Czytaj książkę: «Линия жизни»

I

Такого состояния у Жени Лаптевой никогда раньше не было. Ей пришлось хлебнуть в жизни много такого, что любого другого давно выбило бы из колеи, а она всегда держалась. Но теперь всё. Это конец. Дальше жизни нет.

После многих лет, которые она провела, борясь за место в этой жизни и неизменно проигрывая эту борьбу, ей вдруг выпала счастливая карта – Миша, Михаил Павлович Осокин. Человек, который был на тридцать два года старше неё и который разом лишил её всех проблем и неурядиц. Только рядом с ним она поняла значение слов: как за каменной стеной. Именно так она прожила последние годы. И вдруг его не стало. Значит, теперь опять назад, в ту страшную жизнь, где всё надо купить, заработать, добыть. Женя и в той, прежней, жизни плохо справлялась с этими проблемами, а сейчас, после семи лет, проведённых на пьедестале, и вовсе была беспомощной. Как же всё-таки тяжело падать с пьедестала! Даже если ты знаменитая поэтесса, которую издают не только у себя в стране, но и за рубежом. Теперь, когда нет Миши, уже вряд ли когда-нибудь ей представится возможность быть изданной. Она будет ходить по редакциям и издательствам со своими стихами, а ей будут вежливо, с улыбкой, отказывать. Она знала, что в литературных кругах всегда пренебрежительно относились к ней, молодой провинциалке, стремительно ворвавшейся в поэтическую элиту. Все считали, что произошло это благодаря её браку с критиком, литературоведом, академиком Осокиным. Хотя было немного наоборот: сначала литературовед влюбился в её стихи, присланные из города Перми, написал в «Литературной газете» большую статью, где назвал Евгению Лаптеву выдающейся поэтессой ХХI века, звездой русской литературы и преемницей великих русских поэтов. Потом он пригласил Женю в Москву, он хотел лично познакомиться с автором столь понравившихся ему строк. Это приглашение повергло её в шок. Во-первых, у неё не было денег на билет. Во-вторых, ей не в чем было ехать. В-третьих, не с кем было оставить дочь Зою.

После окончания института она работала в школе, но потом поняла, что педагогическая деятельность не для неё, и перешла в библиотеку. В школе и в библиотеке коллектив состоял из женщин, что порождало ненужные проблемы. Женя всегда ходила на работу в одном и том же костюме – ничего другого у неё просто не было. Её саму это не очень огорчало, ей просто некогда было об этом думать, полно было других нерешаемых проблем, но когда она ловила на себе насмешливые взгляды коллег, то опускала глаза. Им легче. Им не понять, как можно жить одной, без мужа, без родителей, без жилья, с маленькой доченькой на руках. Когда Женя чувствовала взгляды сплетниц на себе, ей так и хотелось им сказать: «А попробуйте вы так, как я – одна, без поддержки. Сколько вы так выдержите?» У одних – мужья-бизнесмены, у других – родители из деревни продуктами обеспечивают. А у Жени мать вечно под хмельком, всё время в компании каких-то подозрительных личностей – алкашей и бродяг. Из-за этого Женя не смогла жить с матерью, ушла, чтоб не слышать запаха перегара и не видеть пьяных разборок. Где-то теоретически был отец, но Женя его никогда не знала и не имела права спрашивать у матери о нём. Иначе сразу получала по губам. Ей было известно, что она рождена в браке, что носит фамилию отца, но ничего о нём не знала, никогда его не видела, даже фотографии его не было.

Ещё у неё был быстротечный брак. Выросшая без родительской любви, она вообще не представляла себе, что такое любовь между мужчиной и женщиной. Она вышла замуж за первого, кто сделал ей предложение. Он был высоким, красивым, весёлым балагуром, душой любой компании. Женя решила, что для замужества этого хватит. Она хотела спрятаться от непутёвой матери под чьё-то крыло. Но реальность показала, что пьяница-мать сменилась на пьяницу-мужа. Его пьяные скандалы оказались гораздо страшнее, чем мамашино нетрезвое брюзжание. Тем более это стало невыносимо, когда появилась Зоя. Ребёнок не должен всего этого видеть, – рассудила Женя и ушла от мужа. С тех пор она его не видела. Говорили, что он спился. Больше всего она боялась, что он будет преследовать их с дочерью. Нет, он забыл о них на следующий же день после расставания. Алиментов не платил, да она и не подавала – чтобы ничем ему о себе не напоминать.

Началось хождение по мукам: постоянная смена жилья, поиск любого заработка, чтобы прокормить себя и дочь, и самое трудное – быть девочке матерью и отцом, бабушкой и дедушкой, дядей и тётей – одной во всех лицах. Зоя видела, что в садик к другим детям приходят бабушки, дедушки, папы, а к ней всегда только одна мама.

– Почему ко мне никто не приходит, как к другим детям?

Что могла Женя ответить? Иногда ей очень хотелось расплакаться, разреветься, чтобы вылить со слезами всю свою боль, да только некогда было рыдать.

Из школы она ушла потому, что не могла с детьми говорить свысока. Не могла приказывать, заставлять, ругать и наказывать. Она никак не могла привыкнуть говорить ребёнку «ты» – она всегда к любому человеку обращалась на «вы».

– Да она нам всю дисциплину расшатает, – кипятилась на педсовете завуч Зинаида Тимофеевна. – Это хулиганьё надо держать в ежовых рукавицах! А она, когда вызывает ученика к доске, то спрашивает: «Вы готовы отвечать?» Милочка, их надо вот как держать, – она показала кулак. – Упустите дисциплину – они будут вами помыкать. Хотите, чтоб они над вами смеялись?

Женя уволилась из школы и стала работать в библиотеке. Попутно писала очерки в газету, заметки, стихи. Сначала это было для заработка. Потом она поняла, что уже не может без этого. Она стала внештатным корреспондентом, а это побуждало её к постоянному поиску: тем, идей, рубрик. Она брала интервью у интересных людей, писала о значительных событиях. Всё это стоило копейки, но ей уже было интересно само дело, а не плата за него. Свои стихи она могла публиковать лишь изредка, редактор не очень приветствовал поэзию. Женя стала посылать стихи в центральные издания. В каком-то из них её произведения дали рецензию Осокину. После этого имя Жени Лаптевой узнал весь литературный мир.

Она всё-таки приехала к Осокину в Москву по его приглашению. Одолжила у институтской подруги джинсы, свитер и деньги на билет, оставила ей Зою на несколько дней и ринулась навстречу судьбе.

Академик Осокин ей понравился. Он выглядел значительно моложе своих лет, был по-спортивному подтянут, а самое главное – он был очень деликатен. «Настоящий интеллигент», – думала она. Ей было очень легко рядом с ним, она даже подумала: «Везёт же некоторым женщинам, попадается такое сокровище – и тогда уже всё, никаких проблем в жизни». Чем больше она общалась с Михаилом Павловичем, тем отчаяннее билась в мозгу мысль, что будь в её жизни такой вот мужчина – муж или отец – и тогда всё бы у неё сложилось по-другому. Она не знала, что Осокин уже много лет был вдовцом. С лёгкой грустью Женя распрощалась с ним и вернулась в родную Пермь. А вскоре туда приехал Осокин ознакомиться с литературной жизнью региона. Он посетил литобъединение, выступал в школах и библиотеках, слушал стихи местных авторов и увёз с собой гору подаренных ему книг местных авторов. Перед отъездом он зашёл к Жене, посмотрел на то, как они с Зоей на съёмной квартире теснятся в одной комнате и за одним столом готовят, делают уроки, моют посуду и пишут стихи. Ему стало как-то неловко, он скомканно сказал несколько пустых, ни к чему не обязывающих слов и уехал. У Жени стало одиноко на душе, она поняла, что она, пусть даже и с талантом, никому не нужна. Шесть миллиардов людей на Земле – и только один близкий ей человечек – это Зоя. Дочь взрослела раньше своих лет. Она тоже всё поняла, когда за знаменитым академиком закрылась дверь. Их жизнь немного всколыхнулась с его приездом, а теперь всё должно вернуться на круги своя. Зое – школа, Жене – библиотека. Снова борьба за выживание, за копейку, за кусок хлеба. Жене было очень обидно, что он уехал, хотя он ничего иного и не мог сделать: ничего ей не обещал и не обнадёживал. Она ночью наплакалась, а утром, успокоившись, взяла себя в руки и стала жить дальше. Ходить в библиотеку, выдавать книги, заполнять читательские формуляры.

Ей казалось – прошла вечность. А прошло всего несколько дней, когда вдруг в её библиотеке раздался звонок и в трубке послышался голос Осокина. Он не был таким уверенным, как раньше. Он запинался, срывался, но всё же сказал:

– Женя! Я все эти дни думал. И ночи тоже. Вот хочу тебе задать вопрос: как ты смотришь на то, чтобы я забрал тебя и Зою к себе насовсем?

