Czytaj książkę: «Пешка»

Пешка

«Я думала, что любовь — это когда тебя держат крепко. Оказалось, любовь — это когда тебя держат за горло. Разница в том, что в первом случае ты можешь дышать».

Кира

Внимание.

Эта книга содержит сцены, которые могут быть тяжелы для восприятия:

· психологическое и физическое насилие

· попытка изнасилования

· употребление алкоголя и наркотиков

· унижение и газлайтинг

· похищение и незаконное удержание

· нецензурная лексика

· упоминания самоповреждения и суицидальных мыслей

· смерть и кровь

Если что-то из этого причиняет вам боль — пожалуйста, позаботьтесь о себе. Книга подождёт. Вы важнее.

Пролог (от лица Лёхи)

“Страх – это единственное, что люди понимают без слов”.

За три месяца до встречи в парке

Я сидел в баре, когда позвонил Марк. Не в том баре, где мы обычно пили с ним, а в другом — тихом, тёмном, где меня знали и не задавали вопросов. Я смотрел, как бармен протирает стаканы, и думал о том, что сегодня, наверное, будет хороший вечер, и что мне не хочется, чтобы его кто-то портил.

Телефон завибрировал. Я посмотрел на экран — брат — и не стал брать. Он позвонил ещё раз. Потом ещё. Я взял на четвёртом, потому что знал: если он звонит столько раз, значит, что-то серьёзное.

—

Лёх, — сказал он. — Это Марк. Мне нужна твоя помощь.

Голос у него был такой, будто он бежал. Я представил, как он стоит где-то в подъезде, сжимая телефон, с этим своим вечным выражением лица — виноватым и испуганным одновременно, — и мне стало смешно и противно.

—

Что случилось? — спросил я.

—

Я влип. По-крупному.

Я сделал глоток и поставил стакан на стойку. Бармен посмотрел на меня, и я кивнул, чтобы он налил ещё.

—

Ну, значит, так, — сказал я. — Приезжай. Поговорим.

Он начал что-то говорить — про то, что не может приехать, что у него нет машины, что он не знает, как быть, — и я перебил его:

—

Марк. Я сказал, приезжай. Значит, приезжай.

Он замолчал, и я услышал, как он сглатывает.

—

Хорошо, — сказал он. — Я буду через час.

Я положил трубку и посмотрел на свой стакан. Внутри было пусто, и я думал о том, что брат — это не то, что можно выбрать, и что если бы можно было, я бы выбрал кого-нибудь другого. Кого-нибудь, кто не звонит в панике, кто не влипает, кто не смотрит на меня этими глазами — как собака, которую бьют, но которая всё равно возвращается.

Я допил и заказал ещё.

Он приехал через полтора часа. Вошёл в бар, огляделся, нашёл меня взглядом и подошёл, и я увидел, что он пьян — не сильно, но достаточно, чтобы руки дрожали.

—

Садись, — сказал я.

Он сел. Бармен принёс ему пиво, и он взял его и стал пить, и я смотрел, как он пьёт, и молчал, потому что знал: если я заговорю первым, он начнёт оправдываться.

—

Я должен денег, — сказал он наконец.

—

Кому?

—

Людям. Серьёзным.

—

Сколько?

Он назвал сумму, и я присвистнул. Не потому, что это было много — я видел и больше, — а потому, что он, идиот, умудрился влезть в это, не имея ни связей, ни мозгов.

—

Как ты это сделал? — спросил я.

Он начал рассказывать — про какого-то знакомого, про «лёгкие деньги», про то, что он думал, что всё обойдётся, — и я слушал и думал о том, что он всегда так: сначала делает, потом думает. И всегда приходит ко мне, когда уже поздно.

—

Я могу тебе помочь, — сказал я, когда он закончил.

Он посмотрел на меня с надеждой, и от этой надежды мне стало противно.

—

Но не просто так, — сказал я.

—

Что ты хочешь?

Я откинулся на спинку стула и посмотрел на него.

—

Ты будешь работать на меня. Будешь делать, что я скажу. Не задавать вопросов. Не спорить. И не пить, когда работаешь.

Он помолчал. Я видел, как он борется с собой, как хочет сказать «нет», и как понимает, что не может.

