. Только этот эпитет годится для ее описания. Окиньте взглядом вселенную, молодой человек. Если изгнать из нее забавность, лучше себе глотку перерезать, потому что ничего хорошего в этой вселенной нет. Кстати, я не представился. Я – кузен Правителя.

Байрон холодно ответил:

– Поздравляю!

Гиллбрет пожал плечами.

– Вы правы. Не впечатляет. И мне, скорее всего, предстоит оставаться в этом статусе неопределенное время, поскольку покушения на жизнь Правителя, в итоге, ждать не приходится.

– Если только вы лично не организуете его.

– Молодой человек, где ваше чувство юмора! Вам придется привыкнуть к тому, что меня никто не воспринимает всерьез. С моей стороны фраза о покушении была всего лишь циничной шуткой. Вы же не считаете, что звание Правителя в наши дни чего-то стоит?

Наверняка вы не можете поверить в то, что Хинрик всегда был таким, как сейчас? Умом он никогда не блистал, но с каждым годом он становится все более невыносимым. О, я забыл! Ведь вы его еще не видели. Я слышу его шаги. Когда он заговорит с вами, не забывайте, что он – Правитель самого крупного из королевств за Туманностью. Эта мысль вас позабавит.

Хинрик демонстрировал достоинство с легкостью и опытом. Он ответил на трудоемкий церемониальный поклон Байрона едва заметным кивком.

– Какое у вас дело к нам, сэр? – спросил он несколько неожиданно.

Рядом с отцом стояла Артемизия, и Байрон с некоторым удивлением заметил, что она весьма хорошенькая. Байрон сказал:

– Ваше превосходительство, я прибыл сюда ради доброго имени моего отца. Вы должны знать о том, что его казнь была несправедливой.

Хинрик отвел взгляд.

– Я с вашим отцом знаком не слишком близко. Он побывал на Родии однажды или дважды. – Он сделал паузу, и его голос немного дрогнул. – Вы очень на него похожи. Очень. Но ведь его судили. По крайней мере, я так думаю, что его судили. И судили согласно закону. Подробности мне, увы, неизвестны.

– Именно так, ваше превосходительство. А мне хотелось бы узнать эти подробности. Я уверен: мой отец не был изменником.

Хинрик поспешно вмешался:

– Вполне понятно, что вы, будучи его сыном, должны защищать отца, но, вправду, очень трудно теперь обсуждать столь важные государственные дела. На самом деле, это происходит крайне нерегулярно. Почему бы вам не побеседовать с Аратапом?

– Я с ним не знаком, ваше превосходительство.

– Аратап! Комиссар! Тираннийский наместник!

– Я с ним виделся. Он послал меня сюда. Наверняка вы понимаете, что я не посмел сказать тираннийцу…

Но Хинрик вдруг замер. Его рука метнулась к губам – словно бы для того, чтобы унять их дрожь, поэтому его слова прозвучали приглушенно:

– Аратап послал вас сюда, говорите?

– Я счел необходимым сказать ему…

– Не повторяйте то, что вы сказали ему. Я понимаю, – сказал Хинрик. – Я ничего не могу сделать для вас, ранчер… то есть, мистер Фаррилл. Это не только в моей юрисдикции. Исполнительный Совет… Перестань тянуть меня за рукав, Арта. Как я могу заниматься важными делами, когда ты меня отвлекаешь. Надо посовещаться с Исполнительным Советом. Буквы закона, ты же знаешь. Они очень важны. Очень важны. – Он повернулся к Байрону спиной, бормоча что-то себе под нос.

Артемизия задержалась. Она прикоснулась к рукаву рубашки Байрона.

– Минутку. Это правда – то, что вы сказали о своем умении пилотировать звездолеты?

– Чистая правда, – ответил Байрон и улыбнулся девушке.

Та чуть помедлила и улыбнулась в ответ. При этом на ее щеках появились ямочки.

– Гиллбрет, – сказала она. – Я хочу попозже поговорить с тобой.

Она торопливо удалилась. Байрон смотрел ей вслед до тех пор, пока Гиллбрет не стал дергать его за рукав.

– Вероятно, вы есть хотите, а может быть, пить, а также помыться? – осведомился Гиллбрет. – Ведь жизнь продолжается, не так ли?

– Спасибо, да, – ответил Байрон. Напряжение почти совсем покинуло его. Он расслабился и почувствовал себя просто чудесно. Она была такая хорошенькая. Просто очень хорошенькая.

