Czytaj książkę: «Прошлого груз»

Пролог

Испокон веков по приглашению великих князей в Русском государстве селились выходцы из Европы. В основном это были немцы, гонимые из отчих мест нищетой, безземельем и притеснениями в вероисповедании. Самый обильный поток переселенцев хлынул в Россию во времена правления царицы Екатерины Второй. Великодержавный указ гарантировал мигрантам всевозможные льготы, освобождение от воинской повинности, самоуправление и свободу вероисповедания.

Из-за охлаждения русско-германских отношений в конце XIX века иммиграция немцев в Россию практически прекратилась. Российское правительство впервые приняло законы о принудительном отчуждении земель у выходцев из Германии, отменило предоставленное им освобождение от воинской повинности. В те годы огромное количество российских немцев эмигрировало из страны, зачастую не в Германию, а главным образом в США.

В начале Первой мировой войны решением сената российские немцы лишились судебной защиты; закрылись немецкие школы и газеты; немцы подлежали высылке из местностей, объявленных на военном положении. Одновременно во многих городах России, и в первую очередь в Москве, произошли немецкие погромы. Спешно был принят указ об обязательном увольнении всех немцев из московских предприятий и прекращении деятельности в городе немецких фирм. Правительство подготовило декрет о выселении немецкого населения Поволжья в Сибирь. Высылку планировалось начать в 1917 году.

Этим планам помешала социалистическая революция. Большевики пропагандировали право народов на самоопределение. На карте России появилась Автономная Советская Социалистическая Республика немцев Поволжья.

Пик трагедии советских немцев выпал на время Второй мировой войны. Сталинский режим огульно обвинил в предательстве и насильственно поголовно изгнал советских немцев в Сибирь и Казахстан. На законодательном уровне им было запрещено возвращаться в родные места.

Советский Союз распался, и практически в каждой бывшей советской республике немцы оказались чужими. Большинству из них пришлось эмигрировать в Германию.

Но переезд в Германию не принес им ожидаемого покоя. Страна предков не стала для них землей обетованной. Вместе с новой жизнью пришли и новые испытания…

Прощание с человеком золотой души

И сердце в тайной радости тоскует,

Что жизнь, как степь, пуста и велика.

Бунин Иван Алексеевич

На ярком голубом небе медленно плыла одинокая тучка, размазывая серую кляксу своей тени по глинистой поверхности бескрайней степи. Им обоим не за что было зацепиться: ни тучке в пустом поднебесье, ни ее тени на выжженной летним солнцем земле.

Даже наоборот. К потеряному облаку привязался гордо паривший над ним беркут. Скорее всего, от скуки царь птиц вцепился своим зорким взглядом в одиноко летящего спутника.

Орел упустил момент, когда под ними сплошную желтоватую равнину вдруг разорвала зеленая витиеватая трещина.

Это была низина берущей в этом краю свое начало реки Илек. Живительная влага из многочисленных родников текла по естественному руслу с отвесными берегами, меняя свою ширину от пары метров в верхнем до ста пятидесяти метров в среднем течении. То там, то здесь высвечивались белоснежные известняковые кручи. А вот песчаные обрывы, наоборот, практически сливались с остатками жухлой травы бескрайних пастбищ.

Казахстанскому Илеку предстояло преодолеть более шестисот километров сквозь невысокие каменные гряды Мугоджарского массива, оставляя на своем пути пойму, изобилующую многочисленными протоками и озерами, прежде чем он, как самый крупный приток, сольется с великим Уралом.

К середине лета палящее солнце до последней травинки выжгло степь. А долина реки Илек продолжала зеленеть оазисом жизни: готовая утолить жажду, подарить прохладу и накормить как людей, так и их многочисленные караваны верблюдов, табуны лошадей, стада коров и отары овец.

У истока реки, на крутой извилине, напротив длинных и порой высоких белых известняковых склонов, раскинулось село Ақкемер – прежний Аккемир, которому после распада СССР было возвращено его древнее казахское имя. Село лежит в Мугалжарском районе Актюбинской области Казахстана.

Его название легко объяснимо. В старину пригнавшие на это место из степи свой скот на водопой кочевники, глядя из-под ладони на череду круч, до боли в глазах сияющих на солнце своей белизной, восхищенно твердили:

– Ақ кемер! – что в переводе с тюркского означает «белый пояс» …

***

Вот уже которые сутки подряд стояло безветрие и воздух был раскален невыносимым жаром. Спозаранку, не успев еще толком проснуться, босоногие сельские ребятишки убегали на речку. Благо, там сплошь и рядом из-под земли бьют ледяной воды родники.

Обычная для этих мест и этого времени года погода задолго до полудня загнала жаждущих тени и прохлады немногочисленных сельчан в самые укромные уголки жилищ. Были даже и такие, кто прятался от жары в глубоких погребах.

Придавленный зноем Ақкемер обезлюдел и сейчас напоминал знакомое нам по вестерн-фильмам, заброшенное и опустевшее поселение. От малейшего движения воздуха по улицам испуганно разбегались сухие клубки перекати-поле.

Лавируя между этими шарами, почти сливаясь по цвету с утрамбованным песком и глиной грунтовой поселковой дороги, тенью промелькнула рыжая кошка. Она спешила в сторону одиноко стоящего на пустыре, выложенного из силикатного кирпича, дома. Слева от нее осталось здание железнодорожного вокзала и прилегающий к нему круглой формы сад. Справа располагался зират – старинное мусульманское кладбище. Высокие, небесного цвета купола надгробий, многочисленные каменные ствольные стелы и мемориальные ограды виднелись издалека.

В надежде уловить свежий бриз, двери дома стояли нараспашку. Но своевольная кошка забралась внутрь через открытую форточку.

Рыжим пятном она застыла на широком, окрашенном голубой краской, деревянном подоконнике. Боком прислонившись к ржавой жестяной банке, из которой торчал полузасохший бледно-зеленый столетник, кошка навострила уши.

Из глубины комнаты доносились тяжкие человеческие стоны. Домашнее животное жалобно мяукнуло в ответ.

Застоявшийся воздух пропах смесью карболки и корвалола. В правом углу помещения, под висящим на стене гобеленом с изображением пятерых оленей у водопоя, на железной кровати, тяжело и в болях умирала пожилая женщина. Длинные, смолистого цвета волосы веером разбросало по белоснежной наволочке подушки. На сморщенном лбу умирающей выступали крупные капли пота. Часть их, как только лицо страдалицы в судорогах передергивалось от очередного приступа боли, ручьем стекала в глубокие коричнево-лиловые впадины ее глаз, а потом дальше – на темную поверхность впавших щек. Загорелая кожа казашки по контуру скул казалась вылинявшей. Истощенная и сухая, почти прозрачная, она была не в состоянии скрывать цвет выпирающих костей.

При всем при этом зримая печать кончины не могла полностью омрачить доброе выражение лица с открытым, чистым взглядом выцветших от многих лет глаз.

У изголовья, на табуретке, осторожно придерживая руку больной в своей, сгорбившись, сидела старушка лет восьмидесяти с лишним. Она периодически обтирала вафельным полотенцем вспотевшие лоб и лицо лежащей в кровати.

– Потерпи, родная, потерпи, – полушепотом, как заклинание, твердила сиделка, свободной рукой сгоняя надоедливых мух с лица больной. – Бог милостив. Он не дозволит тебе долго мучиться.

Умирающую звали Алтын. В переводе с казахского это имя означает «золото». Пятьдесят восемь лет назад дедушка Баймухамбет предрек своей внучке благородный, как этот металл, характер. О другой ценности золота он тогда и не помышлял. Прошли времена, когда их очень богатый род Шукеновых владел необозримыми пастбищами по правую и левую сторону протекающей здесь реки, в те далекие времена еще называвшейся по-казахски – Елеком. Территория Ақкемера в ту пору тоже еще принадлежала им. Столыпинские реформы царской России и советская коллективизация полностью лишили Шукеновых всех этих земель. Старика Баймухамбета отныне заботило более важное.

– Будь доброй сердцем и щедрой душой! – напутствовал Баймухамбет новорожденную внучку с золотым именем.

За половину столетия род Шукеновых обеднел и в плане потомков. У трех сыновей бая родились всего два ребенка. У старшего, Мурата, – сын Саркен, а у среднего, Кадырбека, – дочь Алтын. Младший, Данда, вообще остался бездетным.

Алтын вышла замуж за военнопленного обер-фельдфебеля Якова Шмидта, который после войны добровольно отказался возвращаться по репатриации назад в Германию. У них родился лишь один сын Виктор.

У хромого с рождения Саркена было три дочери: Каракат, Азель и Айнау, которые вышли замуж соответственно за русского, молдаванина и украинца и сразу же после свадьбы поменяли Казахстан на очень далекий, славящийся в Советском Союзе длинным рублем, Сахалин. Они даже на похороны отца не смогли вовремя прилететь.

Вдова Саркена, депортированная в Казахстан немка Поволжья Амалия, сейчас дежурила у смертного одра своей золовки.

– Алтын, ты слышишь меня? – спросила Амалия и успокаивающе погладила иссохшую руку больной. – Я должна тебе все рассказать. Про меня и нашего Хабхабыча. Ну и кличку же ты ему придумала! Вот не знаю, во всем ли муж тебе признался или нет. Давид тоже хорош, бросил тебя одну. Умчался в эту проклятую Германию. Ну да ладно. Не об этом сейчас речь. Вы так сами порешили.

Умирающая с трудом приподняла веки, скользнула взглядом по белому потолку, повернула глаза и посмотрела на сгорбленную сиделку.

– Мне… – с большим усилием шевеля посиневшими губами, хрипло прошептала Алтын. – он Яков.

– Да ладно уж теперь скрывать. Хабхабыч, Яков и Давид один и тот же человек.

– Мне надо причаститься.

– Не лезь вперед бабушки! Я старше тебя, и мне первой положено причащаться, – иронизировала Амалия. Подобие улыбки скользнуло по ее лицу. – Ты зря тут не болтай. Побереги силы. Лежи и слушай.

– Так я же умираю.

– Мне тоже недолго осталось. Так что не мешай. Ты знаешь, мы ж никогда с тобой не были подругами. Хотя могли ими быть. И вроде родственники, и жили по соседству последние годы. А самое главное, у нас ведь общий мужчина был. Как я уже сказала, я не знаю, что именно тебе поведал твой супруг. Так что теперь послушай, как я понимаю случившееся. Мы с Давидом родом из одного села. Звалось оно Мюллер. В немецкой колонии на Волге. Давид был порядком моложе меня и очень маленького роста. Я никогда не собиралась выходить за него замуж. Но он оказался настырным и обиходным ухажером. Я забеременела. Мы не успели официально расписаться, потому что началась война. Давида забрали на фронт. А через два месяца нашу автономную республику немцев Поволжья свои же, советская власть, за двадцать четыре часа уничтожили. Меня тогда, ты знаешь, арестовали и выслали к вам в Казахстан. В трудармии, на зоне, за колючей оградой заставили уголь в Шубаркудуке добывать.

Считай, что в пути у меня родился сын. Мой несчастный ангел Коленька. Ему с рождения не везло. В детском саду его покалечили. Все говорили, что это нянечка виновата. Ей тогда с фронта похоронка на мужа пришла. Вот, получается, она и отомстила. Пусть и ребенку, но немцу. Я ее не проклинаю. Все мы люди. Всем тогда было тяжело. Это война во всем виновата. Если б не она, то ничего бы этого не случилось. Мы бы с Давидом поженились, и Коля родился бы в нормальных условиях. Под моим присмотром его бы, гляди, и не угробили. Но не нами судьбы пишутся. Так порешили небеса.

Твой двоюродный брат Саркен мне тогда очень помог. Ваш дядька Мурат, а потом и тетя Жамиля были председателями сельсовета. Печать и бланки хранились у них дома. Так вот, Саркен нас поженил. За полчаса подделал свидетельство о браке. Это чтобы меня и ребенка-калеку из амбулатории опять на зону не забрали. Начальник охраны нам пистолетом угрожал. Фельдшер пыталась урезонить офицера, но все без толку. А вот перед бумажкой с печатью энкавэдэшник сдался. Оставил нас на попечение мужа.

Я в тот момент действительно не в состоянии была здраво мыслить и сопротивляться. Скорее всего, от страха. Но, клянусь богом, я вышла замуж за твоего брата не из-за благодарности. Он мне как человек был симпатичен. С первой минуты нашего знакомства. Ну а потом и чувства появились. Очень скоро я его по-настоящему полюбила. Всем сердцем и душой. И наши трое дочек – тому доказательство.

Так вот, а Давид в сорок первом году под Москвой попал в немецкий плен. Волей или неволей, но там он стал работать на врага. Служил в роте технического обеспечения вермахта. Познакомился и подружился в те годы со своим начальником, обер-фельдфебелем Яковом Шмидтом. Однофамилец. Давид ведь тоже по фамилии Шмидт. Это обстоятельство и спасло нашего Хабхабыча. Когда весной 1945 года под Данцигом они попали в советское окружение, Яков Шмидт погиб. А Давид тяжело раненным, без сознания, с вещами своего командира в руках оказался в плену Красной Армии.

Я уверена, если бы тогда узнали, что он Давид Шмидт, урожденный немец Поволжья, ефрейтор Красной армии, и что он работал на фашистов, то его бы сразу же, без суда и следствия, пристрелили. Но пока Давид приходил в сознание, его уже по документам записали Яковом. То есть германским военнопленным. К ним совсем другое отношение было.

Так Давид стал Яковом, и его сослали в лагерь под Свердловском. Через четыре года всех военнопленных отпустили назад, в Германию. Но Якову там нечего было искать. Ведь он на самом деле был нашенский. Да и я с сыном тоже были по эту сторону кордона. Яков попросил оставить его в СССР. Твой дядя Данда тогда служил в лагере капитаном НКВД. Он и организовал Якову спецпоселение на станции Аккемир.

Ну а дальше ты должна помнить. На обратном пути из областной больницы мы с Саркеном заехали к вам. Тут я и столкнулась с моим Давидом. У него был страшный шрам на пол-лица. Узнала его только по голосу. В это было трудно поверить. Я себя едва сдержала, чтобы не броситься любимому на шею. Он тогда впервые увидел своего сына. Горбатого Коленьку. В первый же день Давид, теперь уже Яков, предложил мне официально расписаться и нам втроем уехать в Германию. Но я была замужем. У нас с Саркеном родилась Каракат и двойняшки были на подходе. А самое главное, мне Саркен стал дороже, чем Давид.

– Их хабс, их хабс, – могло показаться, что Алтын в забытье бредит.

– Да, именно это всегда выдавало в Якове моего Давида. Он же с юных лет постоянно и всюду мешал в русскую речь немецкий глагол haben. «Я хабе сегодня видел». «Ты хаст купила?» У немцев это означает «иметь» и обязательный глагол в прошедшем времени. Это же ты тогда сама прозвала его Хабхабычем. Влюбилась ты по самые уши в экзотичного военнопленного. А ему это как раз и на руку было: он вроде как остался рядом со мной и мог как-то участвовать в жизни своего сына.

Получается, что я и Давид оба нашли в вашей семье, в роде Шукеновых, свое счастье. С тобой мы дважды породненные. А подругами так и не стали. Видимо, где-то чуть-чуть ревность осталась. Ну а теперь нам суждено вместе век доживать. Без нашего Хабхабыча. Ты же его с сыном Виктором и снохой Татьяной в Германию отпустила. А зря. Дуреха, почему ты ему про свою неизлечимую болезнь не сказала? Не по-людски это.

– Телеграмму не шли. Не смей их там тревожить, – была последняя воля прикованной к постели Алтын. На исходе дня она предстала…

Краем простыни Амалия осторожно накрыла лицо умершей. Придерживая табуретку, чтобы та вдруг не сдвинулась и не заскрипела, старушка с опаской поднялась и беззвучно, на цыпочках, медленно отошла от кровати. Амалия была уверена, что первые часы после смерти нельзя почем зря тревожить мертвое тело. Считала, что от излишнего шума и ненужных прикосновений усопший может воскреснуть, а потом опять, в страшных муках, второй раз будет умирать.

Рыжая кошка полдня неподвижно просидела на подоконнике. Фартуком в руках Амалия молча прогнала свою питомицу, следующую за ней везде по пятам. Домашнее животное по кличке Царапа с возмущенным «мяу» покинуло помещение. И опять-таки через форточку, которую хозяйка поспешила тут же закрыть.

За свою долгую жизнь немке довелось часто и много хоронить. В годы гражданской войны (ей было тогда неполных десять лет) изнасиловали и зарезали ее маму. Их отец не выдержал этой потери, сломался и наложил на себя руки. С голоду померли три сестренки. Восемнадцатилетним юношей забрал к себе ее единственного сына Николая злой дух Карачун.

Амалия слыла знатоком библии и святых писаний. Во всей округе ее звали к одру умирающих практически все: и православные, и баптисты, и католики, и лютеране.

Не первый раз немка переживала и смертный час мусульман. Она была рядом, когда издали свой последний вздох свекор Мурат, свекровь Жамиля и супруг Саркен. Вот только омывать тела усопших казахов ей до сих пор не приходилось. Алтын будет первой.

Закрывая форточку, Амалия не преминула придавить пару бьющихся об оконное стекло мух и достала из широкого кармана своего василькового цвета халата серебряный флакон с красной крышкой. Хорошенько встряхнув баллончик дихлофоса и прикрыв фартуком нос и рот, она щедро распылила аэрозоль. Спешно покинула комнату, плотно прикрыв за собой дверь.

Солнце клонилось к горизонту, но по-прежнему стояла жара. Вечер не приносил такой желанной прохлады.

– Хорошо, что я заранее скупила в магазине все запасы льда, – вслух похвалила себя Амалия и продолжила размышлять: – Но на три дня его точно не хватит. Пока запах не пошел, придется уже завтра ее похоронить. Обойдемся без поминок. Близких родственников все равно в поселке не осталось, а чужих нечем угощать. Забью последних кур. Приготовлю плов. Попрошу братьев Шук выкопать могилу. Кто бы прочитал суры из Корана?

Амалия чувствовала, как тоска и печаль пытаются овладеть ею. Но с годами выработанное понимание ответственности, постоянная необходимость заботиться о других и принимать решения не позволили ей расслабиться. В эти минуты не мог ее умиротворить ни ошеломляюще красивый приближающийся закат, ни по-летнему прогретый воздух, ни полный пряных ароматов растущий у входа в дом Хабхабыча куст переспелой смородины. Под его ветвями, вытянув свою лапу на запад, туда, где алело опускающееся солнце, безмятежно умывалась кошка. Теплый свет вечерней зари розовыми лучами проникал между волосками пушистой шерсти животного, а умеренно густой подшерсток в бликах заката казался увенчанным золотой короной. Кошка намывала в дом гостей.

В это время со стороны железнодорожного переезда приблизился небольшой гурт домашней скотины. Верхом на коне молодой пастух громко подгонял пару истощенных коров и десяток коз с баранами. Его крики были явно излишни. Обозримое количество изнуренных за день в голодной степи, проголодавшихся и жаждущих животных само спешило в родные хлева. Скотина знала, что там их ожидает вода и кормежка.

Амалия помнила времена, когда возвращающееся с пастбища стадо домашних животных, тогда еще многотысячного поселка, поднятой пылью затмевало закат солнца. Это было всего лишь год-другой назад. Но развал страны Советов и бесчинство захвативших власть националистически настроенных молодчиков из трех казахских семей – народ дал им прозвище «братья Исины» – в кратчайшее время свели на нет численность жителей села и поголовье содержащегося ими скота. Обезлюдевший Ақкемер погрузился в угрюмую дремоту.

Старушка поспешила навстречу пастуху. Мальчик лет десяти, верхом на пегом мерине, еще издали приветствовал старушку:

– Здрасте, баб Маль.

– О боже, Уральчик, это кто ж тебя в чабаны записал?

– Мой первый день, – гордо ответил худощавый подросток, вытирая сопли грязным рукавом, и по-взрослому добавил: – На жизнь зарабатываю.

Месяц назад, ночью, мотоцикл его родителей столкнулся на трассе с грузовиком. Оба транспортных средства двигались без света. Отец и мать Урала погибли на месте. Сильно пострадала, но все же осталась в живых только сестра, сидевшая теперь в коляске. Бедолагу до сих пор пытаются поставить на ноги в областной больнице.

– Ты хоть ел сегодня?

– У меня были сухари. А еще курт, – он достал и показал жменьку белесых кругляшков сушеного творога.

– Зайдешь потом, я тебя жареной картошкой накормлю.

– Спасибо, баб Маль.

– Урал, а у нас ведь горе! – вдруг слезно запричитала Амалия, обеими руками ударяя в подол платья. – Алтын тәте қайтыс болды деп, ел-жұртқа хабарла. (Сообщи людям, что тетя Алтын умерла.)

Не переспрашивая, пастух пришпорил своего мерина, который с места галопом помчался по грунтовой улице поселка. Мальчик надрывно периодически громко выкрикивал:

– Алтын қайтыс болды.

Вырываясь из-под копыт животного, клубы пыли взвивались над крышами низких саманок.

Амалия взглянула на свою мазанку. В ее окнах сейчас отражались розовые и лиловые отблески угасающей вечерней зари.

«Красивый закат, – подумала старушка. – Умерший в этот день человек, должно быть, имел такую же жизнь».

В темно-синем небе начали вспыхивать звезды…

***

– О великий Аллах, будь свидетелем! – понизив голос, медитативно произнесла Амалия, стоя с раскинутыми в обе стороны руками над телом умершей Алтын. В одной старушка держала кувшин, в другой – белое вафельное полотенце. – Позволь мне совершить омовение усопшей.

За восемьдесят два года своей жизни немка впервые напрямую обращалась к чужому богу:

– Я человек иной веры, но единственная и самая близкая душа усопшей мусульманки. Постараюсь сделать этот ритуал по вашим правилам. Будь снисходителен, о великий Аллах, ко мне, необученной и грешной.

Тело Алтын покоилось посреди комнаты на паре широких неструганных горбылей, лежащих на двух табуретках. Амалии пришлось вырвать эти доски из высокого забора дома Хабхабыча.

Тонкой струей воды из кувшина старушка аккуратно полила бездыханное тело от кончиков волос на лбу до самого длинного второго пальца правой ступни умершей. Перейдя на левую сторону, повторила процесс в обратном направлении. Смочив новое белоснежное полотенце и слегка посыпав его солью, старушка без брезгливости обтерла все части человеческой плоти. Она усвоила, что мыло и шампунь при омовении мусульман недопустимы. Под ложем умершей по деревянному полу глухо забарабанили капли воды – сначала редкие, а потом все чаще, громче, сильнее…

Завершив ритуал, Амалия облачила умершую в не по-росту длинную и широкую белоснежную сорочку. Вообще-то она берегла эту пошивку для собственных похорон.

Подумав, Амалия решительно подошла и сняла висящий на стене гобелен с изображением пятерых оленей у водопоя.

– Не пойму. Куда подевались из дома все ковры? – вслух недоумевала старушка, заворачивая покойника. – У Хабхабыча с Алтын их с десяток было. Считай, на каждой стене по одному висело.

– Үйде кiм бар? – нежданно снаружи раздался женский голос. Амалия посмотрела в окно. За калиткой забора виднелась лишь макушка белого тюрбана. Казашка интересовалась, есть ли кто в доме.

– Иә иә келе жатырмын, – поспешила на выход Амалия. – Иду. Уже иду. Батыр-ана, ты мое спасение! Как же вовремя ты пришла.

На селе ее прозвали Батыр-ана, что в переводе означало – «Богатырь мать». Могло показаться, что это была насмешка. Ведь внешне хрупкая Дамежан была противоположностью могучего и сильного былинного богатыря-воина: маленькая ростом, от силы пятьдесят килограммов веса. Но был у этого названия и простой перевод – мать-героиня. После смерти мужа вдове пришлось самой растить одного приемного и семерых своих детей.

Дамежан всегда одной из первых приходила односельчанам на помощь. За самоотверженность и справедливость люди не стеснялись ее и в лицо называть Батыр-ана.

Едва переступив порог, Дамежан обняла Амалию и на всю комнату громко произнесла:

– Артынын кайырын берсін, Алла алдынан жарылқасын, иманды болсын! (Да воздастся ему на том свете, да примет его Аллах, да будет душа его светла!).

Казашка обращалась к ней как самой настоящей и близкой родственнице умершей. У Амалии подступил комок к горлу. Слова соболезнования глубоко тронули ее, проникли в душу, и с ними пришло, как откровение, осознание действительной трагедии момента: она, лютеранка с немецкой фамилией Лейс, осталась чуть ли не единственной представительницей некогда великого и многочисленного карасайского рода Баймухамбета Шукенова. Чуть погодя немка смогла ответить:

– Рахмет! Пусть будет так! – и благоговейно добавила: – Алла разы болсын! (Да будет он угоден Аллаху!).

Обойдя вокруг завернутого в гобелен тела усопшей, Батыр-ана напрямую спросила:

– Помощь нужна?

– Омовение я уже сделала. Теперь надо позаботиться, чтобы жара тут не навредила. Вот не знаю, можно ли лед сверху положить или все же по краям.

– Лучше под низ. Так больше толку будет.

– Все равно надо поспешить с похоронами. Нельзя затягивать. Погода не позволяет держать покойника положенные три дня. Братья Шук уже копают могилу. Ты бы нашла человека, кто суры из Корана читать будет. Поминки устраивать не будем. Резать нечего. У меня три курицы всего осталось. А у Алтын вообще пустой двор. Ты же знаешь, Исины угнали зимой весь скот Хабхабыча. Ты только не вздумай кого из этой братвы пригласить.

Амалия строго посмотрела в лицо Дамежан. Батыр-ана демонстративно вздернула брови, и недобрая улыбка коснулась ее губ.

– Так им и приглашения не надо, – развела руками казашка. – Согласно традиции они обязаны прийти. Запретить им никто не может.

На минуту-другую в комнате повисла тишина.

– Кстати, негоже будет Алтын нести на кладбище в этом покрывале, – поспешила сменить тему Дамежан, пальцем указывая на гобелен. – Она лучшего заслужила.