—

Хорошо, — сказал он.

—

Хорошо, — я улыбнулся и поднял стакан. — За наше сотрудничество.

Он не поднял свой. Он просто сидел и смотрел в стол, и я видел, что он ненавидит меня в этот момент, и что он всё равно сделает то, что я скажу, потому что у него нет выбора.

Я допил и встал.

—

Поехали, — сказал я. — Познакомлю тебя с людьми.

Мы вышли из бара, и я закурил, и смотрел, как он идёт рядом — ссутулившийся, виноватый, — и думал о том, что он всегда был таким. С детства. Я помнил, как он прятался за меня, когда нас задирали в школе, и как я дрался за него, и как он потом плакал и говорил, что я лучший брат на свете. Я помнил, как он смотрел на меня, когда я делал что-то, что ему запрещали, и как в его глазах было восхищение.

Теперь в его глазах был страх. И это было правильно. Страх — это то, что держит людей вместе. Страх — это то, что заставляет их делать то, что нужно.

Я не знал тогда, что через три месяца появится девочка по имени Кира, и что она станет проблемой. Я не знал, что брат влюбится в неё, и что это всё осложнит. Я не знал, что она окажется не такой, как все, — не сломается, не убежит, не сдастся.

Я знал только одно: я всегда получаю то, что хочу. И если я захочу её, я её возьму.

Так я думал тогда.

Тогда я ещё не знал, что она окажется пешкой, которая перевернёт всю доску.

Глава 1. Онлайн.

“Я была настолько голодна до тепла, что готова была сожрать даже то, что меня отравляло”.

Я проснулась от того, что телефон завибрировал под подушкой, и это было не звонком, а сообщением — коротким, тихим, почти деликатным, но от него почему-то сразу стало теплее в груди, хотя за окном было серо, дождливо и в комнате пахло вчерашней жареной картошкой, которую я так и не убрала со стола. Я не открыла глаза, просто нашарила рукой гладкий корпус, поднесла к лицу, и экран резанул по глазам белым.

«Доброе утро. Ты спала?»

Марк. Я улыбнулась в подушку, ещё толком не проснувшись, и позволила себе эту улыбку — глупую, тихую, никому не видную. За два месяца переписки он стал для меня чем-то большим, чем «парень из интернета», хотя я сама до сих пор не могла объяснить, где именно проходит эта граница. Он спрашивал, поела ли я, злился, когда я работала допоздна, и однажды написал: «Я бы тебя не отпускал так поздно одну». Я тогда не сказала, что мне это понравилось, но подумала — и эта мысль осталась со мной, как заноза, которую не хочется вытаскивать.

«Спала. Ты чего в такую рань?»

«Не спалось. Думал о тебе»

Я перевернулась на спину, прижала телефон к груди и уставилась в потолок, где от сырости расползлось желтоватое пятно, которое я всё собиралась закрасить, но так и не собралась. Думал обо мне. Я попыталась представить, как он это делает — лежит ли в своей квартире, которую я видела только на фотографиях, курит ли в окно, смотрит ли в телефон с этой своей полуулыбкой, от которой у меня внутри что-то сжималось и разжималось, как кулак. Я не знала о нём почти ничего, кроме того, что он говорил сам, но почему-то этого было достаточно, чтобы утро казалось не таким пустым.

Я встала, налила себе чай и села на подоконник, глядя во двор. Там дворник в оранжевой жилетке мел мокрые листья, и они прилипали к асфальту, и он снова их мел, и это было так монотонно, что я почти заснула. Я достала телефон и открыла переписку, пролистала вверх — до самого первого сообщения. «Привет. Ты красивая». Я тогда не ответила три дня, потому что не знала, что сказать, и потому что мне казалось, что это какая-то ошибка, что он перепутал меня с кем-то другим. Потом всё-таки написала «Спасибо», и понеслось.

Я набрала:

«Я сегодня работаю до восьми. Потом свободна»

Он ответил сразу:

«Я могу тебя встретить»

«Не надо. Я сама доберусь»

«Я сказал, что встречу»

Я закусила губу. Вот это «я сказал» — оно было и приятным, и странным одновременно. Как будто он уже решил за меня, и как будто моё мнение не то чтобы не важно, но… он же заботится. Он же хочет, чтобы я не шла одна по тёмной улице.