Он молчал, ожидая ответа, и она, чувствуя, что спазмы не дают говорить, тоже молчала. Когда она, наконец, выдавила из себя: «Я согласна», он прокричал в трубку:

– Я еду за вами!

Так начался новый период в жизни Жени Лаптевой. Она стала москвичкой. Стала любимой женщиной академика Осокина. Он её боготворил, окружил заботой и вниманием, лишил абсолютно всех проблем. Кроме того, он видел в ней необыкновенно талантливую поэтессу. В литературе была общность их интересов. Он многому её научил, дал возможность широко печататься, ввёл в литературные круги, где она, кстати, не прижилась. Её попросту принимали за нахальную провинциалку, сумевшую окрутить знаменитого критика и литературоведа. Дамы бальзаковского возраста откровенно хмыкали ей вслед:

– Да уж, знаем мы таких! Мы себе не ЭТИМ дорогу в литературу прокладываем!

Михаил Павлович старался оберегать Женю от ненужных эмоций.

– Не обращай внимания, – говорил он ей. – Они всю жизнь кропают стишки и считают, что внесли какой-то вклад в русскую поэзию. Но недостаток таланта ничем восполнить невозможно. Они и сами понимают, что они – лилипуты в поэзии, но вслух продолжают говорить о кознях конкурентов.

Она верила каждому его слову. Он был надёжен, как стена, за которой нет ни бурь, ни ураганов. Любила ли она его? Лишь будучи наедине с собой, заглядывая в тайники собственной души, она только самой себе могла признаться: нет. С первой секунды их встречи Женя испытывала к нему необыкновенную приязнь, её тянуло к этому человеку, она нуждалась в нём – но это была лишь дочерняя любовь. Ей, выросшей без отца, пожалуй, именно эта, дочерняя, любовь и нужна была больше всего. Женя не ждала от их отношений ничего другого, потому что просто не знала никогда настоящей любви, просто ей и так было удобно и комфортно. Он ни разу не назвал её просто Женей, а непременно – Женечка, Женюшка. Уже только от одного своего имени, ласково произнесённого, Женя готова была взлетать в небеса, готова была раствориться полностью в этом человеке, который её любил. В этом и было её счастье. Большего счастья она себе не представляла, она даже не знала, что может быть какое-то другое счастье, лучшее, большее, чем у неё.

Женя безмерно ценила те минуты, когда они были на даче в Переделкино у разведённого костра, она в Мишиной куртке сидела, прислонившись к его плечу, и слушала своего мужа. Всё, что он говорил, было для неё истиной в наивысшей инстанции.

– Женюшка, писать хорошие стихи – ещё не значит стать великой поэтессой, – говорил он, переворачивая угли в костре, – очень многие люди пишут хорошие стихи, но они не становятся великими поэтами. Потому что по сути своей они просто обыватели. А надо быть Личностью. Запомни, Женюшка, поэтесса – это прежде всего судьба. За всё в жизни надо платить, а за талант надо платить своей судьбой.

Женя была не только супругой Осокина, но и его ученицей. Любимой ученицей. Она впитывала всё, что он говорил. И он всегда хвалил её перед другими, хвастался друзьям, читал по телефону её стихи. Ей нравилось, что он её так ценит.

Никогда ещё она не чувствовала себя такой нужной, такой неповторимой – пусть не для всего человечества, пусть хотя бы для одного Осокина.

Когда Зоя оканчивала школу, Осокин предложил отправить её учиться за границу.

– Как?!! – Женя была поражена. – Ты, русский филолог, ценитель русской литературы, воспитанный на русской классике и не представляющий свою жизнь без русского языка, предлагаешь мне отправить свою дочь за границу?!

– Это просто необходимо для молодёжи, – невозмутимо отвечал Осокин. – Наш Пётр I тоже ездил в Голландию, а потом какой из него вышел правитель! Он просто вывел страну на новый уровень. И сегодня молодые должны ездить, общаться, учиться, набираться опыта, чтобы потом лучшее из увиденного применить у нас здесь.

Дочь Михаила Осокина Лариса жила в Италии. Ещё в студенческие годы она познакомилась с итальянским студентом Альберто и вышла за него замуж. Альберто был исключительным красавцем, работал в МИДе Италии и, вопреки распространённому мнению об эмоциональности итальянцев, был скромен и застенчив. Красивый мальчик Роберто, их сын, был необыкновенно похож на отца и внешностью и характером. Он в свои шестнадцать лет тоже был скромен и застенчив. Итальянкой в их семье была Лариса. Она налетала, как ураган, со скоростью сорок слов в секунду обрушивалась на собеседников, на ходу сокрушая их сопротивление. Спорить с Ларисой было бесполезно, ведь она всегда была права. Все мужчины в семье слушались её. Осокин с уважением относился к дочери. А та сказала:

– Зоя поедет в Германию.

Так у Жени от груди оторвали её любимую дочь. Зоя поехала с большим энтузиазмом, но прошли долгие месяцы адаптации, прежде чем Женя поняла: ей там хорошо. Появились друзья, подруги. Зоя вошла в ритм той, другой, жизни. И вот теперь Женя совсем одна: Зоя в Германии, Миша умер. Это произошло на даче. Ему вдруг стало плохо, схватило сердце. Пока приехала «Скорая помощь», спасать уже было некого. С тех пор Женя не была в Переделкино. Она бы вообще отказалась от дачи, если бы не Лариса, которая оказалась хозяйкой дачи и квартиры. Дело в том, что задолго до появления Жени в их семье Осокин с дочерью приватизировали квартиру и дачу. Лариса была хозяйкой половины этой недвижимости, а на свою половину Осокин написал завещание, где всё отписал дочери. Почему-то он, женившись, не изменил завещания, не оставил Жене хотя бы одного квадратного метра. Наверное, он понадеялся на порядочность своих женщин, на то, что Лариса, живущая за границей, не станет претендовать на жильё и выгонять Женю. Так или иначе, но вышло, что Женя оказалась на квартире у Ларисы. У Ларисы, которая живет в Риме, имеет там особняк и не думает возвращаться в Россию. Можно было судиться, но этот путь не для Жени. Лариса, уезжая в Италию после похорон отца, сказала Жене:

– Я тебя, конечно, не выгоняю, квартиру продавать не буду, мне хочется оставить здесь всё, как было и чтоб в любое время я и моя семья могли приехать сюда. Здесь жили мои родители, я хочу хранить память о них. Живи пока и смотри за квартирой. Но учти: если приведёшь сюда мужчину, я немедленно продам эту квартиру. Если у тебя кто-то появится, мне сразу сообщат.

Вот так: рядом с Женей нет ни Зои, ни Миши, она оказалась квартиранткой в собственной квартире. Все деньги со сберкнижки отца выгребла Лариса по завещанию. То, что Женя получала в качестве гонорара за рубежом, она переводила Зое. Во-первых, ей не хотелось, чтобы учёба дочери тяжким бременем легла на Мишу, у него на это она не брала ни копейки, во-вторых, она считала, что Зое в своей студенческой жизни надо быть уверенной и независимой, она не должна ни в чём нуждаться. Женя слишком хорошо помнила свои студенческие годы – все пять лет она ходила в одной юбке…

Свои сбережения были невелики. Гонорары от отечественных изданий Женя тратила на поездки, покупку бытовой техники, просто на жизнь.

Что теперь делать? В Москве она ни с кем не сдружилась, этот город остался для неё чужим. Все эти годы ей никто не был нужен, у неё был Миша, он был для неё всем. Он был звеном, связующим её со всей остальной жизнью. А теперь звена не стало, и она осталась один на один с суровой действительностью. За эти счастливые семь лет она разучилась бороться, она просто была счастливой женщиной. Что теперь делать, как дальше жить? Вернуться в Пермь? Некуда и не к кому. Остаться в Москве? В любой момент явится Лариса и заявит, что решила продавать квартиру. А где искать работу? Ходить по отделам кадров и предлагать себя? Ради того, чтобы каждое утро давиться в переполненном троллейбусе или метро для того, чтобы какая-нибудь начальственная дама делала ей замечания, что она не то и не так делает? Нет, нет, нет! Лучше накрыться одеялом с головой и даже подушкой и забыть обо всём. Там, под подушкой, нет этого страшного мира, коварных начальников и ехидных баб.

Телефон молчал. Она ни с кем не хотела говорить, думала его отключить да забыла. А когда вспомнила, что хотела его отключить, то поняла, что уже незачем. Ей абсолютно никто не звонил. Все многочисленные Мишины друзья, редакторы толстых журналов, директора издательств, писатели, журналисты, политики, бизнесмены, артисты – все они были вхожи в их дом, все они восхищались её стихами (Осокин читал их всем гостям, они были предметом его гордости). Где они теперь, друзья академика Осокина? С каким интересом они его слушали, как пылко восторгались, смущая Женю высокими словесами – где они все? Сколько молодых авторов приходило к нему на рецензию, как благоговейно смотрели они на него – где они сейчас?