А вот Хинрик не расслабился. Когда он вернулся в свои покои, его мысли лихорадочно завертелись. Как он ни старался, он не мог не сделать неизбежный вывод: это была ловушка! Его сюда прислал Аратап, а значит, это ловушка.

Он обхватил голову руками, чтобы успокоиться и унять биение крови в висках. И тут он понял, что должен сделать.

Глава седьмая
Музыка в сознании

На всех обитаемых планетах рано или поздно наступает ночь. Не всегда, пожалуй, это происходит по прошествии приемлемых промежутков времени, поскольку зарегистрированные периоды вращения вокруг своей оси у планет варьируются от пятнадцати до пятидесяти двух часов. Это обстоятельство требует весьма серьезной психологической адаптации от тех, кто путешествует с одной планеты на другую.

На многих планетах такая адаптация проводится, и предлагаются привычные периоды сна и бодрствования. Еще больше таких планет, где почти универсально используются искусственные атмосфера и освещение, что делает день и ночь вопросом второстепенным – за исключением моментов, когда речь идет о ведении сельского хозяйства. На нескольких планетах (тут речь идет о самых экстремальных случаях) предусмотрено принудительное деление суток на определенные интервалы, не имеющие ничего общего с промежутками света и тьмы.

Однако всегда, каковы бы ни были общественные условности, наступление ночи имеет глубокое и покорно ожидаемое психологическое значение, уходящее корнями в доисторические времена существования человека. Ночь всегда будет временем страха и небезопасности, и наше сердце всегда уходит за горизонт вместе с солнцем.

Внутри Главного Дворца не существовало сенсорного механизма, благодаря которому можно было определить наступление ночи. Байрон ощутил это за счет какого-то непонятного инстинкта, затаившегося внутри неведомых коридоров человеческого мозга. Он знал, что за пределами дворца только слабое мерцание звезд нарушает ночную тьму. Еще он знал, что в определенное время года половину звезд, которые иначе были бы видимыми, заслоняет «Дыра в космосе» с зазубренными краями, известная под названием туманность «Конская голова» и слишком хорошо знакомая жителям всех королевств, расположенных позади этой туманности.

Байрону снова стало тоскливо. Он не видел Артемизию со времени краткой встречи с Правителем и поймал себя на том, что сожалеет об этом. Он ждал ужина в надежде поговорить с девушкой, но ужинал он, в итоге, в одиночестве, а за дверью постоянно слонялись двое гвардейцев. Даже Гиллбрет покинул его – наверное, он ужинал не один, а в компании, которую легко было себе вообразить во дворце Хинриадов.

Поэтому Байрон обрадовался и весьма заинтересовался, когда Гиллбрет вернулся и сказал:

– Мы с Артемизией говорили о вас.

Это его удивило, и он так и сказал Гиллбрету, а тот проговорил:

– Для начала я хочу показать вам свою лабораторию.

Он махнул рукой, и гвардейцы удалились.

– Что за лаборатория? – спросил Байрон, которому сразу стало не так интересно.

– Я создаю разные штуковины, – туманно ответил Гиллбрет.

На взгляд Байрона, это была совсем не лаборатория. Помещение больше походило на библиотеку с резным письменным столом в углу.

Байрон медленно осмотрел комнату.

– Вот здесь вы создаете свои штуковины? И какие же это штуковины?

– Ну… это специальные звучащие устройства, чтобы с их помощью выявлять тираннийские шпионские лучи абсолютно новым способом. И ничего этого тираннийцы сами засечь не могут. Вот как я узнал о вас, как только просочилось первое словечко от Аратапа. У меня есть и другие забавные штуки. К примеру – видеосонор моего изобретения. Вы музыку любите?

– Какую-то люблю.

– Это хорошо. Я изобрел инструмент – вот только не знаю, можно ли назвать его звучание музыкой. – Гиллбрет прикоснулся к полке с книгофильмами, и она выехала вперед и отодвинулась в сторону. – Тайник, конечно, так себе, но меня тут никто всерьез не воспринимает, поэтому и не следят за мной. Забавно, правда? А, ну да, я забыл: вы не любитель забавляться.

Перед Байроном предстало неуклюжее устройство, похожее на ящик, лишенное блеска и шлифовки, поэтому сразу стало ясно, что оно не фабричного производства. Одна сторона ящика была усеяна маленькими светящимися кнопками. Гиллбрет поставил ящик на стол этой стороной вверх.