Это же хорошо, правда?

Я не ответила. Просто закрыла переписку и пошла собираться на работу.

Днём была смена в ресторане, и я надела форму — белую рубашку, чёрный фартук, — собрала волосы в хвост и вышла в зал, где пахло жареным маслом, кофе и чужими обедами. Обеденный поток был привычным: бизнес-ланчи, семьи с детьми, парочки, которые держались за руки и не смотрели на меня, когда я подходила записывать заказ. Я улыбалась, записывала, извинялась, когда кухня задерживала, и всё это время где-то на периферии сознания держала мысль о том, что вечером снова будет переписка, и это было маленьким якорем, который помогал дожить до конца смены.

—

Кир, ты сегодня какая-то… — Лена подошла сзади, поправила мне воротник, и я почувствовала, как она улыбается мне в затылок. — Летаешь.

—

Да ну, — я отвернулась, чтобы скрыть улыбку, но, наверное, сделала это слишком поздно, потому что Лена уже всё поняла.

—

Он тебе опять писал? Этот твой… Марк?

—

Ну.

—

Покажи фотку.

Я поколебалась, но достала телефон, открыла галерею и нашла то фото, которое сохранила, хотя обычно не сохраняла чужие фотографии. На нём он стоял у бара — тёмные волосы до ушей, зелёные глаза, полуулыбка, — и я вдруг подумала, что если бы увидела его вживую на улице, то, наверное, не решилась бы подойти. Лена присвистнула и сказала, что симпатичный, и спросила, где я таких нахожу, а я убрала телефон и сказала, что в интернете, и что он не такой, как все, потому что он прямой и говорит то, что думает, не пытаясь казаться лучше, чем есть.

—

Это как? — Лена подняла бровь.

—

Ну… — я замялась, потому что не знала, как объяснить это так, чтобы не звучало странно. — Он сказал, что если я ещё раз пойду домой одна в двенадцать ночи, он приедет и заберёт меня. На машине.

Лена подняла бровь ещё выше и спросила, мило это или страшно, и я не ответила, потому что сама не знала. Мне казалось, что это забота, что это значит, что ему не всё равно, но где-то глубоко, под слоем этого тепла, сидело что-то холодное и сжатое, что не давало мне расслабиться до конца.

—

А ты вообще его видела? — спросила Лена. — Ну, вживую.

—

Нет ещё.

—

И сколько вы уже общаетесь?

—

Два месяца.

Лена помолчала, потом сказала:

—

Кир, это как-то… долго.

—

Мы собираемся встретиться. На следующей неделе.

—

Ну, наконец-то, — она усмехнулась. — А то я уже думала, что он тебя к себе в подвал заманивает.

Я засмеялась, хотя шутка мне не понравилась. И ещё несколько секунд после того, как мы перестали смеяться, я думала о том, что в этой шутке было что-то, что царапнуло меня изнутри. Что-то, что я не хотела называть.

После смены мы с Леной пошли в парк, и я пила кофе из картонного стакана, пинала мокрые жёлтые листья и думала о том, что через несколько дней увижу его вживую. Эта мысль была и сладкой, и тошнотной одновременно, потому что я не умела верить, что нравлюсь кому-то просто так, без причины, без подвоха. Лена шла рядом и говорила что-то про свою бывшую работу, а я кивала и не слышала, потому что внутри меня крутился один и тот же вопрос, который я наконец задала вслух.

—

Ты вообще собираешься с ним встречаться?

—

Собираюсь. Но боюсь.

—

Чего?

—

Что он разочаруется, — я сказала это тихо, почти шёпотом, и сама удивилась, как сильно эти слова царапнули горло. — Что я в жизни скучная. Что я не такая, как в переписке.

Лена толкнула меня плечом и сказала, что я нормальная, и что это он должен бояться, что я его пошлю, и я засмеялась, потому что это было смешно и потому что мне хотелось в это верить. Но внутри осталось это ощущение — липкое, как мокрая листва под ногами, — что я стою на пороге чего-то, что ещё не началось, но уже не отпустит меня просто так.