Нет, кажется, это уже противоречие самой себе: с одной стороны, она хочет чтобы никто её не беспокоил, не обременял своими разговорами; с другой стороны, она видела несправедливость в том, что Мишу так быстро забыли все: друзья, соратники, ученики. Она, Женя, и вовсе никому не нужна.

«Зачем я родилась на свет? Меня никто не любит, я не нужна даже своим родителям. Я – лишний человек. Такие не должны жить, не должны рождаться». Слёзы лавиной лились из глаз, она вытирала их подушкой…

Успокоившись, она молча лежала, глядя на белый прямоугольник потолка. Прошло много времени, начало темнеть, потом вовсе стало ничего не видно, только откуда-то с улицы светил фонарь, косвенно посылая свет в её комнату, а Женя всё также лежала без движения и смотрела в потолок.

Самое обидное – что она больше не будет печататься. Как бы там ни было, а Осокин продвигал её книги в печать, а также способствовал публикациям в газетах. Сам по себе талант ничего не стоит без связей и денег. Будучи женой самого Осокина, она имела возможность печататься, чем и нажила себе кучу врагов и завистников. Кто-то очень радуется, что она потеряла своего покровителя, а значит, и все свои позиции. Осокина ещё не предали земле, а у неё за спиной уже говорили, специально стараясь, чтоб она услышала:

– Вот пусть теперь докажет, какая из неё поэтесса! Стихи у неё весьма слабые, посредственные, да и сама ли она писала их. Сумела из провинции вырваться, сумела залезть под одеяло Осокину, пусть теперь сумеет доказать, что она без него значит.

Разве могла Женя вслух сказать, что «пододеяльные» пути были абсолютно исключены: Осокину это было уже не нужно. Он сумел дать ей столько душевного тепла, что она обходилась без интима. Она принимала его таким, каким он был, а он ещё больше боготворил её за это.

Телефонный звонок громом водопада разрубил тишину. Это звонила Зоя.

– Привет, мам! Как ты там?

– Да ничего, постепенно прихожу в себя.

– Судя по твоему голосу, я не уверена в этом. Чем занимаешься?

– Да так… Книжку читаю, – на ходу сочинила Женя.

– Мама, я по голосу слышу, что у тебя упадническое настроение. Мне кажется, что ты ещё хуже себя чувствуешь, чем когда я звонила в прошлый раз. Может, мне приехать?

– Нет, что ты, не надо. Ты и так много пропустила, когда приезжала на похороны. Всё в порядке, я справлюсь.

– Мать, ты мне не нравишься. Неужели ты хочешь, чтобы я здесь волновалась за тебя?

– Нет, котёнок, у меня всё в порядке. Просто я пережила сильный стресс, теперь тяжело войти в норму.

– Хорошо, держись там. Я буду звонить.

Когда Зоя была ребёнком и они жили вдвоём, им пришлось многого хлебнуть, а Жене не с кем было дома поговорить, взрослого человека не было, и она говорила с дочерью. Рассказывала о своих проблемах, советовалась с ней, прислушивалась к мнению ребёнка. Зоя рано повзрослела, да и заграничная жизнь сделала из неё настоящую западную девушку. Женя давно заметила, что в их отношениях сменился акцент – уже она слушается свою дочь, спрашивает её мнение, а Зоя как бы покровительственно относится к матери. Женя гордилась тем, какая у неё красивая, обаятельная, мудрая дочь и с радостью следовала её советам.

После звонка дочери она немного приободрилась. И решила, что неплохо было бы поесть. Пустой холодильник был давно отключен, и потому, наскоро одевшись, она отправилась в магазин. «Куплю хотя бы пельменей».

Она спускалась по ступеням и не обратила внимания, что в одной из квартир в щёлку вслед ей смотрели мутные старушечьи глаза. Когда за Женей закрылась дверь подъезда, старуха прошептала:

– Лимитчица! Ишь, прыткая какая! Мужа убила и думаешь квартиру просто так прибрать к рукам?! Не выйдет! Ты у меня заплатишь за смерть Михал Палыча.

И дверь тихонько закрылась.

Назад Женя возвращалась в несколько приподнятом настроении. Свежий воздух, которого она давно лишила себя, разрумянил ей щёки. Она шла по ярко освещённой улице и невольно подумала: «Всё-таки Москва – мой город. Никуда я отсюда не уеду». А ещё ей подумалось о том, какими волнами течёт жизнь (по крайней мере, её жизнь): были полуголодные, полунищенские годы в родном городе, когда она даже не могла себе позволить купить вторую юбку. Потом был этап жизни, когда не успевала подумать, как тут же её желание исполнялось. Сказочным Дедом Морозом, исполнявшим желания, был Осокин. Теперь, когда его нет, жизнь опять вернётся в прежнее русло. Как всё просто: чёрное – белое, плохое – хорошее. Третьего не дано, выбор только из этих двух категорий. Но как обидно снова возвращаться на чёрную полосу!

Если бы только Женя Лаптева знала, какие ей ещё предстоят полосы в жизни!..

Возвращаясь из недавнего гастронома, ныне гордо именуемого супермаркетом, Женя вдруг увидела у своего подъезда «Скорую помощь» и милицию. Она резко остановилась. То, что ещё не отболело, вновь встало перед глазами. Дача в Переделкино, внезапный сердечный приступ у Михаила. Она плакала, рыдала, кричала, звала, делала искусственное дыхание – но всё напрасно. Приехавшая «неотложка» ничем не могла помочь. Врачи только разводили руками…

Как из незажившей раны льётся кровь, так из её неотплакавших своё горе глаз брызнули слёзы. Она побежала, не видя дороги перед собой, закрывая лицо руками в перчатках и сдерживая рыдания. Забежав в квартиру и захлопнув за собой дверь, она разрыдалась в полную силу. Её тело содрогалось от рыданий. Выплакав весь водопад слёз, она постепенно успокоилась. Облизывая пересохшие губы, оглядываясь вокруг себя в пустой квартире, она снова и снова спрашивала себя: «Зачем теперь жить?» Блуждающий по комнате взгляд наткнулся на портрет Осокина. «Поэтесса – это прежде всего судьба», – словно бы сказал он ей. «Легко так говорить, – подумала Женя, – а когда у тебя не осталось ничего в этой жизни, полная пустота, и стихи не пишутся, и никто их не печатает – тогда поэтессе незачем жить…»

А в это время этажом ниже шёл допрос свидетелей по поводу убийства или самоубийства сантехника Егорова, горького пропойцы, давно потерявшего человеческий облик.

– Вот я вам и говорю: это она убила его. Видели, как она пробежала мимо, закрывшись руками? – шамкала старуха беззубым ртом. – Я видела, что она выходила из его квартиры. Она и мужа свово убила. Такой замечательный человек был! Она ещё летом нам в подъезде заявила, что убьёт его. Сказала, что в Москву приехала за квартирой, а не за мужем.

Следователь старательно записывал каждое слово в протокол. Дав старухе подписать её показания, он сказал:

– А теперь навестим вашу соседку.

Женя даже не удивилась, когда к ней позвонили. Она открыла сразу, точно ждала гостей. Она не смутилась, увидев людей в милицейской форме. Они о чём-то спрашивали её, но смысл их вопросов не доходил до неё. В конце концов, Женя, чтобы прекратить этот балаган, сказала непрошеным визитёрам:

– Чего вы от меня хотите? Показаний? Я ничего не знаю. Пишите, что хотите, я всё подпишу.

Один из гостей начал быстро что-то строчить. Потом дал Жене. Не читая, она подписала в нужном месте. Все стали переглядываться, а потом один из них сказал:

– С кем вы живёте? Одна? Тогда возьмите с собой смену белья, гигиенические принадлежности, ну всё, что вам, женщинам, нужно, и проедем с нами.

После некоторой паузы Женя равнодушно спросила:

– Вы хотите посадить меня в тюрьму?

И сама же ответила:

– Что ж, если там кормят и дают крышу над головой, то я согласна.

II

Обитатели камеры предварительного заключения не на шутку всполошились. В этой камере сидели приличные женщины.

Галина Петровна, даром, что по отчеству называлась, молодая, красивая, длинноногая блондинка с томным взглядом, была владелицей фирмы по продаже автомашин, вела двойную бухгалтерию и обвинялась в неуплате налогов.

Анна Ивановна, дама почтенного возраста, бухгалтер фирм-однодневок, которые открывались её бой-френдом, молодым обходительным красавцем Георгием. Они собирали деньги и исчезали, чтобы всплыть в другом месте под другим названием и другим видом сбора денег. Анна Ивановна, подписывая бухгалтерские документы, больше смотрела не в них, а в глазки своему Георгию. Когда она очнулась от сладких грёз, то обнаружила себя на нарах, а её Георгий был то ли на Канарах, то ли ещё где, но при этом он сумел снять все деньги, которые были у них на счету благодаря её подписям на банковских чеках.

Третья женщина – Марина, молодой врач, обвинялась в смерти ребёнка. В день ареста она порвала свой медицинский диплом и поклялась никогда не переступать порог лечебных учреждений.