– Я знаю. Но куда-то пропали все ковры. Неужели братцы Исины покойную напоследок еще раз ограбили? Не должны. Я вроде часто тут бывала, ухаживала за ней. Но ничего подозрительного не заметила. И она мне не жаловалась.

– Что-нибудь придумаем. Курей своих тоже не режь. Оставь на лучшие времена, – сказала и скрылась восвояси Дамежан.

***

Вернулась Батыр-ана во главе небольшой группы мужчин. Ее сыновья Сержан и Ержан несли на плечах трубой свернутый ковер. Один из пожилых казахов за веревку, накрученную на крутые рога, вел козу. Двое других вместе несли тяжелую молочную флягу.

– Ковер не очень большой, – поравнявшись со стоящей у входа Амалией, на ходу пояснила Батыр-ана. – Но другого у нас нет. Хотя Алтын тоже была невысокой, должна поместиться. Без қонақасы – поминального стола для родных и гостей – нельзя. От одной козы мяса мало, но хватит, чтобы угостить. В первую очередь почтим аксакалов, тех, кто роет могилу и понесет атағаш – деревянные носилки, на которых проводят покойника в последний путь. А женщин и детей угостим баурсаками – пышными жареными лепешками – да айраном – прохладным кисломолочным напитком.

Прощаться с умершей Алтын пришли все односельчане. Двор Хабхабыча заполонили женщины и дети. Мужчины выстроились для чтения сур Корана за забором дома.

Один из стариков-оралманов – так звали в поселке новичков – казахских переселенцев из узбекской Каракалпакии – взял на себя обязанности имама. Когда-то, еще в родном горном ауле, он был учеником муллы и знал, как проводить похоронный молебен.

Умершая была дитя советского времени. Ее нельзя назвать атеисткой, но мусульманка так и не приучилась соблюдать по пять обязательных намазов в день. С другой стороны, Коран лежал у нее в комнате на самом видном месте. Алтын бережно обращалась с праведным писанием. Не понимая ни слова по-арабски, она перед смертью научилась читать молебные суры. Об этом не преминул упомянуть в своей молитве ученик муллы.

Закончив намаз – молитву перед Всевышним, – белобородый аксакал во всеуслышание обратился к собравшимся:

– Марқұм болғаннын бұл өмірде адамға қарызы қалды ма?

В переводе это означало: «Был ли покойный в долгу перед кем-то в этой жизни?»

Некоторое время все молчали, пока тишину не нарушил слегка дрожащий юношеский голос:

– По пути сюда я зашел в магазин, – от смущения даже покраснел на лицо двадцатилетний Ержан. – Думал, если что, заплатить долги Алтын-апа. Но в тетрадке не было даже ее странички. Она никогда не покупала в долг.

– На прошлой неделе Алтын-апа принесла и подарила мне весь их домашний инструмент, – подал голос Ұста. Так, без имени, чисто по профессии называли в поселке кузнеца.

– Не спеши, – прервал его исполняющий обязанности имама аксакал. – Это будет мой следующий вопрос.

Белобородый обвел взглядом всех собравшихся и продолжил ритуальный опрос:

– Должен кто-то усопшему?

Мужская толпа промолчала.

– Тогда я сам скажу, – нарушил тишину аксакал. – Алтын-апа пожертвовала на строительство мечети большую сумму денег и все ваучеры, положенные семье Шукеновых на часть имущества и земли бывшего тут совхоза «Пролетарский». Для убранства будущего божьего дома подарила пять ковров.

Гул одобрения пронесся над головами собравшихся мужчин. Притихшие за забором двора Хабхабыча и тайно подслушивающие речь седого ученика муллы, как по команде, громко и хором заголосили женщины Ақкемера.

– Велик Аллах и милосерден его пророк, подарившие нам такого щедрой души и золотого сердца человека! – пафосно завершил свою речь белобородый оралман…

Водрузив тело умершей на деревянный атағаш, мужская колонна направилась в сторону древнего зирата.

Женщины засуетились по двору, спеша приготовить поминальное угощение.

– Погоди, – Амалия ухватила за руку проходящую мимо Дамежан. – Вот скажи, вроде хорошего человека хороним. Надо ли было про ее долги выспрашивать?

– Еще как надо. У казахов это смертельно важно. Это последняя возможность спасти душу умершего. Ведь если марқұм кому-то должен и никто из родственников его долги не оплатит, то не произойдет очищение. Из-за непогашенного долга в этой жизни умерший не попадет в потусторонний рай.

– А почему тогда никто из братьев Исиных не признался, что они должники умершей? Мы же все помним, как они у Алтын с Хабхабычем угнали скотину со двора.

– Не знаю. Это уже их проблема. Они упустили свою возможность. Им теперь одна дорога – в ад.

К вечеру из глубины далеких сибирских лесов подул северо-восточный ветер. Первый норд-ост, преодолевший за последние недели выжженные равнины и принесший освежающую благодать. Охотно подставляя прохладному дуновению свое по-старчески иссохшее лицо, Амалия опустилась на колени в сторону востока. Там, над Илеком, как всегда гордо, возвышались известняковые кручи. Но не белые. Лучи заходящего солнца окрасили их в багряный цвет.

Со стороны невозможно было понять кому именно сейчас молилась Амалия. Известно, что протестанты-лютеране не признают икон и во время церковной службы у них не принято креститься. Но ведь и у мусульман Бог тоже обезличен. Правоверные совершают намаз, но с кем они говорят – воочию себе не представляют. Главное, что обращаются в правильном направлении…

***

Буквально месяц тому назад изначально русское написание казахстанского поселка Аккемир исправили на Ақкемер, что в переводе с тюркского означает «белый пояс». Над зданием сельского Совета народных депутатов сменили советский красный на казахский, небесного цвета, флаг. И вывеску поменяли на «акимат».

После распада совхоза и, в прямом смысле слова, уничтожения здания его конторы, только в акимате остался единственный в поселке исправно работающий телефон. Амалии срочно надо было позвонить в Германию. Перед смертью Алтын попросила не высылать телеграмму.

«Про телефонный разговор не было и речи». – мысленно оправдывала себя Амалия.

Благо, Хабхабыч в первом же письме написал номер телефона, по которому можно было с ним связаться. Отдав секретарше акимата свою месячную пенсию, Амалия по телефону кратко сообщила Давиду о смерти его супруги.

Уже на выходе из акимата ее вдруг окликнула представительного вида секретарша. Ее отличительной чертой всегда была высокая прическа. Ходили слухи, что модница наматывала волосы на стеклянную литровой, а то и большей величины банку.

«Не дай бог ей где-нибудь головой о дверную притолоку зацепиться. Вдребезги прическу разнесет», – бывало, судачили злые поселковые языки.

Высокая и статная женщина долгие годы была председателем сельского Совета народных депутатов. Считай, что первый человек в поселке. В переименованном на казахский лад учреждении – акимате – ей отвели всего лишь должность секретарши.

– Баб Маль, ты наверняка помнишь Третьяка? – внезапно спросила Тамара Васильевна.

От неожиданности старушка застыла на ступеньке крыльца. Не сразу и не оборачиваясь ответила на вопрос вопросом:

– Что он там опять натворил?

– Письмо с зоны нам прислал.

Амалия медленно обернулась и, испытующе смотря в глаза секретарше, сказала:

– Ну да. Такое дерьмо не забывается. Хотя и очень хотелось бы. Родной сын Третьяка теперь приходится сводным племянником моему приемному сыну. И что того? Вы же, Тамара Васильевна, сами знали этого негодяя.

– Ему недавно перевалило за семьдесят. Третьяк по возрасту попадает под амнистию и просит разрешения доживать свой век у нас в поселке.

– Да никогда! – от нахлынувшей злости побагровело лицо старушки. – Пусть там, за решеткой, и сдохнет. Он все равно не жилец на этом свете. Поди ты слышала, что его напарник, Князев, пару лет тому назад освободился. Он думал, что умнее, побоялся вернуться в родной поселок. Но добрые люди его все равно нашли. Пристрелили как собаку. Яйца ублюдку перед этим отрезали.

– Да угомонись же, баб Маль. Так нельзя. Не по закону. Это был самосуд.

– А ты семидесятилетнему уголовнику ответь и участковому тоже заяву накатай: мол, баба Амалия грозит с Третьяком то же самое сделать…

***

Две недели спустя ехавший со стороны районного центра грузовик высадил Хабхабыча и его сына Виктора возле поселкового христианского кладбища. Мужчины летели самолетом из Мюнхена в Актюбинск через Москву. Потом из областного центра на скором поезде промчались мимо родной станции Ақкемер, чтобы в конечном счете из Кандагача на попутке вернуться обратно. На последние восемьдесят километров пути они потратили в два раза больше времени, чем на тысячекилометровый перелет из Германии в Казахстан.

На обочине посыпанного грубым щебнем шоссе их поджидала вся в черное одетая Амалия. Рядом с ней ютился щуплый мальчик.

– Давно ждешь? – спросил Яков вместо приветствия и спрыгнул с высокой ступеньки грузовика.

– Сказала бы, если мне хоть кто-нибудь раз в жизни часы подарил, – краем платочка Амалия прикрыла радостную улыбку. С Виктором она поздоровалась лишь кивком.

– А че хат сюда вышли? На переезде же удобнее ждать – на стульчике да и в тенечке.

– Так переезд перенесли на километр дальше. Китайские товарняки уже не помещались на нашей станции.

– Во как! В Аккемире снова пшеницу да рожь хат выращивать стали?

– Поселок и станцию переименовали, – Амалия показала в сторону новенького дорожного указателя «селосы Ақкемер». – А зерно практически никто уже не сеет. Это, скорее всего, из-за длиннющих поездов-цистерн с нефтью разъезд перенесли. Сейчас, поди, половина наших сельчан на нефтекачалках работает.

– Немыс Ата, сенин устиннен жаксы иис шыгады – от тебя, дедушка Немыс, пахнет сладким, – большие черные глаза мальчика смотрели Давиду прямо в душу.

Желая помочь, он успел выхватить из рук старика маленький фанерный чемоданчик. Давид не сопротивлялся.

– А это кто?

– Уральчик. Сын Жамлихановых. Они в ауле новые, недавно сюда перебрались. Он сейчас подрабатывает пастухом. Сегодня у него единственный выходной.

– Ты ему или он тебе нянька? – во всю ширину новых вставных зубов улыбнулся Хабхабыч.

– Мальчик сирота. У них в семье несчастный случай. Родители в аварии погибли.

– А кто тебе его доверил? В твои хат восемьдесят два уже за тобой самой уход нужен.

– Думаешь, я хотела? – развела руками Амалия. – Официально он на свою сестру Соню записан. Но за ней самой ухаживать надо. Бедолага из больницы не вылазит. А братишка одинешенек сидит перед домом и убивается. Я не смогла мимо пройти.

– Не боишься? Справишься?

– Все в божьих руках. Что-то варить и стирать я еще в состоянии.

– Да простит меня Всевышний и твой хат зубной врач, – Хабхабыч порылся в кармане костюма, достал и протянул мальчику тоненькую плиточку немецкой жвачки.

– Баб Маль, у нас не получилось раньше прилететь, – счел нужным пояснить Виктор. – Ждали немецкие паспорта. Нам выдали временные.

– А Таня почему не приехала? – поинтересовалась Амалия.

– Так она на сносях. У нас скоро ребенок родится. Я хотел было остаться, ухаживать за ней. Но Танечка настояла, чтоб я попрощался с матерью.

– Во как! Тогда поздравляю. Хорошая у тебя жена.

В нарушение всех правил безопасности, четверка – Давид, Виктор, Амалия и Урал – перешли рельсы на месте бывшего переезда бывшей станции Аккемира. Впереди, перед ними, высокая стела гласила новое название улицы – имени проповедника ислама Мендыкулова.

– Наш прямой родственник, – пояснила Амалия. – Прапрапрадедушка Алтын и Саркена.

Давид невольно, с замиранием сердца, посмотрел направо. У свежевыбеленного здания вокзала ютился силикатный, крытый шифером домик. Около его забора стояли и лежали несколько двугорбых верблюдов.

– В твой дом приезжие чабаны успели заселиться, – заметила Амалия, перехватив взгляд Давида. – И мне готовы за мою землянку неплохо заплатить. Если я уезжать соберусь.

– А что же стало с братьями Исиными? – спросил, но тут же отмахнулся старик: – Хотя бог уж с ними…

Левее, на другой стороне улицы, воздвигались высокие стены минарета новой мечети.

– Алтын отдала все деньги от продажи вашего дома и ваучеры земельных участков совхоза на строительство этого храма.

– Очень правильно, – знаком намаза Давид сверху вниз как бы ополоснул свое лицо сложенными лодочкой ладонями. – Аминь!

– Пойдем сразу на кладбище?

– Selbstverständlich – само собой разумеется, – ответил он.

– Я решила не везти Алтын в Шубар-Кудук. Там уже давно нет аула и даже могилку некому было бы выкопать. А на этом зирате тоже род Шукеновых покоится.

Свежая могилка скрывалась в тени белоснежного трехметрового кумбеза. Архитектор был явно человеком с фантазией. Пустотелые кирпичи он выложил отверстиями от керна наружу. Мавзолей получился усыпан тысячами трубочек. В большинстве из них сейчас гнездились шмели. Давид с умилением прислушался, как эти насекомые своим жужжанием воспевают усопшие души.

Мужчина опустился на колени. Потом лег рядом с могилой. Раскинув, как крест, руки в стороны, он обнял земляной бугор. Прильнув к земле безжизненным шрамом левой щеки, к своему удивлению мужчина почувствовал, как прохлада глины жениной могилы вытягивает боль из его заскорузлой старой раны. Может, это просто щека вспотела, а может быть, действительно, из давно мертвого левого глаза потекли слезы…

– Ну хватит! – выждав получасовую паузу, решилась и похлопала Хабхабыча по плечу Амалия: – Пошли домой. А то обед стынет. Я ради вас последних кур ощипала…

“Хочем, не хочем – платите!”

В летнем Ақкемере светает рано. К шести часам утра солнце высится над горизонтом во весь рост. Оно, как всегда, готово воспевать день, дарить счастье и вдохновение.

– Подъем! Guten Morgen! – по-своему разбудила гостя Амалия. – Вам скоро выезжать. Надо успеть позавтракать.

Наверное впервые в жизни Хабхабычу не хотелось просыпаться. Мягкая, из гусиного пуха перина притягивала и отказывалась выпускать старческое тело из своих объятий.

А ведь еще вчера вечером Давид всячески противился ложиться спать на единственную в доме кровать, которую Амалия настоятельно ему уступила. В душную летнюю ночь не очень-то и привлекало спать на толстой перине, укрываясь таким же пышным пуховиком.

То ли память подвела, то ли за несколько месяцев жизни в Германии Хабхабыч успел забыть преимущества степных «землянок», как местное население называет свои саманные домики. В однокомнатной полутемной лачуге с земляным полом, крытой аккуратно уложенными поверх деревянных жердей связанными пучками соломы, было намного прохладнее, чем на улице.

Во дворе мазанки, под тенистым душистым тополем, аккуратно сколочен невысокий деревянный настил. Не очень широкие, но достаточно вместительные нары. В прошлую ночь на них поместились три постели: Виктора, Амалии и Урала.

Сейчас же там на миленькой в ромашку клеенке был накрыт скромный дастархан: десяток печенек, курт, конфеты и баночка смородинового варенья. С краю на электроплитке из заварочного фарфорового чайничка поднимались тонкие струйки ароматного пара. Рядом стояли эмалированный чайник с кипятком и глубокая пиала со свежими сливками.

Из летней кухоньки, выложенной кладкой в один силикатный кирпич, к импровизированному столу подошла Амалия и поставила на дастархан тарелку со стопкой свежеиспеченных румяных блинов. С чувством исполненного долга, по-старчески кряхтя и шумно вздыхая, она присела на край настила. Скрестив на животе руки и что-то бормоча себе под нос, хозяйка дома ждала гостей к завтраку.

Еще на заре, не попрощавшись с приезжими из Германии, десятилетний Урал погнал на выпас поселковое стадо.

Несколько метров в глубь двора виднелся покошенный, сколоченный из неотесанного горбыля, сортир. Рядом с типичным для сельской местности туалетом стоял выкрашенный в синий цвет «мойдодыр». Ржавые подтеки и помятые бока свидетельствовали о долгом, многолетнем использовании умывальника. Возле него сейчас брился Виктор.

Через низкую дверь мазанки вышел во двор Давид. Он был бос, в широких тренировочных штанах «Адидас» и белой безрукавке. Не спеша, слегка потягиваясь, старик направился в сторону нар под тополем.

– Scheiße! – дрянь! – громко выругался Хабхабыч и тотчас запрыгал на одной ноге. – Верблюжья колючка. Как же я мог про них забыть!

Амалия и Виктор посмотрели в сторону старика и весело рассмеялись.

Припадая на одну ногу, Хабхабыч захромал к нарам. Подвывая, неуклюже завалился на настил.

Амалия успела скрыться в летней кухне и, поспешая, вернулась оттуда с домашней аптечкой в руках. Примостившись у ног Хабхабыча, она достала из пластмассового коробка вату и йод. Второпях надев на переносицу прихваченные на кухне очки, щурясь, наклонившись поближе, она пыталась рассмотреть ступню Давида.

– Заноз не видно, – уж очень лаконичным было ее заключение. – Медицина тут беспомощна. Будем резать по живому.

Еще пуще прежнего рассмеялся Виктор.

Обильно смочив йодом солидный кусок ваты, Амалия без особой осторожности протерла старику всю ступню.

Не сразу, но Давид почувствовал жгучую боль. Старик взвизгнул и машинально обхватил ногу двумя руками.

– Не боись, батя! – успокоил отца подошедший к ним Виктор. – До свадьбы заживет.

Его звонкий смех вновь заполнил двор…

Амалия умело разливала в кисайки чай по-казахски: столовая ложка сливок, потом хорошая порция крепкой заварки черного чая и в последнюю очередь немного кипятка. Настоящий казахский чай должен быть карамельного цвета.

Давид умиленно следил за каждым движением ее дряблых рук. Ему хотелось, как на фотографиях, запечатлеть в своей памяти каждую деталь этого завтрака, каждое лакомство на столе, каждый цветочек на клеенке. Он до боли в сердце понимал, что это может быть последний раз, когда он видит эту женщину.

– Маля, а ты не собираешься к нам в Германию? – спросил Хабхабыч, принимая из рук Амалии очередную пиалу с чаем.

– Нет, – могло показаться, что у нее уже был готов ответ на подобный вопрос. – Не собираюсь.

– Но почему, баб Маль? – вмешался в разговор Виктор. – Твоя землянка скоро развалится. Магазины пустые. Ближайший врач за сто верст, и тот только за большие деньги принимает.

– Нет, не собираюсь… – Амалия обвела долгим загадочным взглядом гостей за столом и как-то облегченно добавила: – Потому что… уже все готово и собрано. Через две недели меня из Москвы заберет Ёся. Он успел документы оформить…

Утреннее чаепитие оказалось очень коротким. К дому подъехал и пробибикал автомобиль.

– А кто нас повезет? – тихо спросил у сына Давид, поднимаясь с нар.

– Мирболат Сексенбаев, – тоже негромко ответил Виктор, – из аккемирских, он нас в Кандагач вез, когда мы уезжали в Германию.

– Доброе утро, немыс-ага! – водитель подбежал и обеими руками пожал кисть правой руки Якова.

– Сәлем, кулыншагым! – приветствовал Хабхабыч. Он пристально посмотрел молодому мужчине в глаза и про себя подумал, что, наверное, было неправильно называть взрослого шофера «мой жеребенок». – Держи чемоданчик. Головой за него отвечаешь.

– С брильянтами, что ли? – пошутил Мирболат, и его лицо расплылось в улыбке.

– Что-то поважнее, – ответил и подмигнул единственным глазом старик. – Там запасные очки и вставные челюсти. В мои годы самое необходимое.

Настало время прощаться.

– Gute Reise! – счастливого пути! – пожелала Амалия.

– Bis bald! Auf Wiedersehen! – до скорого! До свидания! – хором ответили ей гости из Германии.

Легковушка вывернула на дорогу и двинулась в сторону железнодорожного переезда. Вскоре она скрылась в клубах поднятой пыли.

Сквозь грязное окно автомобиля Хабхабыч с грустью провожал взглядом череду крохотных саманных домиков, в большинстве из которых были выбиты стекла и отсутствовали двери.

***

Ехать пришлось довольно долго. В Актюбинск вела ужасная, сильно разбитая дорога. Давид нарочито крестился, когда их легковушку, двигающуюся с верблюжьей скоростью, подкидывало на очередном ухабе.

Аэропорт находился на окраине областного центра. Так что их путь лежал через весь город. Многочисленные огромные цветные плакаты напоминали проезжающим, что Актюбинск теперь переименовали в Актобе. Но старые дороги новоявленного города оказались не лучше, чем то подобие восьмидесятикилометрового шоссе, по которому наши герои добирались из Ақкемера. На поверхности улиц областного центра почти не осталось асфальта. Сплошь и рядом и наперекосяк – почти непроходимые колеи, одна глубже другой…

Буквально с первых дней войны Давид невзлюбил самолеты. В первых числах октября 1941 года их дивизию сняли с оборонительных позиций и отправили под Москву. Весь путь до станции Малоярославец эшелон шел под бомбежкой. Разгружались и окапывались тоже под налетом вражеской авиации. Можно понять, почему, будучи ефрейтором-пехотинцем Красной армии, Давид Шмидт возненавидел стальные птицы: они сбрасывали бомбы и несли на своих крыльях погибель.

И все же, будучи до мозга костей заядлым технарем, Хабхабыч не мог остаться равнодушным к стремительно развивающейся в послевоенные годы авиации.

Вначале он познакомился с кукурузником. И это было воистину «божье» сведение.

Начало весны. Первые теплые денечки. Самолет с двумя расположенными одна над другой несущими поверхностями сделал пару разведывательных кругов над Аккемиром и пошел на посадку в районе обширного пустыря за мусульманским кладбищем.

Хабхабыч в это время управлялся по хозяйству. Заметив сбрасывающую высоту крылатую машину, он оставил это дело и поспешил к месту предположительного приземления.

С нетерпением дождавшись, когда посланец неба наконец-то вырулит на стоянку, местный знаток абсолютно всех двигателей с явным трепетом и благоговением приблизился к кукурузнику. Хабхабыч никогда раньше не был так близок к пропеллерной машине. Мотор заглох. Дверца открылась, и на пыльную, поросшую мелкой полынью землю спрыгнул пилот.

– Что-то сломалось? – проорал Хабхабыч. Ему сильно заложило уши. Протянув для приветствия руку, он представился: – Меня зовут Яков. Могу помочь с ремонтом.

– Да нет, – ответил пилот и, улыбаясь, добавил: – Я Григорий. Это нам с Антошей придется тут вам помогать. Будем ваши сады да поля от нечисти спасать.

– А где ж твой напарник? Чего это он внутри прячется?

– Антошей зовут мою ласточку, – пояснил пилот и с гордостью похлопал по нижнему ярусу крыла самолета Ан-2. – А на борту центнер слегка замороженных божьих коровок.

– Кого? – явно недоумевал Хабхабыч.

– Ты че, деревня! Это же такие ярко-красные с черными точками жучки.

– Да я не дурак, знаю, как они выглядят. Зачем они тут?

– Агрономы так порешили. У вас совхозные яблоневый и ранетковый сады, плюс частные участки страдают от тли. Чисто химией нельзя. Могут погибнуть пчелы, некому будет опылять цветы. Специалисты нашли более крутой способ борьбы с этой напастью. За ночь разморозим жуков из зимней спячки и завтра же разбросаем их над деревьями. И божьи коровки сыты, и химии не надо.

– Ничего себе! – удивился услышанному Хабхабыч и не преминул присвистнуть. – И кто только наших агрономов этому научил? А самое главное, где найти столько божьих коровок? Это же миллион миллионов козявок собрать надо.

– Говорят, что в горах Кавказа. Поздней осенью там насекомые массово прячутся под листьями и мхом. С наступлением холодов их чуть ли не ведрами собирают и всю зиму хранят в прохладных складах.

– А можно я завтра с тобой полечу? – единственный оставшийся после фронтового ранения целым глаз умоляюще глядел в душу авиатору.

– Почему бы нет! Места много, да и сподручник на борту всегда пригодится.

Хабхабыч не мог заснуть всю ночь. Он то и дело ворочался, как малое дитя, с нетерпением ждал следующего дня.

Едва колеса шасси оторвались от земли, мужчина был уже на седьмом небе от счастья. Его восхищению не было конца и края.

Хабхабыч, наверное, первым из односельчан увидел Аккемир с неожиданной стороны – с высоты птичьего полета. Посреди бескрайней, будто выдохшейся, полупустынной степи их село смотрелось крошечным зеленым пятнышком жизни. Наподобие хрупкого листка, оно приютилось у самой железной дороги, цепляясь за тонкую нить цивилизации, что тянулась мимо.

Три узкие улицы, тянувшиеся параллельно, выстилали ровные плоские крыши саманных домов. Лишь кое-где из этой однообразной линии поднимались серые остроконечные чердаки покрытые шифером.

Над всем этим безмолвно возвышался элеватор – величественный, холодный, словно чужак из другого мира. Его бетонная громада с прямоугольными башнями, корпусами зернохранилищ, металлическими трубами, ржавыми лестницами и узкими проходами бесконечно тянулась вдоль путей, будто вся суть поселка сосредоточилась в нем – в этом сером, могучем сердце степной глухомани.

И лишь ближе к реке, между домов, жила теплая будничная суета: тонкие деревца в палисадниках, спутанные провода над перекрестками, редкие прохожие, неторопливо бредущие по пыльным улицам…

Механик от бога с той минуты грезил самолетами. Обширный пустырь за мусульманским кладбищем отныне станет взлетной и посадочной полосой для ежегодно прилетающих совхозу на помощь «Антош». Божьих коровок больше не привозили. Кукурузники распыляли химикаты над полями в борьбе с сорняками, саранчой и грызунами типа сусликов.