—

А Артём? — спросила Лена вдруг.

—

Что Артём?

—

Он же к тебе неровно дышит.

—

Лена.

—

Что? Я просто спросила.

—

Он друг. Друг детства. Это другое.

—

Ага, — Лена усмехнулась. — Другое.

Я не стала спорить. Мы дошли до её подъезда, и она обняла меня на прощание, и сказала, чтобы я была осторожнее, и я пообещала, хотя не знала, что именно имею в виду.

Дома я села на кровать, открыла переписку и пролистала вверх, до самого первого сообщения, где он написал: «Привет. Ты красивая». Я тогда не ответила три дня, потому что не знала, что сказать, и потому что мне казалось, что это какая-то ошибка, что он перепутал меня с кем-то другим. Потом всё-таки написала «Спасибо», и понеслось, и теперь я сидела на кровати в пустой квартире и набирала сообщение, которое давалось мне легче, чем я ожидала.

«Я сегодня гуляла с Леной. Думала о тебе»

Он ответил сразу, и я поняла, что он ждал.

«Обо мне? Что именно?»

Я закусила губу, и пальцы зависли над экраном, потому что я не знала, насколько честной можно быть, чтобы не спугнуть его и не спугнуть себя.

«Что хочу тебя увидеть. Но боюсь»

«Меня?»

«Не тебя. Себя. Что я не понравлюсь»

Пауза. Три точки. Потом:

«Ты понравишься. Я уже решил»

Я улыбнулась, и это была глупая, счастливая улыбка, которую я бы никому не показала. Я впервые за долгое время почувствовала, что меня кто-то ждёт, и это ощущение было настолько непривычным, что я не сразу поняла, как с ним обращаться.

«А если я тебе не понравлюсь?»

«Тогда я буду тебя переубеждать»

«Как?»

«Приеду и заберу тебя. И не отдам никому»

Я перечитала это сообщение три раза. Потом ещё три. Оно было и милым, и пугающим одновременно, и я не знала, что на это сказать, и поэтому просто написала:

«Хорошо»

Он ответил:

«Вот и умница»

И я, дура, улыбнулась.

Потом был звонок — не от Марка, от Артёма. Артём был другом детства, соседом по площадке, тем, кто водил меня в школу за руку, когда нам было по семь, и кто до сих пор приходил чинить мне кран и приносил шоколадку, когда у меня было плохое настроение. Он никогда не говорил прямо, но я знала, что он меня любит, и знала, что не отвечу ему тем же, и это знание висело между нами, как стекло, о которое мы оба боялись порезаться.

—

Привет, — сказал он. — Ты дома?

—

Дома.

—

Я мимо шёл. Может, выйдешь? Купил тебе ту штуку с корицей, которую ты любишь.

Я помолчала, потому что не хотела выходить, и потому что знала, что если выйду, то сделаю ему больно, и потому что не выйти было бы тоже больно, только по-другому.

—

Артём, не надо.

—

Что не надо?

—

Вот этого всего. Ты же понимаешь.

На том конце провода стало тихо, и я слышала, как он дышит, и как где-то у него на фоне играет телевизор, и как он пытается придумать, что сказать, чтобы не звучать жалко.

—

Я просто хотел тебя увидеть, — сказал он наконец, спокойно, почти ровно. — Это же не преступление.

Я выдохнула и сказала, что выхожу, и надела куртку, и спустилась по лестнице, и всё это время думала о том, что делаю что-то не то, но не могла понять, что именно.

Мы стояли у подъезда, и Артём держал пакет с булочкой, но не отдавал, и смотрел на меня так, будто хотел что-то сказать и не решался.

—

Ты какая-то другая, — сказал он наконец.

—

В смысле?

—

Влюблённая. — Он усмехнулся, но глаза были грустные. — Я же вижу.

Я промолчала, потому что не знала, что сказать, и потому что врать ему не хотелось.

—

Он хороший? — спросил Артём.

—

Не знаю. Я его мало знаю.

—

Тогда зачем?