У каждой из них было своё несчастье, все они переживали по-своему, но было у них общее: они боялись появления криминальных соседок. Каждый прошедший день они смотрели на четвёртое, пустое пока место и тихо радовались, что его никто не занял.

В тюрьме слухи опережают события и всё узнают раньше времени. Они узнали, что к ним подселяют убийцу. Причём двойную убийцу. Причём один из убитых – её собственный муж.

Ужас объял всех троих. Дело шло к ночи, а как оставаться на ночь рядом с убийцей?

– Спать ночью не будем, – сказала Галина.

– Можно спать по очереди, – предложила Марина.

– Ой, девочки, ничего уже нам не поможет, – вздохнула бухгалтер Анна Ивановна. – Мы ведь в тюрьме.

Тут загремели железные запоры, дверь отворилась и вошла невысокая молодая женщина в джинсах и джемпере с вещами в руках. С виду она была похожа на девочку-подростка.

Три пары глаз неотрывно следили за ней. Новоприбывшая увидела свободное место, легла, не раздеваясь и не расстилая белья, и отвернулась к стенке. Воцарилась тишина.

– Может, спросим, как зовут? – шёпотом сказала Галина.

Анна Ивановна тихонько шикнула на неё:

– Не буди лихо, пока тихо!

В жизни Жени Лаптевой начался новый отсчёт.

Женю вызывали на допросы неоднократно, но она на вопросы не отвечала, говорить ни о чём не хотела, твердила одно:

– Пишите всё, что хотите, всё, что считаете нужным. Я всё подпишу. Можете и другие убийства на меня записать. Я подпишу.

Молодой следователь старательно кропал страницу за страницей. Женя молча сидела рядом. Она могла часами смотреть в одну точку, ей было всё равно где находиться – в камере или здесь, на допросе.

– Прочитайте и подпишите, – довольный своей работой сказал ей следователь.

Он показывал ей, где надо расписываться – в конце каждой страницы. Она безропотно и равнодушно подписала всё.

– А теперь прочитайте.

– Зачем? Я же всё подписала. Вам этого недостаточно?

– Вы должны знать, что говорить на суде. Ваши устные показания должны совпадать с теми, которые вы дали на следствии.

Следователь Скорик, который вначале обрадовался, что всё идёт так хорошо, теперь стал волноваться. Подследственная категорически отказывалась брать в руки протокол.

– Уже назначен день слушания в суде, а вы ещё ничего не знаете! Читайте протокол!

– Какая разница, всё равно меня посадят.

На следующий день снова тот же диалог:

– Вы уже готовы свидетельствовать в суде?

– Оставьте меня в покое! Я вам всё подписала, что вам ещё от меня надо?

– Мне нужно, чтобы вы выучили этот протокол наизусть.

Скорик кипятился, бегал по кабинету, боясь, чтобы проделанная им работа и такое удачное молниеносное расследование не оказалось под вопросом.

Накануне суда Женя легла спать как обычно, но не могла заснуть. Ей показалось, что сознание стало проясняться и появились сомнения: стоило ли идти на то, на что она, не колеблясь, пошла? И тут же она стала себя успокаивать, что другого выхода у неё просто не было, лучшее для неё – это просто исчезнуть, раствориться в этом мире, чтоб никто никогда не узнал о её судьбе. Плюс в том, что не надо искать жильё и работу для пропитания.

Убаюканная собственными мыслями, Женя задремала. Дрёма перешла в глубокий сон без сновидений. И вдруг Женя вскочила от дикой, нестерпимой боли в правом боку. Стон помимо воли вырвался из её тела.

Первой проснулась Галина. В сумеречном свете тюремного ночника она увидела скрюченную на нарах фигурку новой соседки. Женя уже не стонала, боль клещами сдавила горло, отдавалась в мозгу, и она не могла даже приоткрыть веки.

Ей была знакома эта боль. Однажды, в шестом классе, у неё вдруг схватило в правом боку так, что она потеряла сознание. Но когда она очнулась в кабинете школьной медсестры, то уже не было никаких признаков болезни. Приехавшие врачи «Скорой помощи» выщупывали весь живот, но нигде боль не проявлялась. И вот только теперь, спустя годы, в мрачном тюремном бараке при ночном свете, когда даже лиц нельзя рассмотреть, эта боль, дремавшая в ней, вновь возродилась.

– Эй, что с тобой? – осторожно подошла к ней Галина.

– Больно… – с усилием выдохнула из себя Женя. Не отнимая руку от правого бока.

Проснулись другие соседки. Марина как врач нагнулась к Жене, заставила её распрямиться и стала ощупывать пальцами её живот и правый бок. Женя скрутилась в дугу. Марина стала стучать в металлическую дверь, попутно объясняя:

– Откройте, её срочно нужно оперировать!

Дверь долго не открывалась, пока они все втроём не стали колотить в неё. Наконец, окошечко в двери отворилось, сонное лицо спросило:

– Чё надо?

– Здесь гнойный аппендицит, нужна срочная операция, – сказала Марина.

– Дак где я вам среди ночи…

– Срочно! Она до утра не доживёт! Это же гнойный аппендицит! Если он лопнет, а он может лопнуть в любой момент, её уже никто не спасёт, – убеждала Марина.

Окошечко с неохотой закрылось.

Женя потеряла чувство реальности. Сознание уходило и возвращалось. Казалось, прошла вечность, когда она в чуть прояснившемся сознании почувствовала, что её везут на каталке. Мелькали круглые светящиеся плафоны казённых ламп и всё вокруг было белое-белое: стены, двери, потолок, халаты, свет… Всё белое, белое, белое и всё куда-то плывёт, плывёт, плывёт…

Очнулась Женя в палате. Опять был сумеречный ночной свет. Резаный бок болел, в голове словно кто-то играл в футбол. Запёкшиеся губы жаждали воды, но не было сил разлепить их. Только веки тяжело опустились. И она снова погрузилась во мглу.

Женя открыла глаза, когда услышала голоса над собой.

– Опасность перитонита. Когда больную начали оперировать, аппендицит разорвался. Гной смогли собрать, но температура держится, 38,9. Это нехороший признак. Вводим антибиотики, но температура не падает. Давайте осмотрим шов.

Женя послушно дала снять с себя бинты. Она увидела, что врачи, глянув на её послеоперационный шов, переглянулись и молча опустили глаза.

– Что со мной? – хрипло выдавила из себя она.

– Процесса заживления не наблюдается. Шов воспалён, сочится гной.

– Что это значит?

– Возможно, придётся чистить. Не волнуйтесь, всё в порядке.

Женя поняла, что последнюю фразу врач сказал просто так, чтобы успокоить её.

– А сейчас пора сделать укольчик. Принесите пенициллин, – обратился он к медсестре.

– У меня аллергия на пенициллин, – сказала Женя.

– Чёрт возьми! – в сердцах крикнул врач. – Почему никто не предупредил?

– Больная была не в состоянии говорить. Операция была срочной, неотложной, карточки её у нас нет, – оправдывался кто-то.

У Жени опять поплыло всё перед глазами. Последнее, что она слышала, было:

– Вызывайте на консультацию главного хирурга Москвы…

Время от времени Женя приходила в себя. Её то трясло от холода, то она металась на мокрой от пота постели, мучаясь от жара.

Собравшийся консилиум ведущих специалистов мало что мог решить.

– Температура 41,2, от пенициллина пошла аллергия – сыпь по всему телу, опухли глаза, губы потрескались. Послеоперационный шов сочится гноем. Уже чистили его, поставили дренаж, однако процесс воспаления усиливается.

– Какова тенденция температуры: поднимается, держится на одном уровне или опускается? – спросил, очевидно, главный из собравшегося консилиума. Он небрежно накинул белый халат на дорогой итальянский костюм, и было видно, что он приехал ненадолго и вовсе не намерен отягощать свой разум проблемами здоровья, а вернее, жизни и смерти какой-то арестантки.

– Температура поднимается, – ответил лечащий врач. – Медленно, но неуклонно.

Члены комиссии о чём-то тихо поговорили, потом главный из них сел за стол, написал какую-то бумагу (очевидно, рекомендации по лечению), все расписались в ней и разъехались по своим больницам.

На следующий день был поставлен новый диагноз: заражение крови. Женю подключили к какому-то аппарату и снова собрали консилиум. На этот раз при ней ничего не говорили, только смотрели её медицинские документы. Она видела их взгляды, вскользь брошенные в её сторону, видела, как они кидали её бумаги на стол.

– Здесь всё ясно. Вывод однозначен. Мы здесь уже не нужны.

И уехали. Женя слышала, что её температура 41,9 и это критическое значение. И снова отключилась от этого мира.

Когда она снова очнулась, была глубокая ночь. У неё ничего не болело, ничто её не беспокоило. «Так бывает перед смертью», – подумала она. И вовсе не потому, что собиралась умирать. Просто читала об этом где-то когда-то.