Спустя год Хабхабыч специально несколько раз ездил в Актюбинск, чтобы полюбоваться как идут на посадку, а потом и взлетают пассажирские авиалайнеры Ту-104, Ан-10 и Ил-18. Тогда аэровокзал был еще простеньким саманным сооружением – с небольшим залом ожидания, домиком из двух комнаток для пилотов, подвальным бензохранилищем, а также саманной маслогрейкой (для подогрева масла и воды).

В сентябре 1958 года Хабхабыч со всей семьей гостили в Актюбинске у родственников супруги Алтын. Дядя Данда, офицер КГБ, отмечал то ли юбилей, то ли очередную государственную награду. В общем, был праздник. Гости много ели, пили и танцевали. Из всех один лишь Хабхабыч в этот день почему то не притронулся к рюмке.

Раздался телефонный звонок. Дядю Данду срочно вызвали по работе. Единственно трезвый Хабхабыч вызвался сесть за руль служебного автомобиля. Так он стал свидетелем самой большой авиакатастрофы в Актюбинской области. В следующий из Актюбинска в Уральск самолет Ил-14П попала молния. Погибло 27 человек.

Тоже в сентябре, но уже 1975 года, сам не зная зачем и почему, но Хабхабыч присутствовал на открытии Актюбинского высшего летного училища гражданской авиации. Его единственный сын, Виктор, к тому времени окончил Оренбургский институт и работал по распределению агрономом в родном совхозе «Пролетарский».

«А ведь мог быть курсантом АВЛУГА, стать летчиком», – с сожалением подумал тогда отец.

В том же году в Актюбинске сдали в эксплуатацию новое здание аэровокзала, над которым впервые появилось огромными буквами написанное название «Аэропорт».

– Батя, и долго ты собираешься рассиживаться? – голос Виктора вернул Давида из грез воспоминаний. От сыновнего окрика вздрогнул даже старый фанерный чемоданчик в руках отца. Легковушка стояла у входа в аэропорт. – Хватит витать в облаках. Идем скорее! Регистрация на рейс должна вот-вот начаться.

Аэропорт был небольшой бетонной двухэтажной коробкой. Навес над центральным входом держался на четырех V-образных колоннах. В зале ожидания ютились ресторанчик, пяток стоек регистрации, несколько рядов стульев и пункт обмена валют.

Вопреки ожиданию здесь было тихо и немноголюдно. Виктор и Давид заняли очередь и терпеливо стали ждать начала регистрации на рейс. Они не могли тогда себе даже представить, какую цену им придется заплатить за трехдневную поездку на родину.

Когда-то очередь зашевелилась и стала продвигаться. На стойке регистрации сотрудница аэропорта внимательно осмотрела советские заграничные паспорта Виктора и Давида, с полным безразличием и легкостью вернула им документы и невозмутимым голосом заявила:

– Вам отказано в регистрации на рейс.

– Как? Почему? – недоуменно переглянулись сын с отцом. – У нас же оплаченные билеты на руках.

– Сами разбирайтесь, – отмахнулась регистраторша и, указав на стоящего в стороне мужчину в синего цвета униформе, добавила: – Решайте вашу проблему с таможней.

Могло показаться, что сотрудник таможенного контроля только их и ждал. Забрав паспорта пассажиров, он одним лишь взмахом руки молча потребовал следовать за ним. Вскоре все трое скрылись за дверью с надписью «Досмотр».

– Откуда будем? – поинтересовался служебный человек, едва успев усесться за рабочим столом. Виктор и Давид остались стоять. – Что делали у нас в городе?

– Мы из Германии, – отвечал только Виктор. – Приехали в Аккемир на поминки нашей мамы. На похороны не успели.

– Благородное дело, – казах одобрительно кивнул головой. – Только вот Аккемира больше нет. Будьте любезны правильно называть – Ақкемер. Где ваши визы, товарищи немцы?

– А зачем? У нас ведь годные советские паспорта. Полгода назад здесь оформляли.

– Нет такой страны! Закон Республики Казахстан от 20 декабря 1991 года ввел свое, казахстанское гражданство.

– Мы его не принимали, – попытался оправдаться Виктор.

– Оно автоматически вам досталось. Вы же здесь родились и жили в стране на момент принятия закона.

– Добрый человек, – впервые обратился к сотруднику Давид. – Ради всевышнего, отпусти ты уж нас с богом. Мы ведь навсегда отсюда уехали.

Судя по погонам, капитан таможенной службы недобрым взглядом посмотрел на старика.

– Нашим законом запрещено иметь двойное гражданство. Вам придется выбирать: казахское или немецкое.

– Уважаемый, наш самолет скоро вылетает. Вот вернемся в Германию и все утрясем.

– Не угадали! – ехидно улыбнулся офицер. – Сейчас и здесь оформлять будем. Хочете вовремя улететь, соображайте быстрее.

– А как мы это все успеем за два часа? – от испуга побелел на лицо Виктор.

– Заплатите штраф, распишитесь, и счастливого пути?

– За что штраф, начальник? – вспылил Давид. – Мы же ничего не нарушали.

– Хочем не хочем, а платить придется, – был неумолим сотрудник таможни. – Начнете сопротивляться, я распоряжусь, и вас отвезут в областную прокуратуру.

– Сколько? – трезво оценил ситуацию и поэтому был краток Виктор.

– По двести немецких марок с человека.

– У нас четыреста уже не наберется. За надгробный камень на мамину могилу дорого заплатили. Можно рублями доплатить?

– А разве у нас есть выбор? – развел руками и устало вздохнул капитан. – Я потом сам уже в обменнике поменяю. По документам ведь только валютой платить можно.

Спешно рассчитавшись, Виктор и Давид подписали какие-то бумаги.

– Паспорта я вам уже не верну, – пояснил капитан. – На таможенном контроле в курсе и поставят вам необходимые печати уже в немецкие.

– А можете нам квитанцию выписать? – попросил было Виктор. – Какое-никакое подтверждение, что мы вышли из казахстанского гражданства.

– Хочете свой рейс пропустить? – усмехнулся капитан. – Без проблем. Придется проехать в прокуратуру.

Давид настоятельно потянул сына за рукав.

– Прекрати. Хат сдалась нам эта бумажка…

Нохчо

А во сне сны еще веселее,

нежели наяву, снятся.

Михаил Салтыков-Щедрин.

Мусе было больше трех лет. В этом возрасте дети начинают помнить. Дедушка Зураб на каждый день рождения дарил ему по одной оловянной лошадке. У внука их было уже три: Яблочко, Сахарок и Ириска. Мальчик был уверен, что все любимое надо называть чем-то вкусным.

Дедушка обещал очень скоро подарить внуку очередного скакуна, которого Муса собирался назвать Урюком.

А вот своего отца мальчик не знал. Он даже не догадывался, что у детей должен быть папа. Шел 1944 год. Третий год войны. Его отец Дауд был на фронте.

Стояла суровая зима с трескучими морозами и частыми вьюгами. Вот уже который день мама не разрешала сыну выходить на улицу. В такую погоду даже собаке по кличке Брут разрешалось дневать и ночевать в доме.

Муса как раз играл с Брутом, когда к ним в дом пришли мужчины с красными звездами на лбу. Не добрые. Плохие. Пес это сразу почувствовал. Он рычал и порывался покусать пришельцев. Дедушка Зураб удерживал собаку, а сам злобно, на непонятном языке, возмущался. Мама и сестра Заза громко плакали.

Их семью выгнали на мороз.

Бац, бац – раздались в доме выстрелы, и в последний раз взвизгнул пес Брут.

Мужчины с красными звездами во лбу выкинули через порог дедушкин потертый бушлат, мамино пальто и детские одежки.

Уже следующую ночь они спали в избушке на колесах. Деревянный домик был полон чужих людей, и его постоянно раскачивало. Вначале это пугало Мусу, но он быстро привык. Со временем мальчик стал охотно засыпать под размеренное качание и убаюкивающий стук колес – «тыдыщ-тыдыщ».

Взрослым этот дом явно не нравился. Мама и другие женщины не переставая плакали. Обычно разговорчивый дедушка Зураб был молчалив и угрюм. За все время он произнес лишь пару фраз. Скорее всего, он их даже во всеуслышание прокричал:

– Не бойтесь. Куда нас везут, там тоже есть Аллах! Вы только не забывайте и расскажите потомкам, что мы великий народ нохчий.

Дедушка Зураб заставил и Мусу наизусть выучить слово «нохчо».

– Я нохчо! – часто повторял мальчик, играя с оловянными лошадками. Он даже подумывал назвать следующего скакуна этим именем. Имя Урюк ему уже не нравилось. Он и другие игрушки перестал называть Яблочком, Сахарком и Ириской. Потому что они напоминали ему о вкусном. А кушать давно было нечего.

Стены и потолок деревянного дома на колесах покрылись слоем льда. Было очень холодно. Мама и сестра Заза уже который день неподвижно лежали в углу. Зураб взял было внука к себе на руки. Но вскоре и от дедушки стало веять холодом.

Когда-то дом резко остановился. Муса попытался открыть глаза, но у него это не получилось. Сквозь смерзшиеся ресницы мальчик увидел, как мужчины с красными звездами во лбу унесли маму и сестру. Мальчик хотел броситься своим родным на помощь и отогнать чужих людей. Но ни руки, ни ноги его почему-то уже не слушались.

Потом подняли дедушку Зураба, крепко обнимающего своими руками внука. Муса краем едва приоткрытого глаза видел, как на пол упала одна лошадка. Он порывался закричать, но у него не получилось даже открыть рот. Окаменелые руки дедушки Зураба мертвой хваткой приковали его тельце к своей ледяной старческой груди.

Их вынесли наружу. Муса почувствовал порывистый ветер. Холодные снежинки запорошили ему глаза. Ребенок почувствовал, что он взлетел. Но вскоре упал и больно ударился коленкой. Сверху на него навалилось тело дедушки Зураба.

Стало тихо и темно…

***

Залитая солнцем зеленая лужайка с яркими пятнами цветов простиралась куда ни глянь. Распустившиеся подснежники, первоцветы и разноцветные крокусы успели открыть свои венчики и в золотистых лучах весеннего солнца превратили полянку в пестрое лоскутное одеяло.

Спящий понимал, что это всего лишь сон. Зелень травы, мирное голубое небо, тишина и покой этого оазиса успокоительной волной вмиг заполонили его душу, расслабляя и принося ему умиротворение. Он опустился и лег на землю, закрыл глаза и с наслаждением провалился в следующий сон.

Да, да! Он заснул во сне. Такое бывает. Сонная матрешка случается, когда человек сильно устает или очень перенервничает. А еще – когда его постоянно преследует щемящая тоска неисполнимых желаний.

Во сне ему снилось, как пухлый мальчуган бегал по лужайке, пытаясь догнать рябого ягненка. Их одинаково короткие ножки забавно семенили по мягкой траве. Когда-то детские ручонки все же ухватились за барашка, и ребенок с радостью уткнулся своим лицом в мягкую каракулевую шерсть.

Мужчине во сне приснился сын. И хотя у него никогда не было своих детей, спящий был уверен, что это был именно его ребенок. Бесконечно родное существо: маленький и беспомощный человечек с писклявым голоском.

– Әке! – папа! – радостный детский крик пронзил уши.

– Кошақаным менiң – мой ягненок, – ответил мальчику отец и подхватил карапуза на руки. Заботливо прижал к себе. Время от времени они что-то нашептывали друг другу на ухо. При этом мальчуган заливисто смеялся, ловко уворачиваясь от отцовских поцелуев.

Детский смех заполнил всю поляну. Он становился все звонче и звонче, потом вообще стал невыносимым. Спящий вздрогнул и проснулся. Огляделся во сне. Вокруг него шумела, спорила и веселилась, как стайка галчат, ватага босоногой детворы. С каждым разом их крики становились пронзительней и пронзительней…

Безжалостно и окончательно разрушая волшебство сна, неистово задребезжал будильник. Темноту нарушил мерцающий свет керосиновой лампы. Спавший в ужасе вскочил на ноги, в непонятках рассматривая свои пустые руки. Мужчина был невысокого роста, но его растрепанные черные волосы сейчас задевали потолок, а босые ступни наполовину утопали в одеяле из разноцветных лоскутов. Это потому, что постель располагалась на полуметровом возвышении от глиняного пола поверх сколоченного из деревянных досок два на три метра настила. Подобие нар занимало большую часть комнатушки.

– Мырзаш, очнись! Что? Что с тобой? – испуганно вскрикивала стоящая у низкой двери молодая женщина с распущенными длинными волосами и в ночнушке до пят. В одной руке она держала керосиновую лампу.

– Сон приснился, – нерешительно и задумчиво пробормотал мужчина, прикрывая ладонью еще чувствительные, едва открывшиеся спросонья глаза. – Дамежан, опусти лампу.

– Про войну?

– Да нет. Добрый.

– Тогда чего как полоумный орал? Опять рана болит?

Мырзаш промолчал, а про себя подумал: «Странно все это. Умудрился заснуть во сне, а двойной отдых не получился. Еще хуже уставший, чем был вчера вечером».

– Ты прилег бы еще на часок, – подошла и обняла супруга Дамежан. – Время только пять.

– Не получится. Сегодня моя очередь собирать мертвых у железной дороги. Председатель приказал до рассвета это сделать. Чтобы днем пассажиры поездов трупы не видели.

– О, бисмиллях! – во имя Аллаха! – прикрыв рукой рот, промолвила казашка. – Кто эти несчастные?

Говорят, что предатели Родины. Со стороны Каспийского моря, из Астрахани и Шевченко (авт. – ныне Актау) – везут. В основном крымские татары, курды и чеченцы. Есть поезда чисто с немцами. Но не с фашистскими, а с нашими, советскими. Их предки, получается, еще при царе в Россию переселились. Там совсем нет мужчин. Одни лишь старики, женщины и дети.

– А зачем они умерших посреди степи бросают?

– Я так понимаю, что охранникам запрещено выгружать мертвых на станции Кандагач. Райцентр все же. Там же тысячи любопытных глаз. Вот их и вышвыривают на подъезде к городу. А наше отделение совхоза обязано хоронить…

Мырзашу было едва за двадцать, а он успел отвоеваться. Получил тяжелое ранение в живот. Другой осколок фашистского снаряда навсегда застрял у казаха в голове. В конце сорок первого его демобилизовали и он вернулся в родной аул. Мужчина был небольшого роста и плотного телосложения. С прекрасными и густыми, черными как смоль волосами, с выразительными миндалевидными глазами на широком и скуластом лице. Внешность, как и по-кавалеристски слегка кривые ноги, явно досталась ему в наследство от предков – степных кочевников.

С красавицей Дамежан они поженились еще до войны. Прошло, считай, четыре года, а детей Всевышний им так и не подарил. Мырзаша только теперь стало настораживать то обстоятельство, что все семьи старших сестер его супруги были бездетны. Но мужчина любил свою жену всем сердцем и решил смириться с этой участью. Вот только во сне ему все чаще и чаще почему-то стали сниться дети.

Вторую ночь подряд свирепствовала метель. И если в голой степи снегу не за что было зацепиться, то среди мазанок аула сугробов намело по пояс взрослому мужчине.

«Восток» – отделение совхоза «Пролетарский» – располагался на извилине речушки Ушкарасу, в двадцати километрах от центральной усадьбы Аккемир. В принципе – глухомань. Если не считать проходящую рядом ветку железной дороги. К ней сейчас и направлялся Мырзаш.

Он ехал на санях, в которые запряг совхозного вола. Огромный, почти белого цвета бугай не только легко тащил широкие и тяжелые деревянные полозья, но и служил сейчас защитой от пронизывающего ветра со снегом. Мырзаш представил, как невидимый Всевышний распорол миллион пуховых подушек и пустил перья на растерзание вьюги.

Сквозь плотную завесу снегопада едва просматривалась прямая черная полоса двухметровой длины – рог вола. Само же белое туловище быка полностью сливалось с окружением.

Никто точно не знает, когда и откуда в степи появились эти животные. Великаны были выше и потяжелей верблюдов. Если верить белобородым аксакалам, на спинах огромных волов в начале века в Казахстан добирались переселенцы-малороссы.

Искать умерших пришлось практически на ощупь. Их полностью занесло снегом. Лишь небольшие холмики посреди ровной белой степи выдавали расположение оставленных здесь трупов.

Мырзаш разгребал сугробы руками, доставал окоченевшие тела и складывал их штабелем на сани. Некоторые трупы были совсем голые. Другие раздеты до нижнего белья. И лишь единицы оставались одетыми в какие-то лохмотья. Видимо, охранники побрезговали снять это рванье.

Мужчина склонился над очередным сугробом и вдруг услышал из-под слоя снега слабый детский всхлип. Казах отпрянул.

– Этот сон меня и наяву уже преследует, – раздраженно выкрикнул и выматерился мужчина. – Из-за осколка в голове мне всюду дети мерещатся.

Только это был далеко не сон. Перевернув на спину исхудалое тело мертвеца, Мырзаш с ужасом обнаружил в крест-накрест сцепленных руках старика едва теплящегося ребенка.

– О, биссмилях! – невольно громко выкрикнул казах…

Нагруженные поленницей трупов сани Мырзаш спешно отвез на противоположный берег замерзшей реки. Гнал вола чуть ли не галопом. Остановился у подножья высокого и широкого холма. Наверху располагалось аульное кладбище, а внизу хоронили неизвестных. Здесь земля была песчаной. Даже в лютые морозы можно было легко выкопать яму. Но мертвецов с железнодорожных путей было так много, что их погребали в одной общей могиле.

Быстро освободив сани, Мырзаш выпряг и отпустил вола.

– Не заблудишься. Сам найдешь дорогу в хлев, – напутствовал он животное.

Уже полностью рассвело. Метель наконец утихла. Сквозь поредевшие облака показались солнце и кусочки голубого неба. Мужчина с оглядкой поспешил в сторону родной мазанки. За пазухой овечьего полушубка он прятал утреннюю находку.

Мырзаш ввалился в дом и с порога потребовал у жены водки:

– Дамежан, неси скорей арак.

– Сильно продрог? – по-своему поняла его супруга. – Так у меня что получше имеется. Горячий чай и свежие лепешки.

– Да не мне, – загадочно произнес муж, спешно закрывая за собой дверь и со скрипом задвигая тяжелую щеколду. – Ребенку надо.

Женщина с открытым ртом застыла посреди комнаты.

Мырзаш распахнул овечий полушубок и осторожно положил на нары найденыша.

– Ойбай! – испуганно воскликнула супруга. – Откуда это?

– Среди мертвых нашел.

– О, биссмимлях!

– Насквозь промерзший. И без сознания. Его срочно надо алкоголем растереть.

Вот уже час семейная парочка возилась с маленьким тельцем. Мырзаш осторожно разжал кулачки ребенка и извлек из каждого по одной изогнутой оловянной лошадке.

– Надо же, дитя, а какая сила в руках, – удивленно пробормотал себе под нос мужчина, осматривая погнутое олово. – А может игрушки сами покорежились, от мороза.

На растирание ушла поллитровка «Пшеничной». Свадебный подарок хранился в доме уже почти пять лет.

В завершение обильно обмазали мальчика курдючным жиром и запеленали в простынь. Уложили ближе к печке, накрыв парой одеял.

– И что теперь? – спросила Дамежан.

– Не знаю.

– Надо сообщить председателю.

– Ни в коем случае! – в знак протеста Мырзаш даже вскочил с нар. – А вдруг он скажет, типа, верни туда, где нашел, положи обратно на место.

– Не дай бог! – едва слышно произнесла супруга и задумчиво добавила: – Придется отвезти в детдом.

– И как ты это себе представляешь? На чем? Который день уже буран. Дороги занесло. Да и куда? Ты хоть знаешь, где этот дом для сирот находится? Если в Кандыагаше, то нам в одну сторону полсотни километров ехать. Если в Актюбинске, то сто километров в другую сторону переться. Да и кто меня на работе подменит? Мужики-то все на фронте.

Супруги даже обговорили вариант выдать найденыша за собственного ребенка. Но это было нереально. Мальчику наверняка уже исполнилось три-четыре года. Народ будет выспрашивать, почему и где все это время дите скрывали? Да и внешне он не был похож на казаха.

– Еще подумают, что я тебе изменяю, – ужаснулась Дамежан и прикрыла обеими ладонями лицо.

– Оставим ребенка себе, – порешил глава семьи. – Скажем, что его нам подкинули. На пороге нашли. А там поди разбери, чей он. Уж точно не сын врагов народа. Они же не могли из закрытого вагона к нам добраться? Может, даже русский или украинец.

– Так у мальчика обрезание, – напомнила Дамежан.

– Ну и ладно. Пусть будет татарином или евреем…

Спустя двое суток полумертвый найденыш заговорил.

– Нохчо, нохчо, – в бредовом состоянии без умолку повторял мальчик.

– Наверное, пацана так в семье звали, – порешил Мырзаш. – Нохчо так Нохчо. Будешь, Нохчонок, мне сыном…

***

В Восток пришла весна. Не подумайте, что здесь ошибка, и не удивляйтесь, что написано с большой буквы. Востоком называлось отделение совхоза «Пролетарский». В вихрях революции и начала строительства социализма с наименованиями особо не заморачивались: аул находился к востоку от главной усадьбы совхоза – поселка Аккемир – значит, и быть ему Востоком. Названия других отделений совхоза сложились еще до коллективизации: Левоневское, Шевченко, Золотонош и Жарык.

Яркое апрельское солнце успело освободить казахстанскую равнину от снежного покрова, пробуждая своим теплым дыханием затаившуюся в земле жизнь. Лишь только между саманными мазанками аула то там, то здесь еще виднелись серые остатки зимних сугробов.

В степи сквозь остатки прошлогодней полыни проклевывались первые поросли – бузлики. Ребятня аула, вооружившись ножами и лопатами, зачастую на коленях, согнувшись как сыщики с лупой в руке, выискивали на коричневом грунте нежные, гранатового цвета стебельки «түйетабана». Так загадочно у них назывались съедобные витаминные луковицы весенних цветов. «Түйетабан» дословно переводится как «верблюжий след», форма которого действительно напоминает бутон нераспустившегося цветка.

На прилегающей к поселению извилине речушки Ушкарасу виднелась одинокая фигура. Женщина полоскала белье.

Краем глаза, боясь спугнуть, Дамежан наблюдала за необычной птицей на противоположном берегу. Таких больших молодая казашка еще не видела. Из школьных книжек Дамежан знала о ее существовании, но никогда не встречала аиста живьем. Раньше их вообще не было в здешних краях. Белая птица, с черными концами крыльев, длинной шеей, длинным, тонким, красным клювом и длинными красноватыми ногами, степенно расхаживала вдоль полого песчаного берега, выискивая меж сухих обломков прошлогоднего камыша остатки погибших во время недавнего половодья рыб.

Чуть поодаль, в заречье, на высоком холме расположилось небольшое кладбище. Захоронения кочевников продуманно располагаются на возвышенности и обязательно вблизи пусть хоть маленького, но источника воды. Потому заблудившийся в знойной, раскаленной от солнца степи, умирающий от жажды путник, завидев еще издали возвышающиеся силуэты бейит – надгробий, – уже знал: спасение близко. Там есть вода.

На крыше единственного на все кладбище высокого кумбеза аисты умудрились свить свое гнездо. Слава коммунистам! После революции большевики расстреляли полумесяц, традиционно украшавший куполообразную вершину мусульманского погребения. Образовавшуюся там выемку с годами все больше и больше размывали дожди и разрушали ветра. Огромное гнездо аиста, закрыв собой пробоину, стало для кумбеза спасением и одновременно коммуналкой различным мелким птахам: воробьям, трясогузкам и скворцам.

В этот момент, отовсюду видимый, запрокинув голову далеко на спину и издавая клювом частые клацающие звуки, аист-самец на верхушке кумбеза на все приречье воспевал весну и новую жизнь.

Вода в мелкой степной речушке еще не успела прогреться. В ее быстром течении у Дамежан слегка онемели ноги и мерзли пальцы рук.

– Зря я не послушалась мужа, – рассуждала она, взглянув на свои опухшие от холодной воды и покрасневшие на теплом весеннем воздухе ладони. – Действительно, сдалась мне эта весенняя генеральная уборка и стирка занавесок.

Громко охая, женщина выпрямилась, прижимая продрогшие пальцы обеих рук к выпуклому круглому животу.

Приемный сын Нохчо стал своего рода счастливым талисманом, личным аистом для их семьи. Долгие бездетные годы остались позади. Дамежан впервые забеременела.

Она подарит Мырзашу семерых детей: трех сыновей и четырех дочерей. Вместе с приемным Нохчо восемь голосистых ангелов, кажется, навсегда заполнили и осчастливили своим щебетом их однокомнатную мазанку на краю аула Восток.

Совсем не детская история

В небольшом ауле Восток не было своей школы. Управление совхоза могло себе позволить содержать здесь лишь малочисленные ясли и детский сад. На все про все одна нянечка да повариха. Детей школьного возраста возили за двадцать километров в интернат при Аккемирской средней школе. Там школьники из трех самых отдаленных отделений совхоза «Пролетарский» жили и учились с воскресенья до пятницы…

Сырые дрова и мелкий пыльный уголь явно не собирались разгораться. Густой и едкий черный дым из всех щелей мазаной печки больше шел в помещение, чем в дымоход.

– Тяги совсем нет, – сетовала пожилая уборщица, пытаясь растопить печь. – А я ведь еще прошлой весной предупреждала руководство. Так нет же, поленились, не почистили трубу. Тут все, к черту, сажей забито.

В сердцах выругавшись матом, маленького роста женщина настежь распахнула двери. Макушка ее головы едва превышала уровень замочной скважины. В сильно потертом коричневом шерстяном, низко, под мышками, повязанном платке, длинном черном платье и в валенках с галошами – она чем-то напоминала монашку.

На дворе было темным-темно и шел снег.

– Баб Марфа, закрой, – разноголосым хором с визгом потребовали два десятка детских голосов. – Ты нас вконец заморозишь.

– А вам что больше нравится: замерзнуть или угореть? – невозмутимо произнесла уборщица, но все же закрыла деревянную дверь.

В большой комнате девичьей спальни пришкольного интерната было очень холодно. Можно было видеть, как пар изо рта идет.