—

Потому что он меня выбрал, — сказала я и тут же поняла, как это звучит, и как это, наверное, жестоко по отношению к Артёму, который стоял рядом и держал эту дурацкую булочку.

Артём протянул мне пакет, и когда я взяла, он задержал мою руку на секунду, и я почувствовала, как его пальцы дрожат.

—

Ты пожалеешь, Кир.

—

Артём…

—

Нет, ты послушай. — Он наконец посмотрел прямо, и в его глазах было что-то, от чего мне стало не по себе. — Ты пожалеешь. Я не знаю, что за парень, но ты всегда выбираешь не тех. А я… — он сглотнул. — Я рядом. Всегда был.

Я вытащила руку и сказала «прости», и он кивнул, развернулся и ушёл, не оглядываясь, а я осталась стоять с булочкой в руке и чувствовала себя так, будто только что сделала что-то непоправимое, хотя всего лишь сказала правду.

Вечером Марк написал:

«Что делаешь?»

«Ем булочку. Думаю»

«О чём?»

«О тебе. И о том, что я, наверное, плохой человек»

Он ответил не сразу, и я успела придумать себе сто причин, почему он молчит, и все они были плохими. А когда ответил, я перечитала сообщение три раза.

«Ты не плохая. Ты просто моя. А за своих я держусь крепко. Запомни это»

Я не знала, почему от этих слов стало тепло и страшно одновременно, и почему я сохранила это сообщение, и почему потом, когда всё рухнет, я буду перечитывать его снова и снова, пытаясь понять, где именно была та черта, после которой я перестала быть просто Кирой и стала чем-то, что можно взять и не отпускать.

Я легла спать в тот вечер с телефоном в руке и с мыслью о том, что через несколько дней увижу его. И я не знала, что этот день станет началом конца — не потому, что он был плохим, а потому, что я была слишком голодна до тепла, чтобы заметить, как холодно оно на самом деле.

Глава 2. Парк.

“Он сжал мою руку так, что хрустнули костяшки. Я не отняла. Это была моя первая ошибка”.

Я пришла на двадцать минут раньше, потому что не умела опаздывать и потому что боялась, что если приду позже, то он уже будет там, и мне придётся подходить к нему первой, а это казалось мне почти невыносимым. Парк был тот самый, где мы гуляли с Леной, и в этот раз он выглядел иначе — не серым и мокрым, а каким-то слишком ярким, слишком резким, будто кто-то выкрутил контраст на полную. Я села на скамейку у входа, достала телефон, проверила, нет ли сообщений, хотя знала, что их нет, и принялась ждать, глядя на дорожку, по которой должны были идти люди, но шли почему-то все не те.

Я не знала, что надеть. Перемерила три кофты, две куртки и одни джинсы, и в итоге осталась в том, в чём было удобно, — в старой куртке и любимых кроссовках. Волосы собрала в хвост, потом распустила, потом снова собрала. В зеркало старалась не смотреть, потому что знала, что начну искать недостатки и не остановлюсь. Я вообще не любила смотреть на себя долго — мне казалось, что если я буду смотреть слишком внимательно, то увижу что-то, что не нравится другим, и тогда мне придётся с этим что-то делать, а я не знала, как. Глубоко вдохнув я собралась мыслями и направилась в парк. Села у входа и стала ждать. Время словно замерло на месте и я не знала куда себя деть.

Телефон завибрировал.

«Я на месте. Где ты?»

Я подняла голову и увидела его. Он шёл со стороны аллеи, и я узнала его сразу, хотя видела только на фотографиях. Высокий, шире, чем я представляла, с чёрными волосами до ушей и зелёными глазами, которые на фото казались спокойными, а вживую смотрели на меня так, будто он уже всё про меня знал и проверял, права ли была его догадка. Он шёл не спеша, руки в карманах куртки, и я почувствовала, как у меня пересохло во рту, и как я вцепилась в край скамейки, чтобы не вскочить и не убежать, хотя убегать было некуда и незачем.

—

Кира, — сказал он, остановившись напротив, и это было не вопросом, а утверждением, будто он проверял, что я — это действительно я.

—

Марк, — ответила я, и голос вышел тише, чем я хотела.