– Инструмент не слишком красив, – признал он, – но кому какое дело? Выключите свет. Нет, нет! Не ищите ни выключателей, ни кнопок. Просто пожелайте, чтобы свет погас. Хорошенько пожелайте! Примите решение, что хотите, чтобы стало темно.

И освещение почти совсем выключилось – осталась только едва заметная жемчужная подсветка потолка, и лица Байрона и Гиллбрета уподобились в полумраке ликам призраков. Байрон изумленно воскликнул, а Гиллбрет негромко рассмеялся.

– Это один из фокусов моего видеосонора. Он настроен на сознание человека – точно так, как персональные капсулы. Понимаете, что я имею в виду?

– Честно говоря, нет.

– Ну хорошо, – проговорил Гиллбрет. – Посмотрите на это вот с такой точки зрения. Электрическое поле клеток вашего головного мозга вызывает индуцированное поле в моем инструменте. С математической стороны это выглядит очень просто, но, насколько я знаю, раньше никому не удавалось втиснуть все нужные микросхемы в коробку такого размера. Обычно требуется генератор высотой в пять этажей. И обратную работу мой инструмент тоже выполняет. Я могу вот здесь сомкнуть контакты и передать их действие прямо вам в мозг, и вы будете кое-что видеть и слышать, не прибегая к помощи глаз и ушей. Смотрите!

Поначалу смотреть было не на что, а потом в уголках глаз Байрона зашевелилось что-то туманное. Вскоре оно превратилось в бледный сине-сиреневый шар, повисший в воздухе. Байрон отводил взгляд – и шар следовал в ту же сторону. Он не исчез, когда Байрон зажмурился. Движение шара сопровождалось ясной мелодичной нотой. Этот тон был частью шара, он был самим шаром.

Шар увеличивался, расширялся, и Байрон с волнением осознал, что шар существует внутри его черепа. На самом деле, это был не цвет, не окраска, а, скорее – окрашенный звук, хотя он и не звучал. Это было прикосновение – но неосязаемое.

Шар вращался и обретал радужные оттенки, а музыкальный тон становился все выше и наконец запорхал над Байроном, словно ниспадающий шелк. А потом шар взорвался, и струи красок обрызгали Байрона касаниями, похожими на мгновенные ожоги, не оставлявшие боли.

Затем вверх с тихим стоном стали подниматься пузырьки цвета зелени, смоченной дождем. Байрон в смятении попытался оттолкнуть их и обнаружил, что не видит собственных рук и не ощущает их движения. Ничего не было, кроме маленьких пузырьков, наполнявших его сознание до такой степени, что все остальное попросту перестало существовать.

Байрон беззвучно вскрикнул, и иллюзия пропала. Перед ним в освещенной комнате стоял Гиллбрет и смеялся.

У Байрона сильно закружилась голова. Дрожащей рукой он стер испарину со лба и рухнул в кресло.

– Что произошло? – требовательно спросил он, стараясь, чтобы голос прозвучал как можно более сдержанно.

Гиллбрет ответил:

– Не знаю. Я при этом не присутствовал, понимаете? Это было нечто такое, с чем ваш головной мозг прежде не сталкивался. Ваше восприятие было непосредственным, и ваш мозг не располагал методом интерпретации такого явления. Поэтому, пока вы были сосредоточены на своих ощущениях, ваш мозг был способен только тщетно пытаться заставить восприятие двигаться по старым испытанным дорожкам. Мозг пытается отдельно и одновременно интерпретировать происходящее, как то, что человек видит, слышит и осязает. Кстати, а вы запахи ощущали? Мне порой казалось, что я чувствую какие-то ароматы. Как я понимаю, для собак все свелось бы почти целиком к обонянию. Когда-нибудь я опробую свой прибор на животных.

С другой стороны, если вы станете все игнорировать и не будете пытаться воздействовать на свои ощущения, они просто исчезнут. Так поступаю я, когда мне хочется понаблюдать за тем, как действует мой прибор на других людей, и это нетрудно.

Гиллбрет положил на инструмент маленькую руку с набухшими венами и стал рассеянно нажимать на кнопки.

– Я так думаю, что когда-нибудь, если кому-то удастся основательно изучить этот инструмент, кто-нибудь сумеет создавать симфонии в новом пространстве и творить нечто такое, чего никто не смог бы сделать с помощью только звука и только образов. У меня, боюсь, такого таланта нет.