– И что теперь? – спросила пятиклассница Айша, вытирая слезящиеся от дыма глаза. Ее кровать стояла крайней у входа. – Я-то еще потерплю, а вот моя сестренка Ботакоз точно задубеет. На ней же одна кожа.

– И чему вас только на уроках учат, – проворчала баба Марфа. – Ложитесь по двое в кровать. Согреете друг друга. Я вот вас вдобавок двумя одеялами укрою.

– А я буду в пальто спать, – выкрикнула одна из старшеклассниц, чья кровать стояла возле окна.

– И то верно, – похвалила ее уборщица и выключила свет. Покидая помещение, баба Марфа всем пожелала: – Спокойной ночи, сороки неугомонные. Сладких снов.

Под двумя одеялами, согревая друг к друга, девочки быстро уснули…

Ботакоз не поняла, от чего она вдруг проснулась. То ли от злобного лая собаки, то ли от ужасного скрипа двери, то ли от ворвавшегося в спальню холодного порыва ветра.

В комнате снова зажегся свет. На пороге стояли два мужчины. Один из них все еще держался рукой за выключатель. Ботакоз их узнала. Днем они оба в школьном дворе распиливали шпалы на дрова. Тогда не прекращаясь шел дождь вперемешку со снегом. Не только дрова, но и работяги промокли насквозь. Девочке было их очень жаль. Она даже порывалась отдать им свой платок. Но, к счастью, пришла беременная почтальонша Валька и принесла им солдатские плащ-палатки.

На крыльцо школы вышла баба Марфа, на ходу прикуривая папиросу.

– Тот, что постарше и покрупней, – новый в Аккемире. По кличке Третьяк, – своим хриплым голосом пояснила пожилая уборщица собравшимся под навесом детям. – Год назад на заработки сюда приехал. Уже успел одну из наших обрюхатить.

– А второй? – спросила Ботакоз. Она не поняла, да ей и сразу не понравилось русское слово «обрюхатить».

– Из нашенских. На днях из армии вернулся. Салага еще, но требует, чтобы его по фамилии называли. Понимаете ли – Князев. Да хрен он в пальто, а не князь.

Несмотря на то, что мужчины появились в спальне среди ночи, никто из девочек интерната, кажется, даже не испугался.

– Им, наверное, тоже холодно и спать негде, – шепнула Ботакоз сестре на ухо.

– Наверное, баб Марфа их прислала, печку починить, – так же тихо ответила Айша.

Мужчины молча и долго осматривались. Ботакоз показалось, что они кого-то выискивали.

– Слушайте сюда, сучки, – громко нарушил молчание тот, что постарше, снимая с себя овечий тулуп.– Будете орать, перережем всех как баранов.

Только сейчас Ботакоз заметила в руке у Третьяка огромный нож. Девочка от страха инстинктивно еще ближе прижалась к сестре.

– Так что помалкивайте. Мы возьмем, что нам надо, и уйдем.

– И вам будет приятно, – ухмыльнулся тот, что помоложе, надежно привязывая огромную собаку к ручке дверей.

«Она же злющая, искусает каждого, кто попытается войти в спальню», – испуганно подумала Ботакоз.

Привязав псину, Князев выключил свет.

– Твои слева, мои справа, – распорядился в темноте Третьяк и, как тяжелый мешок с картошкой, завалился на крайнюю кровать, где лежали две сестры. От него сильно несло водкой.

– Пшла вон, – Третьяк грубо столкнул Ботакоз на пол.

Падая с кровати, девочка больно ударилась головой. Под затылком вмиг стало мокро и тепло. Но это была не вода. Она чувствовала, как ее волосы липнут к голове от чего-то вязкого.

Холод ледяного пола вмиг пронзил все ее детское тельце. Но Ботакоз осталась лежать как прикованная, боясь даже пошевелиться. Она слышала, как в кровати шла борьба. Ее сестра сопротивлялась. Третьяк матерился и пытался закрыть рот Айше, которая звала на помощь.

Через некоторое время борьба прекратилась.. С их стороны слышалось шумное, прерывистое дыхание мужчины, какие-то томные, звериные звуки его голоса, и этот неприятный монотонный скрип ржавых пружин кровати.

На соседней кровати происходило то же самое. Раздавалось тяжелое сопение того, кого прозвали Князем, и тихое рыдание ее подружки Надиши. Она была из Жарыка. Пару месяцев назад, когда их впервые посадили за переднюю парту первого класса, они поклялись быть неразлучными подругами.

И вот, Надишу насиловали, а Ботакоз не могла даже слова промолвить. Она закрыла глаза и очень-очень захотела забыться.

«Пусть это будет лишь сон, – в мыслях обращалась девочка к Всевышнему. – Утром мы все проснемся, а бабаев и близко не было. Старшеклассницы первыми побегут драться за место возле умывальника. Опять будет вкусно пахнуть мятой от зубного порошка. А потом будет сладкий чай и манная каша на завтрак».

Огромная ладонь схватила Ботакоз за распущенные волосы и потянула наверх. Третьяк очень грубо подмял девочку под себя. Детские ладони инстинктивно и лихорадочно ощупывали матрас, в надежде наткнуться на спасительную руку старшей сестры. Но Айши в кровати не было. Ужас охватил Ботакоз. В тот же момент она почувствовала невыносимую боль. Ей показалось, что Третьяк воткнул ей в живот свой огромный нож. В этот момент семилетняя хрупкая девочка надолго потеряла сознание.

Она уже не могла видеть суету у входной двери. Не реагировала на звон разбитых окон. Не слышала криков и выстрелов, когда школьный сторож, ветеран двух войн дед Дерновой, из своего трофейного маузера пристрелил овчарку.

Очнулась Ботакоз в белоснежной палате. Рядом с ее кроватью сидела плачущая мама. Она все время гладила дочку поверх повязки на голове. Девочка не могла это видеть, но чувствовала, как мамино обручальное кольцо то и дело цеплялось за края натянутых там бинтов.

Сестра Айша лежала на соседней кровати. У нее был гипс на предплечье и тоже перебинтована голова.

Кроме них, в палате находились еще пять девочек. Никто из них не лежал. Каждая сидела на своей кровати, прижавшись к стенке или железной спинке. И все молчали, тупо уставившись глазами в белые покрывала больничных одеял.

Ботакоз почувствовала, что у нее невольно накатили слезы. Она знала этих неугомонных школьниц, которым, кажется, никогда не хватало времени, чтобы наговориться. Все учителя жаловались на то, что девочки постоянно и беспрерывно болтают во время уроков. Практически на каждой школьной линейке эту пятерку выводили из строя, отчитывали и даже грозили выгнать из школы. Никогда и ничто не помогало. А тут – гробовая тишина…

А потом был суд. Похоже, что все жители четырех отделений совхоза собрались на центральной усадьбе в поселковом клубе, который находился вблизи железнодорожного вокзала. Никогда до этого, да и после тоже, стены длинной саманной постройки не видели такого столпотворения.

Не всем желающим удалось попасть внутрь. Еще сотня людей толпилась вокруг клуба. Некоторые из них пытались своим горячим дыханием растопить толстый слой ледяных узоров, которыми декабрьский мороз успел разрисовать не утепленные на зиму окна. Большинство же зевак следило за происходящим через нараспашку открытые двери главного входа и запасного выхода.

Еще до начала заседания суда не только разъяренные родители пострадавших девочек, но и все остальные сельчане потребовали у охранников выдать им Князева и Третьяка на растерзание. Мужская половина призывала к мести. Женщины тоже были беспощадны в своих высказываниях. Над головами раздавались возгласы:

– Яйца им поотрывать!

– Живьем спалить этих кобелей.

– Кастрировать!

– На кол их посадить!

– Пулю жаль на них потратить. Четвертовать!

– Глаза им бесстыжие выколоть да руки отрубить.

Из всех девочек интерната в зале присутствовали лишь пострадавшие. Их по очереди вызывали на трибуну, и они должны были рассказывать и отвечать на вопросы о том, что произошло в ту ночь. Когда-то назвали и имя Ботакоз. Девочка обеими руками вцепилась в свою мать. Она не кричала и не плакала. Ей было одновременно ужасно страшно и стыдно. Когда Ботакоз увидела тянущиеся к ней мужские руки милиционера – девочка потеряла сознание.

Батыр-ана

Дамежан тоже была на суде. К счастью, в ту ночь, когда Третьяк и Князев надругались над малолетними школьницами, никто из ее дочерей телесно не пострадал. Но все ее четверо девочек воочию пережили случившееся. Для матери стало очевидным, что оставлять детей в интернате небезопасно. Надо было срочно переезжать из отделения Восток в Аккемир. Там ребятня могла бы учиться в десятилетней средней школе и при этом жить и ночевать дома, под постоянным и зорким материнским присмотром.

К тому времени в молодые сорок четыре года Дамежан уже овдовела. Мырзаш умер в расцвете лет. Сказались его фронтовые ранения.

Никогда до этого, да и после, Дамежан не обивала казенные пороги. Но тут пришлось просить совхоз о помощи при переезде. Одинокой матери-героине выделили на главной усадьбе новопостроенный трехкомнатный силикатный с шиферной крышей дом.

Более пятнадцати лет подряд Дамежан слыла победительницей соцсоревнования на стрижке совхозных овец. В этом деле ей равных не было. И не потому, что женщине нравилось стричь овец или хотелось славы и почета. Нет. Просто сезонная работа была сдельной. Платили не по дням или часам. Сколько овец обстригла – столько и получи! А одинокой матери нужны были деньги. На этот заработок ей приходилось содержать всю семью: заплатить за электричество и газ; купить дрова и уголь; одеть и обуть восьмерых детей; приобрести для них школьные книги и письменные принадлежности.

Накормить семью было отдельной нелегкой темой. Дамежан одна умудрялась обрабатывать самые большие в поселке собственные огороды и содержать больше всех домашнего скота. Поистине геркулесова задача! И все во благо многочисленных детей. Народ заслуженно величал ее Батыр-ана.

Жили-были, не тужили. Славили компартию. Громко рапортовали об успехах и о полных закромах Родины. Но в восьмидесятых вместо светлого и счастливого коммунизма страну угораздило свалиться в застой. Не помогла и горбачевская перестройка. В считаные месяцы, буквально на глазах аккемирчан, развалился совхоз «Пролетарский». Все меньше работали, а чаще простаивали трактора и комбайны. Кончились запчасти. А вскоре и здание ремонтных мастерских развалилось. Все реже по вечерам светились окна в домах поселка Аккемир. На час-другой, и то нерегулярно, подавали электричество. Опустели полки поселкового магазина. Даже хлеб завозили из района теперь не каждый день. Перестали «крутить» фильмы в Доме культуры. Слабо и с перебоями отапливались школа, тот же ДК и даже детский сад. Вырубили на дрова совхозные яблоневые сады. Остались лишь низкие пеньки от стройных и высоких когда-то тополей, некогда украшавших улицу Советская. Сожгли в печах крашеные заборы палисадников. На вес золота стал кизяк – высушенный навоз. Оголенными ребрами торчали каркасы многочисленных бывших свиных и молочно-товарных ферм. Не пощадили перемены ни общественную баню, ни двухэтажное здание конторы совхоза. Разнесли их по кирпичику.

Работать стало негде. Если раньше после окончания школы лишь часть выпускников сбегала из поселка в город, то теперь сельчане стали уезжать целыми семьями.

Земли и технику совхоза «Пролетарский» поделили между теми, кто остался, методом пресловутых ваучеров.

На все полученные ваучеры Дамежан с детьми приобрели несколько гектаров пашни вблизи отделения Восток. Знакомые и родные им земли. Посеяли там пшеницу. Все лето неустанно вносили удобрение и боролись с сорняками. Урожай обещал быть отменным.

Близилась пора зерноуборки. Из многочисленных совхозных комбайнов перестройку пережили лишь два. И то благодаря таланту и самоотверженности их новых хозяев.

Уже в предпенсионном возрасте однорукий Эрвин по крохам собрал и отремонтировал одну из последних моделей советского машиностроения – зеленую «Ниву».

У молодого Рыбака – так на селе прозвали Федора, переведя его немецкую фамилию, – на ходу был более старый, красного цвета комбайн.

Оба механизатора жили по соседству с Дамежан. Пожилая женщина решила договориться со старшим из них. Она была уверена, что Эрвин намного опытнее и сможет убрать урожай с минимальными потерями.

Выходные в сельской местности дело относительное. Летом их практически не бывает. И лишь в середине августа, на старте хлебоуборочной страды, механизаторы могут себе позволить отдохнуть пару дней. Отдых у сельских жителей тоже понятие относительное.

Была суббота. Эрвин с обнаженным торсом возился на задворках дома возле своего комбайна.

– Сәлем, амансындар ма? – издалека поприветствовала на казахском Дамежан и остановилась. В ожидании, опустив глаза, не спеша рассматривала угол своего платка.

Мужчина услышал и понял намек. Он поспешил надеть рубаху и выкрикнул:

– Здравствуй, Батыр-ана.

Дамежан подошла.

– Сосед, мне нужна твоя помощь. Урожай пшеницы надо собрать.

– Нет проблем. Думаешь, ради чего я тут все лето с этим степным кораблем возился?

– Вот только наше поле далеко, на Востоке.

– И туда доедем.

– Сколько?

– Мои расценки всем известны. Тебе, по-соседски, будет скидка.

– Рахмет көрші, – на своем поблагодарила соседа Дамежан. – Я и без скидки соглашусь. Туда ведь добираться далеко. Тебе тоже надо что заработать.

– Прям с твоего поля, Батыр-ана, в понедельник и откроем сезон хлебоуборки, – заверил ее и протянул в знак заключения договора свою единственную левую руку пожилой Эрвин. – А как мне найти твою пшеницу? Кто-нибудь из ваших там будет?

– Не бойся, не ошибешься. Там только наше, одно-единственное поле. Кроме нас ведь на Востоке никто больше не сеял. Слишком далеко от цивилизации.

На том и порешили. Дамежан ушла восвояси, а Эрвин поспешил в дом.

– Заживем теперь, мать, – с порога радостно пробасил хозяин дома. – Сезон обещает быть прибыльным.

– Дай-то бог! – ответила ему супруга. – А то все ваучеры и сбережения в твой дирижабль вбухали. Прогорит дело – зимой лапу сосать придется.

– Не ссы, Каролин, – самоуверенно успокаивал муж, по-барски усевшись за шатким обеденным столом. – Считай, на всю округу лишь два комбайна: мой да салаги Федьки. Конкуренции нам нуль без палочки.

– Не говори гоп… – явно на середине предложения прервалась Каролина, подозрительно поглядывая в окно летней кухни. Спустя минуту чуть ли не шепотом испуганно продолжила: – Пока не перепрыгнешь. Гляди. К нам непрошеные гости пожаловали.

Эрвин приподнялся и, отодвинув край тюлевой занавески, тоже посмотрел в окошко. От удивления присвистнул.

Посреди их двора стоял мальчик. Не старше десяти лет. Что же могло в нем так напугать хозяев дома, которые буквально пулей вылетели наружу и сейчас молча переминались с ноги на ногу у порога.

Мальчик был младшим из банды братьев Исиных. Молодчикам, видимо, доставляло удовольствие не просто грабить односельчан, но при этом еще и унижать их. Именно поэтому они отправляли к избранным жертвам маленького и худенького почти что еще ребенка. Взрослые мужчины поселка должны были ему беспрекословно подчиняться. Тех сельчан, кто все же осмелился противоречить пацану, братья Исины избивали за «издевательство» над ребенком.

– Эй, ты, однорукий, – писклявым голосом обратился мальчонок к пожилому Эрвину и, стараясь подражать взрослым, сплюнул на землю. – Чтоб завтра был со своим комбайном на Востоке. Нам там пшеницу надо скосить.

В этот момент гнев и обида окрасили лицо хозяина дома в кроваво-красный цвет. Казалось, что все мускулы мужского тела сейчас вспучились, до предела натянув кожу. Вены на шее и висках вздулись. Но Эрвин промолчал. Того требовала Каролина, то и дело скрытно одергивая за руку супруга.

– Короче, ты меня понял, – уверенно и нагло произнес тот же писклявый голос, и мальчуган не преминул опять сплюнуть. – Чтоб как штык завтра там был.

***

Этой ночью Эрвин не мог заснуть. Хотел, пытался, но не получалось. Жуткие мысли постоянно лезли в голову. Мужчина поминутно ворочался с боку на бок.

В конце концов не выдержал, вскочил и выбежал во двор. Круторогий месяц освещал ему путь.

Эрвин, крадучись, часто озираясь, приблизился к своему любимцу. В лунном свете его зеленый комбайн блестел как громадный изумруд.

Быстро оглядевшись по сторонам и убедившись, что вокруг никого нет, Эрвин достал из кармана складной нож.

– Будут мне еще тут всякие сопляки указывать, – его губы мелко дрожали. – Не на того напоролись. Командуйте другими и в другом месте.

Однорукий зубами открыл единственное длинное лезвие самодельного ножа и с яростью глубоко воткнул его острие в шину переднего колеса. Резиновая камера тут же, со свистом, стала испускать воздух. Эрвин вытащил нож и метнулся к заднему колесу. Все повторилось.

Вот уже которую минуту, более и более впадая в ажиотаж, пожилой мужчина как безумец кружился вокруг комбайна, протыкая и пытаясь вспороть шины всех четырех колес.

Когда-то он остановился и сквозь слезы, с пеной на губах злорадно произнес:

– Так не доставайся же ты никому! Я тебя собрал – я тебя и зничтожу.

Затем, тем же ножом он стал резать ремни. Как же дорого они ему обошлись! За приводной ремень отдал двадцать кур. Годовалым теленком пришлось заплатить за клиновый, приводной и вариаторный ремни. Весь труд пошел насмарку. Все расходы коту под хвост.

– Накосьте выкусьте! – не выпуская из единственной руки складной нож, Эрвин умудрился скрутить фигу в направлении центра поселка.

Напоследок мужчина стал засыпать песок в заполненный до краев топливный бак. С каждой жменей горючее выливалось через горловину. Комбайн буквально истекал соляркой.

К утру Эрвин свершил задуманное. Успокоился и почему-то даже повеселел. Вернувшись в спальню их дома, с порога выкрикнул:

– Мать, собирайся. Мы сваливаем в Германию.

– Тс-с! – цыкнула на него Каролина, протирая спросонья глаза. – Молчи, попридержи язык за зубами. Соседи могут услышать. Ты в своем уме? Ты же еще вчера клялся, что твоя нога не ступит на немецкую землю.

– Weib – баба, – не смей перечить мужу. – Сказал собирайся – значит, надо. Баста! Давай, быстро! Бери документы да самое необходимое.

– А как же скотина, огород? Урожай не собран. А самое главное – хлебоуборка. Как же твой комбайн? Ведь ты больше года над ним, как дитем малым, трясся. Сколько денег на технику угробил.

– Комбайн в хлам! Металлолом. Я его собрал, я его и сгубил. Поломал и испортил все, что можно было. А хозяйство? Так уже сегодня все это у нас Исины отберут. Так что бежать нам надо. У детей в городе перекантуемся.

Каролина понимающе кивнула и стала спешно собирать чемоданы.

– Вот дети у нас молодцы. Как в воду глядели. За спиной у настырного отца нам заграничные паспорта оформили…

***

Утро понедельника изначально оказалось тревожным. Еще в окно своей спальни Дамежан заметила, как низкие белые тучи сплошь затянули небо.

– Как же это некстати во время жатвы, – сидя на кровати, хозяйка дома умоляюще подняла руки к потолку. – Пожалуйста, будь милостив к нам!

Подоив корову и выгнав в стадо коз и овец, Дамежан задержалась возле калитки своего двора. Высоко задрав голову, она рассматривала небо, невольно крутясь как юла вокруг своей оси. Светлые облака сейчас напоминали пенистые морские волны, которые наяву казашка никогда еще не видела. Разве что только по телевизору. Своей темной бездной они даже на экране обычно вызывали в женской душе страх и трепет. В небесных же волнах было меньше угрозы. Сквозь облака просвечивалась воздушная высь и необозримое пространство. Это успокаивает и даже воодушевляет.

В какой-то момент Дамежан опустила голову, и ее взгляд случайно наткнулся на подворье соседей. Комбайн Эрвина стоял на том же месте, что и в субботу днем.

– Да как же так! – громко вскрикнула Дамежан. Плотнее завязывая было спавший на плечи платок, она решительно направилась к смежному дому. – Обещал ведь. Свою единственную руку протянул в знак согласия. Эрвин, выходи, разбираться будем!

Во дворе соседа было пусто. Ни одной живой души. Двери сарая закрыты. Оттуда раздавалось недовольное визжание, видимо, некормленых свиней и многократное кукареканье петухов. Рядом с сараем, под навесом, мычала недоеная корова.

– Вы что там, все пьяные? Все еще дрыхнете? – возмущалась пожилая казашка, подходя к высокому крыльцу.

– Үйде кім бар? – окликнула она, спрашивая, есть ли кто дома.

В ответ тишина. Лишь сейчас Дамежан заметила, что на дверях висел огромный ржавый замок.

– Что-то здесь не так, – задумчиво произнесла она и поспешила на противоположную сторону улицы.

– Үйде кiм бар? – постучалась Дамежан подобранной на дороге палкой в калитку дома семьи Фишер.

– Доброе утро, Батыр-ана, – раздался в ответ заспанный голос хозяйки дома.

– Люба, позови Федьку. У меня к твоему сыну дело есть.

– Так его нет. Еще вчера на Восток уехал. Потихоньку, на комбайне, своим ходом. Кому-то там сегодня пшеницу косить надо.

От испуга Дамежан даже ойкнула. День начался с сюрпризов и явно не по ее плану…

***

Напротив села Ақкемер на крутом изгибе реки, вдоль обрывистого известнякового берега с одной стороны и пологого песчаного с другой, на сотни метров тянется полоса мелководья. Прибрежье здесь абсолютно голое: ни деревца, ни кустика, ни камышинки и ни одной тростинки. На этом участке Илека из года в год весеннее половодье устраивает страшные и опасные водовороты. В пучине темно-бурых вод и ледяных глыб перемалывается все и вся. Не самый подходящий уголок для многолетних растений. Бурные вихри паводков смывают и уносят с собой плодородную почву. На пологой стороне не растет даже трава. Широкий песчаный пляж.

Максимум по колено глубиной ровное дно мелководья усыпано хрустящим, желтым, похожим на зерна пшеницы песком и мелким гравием. Течение практически отсутствует, хотя неподалеку отсюда на дне реки бьют многочисленные родники. В тихой зеркальной глади воды отражается голубое небо, придавая ее поверхности бирюзовый цвет.

Летом на перекате охотно резвится сельская ребятня. Для них должно быть настоящим блаженством – среди жары нырять и плавать в освежительной своей прохладой воде. Подобно подрастающим гусятам и утятам, наверняка забывая о времени и о пространстве, малышня плескается на речке с утра и до позднего вечера. И только лишь чувство голода на закате дня в состоянии разогнать их по домам.

Вооружившись обрывками тюлевых занавесок, а то и просто используя свои платьица да рубашонки, детвора на отмели часто охотится за пескарями.

Поблескивая своей чешуей, стайки мелких рыбешек юрко снуют вокруг и внутри наполовину занесенной песком огромной ржавой трубы. Неестественный для общей природной идиллии кусок металла является свидетелем неудачной попытки соорудить тут переправу. Очередной паводок снес и размыл высокую глиняную дамбу, погнул и развернул наискось по течению проточную трубу плотины.

Насколько помнят старожилы, здесь всегда находился речной брод. Пешком, на подводах, а позже уже и на тракторах да грузовиках сельчане в этом месте переправлялись на другую сторону Илека, в направлении населенных пунктов Восток, Левоневское и Шевченко.

Утренние облака над Ақкемером оказались случайными, заблудившимися небесными овечками. Погоняемые лучами палящего августовского солнца, они очень быстро разбежались по бескрайнему казахстанскому поднебесью. День обещал быть жарким.

На достаточно высокой скорости с барабанным ревом мотора брод стремительно миновал красный мотоцикл. Утопая почти по середину колес, карданный «Восход» лихо и уверенно рассек толщу воды, поднял целый фонтан брызг и оставил за собой водяные бороздки. Игравшие на мелководье дети с визгом бросились врассыпную.

В клубах дыма, отфыркиваясь, мотоцикл с трудом одолел крутой подъем в низине между двумя высокими известняковыми кручами и двинулся по уходящей в степные холмы извилистой дороге. Столб пыли сопровождал его.

Порывом ветра с головы Дамежан снесло легкий ситцевый платок. Но она, кажется, даже не обратила на это внимания. За рулем сидел сорокашестилетний Сагын. Мать с сыном мчались на Восток.

Хотя мчались – это громко сказано. Они спешили, насколько это было возможно. Колея глубоких гусеничных следов, видимо, еще весной по глинистой влажной земле прошедшего здесь трактора под летним солнцем настолько окаменела, что дорога походила на стиральную доску. На ухабах так трясло, что Сагын с трудом удерживал руль мотоцикла.

Пришлось свернуть и ехать по непроторенной степи, в промежутке между дорогой и сжатым полем, которое вкривь и вкось располосовали линии примятого колесами машин жнивья.

Лето было на исходе. Жара последних месяцев донельзя иссушила степь. Придорожная полынь пожелтела и стала жесткой, как проволока. Лишь изредка пустынную дорогу перебегали серые суслики и маленькие зеленые ящерицы. Только однажды, практически из-под колес ехавшего мотоцикла, вспорхнула напуганная куропатка.

Когда-то уже издалека показалось расположенное в широкой низине пшеничное поле. Там сейчас работал красный комбайн. Вблизи припарковались два грузовика и полевой окраски уазик. Между ними виднелись темные фигуры пятерых мужчин.

«Восход» по бездорожью направился навстречу двигающемуся комбайну.

Не доезжая, Дамежан чуть ли не на ходу соскочила с мотоцикла. Простоволосая, маленького роста женщина выбежала на пшеничное поле. Высокие стебли хлебного злака доставали ей до груди. Раскинув в стороны руки, Батыр-ана храбро направилась наперекор огромной машине.