Он сел рядом, слишком близко для первого раза, так близко, что я чувствовала запах его куртки — табак, что-то сладкое и ещё что-то, чего я не могла назвать. Он смотрел на меня сбоку, и я не знала, куда деть руки, и в итоге сложила их на коленях, как примерная школьница.

—

Ты красивее, чем на фото, — сказал он.

—

Врёшь.

—

Я не вру. — Он усмехнулся, и от этой усмешки у меня внутри что-то дёрнулось. — Я вообще не вру. Это утомительно.

Я засмеялась, хотя было не смешно, а он вдруг взял мою руку — просто взял, без предупреждения, — и сжал слишком крепко, так, что я почувствовала костяшки его пальцев. Я не отняла. Не потому, что мне было приятно, а потому, что не знала, как это сделать, не обидев его, и потому, что где-то глубоко под страхом было что-то ещё, что тянулось к нему навстречу.

—

Ты боишься, — сказал он, и это была не догадка, а факт.

—

Боюсь.

—

Меня?

—

Не тебя, — я посмотрела на него. — Себя.

Он отпустил мою руку, и я не сразу поняла, стало мне легче или наоборот.

—

Расскажи о себе, — сказал он. — Что-нибудь, чего я не знаю.

—

А что ты знаешь?

—

Что ты работаешь в ресторане. Что живёшь одна. Что у тебя есть подруга Лена и друг Артём, который к тебе неровно дышит.

Я напряглась.

—

Откуда ты знаешь про Артёма?

—

Ты рассказывала. — Он пожал плечами. — В переписке.

Я не помнила, чтобы рассказывала. Но, наверное, рассказывала — я вообще много чего рассказывала в переписке, потому что мне казалось, что с ним можно. Я кивнула и сказала:

—

Артём — друг детства. Это другое.

—

Я знаю, — он улыбнулся. — Я просто проверял, как ты отреагируешь.

Я не поняла, что это значит, и не стала спрашивать.

Мы пошли по аллее, и он говорил мало, но каждое его слово было весомым, как камень, который бросают в воду, чтобы проверить глубину. Он спросил, где я работаю, и когда я сказала, что в ресторане, кивнул так, будто это подтверждало что-то, что он уже знал. Он спросил, с кем я живу, и я сказала, что одна, и он сказал, что это хорошо, и я не поняла, что именно в этом хорошего, но не стала уточнять.

—

Ты много пьёшь? — спросила я, потому что хотела хоть что-то узнать о нём, а он только что упомянул бар, в котором был вчера с друзьями.

—

Бывает, — он пожал плечами. — А что?

—

Просто спросила.

—

Я пью, — сказал он, и в его голосе не было ни оправдания, ни вызова. — Иногда больше, чем надо. Если тебе это не нравится, говори сразу.

Мне это не нравилось, и мне это понравилось — то, что он не стал врать и не стал делать вид, что он лучше, чем есть. Я сказала, что мне всё равно, и это было ложью, и он, наверное, понял, но не стал ловить меня на ней, и мы пошли дальше, и я думала о том, что он, наверное, сложный человек, и что сложные люди — это интересно, и что я, наверное, смогу с этим справиться.

—

А ты? — спросил он. — Ты пьёшь?

—

Иногда. С Леной, когда у неё проблемы.

—

А когда у тебя проблемы?

Я помолчала.

—

Я не пью, когда у меня проблемы. Я просто… сижу.

—

Одна?

—

Одна.

Он посмотрел на меня, и в его глазах было что-то, от чего мне стало не по себе — не жалость, не понимание, а что-то другое, будто он запоминал это, складывал в какое-то место в голове, где хранил информацию о людях.

—

Теперь ты не одна, — сказал он.

Я не знала, что на это ответить.

Он предложил зайти в бар, и я согласилась, хотя обычно не ходила в бары, и хотя у меня в кармане было ровно столько денег, чтобы расплатиться за кофе и доехать домой. Бар был тёмный, прокуренный, с музыкой, от которой дрожали стены, и я почувствовала себя чужой в этой белой рубашке и с этим хвостом на голове, но Марк взял меня за руку и провёл к столику у стены, и я села, и он сел напротив, и всё стало как-то проще.