– Она умирает, а никого у неё нет, некому с ней попрощаться, – услышала она тихий женский голос.

Другой голос ей ответил:

– Это ей наказание Господне, она же убийца.

«Как это у меня никого нет! А Зоя?!! У меня есть Зоя!» И тут её словно кипятком обдало: как она могла забыть о дочери? Ведь всё, что происходит с Женей, однажды станет известно Зое, и ей будет очень больно. «Как я могла позволить себе плыть по течению, пойти в тюрьму, согласившись с нелепым обвинением – и совершенно не подумать о Зое, о том, каково ей будет узнать, что она дочь тюремщицы».

Над Женей кто-то склонился, потрогал лоб и щёки, проверил работу аппарата и подключённых к нему трубок, и отошёл.

– Если сутки продержится, это будет чудо.

«Я умираю в тюремном лазарете», – подумала Женя. И вдруг она ясно услышала слова Михаила Осокина, сказанные ей не однажды: «Поэтесса – это прежде всего судьба». Пройдут годы, какой-нибудь аспирант вдруг заинтересуется, куда делась одно время много печатавшаяся поэтесса Евгения Лаптева. И однажды мир узнает, что умерла она в тюрьме от заражения крови, всеми покинутая и забытая. Может, это и есть судьба, о которой говорил академик. Много лет спустя исследователи откопают, что она была посажена по глупому обвинению, ни за что. Да, это судьба, достойная поэтессы.

С великим усилием она облизала потрескавшиеся, пересохшие от жара губы, ей захотелось убрать чёлку со лба, но совершенно невозможно было поднять руку. «Может быть, я прошла мимо чего-то главного, не заметила свою истинную дорогу и пошла не по той?» Теперь уже поздно о чём-либо сожалеть, искать ошибки, а тем более исправлять их. Судьба привела её в этот тюремный лазарет, и это последнее, что она видит в своей жизни. Неужели не было другого выхода, кроме как попасть в эти мрачные стены? Наверное, нет. А может, и да. Во всяком случае, будь у неё возможность всё повторить сначала, Женя поступала бы по-другому.

Медсестра, дежурившая в эту ночь, добросовестно выполняла свои обязанности. Она почти не отходила от умирающей, смотрела за показаниями датчиков и измеряла температуру. Все эти дни температура стабильно поднималась. А потом зафиксировалась на наивысшей точке. Больная лежала в забытьи, лишь иногда открывала глаза, и невозможно было понять, насколько её взгляд был осмысленным, понимает ли она, где она и что с ней. Медсестра проверила температуру, но прежде чем записать её, долго смотрела на градусник. 41,8 – температура упала на одну десятую градуса. Через час она вновь измерила температуру – 41,7.

Утром пришёл врач. Он сразу подошёл к постели Лаптевой.

– Что здесь?

– Каждый час температура падает на одну десятую, – доложила медсестра. – Сейчас 41,5. Она борется за жизнь.

Врач с сожалением покачал головой.

– Всё равно не выкарабкается. Слишком сложный букет: перитонит, заражение крови, аллергия.

– Жалко её. Молодая ещё, пожить могла бы. Правда, где? В тюремном бараке?

– Будем бороться за неё. Но наши усилия ничего не стоят по сравнению с её внутренними силами.

Женя не знала, когда день, когда ночь. Для неё всё смешалось в одну тёмную, чёрную ночь. Она то приходила в себя на несколько минут, то опять проваливалась в черноту, в пустоту. Когда она приходила в себя, то ужас и отчаяние охватывали её. «Зоя! Прости меня! Как я могла не подумать о тебе? Почему ничего нельзя повернуть вспять, почему нельзя всё изменить, ведь я бы тогда поступала бы совсем иначе». Образ Миши, академика Осокина стоял перед глазами. «Я подвела тебя. Ты видел во мне надежду русской поэзии, будущее русской литературы, а я не смогла сама ничего сделать. Я не смогла без тебя. Прости…»

Её температура зафиксировалась на 38.

– Шансы на жизнь есть, – констатировал лечащий врач. – Такой случай в моей лечебной практике первый. Организм борется. Но пока ничего определённого сказать нельзя.

Были какие-то видения, неземные, инопланетные, потусторонние. Кто-то её звал, что-то ей говорил, потом всё исчезало, куда-то проваливалось…

Женя открыла глаза в огромной, залитой солнечным светом палате. Свет резал глаза, она прикрыла их, но он всё равно светил даже сквозь веки.

– Наконец-то! С возвращением!

Пытаясь справиться с резью в глазах, Женя открывала и закрывала глаза.

– Теперь ты будешь жить, – сказал ей кто-то. Но она не поняла: разве она собиралась умирать? Она жила и продолжает жить.

Женя смотрела на прямоугольную простыню потолка над собой, на белые стены вокруг, и постепенно память возвратила ей чёрные ночи, бредовые видения и шёпот: «Не выживет…»

«Что это было? – подумала Женя. – Это был сон?» И опять память услужливо расставила в ряд все события, начиная от смерти академика Осокина. «Где я? Что же я наделала? – встрепенулась она. – Как я могла допустить такое, так запутаться в жизни!» В порыве чувств она резко вскочила с постели – ведь надо же что-то делать, куда-то идти, что-то предпринимать для освобождения – и небо качнулось в окне, здание зашаталось, и она рухнула в кровать.

– Э, нет, рано тебе ещё вставать, – сказала санитарка, увидевшая эту неудачную попытку. Она подошла, помогла Жене хорошо лечь в постель, укрыла её и строго-настрого приказала даже не приподыматься. Она ушла, а Женя не могла опомниться от увиденного – от своего тела. Руки и ноги тощие, как спички, рёбра так обтянуты кожей, что по ним можно изучать человеческий скелет. «Неужели это я?!! Боже, почему я здесь?» А слух донёс: «С того света вернулась, выжила – а ради чего? Ради тюремных нар и баланды?»

«Я выжила, выжила, выжила!» – одна мысль билась в мозгу. Как хочется увидеть и обнять Зою! Вернуться бы в свою квартиру, поставить любимую кассету Малинина, а потом с томиком Есенина забраться под плед… Нет, так было при Мише, а теперь его нет, значит, ничего больше не будет, как было при нём. И вообще ничего не будет. Будет только тюремная камера. Боже мой, ну как же теперь жить без него, что делать одной в этом чужом, враждебном мире!

Чувствуя, что отчаяние овладевает ею, Женя твёрдо сказала себе: «Я выжила!» Она выжила, а это значит, что надо бороться, отстаивать себя, не давать себе плыть по течению. Видно, не зря болезнь была дана ей свыше – чтоб вернуть её на путь истинный, чтоб она поняла, что нельзя плыть по течению, как она раньше это делала.

Дни, проведённые в тюремном лазарете, истекли. Женю вернули в камеру. Прежних соседок уже не было. Наверное, ей очень повезло: она была одна. Было время на раздумья. К тому моменту Женя уже твёрдо решила: больше она не будет на себя брать ничего чужого. Об этом она решительно заявила следователю Скорику.

– Но дело готово к рассмотрению в суде, – ответил он ей.

– Я откажусь от всего. Вам придётся всё начинать заново. Так что не теряйте времени даром, ищите улики на настоящего убийцу.

– Я посажу тебя, Лаптева, – уверенно и безапелляционно изрёк Скорик.

Потом её несколько дней не вызывали. Она готовила речь в суде, бормотала себе под нос пламенное выступление, которое она бросит в лицо обвинителям. И в самом деле, ведь против неё ничего нет. На неё заявила сумасшедшая старуха, и она, Женя, не опровергла её слов. Она снова и снова раскладывала всё по полочкам, пытаясь угомонить захлёстывающий её ужас от мысли, что её никто слушать не будет и вообще слова не дадут. Просто перепишут её предыдущие слова на предварительном следствии, когда Скорик живописал всё, что хотел, всё, что его фантазия могла только себе позволить, а Женя равнодушно, не глядя, подписывала. Зачем? Сейчас она и сама не знала. Но дело было сделано.

В какой-то момент она почувствовала, что отношение к ней изменилось. Однажды её вызвали, но не так, как обычно, властно и грубо, а спокойно и миролюбиво. Или Жене только так показалось?

Она не разбиралась в погонах и звёздочках на них, но, судя по всему, в кабинете сидел человек, гораздо старшего звания, чем Скорик. Пожилой седеющий мужчина в милицейском мундире сидел за тем столом, где обычно занимал место Скорик. Незнакомец листал уголовное дело по обвинению Жени, а Скорик уничижительно выглядывал из угла, куда он забился, и выглядел очень несчастным. Кажется, что-то действительно кардинально изменилось в её ситуации.

– Почему вы подписывали эти протоколы? – резко спросил незнакомец. – Ни одно утверждение из них не подтверждено фактами.

– Я была деморализована. У меня умер муж.

– Но это не повод идти в тюрьму. На вас давили? Следователь применял к вам какие-либо средства, чтоб заставить вас взять вину на себя?