Не сразу, но комбайн остановился. По пояс высунувшись из кабины, молодой белокурый механизатор энергично махал женщине, требуя уйти с дороги.

– Не пущу! – насколько хватало сил и голоса, громко кричала Дамежан. – Это мой хлеб!

Из-за гула работающего мотора вряд ли кто мог услышать ее слова. Низкая ростом Батыр-ана продолжала кричать, бесстрашно приближаясь к зловеще вращающимся мотовилам пятиметровой ширины жатки.

Оставив лежать мотоцикл на краю поля, к матери на помощь спешил Сагын.

Одновременно от группы мужчин возле грузовиков и уазика бегом отделились двое с ружьями в руках.

Молодой Федор не выдержал накала ситуации и заглушил мотор комбайна.

– Феденька, да что же ты творишь? – отчаянно взывала Дамежан. – Соседей грабишь! Неужели ты забыл, как я тебя мыла и кормила, когда твою маму в больнице оперировали?

– Эй, Рыбак, немедленно заведи мотор, – подбегая, злобно крикнул один из молодчиков с ружьями.

– Батыр-ана, так я ж не по своей воле, – слезно оправдывался белокурый парень. – Я же не знал, что это ваше поле. Мне сказали, я и работаю.

– Я верю! – тоже плакала Дамежан. – Ты можешь меня вместе с пшеницей скосить, но я этим бандитам живьем свое зерно не уступлю.

– Немедленно садись за штурвал, – потребовал один из братьев Исиных и навел двустволку на Федора.

С трудом передвигая ноги, задыхаясь и тяжело дыша, к Дамежан наконец-то приблизился Сагын. Белый в лице, он держался одной рукой за левую грудь.

– Сволочи! – едва слышно повторяли его посиневшие губы.

Федор рванулся с места и, виляя, как вспугнутый охотником заяц, побежал в сторону Ақкемера.

– Сукин сын, – выругался один из Исиных и угрожающе крикнул убегающему вдогонку: – Мы с тобой еще поговорим. А про комбайн можешь забыть. Он теперь наш.

Вооруженные молодчики, не оглядываясь, ушли. Было видно, как они сели в уазик. Через минуту колонна из трех машин тронулась в неизвестном направлении.

Как будто он это только и ждал, Сагын вдруг осел и нелепо повалился, подгребая под себя охапку густых стеблей зрелой пшеницы. Подозрительно раскинув руки, мужчина лежал на золотистом ковре. Дамежан бросилась к сыну и склонилась над его уже бездыханным телом…

На следующий день в привокзальном саду станции Ақкемер, недалеко от разрушенного фонтана, обнаружили повешенным на старом карагаче тело совсем еще юного Федора Фишера.

Ищи ветра в поле

В далеком 1944 году трехлетний Муса единственным из всей семьи пережил депортацию в Казахстан. Полузамерзшего ребенка вместе с умершими дедом, мамой и сестрой выбросили из эшелона депортированных чеченцев вблизи железнодорожного узла Кандагач. В груде окаменелых на холоде трупов его случайно нашел местный житель. На тот момент еще бездетные Мырзаш и Дамежан не только спасли, но и усыновили мальчика. Правда, его настоящее имя никто так и не узнал.

Мырзаш назвал сына Нохчо, потому что ребенок с первых дней постоянно твердил это слово. Пройдут годы, настанет время, и отец расскажет парню всю правду. Скрывать-то все равно было бесполезно. Внешне Нохчо не только не походил на своих приемных родителей и братьев, но и сильно отличался от приютивших его казахов: высокий, широкоплечий, с рыжими завивающимися волосами, широкоскулый и с большим орлиным носом. Настоящий горец.

Когда-то поселившиеся в ауле чеченцы пояснили Мырзашу значение слова «нохчо», или, правильнее сказать, «нохчий». Им окажется самоназвание народов, носителей нахских языков: вайнахов Чечни и Ингушетии. Но менять имя и национальность шестнадцатилетнему парню, у которого на руках уже был паспорт, не стали.

Чеченцы и так приняли Нохчо в свою семью. В старших классах Аккемирской средней школы он познакомился с очаровательной и гордой Жовхар. Еще до армии по всем правилам и традициям чеченского народа попросил у ее родителей благословения, а после двух лет срочной службы в десантных войсках вернулся в Аккемир и сразу же женился.

Во многом именно развал советской страны подстегнул желание, а порой и насильственно заставил многие народы вернуться на их историческую родину. Родственники со стороны Жовхар, а с ней и Нохчо, тоже уехали жить в Чечню…

Пятидесятилетний родственник из далекого Грозного буквально в последний момент успел добраться на похороны своего не кровного брата Сагына.

Нохчо не узнал обезлюдевший поселок. Несколько десятков людей, а это были теперь почти все жители некогда многотысячной центральной усадьбы совхоза «Пролетарский», в тот день вышли на центральную улицу. Ақкемер одновременно прощался с двумя односельчанами.

Среди участников похорон не было ни одного из так называемых братьев Исиных. Народ шептался, что даже женщины и дети этих семей прошлой ночью тайно покинули родное село.

Во главе первой, чисто мужской колонны на деревянном атағаше несли завернутое в ковер тело Сагына. Врачи установили, что у 46-летнего мужчины оторвался тромб.

Чуть поодаль, тоже не спеша, двигалась похоронная процессия, в своем большинстве состоящая из женщин и детей. Первой шла мать умершего. Люба Фишер сама несла деревянный крест на могилу сына. Рядом с ней шли девочки с парой самодельных разноцветных бумажных венков и букетами нераспустившихся астр. Эти цветы в поселке всегда высаживали позже всех, надеясь предугадать роспуск бутонов непременно на первое сентября, обязательно к началу нового учебного года.

Четверо молодых мужчин с нарукавными повязками из белых вафельных полотенец на плечах несли открытый гроб с телом Федора. Вслед за ними двое мальчиков-подростков вели велосипед, положив на его руль и сидушку крышку гроба.

Когда похоронное шествие в середине Ақкемера поравнялось с привокзальным садом, Нохчо неожиданно и во всеуслышание несколько раз подряд громогласно прокричал:

– Эй, слышите, сборище Исиных! Невинные жертвы требуют возмездия. Я вызываю двоих из вас на смертный бой…

На исходе лета еще задолго до полуночи улицы села Ақкемер оказались пусты и темны. Ни в одном домике, ни даже в самом маленьком одиноком оконце не засветился керосиновый фитилек, не говоря уже о полноценном электрическом освещении.

В это мгновение постороннему созерцателю могло показаться, что на спящее село опустилось огромное чернильное небо. Поднебесье буквально пульсировало от дрожащих низких звезд.

Выглядело так, будто необычайной густоты тянущийся через весь небосвод яркий млечный путь зацепился за верхушку строящегося в центре поселения минарета. Вокруг сияющего своей новизной огромного голубого купола молебного сооружения небесные самоцветы создали божественное ожерелье.

Гораздо ниже звезд, будто лежащая на верхушках деревьев ближайшего привокзального сада, светила полная луна.

Многолетние высокие деревья круглого сквера каким-то чудом оказались нетронутыми в вихрях беспредела последних лет. Ведь давно уже вырубили на дрова совхозные яблоневые сады. Остались лишь низкие пеньки от стройных и высоких когда-то тополей, некогда украшавших улицы села. Сожгли в печах крашеные заборы палисадников.

На счастье, самому зеленому уголку Ақкемера покровительствовал лично имам строящейся напротив новой мечети. Как будто только страх и лишь единственно страх перед карой Всевышнего еще сдерживал полную анархию.

Односельчане и в будущем будут неустанно благодарить духовного человека за то, что он спас от уничтожения привокзальный сад.

Ведь практически для каждого из аккемирчан эта круглая поросшая десятина что-то да значила. Будь это детские воспоминания о когда-то стоящих здесь качелях. Тайны встреч влюбленных пар. Или место уединения в моменты душевных невзгод.

Ну и конечно же небольшой фонтан, долгие годы в летнюю жару неизменно утоляющий жажду и дарящий посетителям сада освежительную прохладу.

В эти минуты в ровном свете луны посреди сквера белели его обломки. Напоминающий своей формой глубокую тарелку, фонтанный бассейн был развален на несколько кусков. Из всех многочисленных ржавых насадок лишь из одной трубы сейчас слабо сочилась, падая редкими каплями, вода.

Ровно в полночь через центральный вход с отсутствующей калиткой вошел высокий мужчина. Он неспешно подошел и остановился у разрушенного фонтана. В его руке порой отсвечивали бегущие бусинки стеклянных четок.

Через минуту из ближайших кустов с двух сторон к нему вразвалочку подошли два типа.

– Сәлем, Нохчо, – поздоровался тот, что справа. – Ты желал встречи, вот мы и пришли. Скажу сразу: то, что с твоим братом, – это несчастный случай. Мы его и пальцем не тронули. А доходяга Федя сам в петлю полез. Никто его не заставлял. Если ваша семья с нами объединится, то мы готовы взять на себя содержание вдовы и всех пятерых детей Сагына. Мы, братья «ИСИ», давно вам предлагали сотрудничество. Вы же одни из нас, настоящие мусульмане. Вместе мы сила.

– Да, мы мусульмане, – хладнокровно согласился Нохчо. – Но в первую очередь мы люди!

– Ты должен знать, что братья Исины грузовиками отправляют чеченским боевикам скот и кое-какое оружие. Поддерживаем ваш народ в борьбе против русских.

– Никого, кроме себя, вы не поддерживаете. Это чистой воды махинации. Ваша банда просто продает награбленное одному из чеченских спекулянтов.

– Ты слишком много знаешь, – недобро усмехнувшись сказал тот, что стоял слева. – Я вижу, нам с тобой не договориться.

В руках обоих молодчиков Исиных сверкнули широкие лезвия финок …

***

В дверь постучались. На пороге стоял участковый. Не входя в дом, поинтересовался у хозяйки:

– Батыр-ана, где ваш сын Нохчо?

– Не знаю, – честно призналась мать. – Он взрослый мужчина, и я не обязана за ним следить.

– Но вы же знаете, что он прилюдно угрожал Исиным расправой?

– Нет, – полусоврала Дамежан. – Лично мне он такое не говорил.

– Вчера пропали двое из братьев Исиных. Родственники уже подали их в розыск.

– Впервые слышу.

– А вы сами-то не собираетесь вашего Нохчо искать?

– Материнское сердце подсказывает, что с моим сыном все в порядке.

– И где он сейчас?

– Ищи ветра в поле…

***

Ровный, убаюкивающий ритм железнодорожных колес, размеренное "тук-тук, тук-тук" звучало как гипнотическая мелодия, словно стараясь заглушить смутные тревоги и беспокойства. За окном вагона бескрайняя степь медленно растворялась в закатных красках. Красное солнце, словно коснувшись горизонта, оставляло огненные отблески на стекле.

Нохчо сидел у окна, тихо глядя на тянущийся вдаль пейзаж. Эти звуки дороги пробуждали в нем воспоминания, где переплетались детская безмятежность и неизбывная боль. Казалось, сам стук колес прошивал нити его жизни: от момента, когда трехлетнего мальчонку вместе с мертвыми родными чеченцами выбросили на холод.

– Дорогой, ты чего задумался? – тихо спросила Жовхар, слегка коснувшись его плеча.

– Слушаю, – ответил он.

– Стук колес?

– Течение жизни, – печально усмехнулся он, отрывая взгляд от окна.

И правда, за многие годы этот звук стал для него ритмом перемен, тоски и надежды. Каждый оборот колеса словно повторял его путь – путь горца, оторванного от своей земли, но нашедшего дом в чужой степи.

Небольшой вокзал впереди показался как знак остановки – небольшой паузы на этом бесконечном пути. Мужчина поднялся, поправил на плече платок Жовхар и уверенно направился к выходу. Под стук колес жизнь продолжала катиться вперед.

Под стук колес

Еще в 1992 году эмигрантов из Казахстана – Хабхабыча, его сына Виктора и беременную сноху Татьяну – на пороге переселенческого лагеря в Нюрнберге ожидало знакомство с госпожой Гердой Шмидт. Пожилая и очень обеспеченная вдова обер-фельдфебеля вермахта Якова Шмидта полагала в тот день встретить своего мужа. По бумагам Красного Креста, он умер от тифа в 1949 году в советском лагере для военнопленных. Пару месяцев назад из той же организации ей сообщили, что известие о смерти Якова Шмидта было ошибкой, и он наконец-то живым возвращается домой.

Как же велико было разочарование фрау, когда выяснилось, что под именем ее супруга полвека скрывался совсем другой человек: друг и подчиненный обер-фельдфебеля вермахта Якова Шмидта – военнопленный ефрейтор Красной армии, немец Поволжья, однофамилец Давид Шмидт.

Путаница имен произошла случайно. Надо понимать, что у советского военнопленного Давида Шмидта в немецком плену не могло быть при себе абсолютно никаких удостоверений личности. Невольник с золотыми руками просто работал в роте техобеспечения. Когда их окружила Красная армия, Давид попал в советский плен тяжело раненным и в бессознательном состоянии, при этом мертвой хваткой вцепившись в шинель и планшет с документами своего командира. Логично, что его оформили согласно документам как обер-фельдфебеля Якова Шмидта.

Настоящий Яков Шмидт погиб в 1945 году под Данцигом. Эти подробности Герда впервые узнала от переселенца из Казахстана. Она не могла сердиться или в чем-то обвинять русского немца. И, хотя ее многолетняя надежда еще раз в этой жизни увидеть любимого Якова оказалась несбыточной, женщина даже с каким-то уважением и трепетом смотрела сейчас на этого изуродованного войной человека. Она его простила. У нее на душе было легко и мирно: теперь она знала все.

– Es ist doch kein Leben gewesen, – нарушила тогда всеобщее молчание фрау Шмидт. – Nur lebenslange Gefangenschaft!

– Это ведь не жизнь была, лишь плен длиною в жизнь, – на русском вторил ей переводчик.

Одинокая Герда Шмидт в этом случайном знакомстве для себя увидела божью волю и, долго не раздумывая, забрала семью Шмидтов из переселенческого лагеря к себе.

Перед своей смертью она усыновила Виктора, завещав ему и дом, и все сбережения.

– У тебя в свидетельстве о рождении отцом записан Яков Шмидт, – пояснила свое последнее волеизлияние Герда. – Он был мой муж. Получается, что ты наш потомок.

Едва дождавшись возвращения Татьяны с младенцем из роддома, новоиспеченная восьмидесятилетняя бабушка уснула вечным сном в семейном окружении.

***

В нюрнбергском юго-восточном пригороде с названием Лангвассер фрау Шмидт слыла очень замкнутой особой. Даже ее двухэтажный особняк был тому подтверждением. Задуманный как традиционный, типичный немецкий домик простых и правильных форм по прихоти его владелицы был украшен мансардой и эркером. Открытый балкон цокольного этажа архитектору пришлось наглухо закрыть затемненными панорамными окнами. Красную черепичную кровлю с ярко выраженными свесами заменили на черную.

Темно-зеленая хвойная краска, которой были покрыты наружные стены, тоже не вписывалась в пастельную цветовую палитру близких и далеких соседей. Небольшое низкое крыльцо, высокая входная арочная дверь, верхняя часть которой была застеклена, а алюминиевые окна и ставни дома так же, как и крыша, были выкрашены в черный. И находился этот особняк на отшибе. С птичьего полета можно было бы заметить, что дом фрау Герды вообще был вне границ Нюрнберга. Его отделяло от городской черты огромное поле цветущего сейчас солнечно-желтого рапса. Вдобавок стоял он на опушке Reichswald – государственного лесного полузаповедника…

Из благодарности и глубокого уважения к бывшей хозяйке, которая уже который год покоилась на кладбище, никто из казахстанских переселенцев даже и не помышлял что-то кардинально менять в доме. Покрасить и побелить – приветствовалось. Но не более…

Конец сентября радовал душу и взгляд яркими красками бабьего лета. Природа щедро украсила золотом величественные дубы старого леса за домом Шмидтов.

Рыжее солнце клонилось к закату. В воздухе летало великое множество паутинок.

– Классная погодка, – скрипучим старческим голосом Давид оценил штиль. – Лето хат было намного ветреней и холоднее.

– Да уж, настоящее бабье лето! – поддержала беседу Амалия. – Интересно, какой будет зима?

– А ты не спеши, – нарочито строго потребовал старик, беря ее под руку. – Живи хат сегодняшним днем.

Они ненадолго задержались у большой, овальной цветочной клумбы. Здесь все еще пышно и ярко цвели многочисленные бегонии, герберы и астры.

В центре сада стоял светлый ажурный павильон. Его окружала широкая полоса белоснежных распустившихся хризантем. Их терпкий и насыщенный запах был слышен издалека. Восхитительный горьковатый аромат, напоминающий нотки полыни и календулы.

Старики под ручку вошли в беседку. Давид поспешил занять место в стоящем посередине глубоком кресле-качалке. Амалия поудобнее устроилась на кушетке, прикрыв колени шерстяным пледом. Они любили это место и большую часть дня старались проводить именно здесь. На свежем воздухе. В любую сносную погоду.

Хабхабыч обычно читал популярную в Германии русскоязычную газету Neue Zeiten (Новые времена). Амалия что-нибудь вязала или тоже читала. Обычно библию и обязательно вслух.

Читать сегодня не получилось бы. Сверкающие лучи опускающегося солнца проникли в павильон и залили его огненно-оранжевым светом. Их сияние слепило. Давид закрыл глаза, с удовольствием подставляя лицо теплым лучам.

– Слушай, – обратилась Амалия к Давиду. – Вот ты мог себе когда-нибудь представить, например в детстве на Волге, или в плену, или потом в Казахстане, что будешь жить со всеми удобствами в Германии? Мечтал об этом?

– У тебя, Маля, с головой проблема, – проворчал в ответ Хабхабыч. – Ты в сотый раз меня об этом спрашиваешь. Какая теперь уже разница? Как вышло, так тому и быть. Перестань ворошить прошлое.

– А все же жаль, что тебе так и не удалось после войны побывать на родине.

– Я был на Волге, – расслабленным, полусонным голосом едва слышно промямлил старец.

– Так я тебе и поверила. Да ладно уж, спи, – махнула в его сторону Амалия.

***

Вдали на перроне станции Аккемир растаяли очертания фигур Алтын и Амалии. Хабхабыч еще некоторое время простоял в тамбуре вагона. Поезд уносил старика в далекую Германию.

Ему не хотелось идти в купе. Общение с незнакомыми людьми в последнее время стало его обременять. А сегодня после расставания с родными это казалось просто каторгой. Но оставаться две ночи и полтора дня в тамбуре тоже не вариант. Вытирая слезы, он подхватил легкий багаж и двинулся по коридору вагона.

– Двадцать шестая полка. – Яков разглядывал номера в поисках своего места.

Двери его купе стояли открытыми. Внутри обустроилась семья из трех человек. Обе нижние полки были уже застелены.

– Выходит, что моя верхняя, – старик стоял в проходе и не решался войти. Он стеснялся спросить и даже не мог себе представить, как у него получится протиснуться и залезть на свою верхнюю полку.

– Здравствуйте, – обернувшись, заметила его молодая мама семейства. По ее широко раскрытым глазам Яков догадался, что она в этот миг ничего, кроме его шрама на лице, не видит.

Это была невысокая женщина лет сорока. Вся беленькая и мягкая. Темные густые волосы ровным контуром обрамляли ее светлое лицо с маленьким носиком и детскими пухлыми губками. В карих глазах сияла открытость и доброжелательность. Прическа каре – приметил Яков.

Его Алтын в юности тоже носила такую же. Говорила, что ее прическа называется сэссон и держится без укладки, лака и завивки. Секрет заключается в эффекте природной упругости волос. Достаточно встряхнуть головой, и пряди сами ложатся в нужном направлении.

У женщины в купе действительно была живая, льющаяся в движении прическа. Ситцевый халатик и махровое полотенце легко лежали на округлых плечах.

– Вместе, значит, будем ехать, – вернула она старика из размышлений.

– Добрый день, – поздоровался Яков и, показав рукой, держащей чемоданчик, в верх купе, добавил: – Мое место там.

– В ваши-то годы! – всплеснула женщина руками и повернулась к мужу, ища поддержку.

Ее взгляд требовал положительного ответа.

– Так не годится, – поспешил встать с постели мужчина. Он сквозь толстые стекла очков сейчас тоже пялился на шрам: – Мы вам нижнюю уступим.

– Нет, ни в коем случае, – импульсивно запротестовал старик, – мне все равно, где лежать.

– Отставить возражения! – приказным тоном распорядился глава семьи, освобождая свое место.

– Меня зовут Юля, – представилась женщина.

Легко подхватив старика под локоть, она властно провела и посадила его на нижнюю полку купе.

– Постельное белье мы вам потом поменяем, – уточнил ее супруг.

– Как любит говорить мой папа: «Уважай старость, чтобы и тебе этим аукнулось», – нравоучительно обратилась Юля в сторону лежащей на верхней полке: – Правда, доча?! Наташа, поздоровайся с дедушкой.

– Здрасте, – отложила в сторону книгу девушка, – давайте сюда ваши вещи. Над дверью есть еще свободное место.

Было странно, что девушка вообще не придала значение столь явному увечью старика. Яков решил, что это из-за равнодушия и безразличия, столь присущего сейчас молодым. Он послушно протянул ей свой багаж. Кончиками пальцев Наташа ухватилась за ручку и ловко забросила легкий чемоданчик на полку. В тот же момент оттуда слетела на пол необозримых размеров военная фуражка. Яков уже успел заметить, что в изголовье Наташи на пластмассовых плечиках висит военный китель подполковника военно-воздушных сил.

– Владислав, – поднимая с пола свой головной убор, представился попутчик. – Можно просто Влад. Внизу вам будет удобнее. Дорога дальняя, так что располагайтесь.

– Не стоит обо мне беспокоиться, – засмущался старик, – мы люди степные, неприхотливые.

– А мы военные и помоложе, – успокоила Юля.

– Мой сын взял билеты в последний момент, – он почему-то стал оправдываться, – Видимо, других свободных мест уже и не было.

– Наша поездка тоже как гром средь бела дня, – подхватила разговор супруга офицера, – как в армии уж водится: в последнюю минуту муж получил назначение в Москву. Мы так обычно имеем право на бесплатные билеты в самолет. Но на все ближайшие рейсы не оказалось ни одного свободного места.

– Известное дело, начало мая – время праздников, – развел руками Влад, – нам даже эти места на поезд лишь через знакомого официанта удалось добыть.

– Товарищ подполковник, хотя я и железнодорожник и имею льготы, но нам тоже только по блату билеты достались.

– Зовите меня, пожалуйста, Влад, – повторил свое предложение офицер, – и желательно на ты.

– А вас как будем величать? – спросила Юля.

– Яков Шмидт.

– А по батюшке?

Вопрос застал старика врасплох. Его до сих пор никогда и никто по отчеству не называл. В лагере для военнопленных к нему официально обращались лишь по фамилии. В быту некоторые грубые охранники его называли просто фашистом. Но среди большинства из тогдашнего окружения он был известен как мастер.

– Мастер, а сможешь починить мои часы? – так назвал его даже главный особист лагеря Данда Шукенов.

Первые годы в Казахстане непосредственно к нему вообще никто не обращался. Брат энкавэдэшника Данды, начальник станции Кадырбек Шукенов умудрялся командовать им лишь пальцами. Он, видимо, не мог даже предположить, что военнопленный немец может знать русский язык.

Неизвестно, кто первым это придумал, скорее всего кто-то из местной детворы, но среди казахов за ним вскоре прицепилась кличка немыс-ага – дядя немец.

«Но не рассказывать же первым встречным обо всем этом», – рассудил Яков.

– И кто же вы будете-то по батюшке? – теперь уже Влад повторил вопрос.

– Николаевич.

– Вот и прекрасненько, Яков Николаевич. Моя Юленька сейчас накроет стол, и для знакомства у меня в заначке имеется отличный коньяк. Из Армении!

– Мне тоже в дорогу поесть положили, – Яков глазами искал свой пакет с провиантом.

– Отставить! – тоном, не терпящим возражения, распорядился офицер. – Пока не пропало, надо наше доесть. А ваше и завтра будет еще съедобным.

Пышные азиатские лепешки, зажаренная курица, вареные яйца, зеленый лук и свежие овощи заполнили стол. Старик осторожно взял и понюхал один помидор. Он был более чем удивлен:

– У нас в поселке еще рассаду не высадили, а здесь уже спелый фрукт.

– В Узбекистане свежие помидоры почти весь год, – пояснила Юля, – к сожалению, мы не успели на базар заехать. Пришлось в поезде у проводника и в три раза дороже покупать.

– Зато нам теперь чай приносят первыми и бесплатно, – похвастался Влад.

– Да ты ему такую сумму отвалил, за которую можно сотню стаканов чая и еще торт в придачу приобрести, – журила супруга женщина. – Вот скажите, Яков Николаевич, это же неестественно, не соответствует логике и здравомыслию. Во всем мире, понимаете, научный и технический прогресс. А из какой тогда, извините за выражение, задницы появляется дефицит и инфляция? Ведь производство становится проще и дешевле, а значит, и цены обязаны снижаться. Так нет же! Почему-то все наоборот. Только спекулянты наживаются. Вот кого надо травить как тараканов. Порядочным людям тогда станет легче жить.

– А на витаминах нельзя экономить, – возразил Влад, нарезая помидор.

В непринужденной обстановке за разговорами о том да о сем проехали без остановки следующие станции: Тамды и Алгу. А вот в областном центре Актюбинске поезд простоял почти полчаса. Но в купе на это не обратили внимания. Коньяк и закуска располагали. Случайно встретившиеся пассажиры уже явно были настроены на обязательные в таких случаях рассказы о своей жизни…

– Яков Николаевич, – вскоре обратилась с верхней полки Наташа, – а можно я вас дядя Яша называть буду?

– Как любит говорить наша Амалия: а хоть горшком называй, только, чур, на голову не какать! – засмеялся старик.

– Это ваша супруга? – спросила Юля.

Улыбка враз пропала с лица собеседника, и он как-то растерянно пояснил:

– Нет. Она моя соседка.