Он заказал себе виски, а мне — что-то сладкое и крепкое, и я пила медленно, потому что не хотела напиться и потому что не хотела, чтобы он подумал, что я не умею себя вести. Он пил быстрее, и с каждым глотком становился мягче, и в какой-то момент наклонился через стол и сказал, что я ему нравлюсь, и что он не ожидал, что я ему настолько понравлюсь, и что это его немного пугает.

—

Почему пугает? — спросила я.

—

Потому что я не привык, чтобы мне кто-то нравился, — он усмехнулся. — Я привык, что мне все равно.

Я не знала, что на это сказать, и поэтому просто улыбнулась, и он улыбнулся в ответ, и на секунду мне показалось, что между нами всё будет хорошо, и что я не зря пришла, и что это не ошибка.

—

А ты? — спросил он. — Тебе кто-то нравился до меня?

—

Был один. В школе.

—

И что случилось?

—

Ничего. Он не знал.

Марк засмеялся.

—

Ты ему не сказала?

—

Нет.

—

Почему?

—

Боялась.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом сказал:

—

Ты странная.

—

Спасибо.

—

Это комплимент, — он наклонился ближе. — Ты не такая, как все. Ты не притворяешься.

Я не знала, что на это сказать, и поэтому просто взяла свой бокал и сделала глоток, и он смотрел, как я пью, и в его глазах было что-то, от чего мне стало и тепло, и страшно.

Потом он сказал, что ему нужно позвонить, и вышел на улицу, и я осталась сидеть одна за столом, и в этот момент к бару подошли двое парней. Один из них — высокий, светловолосый, голубоглазый, с улыбкой, от которой мне стало не по себе, — посмотрел на меня через стекло, и я поняла, что он смотрит не просто так, а именно на меня, и что он знает, кто я такая, хотя я его никогда не видела.

Он не зашёл. Он просто постоял, посмотрел и ушёл, и когда Марк вернулся, я спросила, не знает ли он этого парня, и Марк посмотрел в окно, и лицо у него изменилось — стало жёстким, закрытым, чужим.

—

Это мой брат, — сказал он. — Лёха. Не обращай внимания.

Он сказал это так, будто хотел закрыть тему, и я не стала спрашивать дальше, хотя мне очень хотелось, и хотя что-то внутри меня уже тогда, в тот первый вечер, сказало мне, что этот светловолосый парень с улыбкой — это не просто брат, и что он ещё появится в моей жизни, и что ничего хорошего из этого не выйдет.

—

У тебя есть брат? — спросила я.

—

Есть.

—

Вы близки?

Марк помолчал.

—

Можно и так сказать.

—

А что он делает?

—

Разное.

Я поняла, что он не хочет говорить, и не стала настаивать. Но что-то в его голосе — что-то холодное, закрытое — сказало мне, что «разное» — это не просто слово, и что за ним стоит что-то, о чём я не хочу знать.

Мы вышли из бара поздно, и он проводил меня до дома, и у подъезда притянул к себе и поцеловал — грубо, крепко, так, что я на секунду перестала понимать, где я и что со мной. Когда он отпустил, я стояла, прислонившись спиной к двери, и смотрела на него, и он смотрел на меня, и в его глазах было что-то, от чего мне стало и тепло, и страшно.

—

Ты моя, — сказал он. — Поняла?

Я кивнула, хотя не была уверена, что понимаю, и хотя где-то внутри меня был голос, который говорил, что так не говорят, и что это не любовь, а что-то другое, но я не стала его слушать, потому что мне так хотелось, чтобы это была любовь.

Он ушёл, а я поднялась в квартиру, села на кровать, не снимая куртки, и просидела так, наверное, час, глядя в стену и думая о том, что теперь у меня есть кто-то, кто меня выбрал, и что это, наверное, и есть счастье, и что я, наверное, просто слишком привыкла быть одна, чтобы сразу понять, как это — когда ты кому-то нужна.

Я не знала тогда, что это был первый вечер, после которого моя жизнь перестала принадлежать мне, и что Лёха, стоявший под фонарём и смотревший на меня через стекло, уже тогда решил, что я буду его, и что ни Марк, ни я сама не сможем этому помешать.