– Нет. Я, не читая, подписывала всё, что он мне давал на подпись. Что он там сочинял, я не знаю. Наверное, я сама виновата, что позволила ему так со мной обращаться.

Высокий чин, продолжая листать бумаги, бросил взгляд на Скорика, от которого тот вообще скукожился и осел ещё ниже.

– Вы знаете, что вас ищут? – спросил Женю начальник.

– Да, наверное, догадываюсь, – несмело и невпопад ответила она.

– И догадываетесь – кто?

– Дочь, – уверенно сказала она.

– Да, – кивнул головой собеседник. – Дочь вас ищет. А ещё кто может вас искать?

Женя недоумённо повела плечами. Она решительно не знала, кому она оказалась нужна.

– Вас ищет союз писателей.

Женя чуть не захлебнулась от нахлынувших на неё чувств. Боже мой, неужели о ней не забыли, неужели она так плохо думала о людях, которые на самом деле оказались намного лучше! Ей хотелось громко смеяться, петь, танцевать, но… но она вовремя вспомнила, где находится.

– А кто ещё может вас искать? – никак не мог угомониться милицейский начальник.

Женя могла только развести руками. То, что её ищет дочь, не вызывало у неё сомнений, то, что её ищут коллеги, оказалось приятной неожиданностью. Но кто ещё может её разыскивать? Может быть, передача «Жди меня»? Да нет, сама передача никого не ищет, туда обращаются люди с просьбой кого-нибудь разыскать, а кто может её искать?

Женя опять пожала плечами и застенчивой улыбкой дала понять, что даже не предполагает, кто желает её лицезреть.

– В таком случае, уполномочен вам заявить, что вас разыскивает Тобилевский комитет.

– Кто?!!

– Тобилевский комитет. Вы были заявлены в числе претендентов на Тобилевскую премию. Союз писателей стал вас искать, но безуспешно. Телефон не отвечал. Ни дома, ни на даче вас не могли найти. И только когда вас объявили обладательницей Тобилевской премии по литературе за этот год, союз писателей обратился в милицию, а Тобилевский комитет – в Интерпол. Совместными усилиями мы нашли вас у себя. Для руководства милиции, поверьте, было потрясением узнать, что Евгения Лаптева, поэтесса, лауреат Тобилевской премии, которую разыскивает Тобилевский комитет, а за поисками следит весь мир – эта самая Евгения Лаптева сидит у нас, ест тюремную баланду и едва не умерла в подвале, в тюремном лазарете. С делом я ознакомился, оно выеденного яйца не стоит. Фактов, доказательств, улик, экспертиз – никаких, – он опять выразительно глянул в сторону Скорика. – Я приношу вам свои извинения за то, что вам пришлось здесь вынести, и готовьтесь к освобождению. Завтра вернётесь домой.

«А почему не сегодня?» – хотела спросить Женя, но почему-то промолчала. Впрочем, вскоре она поняла это сама. К ней пригласили парикмахера, сделали стрижку и укладку. Пока она рассматривала себя в зеркале, пришли делать маникюр. Слегка ошалевшая Женя подумала, что милицейское начальство, чувствуя свою вину, хочет придать ей такой внешний вид, словно она вернулась с курорта. Ведь ей предстоит ехать в Стокгольм на вручение Тобилевской премии, там будут все ведущие телекомпании мира. Боже, неужели это возможно: сегодня – тюремные нары, завтра – залитый светом Королевский дворец Стокгольма… Нет, это какой-то мираж, химера, этого не может быть. Она просто сошла с ума здесь, в этих каменных стенах, и теперь ей мерещатся какие-то чудеса. «Так не бывает!» – говорила себе Женя. «Так не бывает», – повторяла она себе, когда шла с сопровождающими по какому-то подземному ходу, куда её отвели подальше от папарацци; эти проныры уже разнюхали, что нынешняя лауреатка Тобилевской премии выйдет из дверей следственного изолятора.

«Так не бывает», – твердила Женя, бросив сумку на кровать и оглядываясь в своей комнате. Она опять здесь, дома. Неужели всё это было: кривящиеся в оскале старушечьи губы соседки, арест, болезнь, следствие, круглые светящиеся плафоны, соседки по камере, шёпот: «Не выкарабкается…» Всё завертелось в бешеном ритме, переплелось, перепуталось, и она без сил рухнула на кровать, не имея возможности спрятаться или защититься от воспоминаний.

III

Всё продолжало вертеться, день за днём, событие за событием, а Женя не верила, что всё происходящее – явь. Она отключила все телефоны – мобильный, домашний. Они звонили беспрерывно, не давая ей не только прийти в себя после поездки в Стокгольм, но даже просто справиться с разрывавшими её эмоциями. Там, в Стокгольме, с нею был весь мир, и она была со всем миром. А теперь опять одна. Как же хочется кому-то родному рассказать о своей поездке, о впечатлениях, о счастье, которое переполняло её в те минуты, когда она понимала, что не зря родилась на этот свет, не зря прошла тернистый путь, что её жизненный опыт дал возможность явить миру поэзию такой силы, что её признали лучшей. Это было необыкновенное чувство, и надо было непременно им поделиться, но не на пресс-конференции, а дома, уткнувшись в родное плечо, всё рассказать, пусть сбиваясь и отвлекаясь, но зная, что за тебя рады и тобою горды. Как жаль, что академик Осокин не дожил до этого, самого главного момента в её, а значит, и в их совместной жизни. Он вёл её к успеху и она пришла к нему благодаря Осокину. И она думала о нём, когда взошла на кафедру Королевского дворца в мантии и конфедератке, а на неё смотрел огромный зал, в котором собрались лучшие люди планеты. Все они смотрели на неё и ждали её слов. Женя тогда стояла лицом к залу, скользя взглядом по лицам, по телекамерам, веря и не веря во всё происходящее с ней. Да, она сейчас будет говорить речь, и все эти люди будут её слушать, телеканалы донесут это во все страны мира и всем, всем интересно, что она скажет, эта Евгения Лаптева. Сейчас она должна сказать речь, которой надо подтвердить, что ей не зря присудили Тобилевскую премию. Женя должна с этой трибуны во всеуслышание подтвердить, что именно она достойна этой всемирной премии. Легко ли это сделать, когда у тебя за плечами годы безденежья, голода, когда была одна юбка на несколько лет. Легко ли забыть тюремный лазарет и шёпот: «Не выживет…» Выжила, вопреки всему выжила, чтобы стоять сейчас перед всем миром и говорить с ним. Она будет говорить, а мир – слушать.

Женя нашла глазами Зою, которая приехала из Германии на торжественное вручение премии. Немного успокоившись, Женя начала говорить. Она говорила о проблемах литературы, о том, как трудно молодым авторам пробиться, а потому им надо помогать, и этим должны заниматься прежде всего маститые, знаменитые писатели. И каждое государство должно быть заинтересовано в поддержке молодых талантов, ведь они – достояние нации. И именно писатели являются совестью нации, именно они должны хранить нравственность и чистоту её, быть арбитром нации и духовным лидером. И если будет так, то не будет фашистских режимов, кровавых конфликтов, мировых войн. Писатели несут в себе мудрость человечества, но их в последнее время теснит телевидение и компьютер, а если мы не признаем в этом вреда и не обратим свои взоры к живому слову, то расплата за близорукость будет страшной. А ещё она вспомнила академика Осокина, который всегда в неё верил, и сказала, что посвящает эту свою главную в жизни победу его памяти.

Перед отъездом из Стокгольма Женя с Зоей гуляли по городу. Им предстояло в этот день разлететься из аэропорта в разные стороны: Жене – в Москву, Зое – в Берлин, продолжать учёбу в университете имени Гумбольдта. Они говорили и не могли наговориться в преддверии долгой разлуки. Зоя рассказывала про своего парня – Вальтера, говорила о своей студенческой жизни, а Женя поведала о своих криминальных приключениях, о том, как чуть не ушла на тот свет и лишь чудом выжила. По пути они заходили в магазинчики, пили кофе со шведскими пирожными, не боясь испортить фигуру… Им случайно попался ювелирный магазин, и когда они рассматривали витрины, им обеим понравился один и тот же золотой браслет.

– Решено, – сказала Женя, – берём.

Она показала продавцу два пальца: дескать, покупаем два.

– Давай сделаем гравировку на браслетах и, глянув на них, будем вспоминать друг друга.

Гравёр вывел на браслетах название этого чудесного города – Стокгольм, текущее число и название магазина «Ингрид».

– Это называется «остановись, мгновение», – сказала Женя. – Это были наши счастливые мгновения здесь – и вручение премии, и наша встреча. Пусть останется память о счастливых мгновениях и пусть благодаря этому амулету они повторяются.