Юля переглянулась со своим мужем. Им обоим показалось, что попутчик говорит неправду.

«Поди у старика шуры-муры с соседкой», – подумал Влад.

И, как бы соглашаясь с ним, ему скрытно подмигнула Юля.

– А как вас внуки зовут? – вопрос Наташи сверху, кажется, был как нельзя кстати.

– У меня нет внуков, – на короткое время Яков Николаевич еще больше поник головой, но буквально через минуту он поднял сияющее улыбкой лицо и заговорщицки произнес: – Зато у меня есть прозвище.

– Дед Мазай? – первой отреагировала Наташа.

– Папа Карло? – смеясь подал свою версию Влад.

– Какое? – строго посмотрев на членов своей семьи, спросила старика Юля.

– Хабхабыч.

– Хоттабыч? – умиленно переспросил Влад, до краев наполняя стаканчики коньяком.

– Хаб-ха-быч, – растягивая, поправил его старик.

– А что это означает?

– В том то и дело, что придуманное слово, – уже в открытую смеялся старик. – В нашем языке есть глагол haben – по-русски читается как «хабэн». Очень часто используемое слово. Переводится примерно как «иметь». Хотя там еще сотня других значений. Так вот я, сам того не замечая, постоянно мешал этот «хабэн» в разговорной речи. Порой по два раза в одном предложении. Так эти «хабэ» и «хабэн» прилипли ко мне как банный лист. Из-за этого меня и прозвали Хабхабыч…

Уже поздно вечером их поезд остановился на очередной станции. Перрон практически не освещался. Пассажиры купе попытались в окно разглядеть здание вокзала, но тщетны были их старания.

– Жайсан, – пояснил им проходящий по коридору вагона проводник, – следующая станция Оренбург.

Яков, Юля и Наташа как-то разом и разочарованно отпрянули от окна. И лишь только Влад все еще всматривался в темноту перрона.

– Если Казахстан отделится от России, то именно здесь будет место пограничного контроля, – неожиданно для всех заявил он.

– Ну, опять началось, – Юля демонстративно убрала со стола недопитую бутылку, – тебе на сегодня хватит.

– Яков Николаевич, а вот вы как думаете, распадется СССР или нет? – смутил старика вопрос собеседника.

Он растерянно посмотрел на Влада, на Юлю и снова на ее супруга. Конечно же, у него были на эту тему свои соображения. Как-никак, а Яков ежедневно читал газеты. Но такой открытый и провокационный вопрос застал его врасплох.

– Я бы не хотел до этого дожить, – дипломатично ответил он.

– А что местные об этом говорят? – был неумолим офицер.

Отступать было некуда, да и Влад со своей супругой показались Якову порядочными, образованными и хорошими людьми.

– Вы наверняка слышали про Желтоксан, митинги протеста в Алма-Ате 1986 года? – кажется, у старика из поселка на эту тему была готова целая речь: – Там ведь выступали студенты, молодежь, рожденные и воспитанные в советском обществе, как говорится – в духе интернационализма. А за что? За то, чтобы казахами правил казах. Не специалист, не заслуженный человек, не патриот и не известный лидер-коммунист. Просто человек их национальности. Если кто и говорит, что они националисты, то должны признать, что это нами воспитанные националисты.

Я вот никогда, с самого начала, не мог понять: зачем у нас начали строить общее советское общество именно с того, что разделили Российскую империю на республики? Зачем коммунисты-интернационалисты начали нас по национальному принципу разделять? Светлая идея строительства коммунизма была у нас общей, а идти к ней мы почему-то должны были под разными национальными флагами. А ведь там нездоровая конкуренция появлялась. Одни считали себя правильнее и лучше других. Опять-таки то там, то здесь всплыли старые традиции. Не секрет, что большинство назначений на высокие должности были не по заслугам людей. Чиновники на тепленькие места тянули за собой своих родственников и земляков. Первого секретаря Казахстана даже многие из самих казахов прямо обвиняют в распространении родоплеменного деления. В республике, в которой так часто воспевают дружбу народов, на самом деле до сих пор идет вражда между собственными жузами и родами.

Вместо стирания национальных различий наше государство подчеркивало и выделяло эту разность. Возьмите те же нацкадры: обязательный процент определенной национальности в высших учебных заведениях и руководстве региона. Мы национальность поставили выше профессионализма.

Мало того, вот кто додумался, например, чужеродным немцам и евреям дать на российской земле автономии?

Вообще, я считаю, что Россию надо было оставить общей. Может быть, ей другое название придумать. Но не Союз. Это опять же подразумевает общность различных людей. Что-то приемлемое для всех. Хотя Россия исторически обоснованное название. В отличие от «Русь» оно не подчеркивает русское превосходство.

А еще надо было из советского паспорта национальность вообще убрать. Страна и гражданство – одно. Точка! Тогда и Желтоксан не случился бы в Алма-Ате. Я повторюсь: там ведь не демонстрировали за хорошего руководителя с правильной программой строительства светлого будущего. Нет! Там просто требовали, чтобы в многонациональном Казахстане правил исключительно казах. А это уже тупик.

– Хабхабыч, вас от коньяка еще дальше понесло, чем моего Влада, – было непонятно, осуждает или одобряет речь старика Юлия, – а сейчас давайте спать. Оставим что на завтра поговорить.

Яков сходил в туалет. Он возвращался и хотел уже открыть двери своего купе, как их поезд остановился на утопающей в свете станции.

«Оренбург» – сияли буквы над вокзалом.

Яков поспешил выйти на перрон и вслух, но не очень громко выкрикнул:

– Так вот ты какой!

Он никогда здесь не был, но, кажется, знал об этом городе почти все.

Во всю стену комнаты ожидания вокзала станции Аккемир висела карта СССР. В перерывах, когда ему позволяли там греться у круглой печки, или в ночные дежурства эта карта была единственным развлечением. С ее помощью Яков мысленно путешествовал по просторам Советского Союза. У него были кое-какие деньги. Не придуманные, а настоящие рубли. Часто приходилось односельчанам то одно, то другое ремонтировать. Благодарные люди, помимо продуктов питания, тайно совали ему порой и купюры. Так вот, Яков даже мысленно путешествовал туда, докуда ему хватило бы его денежных сбережений.

Оренбург был одним из таких мест. Поэтому в совхозной библиотеке и даже в обрывках газет, которые он находил в кювете при обходе железнодорожных путей, он неизменно искал все, что писали про Оренбург. Особенно привлекательным ему показалась история «трижды зачатого и единожды рожденного» города. Редкостное явление, когда название города появилось еще до начала строительства, а место закладки стен града переносилось в устье реки Орь аж три раза. Хабхабыч постоянно вспоминал об этом, в течение четырех лет заполняя на конвертах или посылках графу адреса общежития оренбургского сельскохозяйственного института, в котором учился его сын Виктор.

Яков посмотрел в обе стороны перрона. Он почему-то решил, даже надеялся, что Виктор с Таней тоже обязательно должны будут выйти из вагона, чтобы попрощаться с городом своей юности. Но никто из них не показался на перроне.

«Наверное, уже спят», – решил старик и, держась обеими руками за поручни вагона, поднялся по ступенькам, стараясь никого не разбудить, прошел в купе и улегся на свою полку…

Хабхабыч проснулся от шума. В купе уже было светло. Он лежал лицом к стене, а за его спиной раздавались непонятные звуки. Вроде как воркование голубей. Но одновременно проскальзывало кваканье лягушек и мяуканье котят.

Яков обернулся. В проходе стоял Влад и мурлыкал с лежащей на верхней полке дочкой Наташей. Старик еще внимательней стал вслушиваться в звуки, стараясь что-нибудь понять. Но это было невозможно. В какой-то момент он даже было решил спросить, но в это время сдвинулась дверь и в купе вошла Юля, вмиг наполнив пространство запахом мяты и ромашки. Она заметила, что сосед по купе проснулся.

– Доброе утро, Яков Николаевич. Как вам спалось?

– Спасибо, Юля. Я хоть и железнодорожник, но спать в летящем поезде – это не мое.

– Жаль, конечно, – обернувшись к Хабхабычу, сказал Влад. – А мы с молодости по службе так привыкли к поездам. Наш старший сын чуть ли не в поезде родился. В последние минуты успели беременную Юлю в больницу доставить.

– Жизнь военных, – с пониманием развел руки в сторону старик. – Сегодня здесь, а завтра там. Можно спросить, а на каком языке вы с Наташей разговариваете?

Купе взорвал дружный смех. Смеялась вся семья.

«Вот где взаимопонимание, – с умилением смотрел на них Яков, – не просто люди по крови, не просто живущие под одной крышей… А как одно общее, один инструмент – коснешься одной струны, и заиграет весь оркестр».

– Это у них с папой свой язык секретиков, – пояснила Юля, – могут часами так общаться. Я сначала смеялась над ними. Потом меня это стало раздражать. Несколько раз даже орала на них. Без толку. Но раз свалились мне с этим на голову, то приходится принимать как есть.

– Так это получается вроде детских поигралок, – разочарованно произнес старик, – чепуха и только! Вы же на этом тарабарском языке друг друга все равно не понимаете, ничего объяснить и доказать не можете. Пустая трата времени получается. Не заигрывайтесь – мой вам совет. Детям развиваться и толковое учить надо.

– Так-то оно так, – дипломатично шла на мировую Юля, – но есть и польза в этой забаве. Мы, бывает, с Владом поцапаемся. Не без этого в семье! Потом этими муры-куры и миримся. Знаем же, что у каждого своя правда и доводы. А мириться надо. И если начинать это на человеческом языке, то можно снова разругаться. Осознать свою неправоту или принять ошибки на свой счет большинство из нас не могут и не хотят. Так вот на этом непонятном марсианском языке каждый из нас может свое мнение высказать и при этом никого не обидеть. Его просто никто не поймет. Я ему свое «мур-дур». Он мне свое «ляпь-цяпь». И снова мир на планете Земля и порядок в канцелярии.

– Хабхабыч, байками сыты не будем, – распорядился подполковник, – давайте пить чай. Я у проводника купил прекрасный индийский.

На столе действительно стояла зелено-черная упаковка со слонами.

– А за чаепитием вы нам расскажете, кто такая Алтын, – почему-то подмигнул Влад, – любовница? Красотка казахских степей? Не бойтесь, мы вашей супруге не расскажем.

– Откуда вы знаете про Алтын? – испуганно заерзал Яков.

– Вы ночью бредили. Часто звали Алтын.

– Это от тряски, наверное. Я во сне никогда не разговариваю.

– С чего это такая уверенность? – улыбалась Юля. – Вы же, когда спите, не можете себя контролировать.

– Мою супругу зовут Алтын, – поспешил оправдаться Яков.

– Казашка? – теперь удивился офицер.

– Да.

– Они же мусульмане, – Юля стояла в проходе с разведенными руками.

– Ну и что. У нас в поселке много смешанных казахско-немецких семей.

– Так значит вы немец? – решил уточнить Влад. – А я вчера было принял вас за еврея. Ну, вы должны понимать: Яков – это же библейский персонаж.

– А я родилась в немецком Дрездене! – восторженно произнесла Юля. – Мой папа был музыкантом в полковом оркестре.

– И по каким делам вы в Москву? – чувствовалась догадка в вопросе Влада.

– Мы уезжаем жить в Германию, – решил быть до конца откровенным Хабхабыч, – в соседнем вагоне мой сын и сноха едут.

Ожидаемо в воздухе повисла тишина. Юля, собрав со стола стаканы, ушла в сторону купе проводника. Влад какое-то время делал вид, что что-то ищет в сумке под столиком, но, махнув безнадежно рукой, просто улегся спать лицом к стенке…

Молча проехали Куйбышев (авт. – ныне Самара). Яков, погруженный в свои мысли, глядел из окна скорого поезда. Единственный глаз как-то успел прочитать название промелькнувшей станции.

– Обшаровка?! – вслух удивился он. – Кто ж эти названия придумывает? Жители поди и сами не знают, что это значит.

Но в купе ему никто не ответил. Хабхабыч уже мысленно ругал себя за то, что рассказал про эмиграцию в Германию.

В это время поезд заметно стал сбрасывать скорость и вскоре вообще остановился. Ни слева, ни справа не видно было ни одного строения, ни даже намека на регулярную остановку или разъезд.

Опытный, хотя и бывший железнодорожник заволновался и поспешил выйти из купе. Проводника в вагоне не оказалось. Он размеренно прохаживался вдоль вагона.

– Что случилось? – спрыгнув на щебенку путевой насыпи, поинтересовался у него Яков.

– Вынужденная стоянка. – ответил ему проводник. – Впереди идущий товарняк потерял бревна. Крепление сорвало. По общей связи сообщили, что дорогу на километр завалило. Пару бревен даже на мосту через Волгу нашли.

– И долго теперь будем стоять? – за спиной Якова раздался голос тоже выпрыгнувшего из вагона Влада.

– Час-другой. Пока соберут груз, пока проверят, нет ли повреждений полотна.

– Так что можете на опушке позагорать. – посоветовал проводник соседнего вагона. – Будем трогаться, машинист даст три раза по три долгих гудка.

Не сказав ни слова, Яков спешной походкой направился в сторону локомотива, успевшего остановить их поезд перед огромным и длинным речным мостом.

– Я с вами, – поравнялся с соседом по купе Влад.

Им пришлось буквально пробиваться сквозь массу пассажиров, высыпавших из тамбуров состава. Соседи по купе даже потерялись в толпе и нашли друг друга снова лишь в голове состава.

Седой Яков, в помятых брюках и рубашке, и Влад, в спортивных штанах и военном кителе поверх майки, стояли на примостовом бетонном полотне и созерцали широкую долину реки. В этом месте она была обрамлена узким песчаным пляжем и широким сочным прибрежным заманом. Внутри же пойму разрезали возвышающиеся над водной гладью многочисленные продольные и поперечные террасы. Те, что постарше, успели зарасти ивняком и другой типичной прибрежной растительностью. А вот островки последних намывов, наоборот, бросались в глаза своей первозданной наготой – покрытые различной окатанности и размеров гравием, галькой и валунами.

– Здравствуй, Волга! – восторженно вскрикнул Яков и по привычке, как после молитвы, «омыл» лицо сухими ладонями сверху вниз.

– Вот это я понимаю – ширь бескрайняя! – проорал вслед Влад.

– Саратовское водохранилище, – громогласно подсказал им из окна машинист тепловоза.

– Родненькая! – уже тише произнес Хабхабыч и вытер о рукав сбегающие из глаза слезы.

– Это, конечно, неправильно, – не удержался и взял под локоть старика Влад, – я про то, что вы уезжаете в Германию. Вроде бежите как крысы с тонущего корабля. Но тем не менее я вас тоже могу понять. Язык и культуру невозможно сохранить без компактного проживания и государственности. Но вам, немцам, автономию на Волге точно уже не вернуть. Здесь другие люди укоренились. Те, кто во время войны бежал сюда из оккупированных гитлеровцами территорий. Они ведь вас, русских немцев, не знают. Но у них в крови огромная ненависть к немецким захватчикам.

Яков одним глазом пристально посмотрел в лицо подполковника.

– Хабхабыч, вы только не обижайтесь на меня, – попросил Влад.

– А за что? – Яков тяжело вздохнул. – Ваше поколение тут ни при чем. Да и мне эта республика Поволжья тоже уже на фиг не нужна. Вопрос в другом! Как нашим детям в этой стране дальше жить? Вы думаете, мы с радостью уезжаем в Германию? Да, может быть, некоторых и манит легкая и красивая западная жизнь. Но большинство бегут от безнадежности и безысходности. Истинный размах трагедии, постигшей советских немцев в недалеком прошлом, явно замалчивается. В настоящем же нам ни на Волге, ни в Казахстане места уже нет. Как в такой ситуации прикажете думать о будущем? Неисправленные ошибки прошлого дают народу повод сомневаться в том, что депортация и запрет всего немецкого были случайным делом и никогда впредь не повторятся…

За спиной Хабхабыча прозвучали три коротких гудка локомотива. Старик поспешно обернулся и тут же опрокинулся назад. Прежде чем упасть с примостового бетонного полотна, он успел пару раз взмахнуть руками. Больно ударившись спиной о поверхность воды, мужчина резко пошел ко дну. Сиюминутно над ним сомкнулась холодная тьма.

Но он не утонул. Ведь это было во сне. Старик увидел себя снова ребенком…

Стараясь не замочить ботиночки, сын кузнеца легко запрыгнул в лодку и отчалил. Давид впервые в жизни держал сейчас в руках весла. Неумело, постоянно сбиваясь с ритма, мальчишка стал грести, все дальше удаляясь от берега, пока совсем не исчез в темноте.

Ему было страшно. Мокрое, черное и бездонное пространство за кормой грозило в любой момент проглотить раскачивающееся на волнах суденышко. Волны тяжело дышали, громко булькали и плескались под ударами весел. Небо над Волгой сливалось с водой. Давиду казалось, что он плывет в никуда, в бесконечность. И лишь когда луна на мгновение выглянула из-за тучи, он заметил удаляющуюся узкую полоску берега. Давид успел разглядеть очертания родного села Мюллер, в котором он родился, где сделал свои первые шаги, где отец Николаус успел привить сыну любовь к кузнечному делу и где в одночасье ему не стало больше места.

В тот же момент берег исчез – его вновь проглотила ночь.

Давид плыл, то и дело вздрагивая от неожиданных звуков над рекой: бывало, резко били хвостом по поверхности воды рыбы, изредка вскрикивали над ним спешившие на юг птицы, которым тут же глухо вторил филин в прибрежном лесу. Этот зычный гул и пугал, и одновременно успокаивал подростка, ибо он понимал, что не один в этой темной пустоте, что рядом есть еще другие живые существа.

Чем ближе лодка приближалась к берегу, тем насыщенней становились запахи: несло несвежей рыбой, тиной и гнилой древесиной.

Юный гребец настойчиво и упорно работал веслами. В какой-то момент лодка грубо уперлась в пологий песчаный берег. Давид облегченно вздохнул и с трудом разжал руки, державшие весла. Даже в темноте он понял, что они кровоточат…

***

В беседку вошла Татьяна, неся на вытянутых руках серебряный поднос. Помещение вмиг наполнил ароматный запах.

– Хабхабыч, как ты и просил – твой кофий, – громко оповестила сноха.

– Не беспокой его! – попросила Амалия. – Он сегодня нервный. С утра говорит, что себя плохо чувствует и голова болит.

– А зачем тогда было кофе заказывать? Он от головы не помогает. Может, лучше какую таблетку ему принести?

– Пожалуй, я выпью этот кофий? Чтоб ты зря с ним не носилась.

– Баб Маль, не хватало нам, чтоб ты ночью лунатиком по дому шарахалась. Я тебе тут большую чашку чая со сливками принесла. Пей! Как ты любишь – с двумя кусочками сахара.

Татьяна поставила поднос на стоящий рядом с кушеткой круглый столик, покрытый белой скатертью с вышивкой ришелье и игольным кружевом. Осторожно взяла и аккуратно подала Амалии узорную фаянсовую кружку явно горячего чая. Напоследок еще плотнее обмотала пледом старушкины ноги.

– Спасибо! – поблагодарила та и как бы невзначай поинтересовалась: – А куда ты своих мужиков сегодня сплавила?

– Поди я тоже не из стали. Порой и мне отдохнуть надо. Пусть Виктор хотя бы на выходные что-то с сыном предпримет.

– Так я же здесь без дела портки просиживаю. Тоже могу за Николаусом приглядеть.

– Ты за Хабхабычем ухаживай, и на том тебе спасибо. Слушай, давно хотела тебя спросить, а твои дочки не собираются в Германию перебраться?

– Им тут неинтересно. Во-первых, Каракат, Азель и Айнау записаны по отцу как казахи. Во-вторых, у них мужья кацап, хохол и молдаванин. Сама понимаешь, что немцами там и близко не пахло. А самое главное, они очень довольны своей жизнью на Сахалине. Единственное, о чем мечтают, так это поскорее выйти на пенсию и перебраться жить в более теплые края. У них Краснодарский край на примете.

– Жаль, конечно. Но не расстраивайся. Теперь мы твоя семья.

– Я это знаю. Спасибо, Таня.

Любимое кресло Давида перестало качаться. Неподвижное лицо старика в лучах заходящего солнца алело.

– Смотри, Хабхабыч, не сгори, – громко предупредила Татьяна.

Свекор не ответил.

– Баб Маль, скажи ты ему. Он тебя поди больше слушается.

– С чего бы? Кто я ему вообще? Он же так и не женился на мне. Благо, что приютили.

– Ну зачем ты так? – укоризненно взглянула на старушку Татьяна. – Любовь, она в сердце, а не на бумажке. Вон, покойная Герда уж как старалась, чтобы Николаус назвал ее на немецком бабой – Ома. Но не вышло. Детское сердце нельзя заставить. А тебя с порога, прям с первого дня бабушкой кличет. Разве это не доказательство?

– Согласна.

– То-то же! – самодовольно произнесла Татьяна и, дотянувшись, слегка толкнула плечо свекра. При этом достаточно громко пригрозила: – Хабхабыч, просыпайся! Я не собираюсь разогревать твой кофий.

Голова Давида как-то неестественно грузно упала на грудь. Руки безжизненно съехали по обе стороны бедер.

Татьяна подхватила одну из них и попыталась нащупать пульс.

– Нету, – промолвила она, испуганно взглянув в сторону Амалии.

– Не делай резких движений! – сухим голосом потребовала старушка. Могло показаться, что она уже была готова к подобной ситуации. – Зря не тревожь. Он ушел во сне. Можно только позавидовать.

– Надо скорую вызвать?!

– Бесполезно. Не помогут, – ответила Амалия и отрешенно добавила: – Теперь я следующая. Это точно…

Смена веков

Три месяца спустя должна была произойти смена веков. Средства массовой информации громогласно и во всеуслышание стращали население планеты чуть ли не концом света. Грядущий миллениум и мнимый сброс данных всех компьютеров, который, по предположению специалистов, должен был произойти 1 января 2000 года, приравнивался именно к прекращению существования всех людей, цивилизаций, всего человечества, Земли или даже Вселенной целиком.

Гностики, теософы, метафизики, философы, поэты, ученые, филологи, специалисты религии, мыслители, теологи, публицисты и политики всерьез обсуждали проблему смены круглой даты календаря и отождествляли ее со смертоносным предзнаменованием.

Почему-то никто из них не удосужился взглянуть на летоисчисление каждого народа планеты в отдельности. Например, в Афганистане на тот момент был 1370 год. Получается, у его населения имелась 630-летняя отсрочка конца света. Счет лет в эфиопском календаре начинается с 29 августа 8 года н. э. по юлианскому календарю. Поэтому Эфиопия вступит в новое тысячелетие лишь в 2008 году. А по еврейскому календарю, а он на тот момент показывал 5784 год, уже должны были произойти минимум пять концов света.

Один умный человек заметил, что смена веков в 2000 году не стала катастрофой лишь потому, что все катастрофы уже произошли. Судя по целой череде событий, ведущих в прошлое, мир покатился назад, навстречу старым ошибкам…

Везучий случай

Нельзя упрекать Таню за то, что она всегда стремилась к лучшей жизни. Ее хрустальной мечте – свалить за бугор – суждено было сбыться. В разгар развала советской страны семья Шмидтов эмигрировала из Казахстана в Германию.

На тот момент Тане было почти сорок лет. Человек без профессионального образования, всего-то лишь пару годков проработавшая официантом оренбургского ресторана второго класса. Невольно напрашивается вопрос: где и кем она видела себя в чужой стране; на какие средства собиралась жить; по какой специальности работать?

Конкуренция у Тани была намного образованней и очень многочисленной. Ведь в лихие 90-е годы в поисках счастливой жизни советскую родину покинули миллионы золотых рук и умов. Не секрет, что в большинстве случаев за рубежом их ждала малооплачиваемая и зачастую не по профессии работа.

Тане и ее семье крупно повезло. Буквально с первых дней пребывания в Германии они оказались на попечении богатой родственницы. Госпожа Герда Шмидт усыновила Виктора и завещала ему все наследство.

На появившиеся средства Виктор открыл личное дело. Агроном по специальности достаточно успешно занимался импортом зерна из стран СНГ.

Первые три года жизни в Германии Таня посвятила воспитанию родившегося вскоре после переезда сына Николауса. А когда мальчика приняли в детский сад, ей вдруг стало нечем себя занять.

Почему-то именно в Германии Татьяну перестала устраивать роль домохозяйки. По молодости лет, в Актюбинске, ее это не смущало . Даже более – мужу она тогда выставила конкретное условие: «Делай что хочешь, но чтобы меня с трудозанятостью никто не доставал!»

Виктору пришлось сильно постараться, прежде чем он смог оформить Таню лаборантом на городской хлебозавод. Естественно, что она там ни дня не работала. У нее и так хватало хлопот по организации застолий в честь всевозможных празднований для высшего руководства, а также для коллектива отдела развития сельскохозяйственных территорий области, которым долгие годы руководил ее супруг.

В Германии Татьяна впервые столкнулась с понятием «одиночество». Собрав и отправив мужа на работу, а сына в детсад, она оставалась наедине с собой. Друзей и знакомых у нее не было, соседей тоже. Их дом стоял на отшибе.

***

До чего же много в жизни случайностей…

В последние годы у Татьяны стало привычкой и ритуалом поджидать по утрам почтальона. На электровелосипеде он изо дня в день появлялся у калитки дома Шмидт точно в 10:47. Домохозяйку нередко удивляло, как же педантичный служащий умудряется укладываться по времени? Ведь объем писем бывает больше или меньше. Маршрут тоже не каждый день один и тот же: в одни дома сегодня надо заехать, а завтра, может, и нет. А еще могла повлиять погода. Раскатывать на велосипеде солнечным безветренным деньком совсем не то, что нежели крутить педали в дождь, снег и гололед.

Сегодня тоже почтальон не нарушил свое правило. 10:47! Пожилой мужчина был одет в брюки карго и парку с капюшоном. Темно-синего цвета с ярко-желтыми элементами униформа менялась на почтальоне чуть ли не ежедневно.