Байрон неожиданно проговорил:

– Я хотел бы задать вам вопрос.

– Спрашивайте, конечно.

– Почему бы вам не применить ваши научные способности в какой-то полезной области вместо того, чтобы…

– Вместо того чтобы мастерить бесполезные игрушки? Не знаю. Может быть, этот мой инструмент не так уж бесполезен. Но, между прочим, это противозаконно.

– Что именно противозаконно?

– Мой видеосонор. И мои шпионские устройства тоже. Если об этом узнают тираннийцы, мне запросто может грозить смертный приговор.

– Вы шутите, конечно.

– Вовсе нет. Нет никаких сомнений, что вы выросли на скотоводческой ферме. Нынешняя молодежь не может помнить, какая жизнь была раньше, как я посмотрю. – Неожиданно Гиллбрет наклонил голову к плечу и прищурился. Он спросил:

– Вы против правления тираннийцев? Отвечайте свободно. Я вам откровенно скажу: я против. Больше того скажу: и ваш отец был против.

Байрон негромко произнес:

– Да, я против.

– А почему?

– Они чужаки, иноземцы. Какое право они имеют править на Нефелосе и Родии?

– Вы всегда так думали?

Байрон не ответил.

Гиллбрет фыркнул.

Иначе говоря, вы решили, что они чужаки и иноземцы, только после того, как они казнили вашего отца, что, в конце концов, было их законным правом. О, послушайте, только не возмущайтесь. Посмотрите на это благоразумно. Поверьте: я на вашей стороне. Ваш отец был ранчером. Какие права имели его пастухи? Если бы один из них украл скот для себя или продал бы кому-то, какое бы его ожидало наказание? Его бы отправили за решетку как вора. А если бы он замыслил убить вашего отца – по какой угодно причине, и ему самому эта причина могла бы казаться очень даже оправданной – какой бы был результат? Несомненно, этого человека казнили бы. А какое право имеет ваш отец применять закон и наказания в отношении других людей? Он для них был тираннийцем.

Ваш отец и в своих глазах, и в моих был патриотом. И что? Для тираннийцев он был изменником, вот они и убрали его. Разве вы можете оспаривать необходимость самозащиты? В свое время Хинриады были весьма кровожадны. Да вы свою историю почитайте, молодой человек. На самом деле, для любых властей убивать – в природе вещей.

Так что поищите причину получше, чтобы ненавидеть тираннийцев. Не думайте, что достаточно заменить один набор правителей на другой, что простая смена власти принесет свободу.

Байрон ударил кулаком по ладони левой рукой.

– Вся эта объективная философия очень хороша. Она очень утешительна для человека, который живет сам по себе. А если бы это вашего отца убили?

– Думаете, его не убили? Мой отец был Правителем до Хинрика, и его убили. О нет, не сразу, а постепенно. Сломили его дух – как теперь стараются сломить дух Хинрика. После смерти моего отца меня тираннийцы видеть Правителем не пожелали. Я был чуточку слишком непредсказуемым. А Хинрик был высок, хорош собой и, самое главное – он был сговорчив. Но, видимо, все же он оказался не так сговорчив, как им хотелось. За ним непрерывно следили и переделали его, перемололи, превратили в жалкую марионетку. Теперь он даже почесаться не может без их разрешения. Вы его видели. С каждым месяцем его состояние ухудшается. Его неотступное чувство страха – жалкая психопатия. Но это – все это – вовсе не то, из-за чего я хочу положить конец правлению тираннийцев.

– Нет? – удивился Байрон. – Вы изобрели абсолютно новую причину?

– Абсолютно старую, скорее. Тираннийцы уничтожают право двадцати миллиардов людей принимать участие в развитии своего народа. Вы же учились в университете. Изучали такое понятие, как циклы развития экономики. Заселяется новая планета. – Он начал загибать пальцы. – Первая забота – как себя прокормить. Возникает сельскохозяйственный мир, скотоводческий мир. Затем люди начинают горные разработки, добывают руды на экспорт, продают излишки сельскохозяйственной продукции, чтобы иметь возможность приобретать предметы роскоши и технику. Это второй этап. Затем, по мере роста населения и увеличения внешних капиталовложений, начинает формироваться промышленная цивилизация, и это третий этап. Постепенно планета становится механизированной и начинает инвестировать в развитие более отсталых планет, и так далее. Это – четвертый этап.