И вот теперь она, Женя Лаптева, абсолютно счастливая, вернулась в Москву. Уже в новом статусе – лауреата Тобилевской премии. Сколько пережито, сколько пройдено дорог – теперь это всё в прошлом. Начинается новая жизнь, с чистого листа. Теперь всё будет по-другому. Отныне она не просто такая себе Женя Лаптева – она мировая знаменитость. А уж в своей-то стране – давненько здесь никто не получал эту всемирную премию. Теперь начнут её издавать, переводить на другие языки… И тут ёкнуло внутри: у неё же всё старое, она со смертью Миши перестала писать стихи. Надо заниматься творчеством, вернуться на прежние позиции. Но для поэзии нужно вдохновение, это же не проза, для которой требуется главное – усидчивость. Проза – это тяжёлый физический труд, там можно заставить себя сесть и писать, а для поэзии нужен полёт, влюблённость, а этого как раз нет. Музы ушли, Пегасы ускакали, а душу, словно якорем, гнуло к земле, не давало взлететь… Опять эта чёртова депрессия! Ну уж нет! Женя швырнула подушку на пол – отныне у неё новая жизнь в новом качестве. В прошлое возврата нет. С сегодняшнего дня она станет интересной многим людям, ведь у неё будут брать интервью, приглашать на телевидение, она будет выступать перед людьми, а это значит, что надо быть позитивно настроенной, излучать положительную энергетику, заражать своим задором и являться примером для народных масс. Отныне только улыбка, только уверенность в себе и хорошее настроение, прочь дурные мысли и тяжёлые воспоминания. Никто никогда не узнает, как она с ребёнком на руках влачила жалкое существование до встречи с академиком Осокиным; никто никогда не узнает о той боли, пустоте, растерянности, которые пришли в её жизнь с его уходом; никто никогда не узнает о том, что с ней было между его смертью и присуждением ей Тобилевской премии… Всё это – прочь, долой, она, Евгения Лаптева, отныне другой человек, не умеющий себя жалеть и вообще помнить плохое.

«Включу-ка я телевизор, может, меня покажут», – решила Женя. Как раз шла программа «Время».

Телевизор показал картинку военных действий, диктор, молодая красивая женщина рассказывала о тяжёлых боях в Индерии, о том, как наши войска выбили боевиков из горного ущелья, сами при этом потеряли убитыми лишь пять человек.

«Как странно, что так просто говорят о смерти. Ведь у каждого есть родственники, а эти родственники никогда и никем не смогут заменить этого погибшего, – подумала Женя. – Нам постоянно говорят о войне, показывают войну, нас приучили к тому, что война, смерть, кровь – это буднично, повседневно. Но ведь так не должно быть!» Женя смотрела на экран и её радость от произошедших перемен в её жизни меркла. «Хорошо, что у меня нет мужчин в семье: ни мужа, ни брата, ни сына». Это значит, что её эта война не коснётся, никого не заберут на войну, не убьют и не искалечат.

Женя включила телефон, тут же на неё хлынула лавина звонков. Одни были поздравительными, знакомые и незнакомые люди от себя и от своих коллективов поздравляли её, другие приглашали выступить, дать интервью. В этот момент Женя окончательно переступила черту, отделявшую прежнюю жизнь от грядущей.

IV

Женю закрутило, словно в водовороте. Поездки по стране, вступления перед людьми, съёмки на телевидении, интервью для различных изданий… Вокзалы и аэропорты мелькали в её жизни, от которой она начала уставать. Нет, ей нравилось ездить по стране, видеть города, в которых она не бывала и никогда бы не побывала, если б не стала Тобилевским лауреатом, ей нравилось выходить на сцену перед переполненным залом, который встречал её бурной овацией, ей нравилось наблюдать за сменой пейзажей за окном поезда, самолёта или автобуса. Удивительная природа её страны была такой разной, но такой изумительно красивой: и полярные льды, и пальмы на берегу Чёрного моря, и дальневосточные сопки, и берёзы средней полосы России. И люди везде замечательные, очень тепло её принимали, выстраивались в очередь с её книгами за автографами. Женя получила массу впечатлений, множество положительных эмоций, но уже чувствовала неимоверную усталость. Она устала чисто физически. Возвращаясь домой из поездок, она, приняв ванну, в изнеможении, не в силах даже пойти на кухню, укладывалась, говорила по телефону с Зоей: «Всё, сил моих больше нет, надо делать перерыв. Пока никуда не поеду». Но снова раздавался звонок и Женя снова собирала только что разобранный чемодан. «Ничего, – успокаивала она себя. – Скоро ажиотаж пройдёт, обо мне забудут. А пока не забыли, надо ездить».

Творчеством заняться не получалось – для него нужны уединение и тишина. Она читала на встречах старые стихи, стали выходить её новые книги со старыми стихами. «Вот закончатся поездки, закроюсь дома и буду писать. Возможно, прозу», – думала она. Поездки и встречи с людьми настолько расширили её кругозор и обогатили жизненный опыт, что она почувствовала позыв к тому, чтобы начать писать большую серьёзную прозу.

Сегодня Женя участвовала в съёмках телевизионной программы «Исповедь». В этой передаче разбирались разные вопиющие случаи из нашей жизни, в студию приглашались реальные участники какой-нибудь истории, каждый высказывал свою точку зрения. В зале сидела какая-нибудь знаменитость, которая в финале должна сказать что-то умное. Жене досталась история о том, как папа и мама делили ребёнка. Они развелись, но оба претендовали на свою маленькую дочь. Никто не хотел уступать. То папа украдёт у мамы девочку, то мама с бабушкой и дедушкой украдут её у папы. У папы была новая жена, которая очень полюбила малышку. Забрав в очередной раз девочку, они уехали в другой город, чтобы прекратить притязания мамы. Суд вынес решение оставить ребёнка маме, но папа не отдавал дочь. Тогда дедушка, отец мамы, поехал к папе и убил его. Он думал, что в таком случае ребёнок вернётся к матери. Но девочка категорически отказалась жить с матерью, осталась с мачехой. Она звонит матери и бабушке и кричит в трубку: «Убийцы! Напились крови моего папы?» Финал истории таков: папа в могиле, дедушка в тюрьме, мама, на почве всего произошедшего, в психиатрической больнице. Девочка не досталась ни отцу, ни матери, потеряла их обоих и получила тяжелейшее нервное потрясение.

Женя сидела под пристальным вниманием телекамер, осветительные приборы светили в лицо, от них в студии было жарко. Женя, слушая чудовищный рассказ, сама думала, глядя на нацеленные на неё телекамеры: «Только бы грим не потёк!» И сама стала себя успокаивать, что не должен, здесь профессиональный грим, рассчитанный как раз на такую обстановку.

Дали слово зрителям, находящимся в телестудии. Одни выступили в поддержку папы (он же очевидный пострадавший), другие – в поддержку мамы (ведь нельзя у матери отнять ребёнка). Наконец, очередь дошла и до Жени. Её слово было заключительным. На неё уставились все телекамеры в студии, все телезрители повернулись к ней.

– Только что мы услышали потрясающую историю одной семьи, – начала Женя. – История грустная, с трагическим финалом. Вот я сейчас слушала рассуждения зрителей и поняла, что мы вообще говорим не о том. Дело не в том, чтобы правых и виноватых определить. Правых, как мы убедились, нет в этой трагедии, а виноваты все. Посмотрите на эту ситуацию: каждый из родителей думал только о себе, о своём гоноре, о том, что ребёнок должен быть только с ним и ни в коем случае не с другим родителем. Тут даже больше желания насолить другому. А если бы они хоть на минуту задумались о том, что лучше для их ребёнка, то поняли бы, что для ребёнка лучше, когда у него есть мама и папа. Почему нельзя перенять опыт многих европейских стран, когда ребёнок живёт поочерёдно то у мамы, то у папы? У ребёнка не будет чувства ущербности, сиротства, безотцовщины, у него будут и отец и мать, будут две семьи, в каждой из которых его любят и ждут. Почему обязательно надо через суд решать, с кем жить ребёнку, одновременно с этим лишить его второго родителя? Почему у взрослых право собственности на ребёнка затмевает собою главное: ведь ребёнок должен быть счастлив, а он не может быть счастлив, не имея одного из родителей. Каждый из родителей, борясь за единоличное владение ребёнком, готовит ему ущербное детство, которое обязательно скажется в его дальнейшей самостоятельной жизни. Вот если бы родители в этой семье вовремя поняли, что главное – не их амбиции, а благополучие ребёнка, если бы они не делили свою дочь, а оба создавали ей благоприятные условия для жизни, то они бы не пришли к такой ужасной трагедии, все были бы живы-здоровы, может быть, и в гости друг к другу ходили. А главное, у девочки были бы отец, мать и здоровая психика. Сейчас же она лишилась и отца и матери, живёт у чужой тёти (которой она может стать ненужной, если та снова выйдет замуж), а главное – психологическая травма, которую она получила в результате родительской войны и кровавой развязки. Чем эта травма обернётся ей в будущем, никто не может прогнозировать. По-моему, это слишком дорогая цена за родительские амбиции.

Однако не все были согласны с Женей. Одна женщина из зрителей попросила микрофон.