«Хоть какое, да разнообразие», – подумала Таня.

Спецобмундирование работника почты могло сильно варьировать. Резиновые сапоги и полусапожки, ботинки, туфли и сандалии. Зимние и летние брюки, шорты-бермуды ниже колен и короткие, чуть ли не пляжные мини-шорты. Теплая куртка, анорак, ветровка, все это раз с капюшоном и другой без, свитер или пуловер, безрукавки, рубашки и футболки. У Татьяны имелась уйма свободного времени за всем этим наблюдать.

Чуть ли не на ходу, ловко забросив в почтовый ящик заранее подготовленную пачку корреспонденции, почтальон умчался в обратном направлении. Таня автоматически взглянула на наручные электронные часы, чтобы убедиться в том, что восьмерка все еще не успела сменить цифру семь.

– Посмотрим, чем сегодня нас почта порадует, – вслух произнесла домохозяйка, выходя на крыльцо. На ней были перламутровый плюшевый халат и пушистые розовые домашние тапочки. В отличие от почтальона она круглый год не изменяла своему стилю. Хотя ради кого ей было наряжаться. Она же практически никуда не выходила.

– Бог знает, во что почтарь наряжается у себя дома, – Таня на минутку представила себе пожилого мужчину в перламутровом халатике и от пренебрежения передернула плечами.

Ничего нового и особенного в почтовом ящике не оказалось. Счета за воду и телефон. Ну и, конечно же, десяток рекламных газет и буклетов.

Отсортировав письма, хозяйка дома поспешила выбросить рекламу в стоящий в глубине палисадника синий мусорный контейнер для макулатуры.

Вернувшись к крыльцу, Таня заметила, что у нее, должно быть, выпала и сейчас лежала на брусчатке возле крыльца пестрая газетка. Тяжело вздохнув, женщина подняла ее. Возвращаться к мусорному контейнеру ей совсем не хотелось.

– Выброшу потом, – решила она и засунула лист многотиражки в карман домашнего халата.

Как обычно, прихватив с кухни огромную кружку с кофе, Таня направилась в зал смотреть телевизионные развлекательные программы. Усаживаясь на мягком диване, женщина почувствовала неудобство в области паха. Невыброшенная газетка оказалась из крепкой бумаги. Закатив глаза, домохозяйка достала ее из кармана. Чисто из любопытства удостоила взглядом первое попавшееся объявление.

– «Помогите вам помочь», – вслух прочитала и перевела заглавие анонса Татьяна. Курсы языка в актюбинском обществе советских немцев «Видергебурт» явно пошли ей на пользу. Пусть и не свободно, но она еще до эмиграции в Германию овладела немецким.

В приемную одного из частных психотерапевтов Нюрнберга требовалась помощница. На полставки. Не ассистент или рецепционист – нет. Чисто технический персонал: помыть полы, вынести мусор, предложить клиентам напитки и прочее. Явно не то, чем бы хотелось заниматься Тане. Она уже готова была скомкать и выбросить газетку, но в последний момент ее интерес привлекла приписка: «Обязательно со знанием русского языка».

– Странные у них запросы, – пробормотала себе под нос женщина. – Уборщица и та должна теперь знать иностранные языки. Какого хрена?

Особо не раздумывая, ради интереса Татьяна набрала указанный в объявлении номер телефона.

– Добро пожаловать в приемную доктора Шнайдера, – говорили на немецком. – Меня зовут фрау Мунк. Чем могу быть вам полезна.

– Моника?! – Татьяна узнала по голосу, что говорит их бывшая гувернантка. – Как неожиданно. Вот так сюрприз.

Правильнее будет сказать, фройляйн Мунк была камер-медхен Герды Шмидт. Юная прислуга после смерти владелицы дома собрала свои вещи и ушла. Было понятно, что в ее услугах семья Шмидт уже не нуждалась.

Таня прожила с гувернанткой под одной крышей чуть менее года. Они не успели стать подругами, но между ними появилась обоюдная симпатия. Общались на ты и по имени.

– Татьяна! – радостно воскликнула Моника. – Как твои дела? Почему ты нам звонишь?

– Не переживай. Я только по объявлению. Насчет работы.

– Слава богу! – облегченно вздохнула бывшая гувернантка. – А то к нам в последнее время многие из ваших с проблемами обращаются.

– Я не ослышалась? – поинтересовалась Таня. – Мы уже не фройляйн, а фрау?

– Да, я на прошлой неделе вышла замуж.

– Поздравляю!

– Спасибо. Как Николаус? Что с бизнесом супруга? Тебе действительно нужны деньги?

– У нас все хорошо. Не переживай. Мы не бедствуем. Просто мне с недавних пор потолок давит на голову. Скучно дома.

– Как же я тебя понимаю. Мой муж тоже не хочет, чтобы я работала. А я так не привыкла жить. Короче говоря, нам обязательно надо встретиться. Заодно принеси свои документы.

– У меня вообще нет медицинского образования.

– Так это и не требуется.

– Я просто подумала, что придется ассистировать доктору при лечении русскоговорящих пациентов.

– Клиентов! У нас принято пациентов называть клиентами.

– Это потому, что они хорошо платят? – пошутила Таня.

– Точно, – оценила шутку Моника и коротко рассмеялась. Потом уже серьезно и как-то заученно продолжила: – В городе живет много русских. И с каждым днем их становится больше. А это потенциальные клиенты. Естественно, что доктор будет вести с ними беседы на немецком или английском языках. Твое задание – окружить их вниманием и создать наиболее подходящую вашему менталитету атмосферу. У нас есть положительный опыт. Моя ассистентка Фатима родом из Турции. Так ее земляки чуть ли не семьями записываются к нам на прием.

– Моника, ты так говоришь, как будто меня уже взяли на работу.

– Так ты хочешь или нет? Я ведь лично выбираю кандидатов. Уверена, что мы с тобой сработаемся. По деньгам, сама понимаешь, пфенниги. Но зато ты можешь всем говорить, что работаешь в приемной психотерапевта. Звучит?

– Даже очень!

***

Приемная частного врача-психотерапевта располагалась на нулевом этаже старинного здания из натурального камня. Центр города, рядом с главной площадью и со станцией метро. Но не на многолюдной торговой улице, а в закоулке. Ближе к небольшому парку и реке Пегниц.

Дом отличался не только своим эстетичным внешним видом, но и явной долговечностью. Это было чуть ли не единственным строением, полностью уцелевшим после сплошной бомбардировки Нюрнберга англо-американской авиацией в конце Второй мировой войны. Чем не могла похвастаться рядом стоящая семидесяти пятиметровой высоты церковь Святого Зебальда. Ее восстановленные стены напоминали черно-белую мозаику из столетнего и современного песчаника…

Новое рабочее место было живописным, а обязанности помощницы не очень-то и пыльными и совсем не тяжелыми: убери, принеси, подай. Вот только от природы своевольной Татьяне необходимо было изменить манеру общения.

Никогда ранее она не замечала за собой такую черту характера, как обходительность. Годы работы официанткой в оренбургском ресторане второго класса научили ее быть с людьми более чем пренебрежительной и даже слегка надменной. Немецкое понятие Der Gast ist König, что примерно означает «Гость – король и всегда прав» тогда точно не прокатило бы. Не посетитель, скромно сидящий за столиком, а презентабельно возвышающийся над ним официант был тогда правителем застолья.

Сфера обслуживания в Германии иная.

– Мы должны первыми заговорить с клиентом, – наставляла новую коллегу Моника. – Обязательно с широкой приветливой улыбкой, излучающей неподдельную доброжелательность.

– А я вижу, доктор тебе конкретно мозги промыл, – не удержалась и пошутила Таня.

Фрау Мунк кротко улыбнулась и продолжила:

– Наша задача – создать клиенту приятную атмосферу, чтобы он вновь и вновь захотел обращаться именно в наш частный врачебный кабинет.

– Ты, Моника, не знаешь наших людей. С русскими надо пожестче. А то быстро на голову сядут.

– Таня, пожалуйста, делай, как я говорю. А то доктор особо не церемонится с персоналом. При малейшем несоответствии его нормам просто уволит.

Таня пообещала стараться…

Было начало августа. Ежегодно в это время жизнь в Нюрнберге, как и по всей Германии, очень заметно замедляет темп. В детских садах, у школьников и студентов объявлены каникулы. Родители вынуждены и стараются получить в это время свои отпуска. Почти каждый второй житель страны уезжает, уплывает или улетает в более теплые южные страны.

Спрашивается только зачем? Ведь в августе на безлюдных улицах метрополя обычно тоже царит жара.

В приемной психотерапевта сегодня был последний рабочий день. Учреждение закрывалось на каникулы до начала сентября. В журнале записей на прием фигурировала лишь одна-единственная запись: «11:45, сын и мама Мазур».

Один из состоятельных клиентов психотерапевта, владелец русского ресторана и дискотеки Нюрнберга, был родом из Одессы. Сорокалетний мужчина не уставал хвалиться, как сержантом ограниченного состава советских войск в ГДР сбежал в западный Берлин и уже оттуда на американском самолете переправился в ФРГ. На очередной сеанс к психотерапевту он должен был прийти со своей матерью. По его рассказам, она год назад переехала к нему на постоянное жительство с Украины и «уже успела выпить ему все нервы». Клиент смог убедить врача, что его мама является главной причиной его нервного расстройства. Доктор дал согласие поближе познакомиться с мнимым источником проблемы.

Пожилого возраста женщина пришла задолго до назначенного времени. Войдя в широко распахнутые двери приемной, она молча кивнула в знак приветствия, тихо прошла в пустую комнату ожидания и скромно присела на край стоящего у входа стула. На вид добрейшей души человек.

В силу своих обязанностей Татьяна поспешила к ней. На русском языке произнесла вызубренную наизусть фразу:

– Добро пожаловать в приемную доктора Шнайдера. Меня зовут Татьяна. Могу вам предложить напитки. Что пожелаете: прохладительные или горячие?

– Софья Марковна, – представилась весьма объемная женщина, прижимая обеими руками к пышной груди маленькую дамскую сумочку. – А шоб я знала. Зачем таки вааще миня сюда вызвали? Пожалуй, я возьму капучино. Раз уж предлагаете. И стакан воды. Без газов. Не очень холодная чтобы. А то вредна для здоровья. Мине эта нада? И так понятно же. Я не больна, а все остальные шо подумают. Какая прелесть, шо ви, золотце, говорите по-нашенски.

Пока Таня готовила кофе, Софья Марковна с интересом осмотрелась.

Это была просторная функциональная комната с огромным персидским ковром на все помещение, поверх которого стояли пара деревянных стульев с резными спинками, в том же стиле низкий газетный столик, на котором стояла хрустальная ваза с шоколадными конфетами ассорти, и два массивных старинных кресла, чья жаккардовая обивка сияла позолотой. Огромные комнатные растения и удивительные занавески в окнах обрамляли богатое убранство. В этих стенах чужими и нереальными смотрелись бы многочисленные сгорбленные фигуры ожидавших своей очереди пациентов, как у обычных врачей, уныло сидящих около столов с долженствующими утешать их иллюстрированными журналами.

Из персонала в приемной можно было наблюдать лишь двух женщин в одинаковых серых с розовой окантовкой костюмах. Единственное различие: та, что на телефоне, была в брюках, а с напитками – в длинной юбке.

– Вот где куры денег не клюют, – с открытой завистью восхищалась Софья Марковна, принимая из рук Татьяны изящную чашку с капучино. – Милая, вы хорошо тута устроились. Тибе крупно повезло. Мой Фима, сыночек, всегда говорит, что в Германии в первую очередь нада иметь толкового адвоката и настоящего психиатра.

– Скорее всего, ваш сын имел в виду психолога или психотерапевта, – поправила собеседницу Татьяна, которая не так давно научилась различать эти понятия. – Это как раз наш доктор. Он беседует, анализирует, если необходимо, с помощью гипноза вводит в состояние транса. У психиатра же вам выпишут успокоительное или поставят укол. Это последняя стадия болезни.

– И шо, милочка, мине типеречи извиняться прикажете ? – на повышенных тонах и громко на ровном месте возмутилась Софья Марковна. – Не придирайся до слов, которых у меня нет от возмущения. Вот рассуждай здраво. Ты присутствовала, кагда мой Фимочка любимой маме разговор устраивал? Я больше тибе скажу, что вас там и близко не пахло. Не пытайся миня учить и наперед в рубаху с длинными рукавами заматывать. Тута не советская психушка. Тетя Софа знает свои права.

– Извините, пожалуйста. Я только разницу хотела объяснить.

– А мне без разницы. Я думала, шо здеся солидное учреждение. Где тут дверь? Я теперь точно немедля ухожу. А на вас еще и пожалуюсь. Кому тута можно на вас пожаловаться? Зови! Только самую высшую инстанцию.

Спасать ситуацию бросилась Моника. Она была уже на полпути от негодующей клиентки, как зазвонил телефон, и ей пришлось вернуться на ресепшен. В приемной наступила тишина. Никто и никуда не ушел. Софья Марковна осталась сидеть на своем месте.

Моника подняла трубку. Молча, лишь изредка поддакивая, слушала говорившего. Ее взгляд блуждал: то посмотрит на журнал записи пациентов, то на Софью Марковну, то на двери кабинета психотерапевта.

– Да, конечно же, господин Мазур. До следующего раза. Спасибо вам за звонок. Я обязательно все передам вашей маме, – сказала на прощание и положила трубку Моника.

Откуда только взялась прыткость, но тут же рядом с ней оказалась Софья Марковна и поинтересовалась:

– Кто позвонил?

– Татьяна, пожалуйста, переведи, – попросила Моника. – Господин Мазур задерживается на работе. Не сможет сегодня приехать. Сеанс отменяется, и госпожа Мазур может идти домой.

Татьяна перевела.

– Шо он там сибе напридумывал? – опять возмутилась Софья Марковна. – Он не думает за миня. Я, что ли, тута паравоз ? Туды-сюды и обратно. Щас я ему поговорю. Набери мне сына!

Таня едва успевала переводить.

– Welche Telefonnummer? – спросила Моника.

– Щас найду, – видимо, это клиентка поняла без перевода. – А може, вспомню. Мать так долго тута ждала. Успела и забыть. А что ви зря миня напрягаете? Возьмите да нажмите на повтор. Мине вас нада еще дрессировать. Ногти отрастили да накрасили, а куда тыкать, в детсаде вас не научили.

Моника успела найти в картотеке номер господина Мазура и быстро ему позвонила. Их не успели еще соединить, а Софья Марковна уже выхватила из рук рецепционистки трубку.

– Фима, але! Фимочка!? Ты миня хорошо слышишь? Ага, значит, хорошо. Мине показалось странным, что ты наш поход к психиатру от миня утаил. Думал, мама дура?! Я, может, и молчу. Много молчу. А читать давно научилась. И немецкими буквами тожа. А что не поняла, додумала. Зачем же ты родную грудь? Ты забыл, откуда тебя молоком кормили? Зачем мать свою да в психушку? Фима-а, Ефим… блин… ну де ты, машина на ножках?! Мама же думает за тибя. Ну мы же опоздаем к дохтуру! Тута все переживают. Сам должен понимать, что время – деньги. У врачей вааще на вес золота. И мама уже вся на измене. Синочек, а скажи любимой мамочке по секрету, вот этот слегка молодой человек, который был с тобой на прошлой неделе … он женат или как? А то я только шо познакомилась с ангелом Танечкой. Работает в медицине, прям таки видная. Так мы можем их, если что… познакомить. Ну, так… ненавязчиво. Када он до нас у гости, а там… например… мине плохо будет… Мы и позовем врача Таню… А? Ну тока, ты же знаешь. Если он, конечно, не женат. Мы же приличные люди. Что? Конечно, я узнаю. Да и шо, если замужняя? Тот муж поди не стенка, можно подвинуть. Я их уже вместе вижу. Как ты сказал? Как его звать? Артем! Татьяна и Артем… Звучит. Давай быстрее. Как не получается? А кто миня назад повезет? Мои ноги тоже не казенные. А твоя работа не волк, не сбежит. Скажи, сколько маме лет? И нада ее гонять по городу? Как я тебя терплю? Не проси за бога. Он все видит. Он у нас с тобой, видимо, разные. Дома доразгавариваем. Целую. Не очень. Маму тут нервируют.

Софья Марковна попрощалась с сыном, аккуратно положила телефонную трубку на место и почему-то радостно посмотрела на застывших сотрудниц приемной.

– И шо теперичи?

– Мы запишем вас первыми на сентябрь, – поспешила заверить клиента Татьяна. – Сразу после каникул.

В тот момент она даже не подумала, что полезла не в свое дело. Откуда было техничке знать, когда теперь востребованный психотерапевт сможет принять семью Мазур? У доктора запись на прием шла месяцы вперед.

– Щас! – спокойно ответила Софья Марковна и направилась в сторону двери кабинета психотерапевта. – Мой сына заплатил, мама воспользуется. Где тута ваш дохтур? Запускайте.

– Господин Шнайдер вообще не знает русский, – воскликнула Моника, пытаясь преградить своевольной клиентке путь.

– Я вас умоляю. Оно им надо? Тута разговор будет за меня. А тетя Софа сибя знает. Нового мине уже никто не скажет. А как по мне, так я сама еще психиатра научить магу. Мне лишь бы побалакать. А Танечка ему все и переведет.

– Молчать! – неожиданно, на пределах срыва выкрикнула Моника. Ее голос прозвучал как выстрел.

В приемной снова воцарилась привычная тишина.

– Мне надо с доктором поговорить, – сказала Моника и скрылась за дверью.

– Ты не позволяй ей так с тобой обращаться, – шепотом посоветовала Софья Марковна. – И шо, шо она местная. Да поди еще моложе тебя.

Наверное, впервые в жизни Татьяне было нечего сказать…

Вскоре вернулась Моника и жестом предложила войти. Софья Марковна шагнула первой. Она немного задержалась в проеме двери, отстраненным взглядом обводя небольшой кабинет психотерапевта.

В хвойный цвет окрашенные стены, огромный письменный стол из темного дерева, кожаные кресло и кушетка создавали ощущение холода. И только дневной свет, проходя сквозь матовые шторы на огромном окне, высвечивал в центре помещения теплый, кремово-золотистого тона оазис.

Сидящего в дальнем углу кабинета врача невозможно было разглядеть. То, что он там находился, выдавали лишь отблески в круглых стеклах очков над темным столом.

Софья Марковна прошла без приглашения, скинула слегка растоптанные туфли на низких каблуках и со вздохами и кряхтением легла на кушетку. Лицом в сторону стола.

– Слишком аскетично для успешного врача, – проворчала она, укладываясь поудобнее. – Узко. Лежак жесткий, как то камни в моем мочевом.

Татьяна осталась стоять у дверей. Она настроила себя: из всего сказанного Софьей Марковной переводить только самое важное.

– Добрый день, господин доктор, – сложно понять, поздоровалась переводчица от своего имени или решила неправильно перевести ворчание клиента.

– Добро пожаловать, госпожа Мазур, – прозвучал приятный мужской голос. Доктор встал из-за стола и, подойдя к кушетке, протянул для приветствия руку. – Чувствуйте себя как дома. Расслабьтесь. Вам совершенно незачем волноваться.

Татьяна перевела.

– Вот что за люди, – снова заговорила Софья Марковна. – Им хлеба не давай. Наврут тибе короб. Говорили, что у психиатра двойной пол. Типа фальшивый. Наступишь и провалишься. Очнешся уже с повязанными ручонками.

Посмотрев в сторону Татьяны, доктор Шнайдер потребовал перевести.

– Она сказала. Ну слышала, – немного сбивчиво переводила помощница, – что в кабинетах психотерапевтов двойные полы.

– Да, – сухо согласился доктор и вернулся на свое место. Уже за столом добавил: – Очень старый анекдот. Попросите госпожу Мазур рассказать нам о себе. Подробно. В деталях скрываются причины.

– А шо тут разговаривать особо? – не дослушав до конца перевод, перебила Софья Марковна. – Дохтур, не начинайте. Я знаю все, шо вы можете мине сказать. Я вам еще забольше скажу. Тута все больные. А шо вы до миня приципилися? Так это непонятно. Немцы, как те рыбы, все молчат. Плакаты повешают играть детям зарешено. У них даже дети говорят, когда им на то разрешают. А тибе громко нигде не скажи. Мине уже не напастись на них моих пардонов. Миллион в день. Еще, кажись, и ни общалась, а язык к вечеру болит. Энтшульдиген мих! Энтшульдиген! Тоска зеленая в этой неметчине. Куры они все тут. И солнышко в Германии еще не опустилось, так евойные жильцы уже на жердочке спят. Доктор, посоветуйте мне такое-этакое, для души и против правильных соседей. А шо это вы тама все время пишете? Танечка, узнай ради Софьи Марковны.

– Я делаю пометки, – пояснил психотерапевт. – Основные моменты того, что вас особенно беспокоит. Каждый пункт рассмотрим и обговорим позже, по отдельности.

– А у вас получится? Шо ви таким мелким почерком строчите? Так это ж апосля невозможно станет прочитать.

– Не переживайте, госпожа Мазур, я смогу прочесть.

– А я?

– А вам это не надо.

– А вам нада? Ви точно врач? Просто запомнить не получается?

– Мне так удобнее.

– Это врачебная тайна? У всех медиков такой непонятный почерк.

– Пожалуйста, не будем отвлекаться!

– Я вас умоляю. Как сказал наш великий Жванецкий: «Ты еще не все взял от этой жизни». Погода у вас тута дрянь. Серость, льют как из ведра. Всегда холодно. Я даже больше скажу: у вас тута полный холодец с погодой!

Таня старалась дословно перевести все это на немецкий. Доктор невозмутимо слушал. Не перебивал. Продолжал делать пометки в своем блокноте.

На каком-то моменте сеанса Софья Марковна перешла на Таню и устроила ей допрос: откуда родом, как давно эмигрировала и почему?

– Отвечайте, – улыбнувшись, добродушно разрешил хозяин врачебного кабинета. – Очень важно дать пациенту возможность выговориться, излить свою душу…

– Господин доктор, вы, наверное, хотели сказать «клиенту»? – осмелилась поправить своего работодателя помощница. Доктор Шнайдер не ответил.

Прошло более полутора часов. В основном говорила Софья Марковна. Не всегда можно было понять, где она ругала, а где возносила к небесам своего единственного сына.

– Ви должны понимать, он как успешный бизнесмен возится с рестораном и дискотекой как курица с яйцом. Целую вечность. А родной маме нуль внимания.

– Мне кажется, Софья Марковна, вам надо почаще приезжать в Лангвассер. У нас там очень много русских. Вам будет с кем на родном языке пообщаться, – посоветовала Татьяна. – А ваш сын пусть спокойно занимается любимым делом.

Услышав знакомое наименование окраины Нюрнберга, доктор Шнайдер попросил перевести последние предложения дословно.

– Татьяна, а у вас талант психолога от бога. Вы быстро учитесь, – шутя, похвалил он помощницу и, уже обращаясь к Софье Марковне, сказал: – К сожалению, время нашего с вами собеседования подошло к концу. Госпожа Мазур, я обязательно постараюсь вам помочь. Запишитесь еще на сеанс, а лучше на два…

– Я таки первой после каникул к вам приду, – на полном серьезе пообещала Софья Марковна.

***

В первый же день после летних каникул Татьяна уволилась. В приемной психотерапевта недоумевали. Моника стала извиняться за то, что, наверное, чересчур была требовательной к помощнице. Доктор Шнайдер даже предложил незначительное повышение зарплаты. Присутствовавшая при разговоре Софья Марковна возмутилась:

– Довели человека! Шо вам она плахого сделала? А шо тама есть, шо слушать? Недолюбливаете вы наших. Я тоже ухожу. Ноги моего сына у вас больше не ступит.

Татьяна попыталась всех успокоить и соврала:

– У меня близкий человек сильно заболел. Улетаю в Россию на неопределенный срок.

В неправде была доля правды. Татьяна действительно приобрела российскую визу и билет до Оренбурга. Но никого из родных и близких у нее там давно уже не было…

Татьяна не узнала Оренбург. Для нее он стал хуже. В памяти невольно всплывали картины из счастливой юности, где проспекты были и шире, и зеленее. Горожане раньше не боялись переходить улицы в любом угодном месте. Ведь редко когда проезжал одинокий автомобиль. И воздух был чище. Солнце тогда светило ярче, а теплый степной ветерок нежно ласкал юное девичье лицо.

В день ее приезда шел дождь со снегом. Дул шквальный ветер. И это в середине сентября! Перрон железнодорожного вокзала оказался заставлен многочисленными и разношерстными киосками. Некоторые из них нельзя даже так назвать. Это были огромные ящики, сколоченные из неотесанных досок. То же самое на всех городских улицах. Казалось, что некогда находящийся на окраине Оренбурга небольшой базар, его в народе называли толкучкой, на неимоверно сильных дрожжах поднялся и заполонил каждый уголок некогда спокойного городишка.

На вокзале Татьяну никто не встречал. У нее в городе остался один-единственный знакомый человек. В далекие семидесятые заведующая паспортным столом была постоянной гостьей ресторана, где тогда работала Таня. И только Танечка имела привилегию обслуживать столик в укромном уголке зала, за которым восседала молодящаяся важная паспортистка со своим юным ухажером. В то время она строго-настрого запретила официантке называть ее по имени. Видимо, желала оставаться инкогнито.

Каким-то чудом у Тани сохранился домашний адрес заведующей паспортным столом. Она из Германии написала ей письмо. Паспортистка ответила, и женщины договорились встретиться.

Татьяна хотела было взять такси, но цены показались ей баснословными. В сотни раз дороже, чем она платила раньше. Пришлось ловить попутку.

Нужный дом, старая сталинка, находился на улице Советская. В ее южной пешеходной части. Рукой подать до Пушкинского бульвара и памятника летчику Чкалову. По соседству с набережной реки Урал и городским пляжем.

Дверь открыла пожилая хозяйка квартиры. Вся в черном. С собранными, окрашенными в каштановый цвет волосами и узкими очками на кончике носа, она слегка прищурилась, силясь разглядеть гостью. Если раньше Татьяне казалось, что паспортистка была очень высокой, можно даже сказать массивной, женщиной, то сейчас перед ней стоял просто приземистый человек.