– Мне кажется, вы не совсем понимаете, о чём говорите, – сказала она. – Я одна воспитываю сына, у его отца вторая жена, у них двое детей. Как я могу отдать туда сына? У меня он один, всё для него, а там чужая женщина, у которой свои дети, ей мой сын не нужен. Он там будет лишним. Я не хочу, чтоб его там обижали, считали дармоедом. Я не разрешаю отцу общаться с моим сыном, чтобы не травмировать ребёнка. Ведь мальчик всегда будет ждать отца, а тот сможет уделять ему внимание лишь изредка, когда свободен. Сын будет страдать, в конце концов, поймёт, что он лишь эпизод в жизни своего отца, для его отца главное – та семья и те дети. Нужно ли это моему мальчику? Мы с ним вдвоём прекрасно ладим, а общение с отцом может развить двуличие и лицемерие, вдруг они начнут его против меня настраивать.

– Во-первых, должна вам сказать, что когда один из родителей лишает ребёнка другого родителя, то ребёнок всё равно будет к нему стремиться, став взрослым, будет его искать, а вам никогда не простит, что вы лишили его отца. Запомните это. Во-вторых, вам не надо думать, что будет, если сын поживёт в семье отца. Вас это не касается. Пусть отец и сын сами строят свои взаимоотношения. Если будет плохо, сын больше туда не пойдёт. Но зато он не будет вас обвинять, что вы встали между ним и его отцом, не давали им общаться. В-третьих, если ваш сын станет искать отца и тайком от вас с ним встречаться, то знайте, что на это двуличие и лицемерие его толкнули вы. И последнее. Вы возвели барьер между отцом и сыном, делаете всё, чтобы они были далеки друг от друга. Не ваш бывший муж и не его жена, а вы делаете всё, чтобы ваш сын был лишним в той семье, чтобы вашему бывшему мужу были ближе те дети, а не ваш сын. Все мы под Богом ходим, не дай Бог, что случится, под машину попадёте, что будет с сыном? Куда он денется? Благодаря вашим усилиям они с отцом не наладили отношений, для его отца, как вы заметили, те дети ближе, так что он может не принять сына, отправит его в детдом, квартира отойдёт государству – и всё это оттого, что вы не дали им почувствовать себя родными друг другу. Вы живёте так, как вам удобно, рассуждаете так, как вам выгоднее. Вы хотите, чтобы он был только вашим, но ему нужна семья и родные люди. Вы встаньте на его позицию и посмотрите с его точки зрения. Ему нужна большая, дружная семья, где его любят, где его поддержат в трудную минуту. А вы его своими руками лишили помощи, поддержки и защиты. Не будет вас, он останется один как перст в этом мире.

Женя заметила, что ей отчаянно делают знаки закругляться. Время записи программы истекло. Женя поднялась со своего места и хотела уйти, но не тут-то было. Зрители толпой подбежали к ней, окружили и ей пришлось долго раздавать автографы. Едва справившись с потоком жаждущих получить её автограф, Женя опять не смогла уйти из студии.

– Пожалуйста, не уходите, – сказали ей. – У нас тут скромный фуршет.

Её привели в небольшую комнатку, где был сервирован огромный стол, ломившийся от яств. «Пожалуй, это надолго», – подумала Женя, а вслух сказала, что имеет свободного времени не более часа.

Вернувшись после банкета домой, она включила телевизор – и вновь в новостях война в Индерии. Хорошего настроения как не бывало. Пока она с триумфом ездит по стране, собирая огромные аудитории, читает стихи, даёт автографы, выступает по телевидению, кто-то умирает на войне. Что самое обидное и нелепое, это то, что те и другие – российские граждане. Зачем эта бессмысленная бойня? В гражданских войнах не бывает победителей: проигрывает страна – проигрывают все. Проигрывают, потому что гибнут тысячи молодых людей – будущее страны. Рано или поздно война кончается, стороны приходят к примирению, а погибших уже не воскресить…

Телефонный звонок так резко ворвался в её мысли, что Женя чуть не подскочила на месте от неожиданности.

– Алло, можно к телефону Евгению Лаптеву? – раздался голос в трубке.

– Я слушаю, – машинально ответила она.

– Мы обращаемся к вам с просьбой выступить в Индерии перед нашими солдатами и гражданским населением. Вы, очевидно, знаете, что там идут боевые действия, но тем не менее, здесь выступают артисты, писатели, другие интересные люди. Не желаете ли вы приехать к нам?

– Когда и где надо быть? Диктуйте, я записываю, – сказала Женя, делая запись в своём ежедневнике.

Каменистая горная местность Индерии, танки, БТРы, молодые солдатики – теперь это уже не телевизионная картинка. Женя увидела всё это своими глазами, исходила горные тропы своими ногами. Она выступала в солдатских клубах и на танках под открытым небом, в госпиталях перед ранеными и в аулах перед индерийцами. Сложнее всего было с ранеными, у которых оторваны руки или ноги. «Я на войне», – говорила она себе, а вот что сказать им – этого она не знала. Она стала им рассказывать о своём жизненном опыте, о том, как она умирала и слышала шёпот: «Не выживет…» Но она выжила, стала всемирно известной и теперь может авторитетно сказать всем: всегда надо бороться до конца, ведь может быть, сегодняшние испытания – это пролог завтрашнего большого успеха. А успех не приходит к кому попало, он приходит только к тем, кто достойно прошёл предварительные испытания. Так устроен этот мир, устроен он не нами; а высшим силам и ангелам-хранителям лучше знать, кому посылать испытания и кому – вознаграждения за них…

Сложно было и с гражданским населением Индерии. Да, они слушали Женю, когда она рассказывала про свой творческий путь и когда читала стихи, но всё же не могли сдержать эмоций, когда стали говорить о своём, о наболевшем: о войне. Все устали от войны.

– Сколько тут русские войска стоять будут? Когда танки уйдут? Наши дети растут на войне, они не знают, что такое мир!

– Эти танки не против вас. Наши танки против бандитов, которые развязали войну с Россией, – говорила Женя. В эти минуты за её спиной была вся Россия. – Но эти ваши бандиты, которые прячутся по горам и лесам, они тоже не сами начали войну. И мы, и вы, и они – все мы пешки в большой шахматной игре. Эта война придумана в военных кабинетах Клерики. Им надо ослабить Россию, сделать на Кавказе незаживающую кровоточащую рану. К тому же они здесь хотят сделать конфликт цивилизаций – христианской и мусульманской. Клериканцы хотят, чтоб весь мусульманский мир восстал против России. Поэтому они кидают большие деньги нескольким вашим отщепенцам, которые развязали террор. А эти отщепенцы, собравшие бандформирования, – они зомбированы. Им внушили беспощадность, жестокость, бескомпромиссность. И воевать до победы. У них нет выбора, они зомби, которые живут и воюют на деньги Клерики. А наша задача – освободить российскую землю от всякой дряни, вернуть мир в Индерию. И не думайте, что российская армия воюет с индерийцами – нет, здесь не межнациональный конфликт, здесь провокация серьёзная и глубокая мирового закулисья, а мы, к сожалению, оказались втянутыми в провокации клериканских кукловодов. Вы страдаете, мы страдаем, а клериканцы довольно потирают руки, получают награды за наши потери, новые звания, деньги… Они нас специально разъединяют, чтобы уничтожить поодиночке. Мы должны объединяться против них.

Женя ходила по крутым склонам гор Индерии, поднималась по горным тропам. Было страшновато, когда из-под её ступней сыпались вниз камушки, казалось, и она сейчас полетит вниз кувырком, но крепкие мужские руки не давали ей сорваться с горной тропы. Она шла с представителями индерийской администрации. Гасан Ахметов, по-нашему, мэр одного из посёлков, где она выступала, всякий раз поддерживал её. Поднявшись на вершину, Женя вдохнула горный воздух. Он был чист, как родниковая вода. Таким воздухом ей не приходилось ещё дышать. Вокруг были горы, повыше, пониже, а между ними в равнинах приютились аулы. Кое-где аулы гнездились на вершинах гор, а облака, казалось, совсем близко.

– Боже мой, ну почему я не художник? Какая красота! Какую картину тут можно написать! – у Жени не хватало слов от переполнявших её чувств.

– Если б не война, было бы совсем хорошо, – сказал один из сопровождавших её Ибрагим Рустамов.

Спускаться вниз оказалось намного сложнее, чем подниматься. Какая-то сила тянула её, казалось, ноги сами вот-вот побегут вниз. Но Женя отчаянно пыталась держать контроль над собой, а то понесёт вниз и уже не сможешь остановиться, полетишь кубарем. Гасан опять поддерживал её. Пережив не совсем приятные минуты спуска, она с радостью отметила приход на равнину.

– Да, это жуткое чувство, когда ноги против воли несут тебя вниз по наклонной, а ты пытаешься сопротивляться этому, иначе ситуация станет неуправляемой и ты разобьёшься о скалы, – это чувство я не забуду до конца жизни. Если бы не Гасан, собирали вы меня сейчас по кусочкам.