– А вот и я. Здравствуйте, Алла Моисеевна.

– Танечка, а ты совсем не изменилась. Что же это мы все в дверях? Ты проходи. Небось промокла в такую погоду-то, – засуетилась хозяйка.

Гостья переступила порог и сразу поняла, почему бывшая заведующая паспортным столом показалась низкой. В квартире были высоченные потолки. Более трех метров. С лепниной. Здесь каждый чувствовал себя карликом. Громоздкая деревянная мебель из махагони и стоящая в центре помещения широкая банкетка тоже казались тут игрушечными. Дубовый паркет, много хрусталя, зеркала занавешены.

– У вас горе? – сочувственным голос спросила гостья.

– На днях похоронила мужа.

– Примите мои соболезнования.

– Спасибо. Чемодан вот сюда поставь.

– Чем-то болел?

– Убили. Он же у меня долгие годы был начальником городского отделения милиции. Вышел в отставку. Но, видимо, кто-то из отпетых рецидивистов не забыл и не простил ему. Подкараулили, когда он прогуливался вдоль городского пляжа, и средь бела дня застрелили. Прям на людях. Пройдем на кухню, сейчас чайник поставлю.

– О боже! И что говорят в милиции? Задержали убийцу?

– Откуда там?! Есть подозрение, что некоторые из бывших коллег моего мужа тоже в этом замешаны. Наверняка имеются люди, которым он мог перейти дорогу, по карьерной лестнице обошел. Ты надолго?

– Как получится. Сегодня переночую в гостинице, а потом буду искать съемную комнату.

– Не придумывай. Останешься здесь. Места у меня тут много, даже страшно бывает одной. Как в глубоком ущелье.

Уже за чаем, сидя в отдельной просторной комнате за огромным столом с двенадцатью стульями, Татьяна поведала Алле Моисеевне цель своего приезда,

– Планирую переобучиться на психолога.

– Диплом врача решила купить? – от этой идеи даже повеселела хозяйка квартиры.

– Да нет, – оправдывалась Татьяна. – Я действительно готова посещать ускоренные курсы. То, что они платными будут, тут у меня проблем нет.

– Танечка, не юли. Мы все свои и взрослые люди. Курсы ты могла бы и в своей Германии посещать. Ставь цель конкретнее. Тебе нужен диплом психиатра?

– Психолога.

– Какая разница?

– В отличие от психиатра и психотерапевта психолог не занимается лечением больных, не имеет право выписывать медикаменты. Он только выслушивает клиентов, что-то там анализирует и потом рекомендует, как себя вести.

– Короче, шарлатанство. Как у цыганки на базаре.

– Нашим русским в Германии нелегко…

– Так мы же тебя немкой оформляли, – перебила Алла Моисеевна.

– Нас там всех считают русскими: советских немцев, евреев, прибалтийцев и даже беженцев из Чечни. Всех, кто говорит на русском. Так вот, стресс эмиграции и полная изоляция в чужой стране действуют людям на психику.

– А что, водку у вас не продают? Я со своими проблемами беру поллитровку и шагом марш к соседке.

– В том то и дело, что в Германии так не принято. Люди живут разобщенно. У каждого свои проблемы и страхи. Боятся и стесняются. Вдруг друзья или соседи подумают, что ты неудачник. Практически друг с другом не общаются. Все проблемы носят в себе. А это неправильно.

– Так ты решила стать этой отдушиной? Значит, тебе должны будут приносить бутылку?

– Типа того. Хочу открыть свой Heilpraktiker-кабинет. Это альтернативно практикующий врач. Скорее социальное, чем медицинское учреждение. Конечно же, за деньги. Работать через медицинскую страховку я не смогу, да и не собираюсь. Только наличный расчет.

– И думаешь, бабло попрет?

– Нашего люду там много. И среди них распространено мнение, что в Германии не обойтись без психолога. А у немецких врачей дорого, или по страховке месяцы вперед в очередь записываться надо. К тому же не все владеют немецким языком. У меня должно получиться. Я дополнительно поступлю на курсы, буду заочно учиться и посещать всевозможные семинары. Совершенствоваться станем в процессе. Главное – начать!

– Ну, дай то бог. Помогу тебе чем смогу. Надо понимать, что я ведь давно уже не при деле. Так сказать, списанный человек. Но если даже и не имею прямых связей, то помню и знаю, где их найти. В принципе, сегодня в нашей стране можно абсолютно все купить. Но на кого нарвешься. Могут просто обвести и ограбить. А то и прибьют. Человеческой жизни грош цена стала…

Карибская мечта

Лучезарное солнце не скупилось на яркий свет. Сияло праздно. Заметно припекало и почти ослепляло. Его лучи легко пронзали темные стекла солнечных очков.

На чистом лазурном небе не было видно ни одного даже самого маленького облачка.

Голубой небосклон сливался с лазоревой водой. Гладкой бирюзой переливалось и слегка волновалось ласково-игривое море. Создавалось впечатление, что ты качаешься на его волнах. Ощущение качки было настолько явным, что невольно кружилась голова. Широкое водное пространство отражало глянцевые блики небесного светила и тоже ощутимо слепило.

Вдали маячили и гулко кричали белокрылые чайки. Они кружили над белоснежной парочкой стоящих на якоре яхты и одномачтового катера.

Благоприятно веял легкий ветерок. Ленивая волна тихонько набегала на песчаный берег. Она слегка пенилась. Прозрачная вода была чиста как стекло. Можно было легко рассмотреть стайку мелькающих туда-сюда разноцветных рыбешек.

В кристальной воде мелькнула тень. Множество мальков стремительно бросилось в разные стороны. Не сразу заметной в бирюзовой глубине проплыла метровой величины зеленая черепаха. Ее мощный панцирь был из щитков болотного оттенка с присутствием неровных пятен желтого цвета. Она забавно дергала небольшими, но широкими лапами. Каждые пару минут животное появлялось на поверхности воды, чтобы запастись свежим глотком воздуха.

В обе стороны, насколько хватало взгляда, тянулся песчаный пляж. Мучнистый песок тоже ослеплял своей белизной. Широкий белый берег обручем окаймлял главный и самый большой остров кораллового архипелага Лос-Рокес. Пассажиры приземляющегося в эту минуту моноплана «Сессны» из иллюминаторов десятиместной кабины могли наблюдать, как в центре Гран-Роке на сотни метров в высоту вздымался остроконечный пик потухшего вулкана, окруженный густыми мангровыми зарослями и кронами плотно растущих кокосовых пальм.

В их широких светло-зеленых верхушках прятались заветные плоды кокоса. Там же гнездились дикие разноцветные попугаи.

Длинный деревянный мостик тянулся в открытое море. На самом его краю находилась бамбуковая хижина, крытая пальмовыми ветвями, и пара столиков под пляжными зонтиками. На стульчиках сидели немногочисленные туристы. Они пили пиво и коктейли.

В тени высоких пальм стояло несколько шезлонгов. На крайних из них, нежась под лучами карибского солнца, загорали двое парней. Всякий, кто видел этих молодых людей вместе, невольно отмечал, насколько разительно они отличаются друг от друга.

Тот, что постарше, был худощав и невысок, с рыжими коротко стриженными волосами. Он напоминал простого деревенского юношу из обычной крестьянской семьи. Вытянутое лицо не имело приятных черт: нос картошкой, узкие губы и острый подбородок, покрытый редкими волосиками неухоженной щетины. Все открытые части его тела были усыпаны крупными и мелкими веснушками темно-желтого цвета рябины.

Тот, что помоложе, походил на заядлого серфера, проведшего всю свою жизнь на побережье: загорелый и мускулистый, поджарый, с широкими плечами, с копной длинных и кудрявых светло-русых волос. На его смуглом, как у метиса, лице с ямочками на щеках сверкала блестящая улыбка калифорнийского серфера из рекламы энергетических напитков.

Глаза красавца были спрятаны за стеклами солнечных очков. Но было и так понятно, что он уже долго с интересом рассматривает соседей справа.

Там, чуть поодаль, под другой пальмой и тоже на шезлонге лежала пышных форм седая женщина. Она даже не удосужилась снять с себя объемное и пестрое платье. Ее лицо прикрывала широкая фетровая шляпка.

Рядом с ней, сидя на песке и прислонившись спиной к стволу пальмы, читала книгу смуглая девушка. Ее кожа была цвета светлого шоколада. Из легкой ткани белый купальник плотно облегал стройный стан и высокую грудь. Написанное в книге, должно быть, ее веселило, и она порой мило улыбалась. Шикарные с агатовым отблеском черные волосы слегка развевались от берегового бриза.

– И как долго ты собираешься пялиться на нее? – голос парня с деревенской внешностью оказался странно высоким. Он говорил на немецком. – Иди и познакомься!

– А как ты это себе представляешь, Сёба? – почему-то на русском ответил ему метис. – Что я ей скажу? И главное, на каком языке?

– Да, Ник, к сожалению, иврит мы не изучаем.

– При чем это?

– Ты что, не видишь? У мамы и дочки на шее золотые цепочки с кулоном в виде звезды Давида.

– Теперь вижу.

– Но не переживай, они точно не из Израиля. Очень далеко отсюда. Скорее из США. А ты английским в совершенстве владеешь. Только не говори им, что ты немец. Сам понимаешь, евреи нас не могут любить. Лучше сразу признайся, что ты русский…

– Частично даже казах…

Пора представить наших героев. Николаус Шмидт, по прозвищу Ник, в начале декабря отпраздновал свой двадцать первый день рождения. Щедрые родители подарили ему двухнедельный отпуск в Республике Доминикана. Карибский остров популярен среди европейских отдыхающих. Он славится своими красочными пляжами. На новогодние праздники туристам гарантируют купальную погоду.

Мать Татьяна настояла, чтобы отец Виктор купил сыну поездку на две персоны. Она надеялась, что девушка их сына не устоит перед такой заманчивой возможностью и наконец-то, хотя бы на отпускных фотографиях, покажется им на глаза.

Но Николаус не обманывал своих родителей. У него действительно еще не было подруги. После тринадцати лет средней школы он сразу поступил в технический университет и снова полностью окунулся в учебу. Ему практически не хватало времени на дискотеки и подобные вечеринки, где обычно знакомятся молодые люди. А среди сокурсниц он не замечал особо привлекательных особ.

Подарок родителей обрадовал, но в то же время и озадачил. Николаусу не хотелось просто так выбрасывать на ветер половину уплаченных за путешествие денег, и он решил найти попутчика. Им должен был быть более-менее знакомый и надежный человек, близкий по интересам, с которым можно не только пиво выпить, но и что-то интересное предпринять.

Но увы, Николаус очень скоро осознал, что таких друзей у него нет. По принципу «хуже уже не будет» он предложил поездку самому незнакомому из всех однокурсников. Им оказался рыжий Себастьян Кирше, который объявился в их группе нежданно и не так давно. Новичок пришел на занятия месяц спустя после начала третьего семестра.

Так как он выглядел намного старше, сокурсники единогласно решили, что Себастьян многократный второгодник. За глаза его прозвали «деревенская вишенка». Во-первых, потому, что у немцев «кирше» зовется ягода вишня. А деревенская – из-за того, что новичок по телефону часто разговаривал на ужасном баварском диалекте. Надо понимать, что это язык первых германских, так называемых кельтских, народностей. Мягкий и певучий Boarisch является антиподом резко звучащего немецкого языка. В современной Германии на нем разговаривают лишь в отдаленных деревнях южной части страны, в основном в ее горной местности.

Но очень скоро «деревенская вишенка» сильно ошеломил сокурсников и утер им всем нос. День воссоединения Германии их группа решила отметить на острове Мальорка. Николаус тогда не смог отказаться от поездки.

– Ты немец или кто? – конкретно спросил староста группы. – Пренебрегаешь государственным праздником? Подумай, какую характеристику я тебе потом напишу.

Пришлось лететь. Это был чисто увеселительный суточный студенческий трип: двухчасовой полет на испанский остров, шаттл-бус из аэропорта в прибрежный развлекательный центр Ballermann, пьянка до упада и тот же обратный путь. Но не обошлось без неприятностей и инцидента. У одной студентки украли или она сама потеряла свою сумочку. А там документы, деньги и обратный билет. Обратились в полицию. Тут-то Себастьян и зарекомендовал себя как переводчик, в совершенстве владеющий испанским языком.

В отпуске на испаноговорящем острове Доминикана Себастьян обязательно пригодится, был уверен Николаус, выбирая себе попутчика.

А еще оказалось, что невзрачный новенький знал русский язык. Однажды Николаус услышал, как он разговаривал с москвичкой, учившейся в институте по международному обмену. Его тогда развеселило, что девушка назвала Себастьяна сокращенно «Сёба».

– Да ты впрямь чудо в перьях, – не удержался и подошел к беседовавшим Николаус. – Настоящий полиглот!

– Простите меня, я не волшебник, я только учусь, – отшутился Сёба, цитируя известную цитату из фильма «Золушка». Чувствовалось, что он знает русский язык не понаслышке.

Идея провести новогодние каникулы на пляже теплого Карибского моря по-настоящему обрадовала Себастьяна. Его абсолютно не удивила высокая цена поездки. Единственное, с чем он категорически не согласился, так это с Доминиканской Республикой.

– Я там уже был. Ничего приятного. Остров расположен на стыке теплого закрытого Карибского моря и холодного бушующего Атлантического океана. Там часто случаются ужасные торнадо. Пляжи так себе, нередко завалены непонятными водорослями и горами пластиковых отходов цивилизации. Отели огорожены колючей проволокой. Все под охраной. Территорию не рекомендуют покидать. Я из любопытства все равно сбежал. В ближайщей деревне, на входе в магазинчик и забегаловку, висят огромные плакаты красной краской крест-накрест зачеркнутого пистолета. Типа, с оружием не заходи!

– И что теперь? – разочарованию Николауса, казалось, не было предела. – Прикажешь мне забыть жаркий новогодний отпуск?

– Ни в коем случае! Мы поменяем. Полетим на Карибы, но только не на Доминикану, а в Венесуэлу. Я давно хотел побывать в национальном парке архипелаг Лос-Рокес. Там действительно должен быть настоящий рай на земле…

Смуглая девушка отложила книгу и на цыпочках, стараясь не разбудить задремавшую маму, пошла на берег. Из-под одного из шезлонгов вылезла и последовала за ней небольшая собачка.

От любопытства Ник приподнялся на локти и опустил на край носа свои солнечные очки. Теперь он разглядел, что это был совсем еще щенок.

Девушка хотела было войти в море, но песик стал громко лаять. Ей пришлось вернуться, чтобы его успокоить. Она опустилась на колени и стала гладить беспризорника по взъерошенной лисьего цвета шерсти и чесать у него за кроличьими вислыми ушами. От неописуемого удовольствия дворняга завалилась на бок, а потом и вовсе перевернулась на спину. Задрав ножки вверх, кутенок пытался укусить гладящую его девичью руку. Когда-то это ему удалось. Звонко вскрикнув, девушка отпрянула. А затем вскочила на ноги и, задорно смеясь, побежала прочь вдоль кромки набегающих волн. Из-под ее светлых пяток веером вылетал и тут же фонтаном рассыпался белоснежный песок.

Песик рванул ей вслед. Барбос заливался восторженным лаем, пытаясь догнать красавицу.

Девушка бегала по пляжу небольшими кругами. Она то бросалась в воду, то убегала от щенка по суши.

– Вот она, настоящая амазонка! – даже присвистнул от восхищения Ник.

– Говорю же тебе – не теряй зря времени, – по-дружески посоветовал Себастьян. – Кстати, ты уже позвонил своим домой?

– Откуда?! В нашей халабуде нет интернета. И телевизора, кстати, тоже. Сёба, как ты вообще выбирал здесь гостиницу? По каким критериям?

– Забронировал что было свободным. Тут же вообще нет отелей. Просто местные рыбаки сдают туристам частные комнаты.

– Хорошо, что я своей маме не рассказал, на что мы поменяли ее подарок.

– Ну и дурак. Нельзя обманывать родителей. Твоя мама, Татьяна Юрьевна, наверняка бы тебя поняла. Обещай, что сегодня же ей правду расскажешь. Она поди волнуется.

– Да говорю же тебе, бестолочь, нет тут вайфая. Я узнал об этом сразу, когда мы приземлились. На пограничном паспортном контроле спросил.

– Не переживай. Для своих имеется интернет. Мне рыбачка при заезде по секрету рассказала. Пароль у коменданта гарнизона.

– И как ты собираешься его заполучить? Штурмом возьмем их бастилию?

– К чему такая агрессивность? Мы же люди. Комендант тоже человек. Будет у тебя вечером связь с цивилизацией. С меня бутылка рома и твои пятьдесят долларов.

– Думаешь, получится?

– Любезный друг! Здесь такие расценки. Учи языки. Всегда поможет. Отпуск – это не только позагорать. Смотри, твою богиню увела мамаша.

Ник резко обернулся в знакомую ему сторону. И действительно, соседей там уже не было. Женские силуэты степенно удалялись.

– А что они так рано ушли? – чувствовалась досада в голосе Николауса. – Время только полдень.

– Ну правильно! Они на обед.

– А мы?

– А наш полдник с собой, – Себастьян показал пальцем на ярко-желтого цвета пляжный бокс из грубой пластмассы. – У нас с тобой экономкласс.

Внутри под слоем достаточно крупных кусков битого льда находились две пластиковые дозы с салатом из макарон, отваренной моркови, зеленого горошка и чересчур обильно заправленного майонезом. Толстым слоем алюминиевой фольги оказалась завернута целиком зажаренная рыба. Две литровые пластиковые бутылки воды. Каждая полтора литра. Четыре маленькие дозы пива. Два банана. Одноразовые пластиковые стаканчики. Пластмассовые ножи и вилки.

– Негусто, – разочарованно произнес Николаус.

– За добавкой надо лезть на пальму, – Сёба показал вверх.

Не очень-то и высоко в густой кроне молодой пальмы висели грозившие упасть кокосы. Ник невольно отодвинулся от ствола вместе с шезлонгом.

– А вдоль берега в воде пасутся настоящие деликатесы, – сказал Себастьян и почему-то подмигнул. В руке он держал складной швейцарский нож. – Это не приветствуется. Туристам вообще запрещено. Но мы с тобой обязательно попробуем. Пошли купаться.

Солнце стояло в зените. Покинув тень широких листьев пальмы, туристы из Германии в полной мере почувствовали жгучую силу его полуденных лучей. Буквально раскаленный на солнцепеке песок страшно обжигал ступни и кусал за лодыжки. Какими-то непонятными рывками Себастьян и Николаус в десяток отчаянных широких прыжков, на цыпочках преодолели открытый участок пляжа между шезлонгами и пенистым белым береговым прибоем. Стоя по колено в воде, парни нервно переставляли ноги, явно наслаждаясь водной прохладой. Мокрый бархатный песок приятно массировал обожженные голые стопы.

Вблизи берега в необыкновенно кристальной воде оживленно мелькали разноцветные рыбки. Песчаное дно было усыпано наполовину измельченными створками ракушек реснитчатых кардиумов и известковой макомы, а также многочисленными белыми фрагментами обломанных кораллов. Их замысловатые формы напоминали куриную лапку, крестик, самолет, снежинку или кустик карликового растения. Виднелись многокрасочные и причудливых форм раковины тигровой ципреи и рапана. Недалеко друг от друга лежали морские звезды размером с тарелку. Разных раскрасок: от кардинального пурпурного до царского золотого цветов. То там, то здесь торчали одинокие полипы морских анемон.

Николаус завороженно рассматривал весь этот прибрежный подводный мир.

Его компаньона Себастьяна это, видимо, уже не интересовало. Рыжий мужчина в широкополой потрепанной соломенной шляпе не спеша брел по мелководью. Низко склонившись над поверхностью воды, он пытался что-то разглядеть среди обособленно, полянкой растущих голубовато-зеленых водорослей.

– Ты что ищешь? – спросил догнавший его Ник.

– Конча маре, – не оглядываясь, ответил Сёба.

– Думаешь, что я тебя понял?

– Стромбус лабиатус пинк.

– Во-во, прям с языка у меня сорвал. Ты, Сёба, стебаешься?

– А это уже и для меня новое, – от любопытства даже выпрямился Себастьян. – Что на русском означает? Неужели производное от моей клички?

– Типа, издеваешься, смеешься надо мной.

– Надо запомнить. А я ищу королевскую морскую ракушку. Чтоб ты представлял – два килограмма весом, – для наглядности Себастьян развел в стороны ладони рук так, что в образовавшемся промежутке легко бы уместился футбольный мяч.

– Разве такие бывают? – Николаус с сомнением пожал плечами и сделал шаг вперед. В тот же момент он громко вскрикнул от боли и, не удержавшись на ногах, упал на бок. – Scheise! На что я там наступил?

Себастьян уже стоял на коленях и обеими руками ощупывал поросшее водорослями дно. В какой-то момент его глаза засияли, а губы расплылись в широкой довольной улыбке.

– Нашел! – торжественно прокричал рыжий в шляпе и победоносно поднял над головой огромную ракушку.

Верхняя часть домика морского моллюска имела десяток острых граней и густо заросла водорослями. Вот почему Николаус ее и не заметил в мелководье. Плоское светлое перламутровое брюхо королевской раковины сияло разводами всех цветов радуги.

Себастьян тут же снял с себя соломенную шляпу и прикрыл огромную ракушку. Прижал к груди и, посмотрев по сторонам, двинулся на берег. Николаус молча поспешил за ним вслед.

Усевшись на шезлонг и пряча завернутую в полотенце раковину между ног, Себастьян открыл складной нож. Оглянулся, не наблюдает ли за ними кто из посторонних, острым концом лезвия ножа стал ковырять между швом острого зародышевого улиткообразного завитка. Ему пришлось сильно попотеть, прежде чем он смог разъединить створки морской раковины.

Полностью засунув лезвие ножа внутрь, новоиспеченный браконьер стал там что-то надрезать. И у него, видимо, получилось. В какой-то момент из раковины выскользнула увесистая тушка моллюска.

– Держи, – Сёба протянул Нику пустую раковину.

– Зачем? Могу ее взять с собой в Германию?

– Дурак, что ли? Ни в коем случае! Если найдут в багаже, то оштрафуют. Так, что мало не покажется.

– А зачем тогда мне подсовываешь?

– Отнеси туда, где нашли. Только незаметно…

Когда Николаус вернулся из моря к шезлонгам, нарезанное тонкими дольками белое мясо моллюска уже репрезентативно красовалось на пластмассовых крышках от доз с салатом. Рядом лежали две небольшие половинки выжатого зеленого лимона.

– Ни соли, ни других приправ, – со знанием дела пояснил Себастьян. – Лимон, и только лимон. Попробуй! Ты ешь такое первый и, может быть, единственный раз! Я совершил это злодейство в знак нашего знакомства и, надеюсь, дружбы. Другие обычно в таких случаях пьют шампанское или клянутся на крови. Так сказать, чтоб навсегда запомнилось.

Нерешительно, но Николаус все же взял кусочек. Он хотел это сделать пластиковой вилкой, но тугая сырая масса моллюска не поддавалась. Пришлось взять пальцами. Мясо ракушки оказалось упругим, эластичным, но не резиновым. Наподобие куриной грудинки. Оно легко откусывалось. Рыбой вообще не пахло. Николаусу понравился вкус. Он долго искал, с чем бы его сравнить и как описать. Нежный и пресный, чуть горьковатый и в то же время слегка сладковатый вкус. Можно было почувствовать освежающую кофейную горчинку и своеобразную ореховую интенсивность.

– Ну и как? На что похоже? – поинтересовался Сёба.

– Знаешь картофель? – как бы не в тему задал вопрос Ник.

– Естественно. А он при чем?

– Так вот, у твоей ракушки совсем другой вкус.

Звонкий мужской смех раздался над пустым карибским пляжем.

– Стебаешься, – улыбаясь во весь рот, Себастьян пригрозил пальцем хохочущему Нику. – Открывай пиво, обмоем наше знакомство.

Ник потянулся к пляжному желтому боксу и впервые заметил, что их окружила многочисленная стайка черных, зеленых и серых ящериц.

– Тут, наверное, еще и змеи, скорпионы, тарантулы водятся, – с опаской оглянулся Николаус.

– Ты совсем не разбираешься во флоре. На острове, где так много ящериц, ничего из того, что ты сейчас перечислил, не может и быть, – убежденно успокоил его друг. – Ящерицы слишком легкая добыча. А, как ты видишь, их здесь уйма. Значит, никто им не угрожает.

– Слушай, Сёба, давно хотел спросить. Вот ты такой умный и правильный. А почему ты до сих пор институт не закончил? По годкам-то тебе пора иметь диплом.

– Мне всего лишь двадцать семь.

– А что ты так поздно решил учиться?

– Да нет, я поступил сразу после школы.

– И? Сколько раз оставался на второй год?

– В смысле?

– Сколько переходных экзаменов ты не смог сдать?

– Экзамены тут ни при чем. Я просто несколько раз, в общей сложности почти шесть семестров, брал студенческий отпуск.

– А зачем? Разве так можно?

– У меня получилось. Мне требовалось время на подумать. Разобраться, что в жизни важнее и что меня действительно интересует. Будущее себе выбрать. Мир посмотреть. Объехал много стран. Работал на крокодильей ферме в Австралии. Был волонтером в бразильском Гринписе. Спасали там джунгли от повальной вырубки. Потом на Кубе прожил шесть месяцев. Надеялся непосредственно в контакте понять, чем дышит народ, строящий социализм. Сейчас это единственный и, может быть, последний остров революции в океане капитализма. Народ очень общительный. Там я и свой испанский конкретно подтянул.

– А где ты так хорошо русский выучил? – перебил говорящего Николаус.

– В Сибири. Почти год на лесоповале.

– За что? – от недоумения Ник даже снял с глаз солнечные очки. – Как же тебя угораздило?

– Да я стебусь, – широко улыбнулся Сёба. – По студенческому обмену. В Екатеринбурге. Мне кажется, что я хотел бы в России жить.

– Во как!

– Там жизнь и люди настоящие, непридуманные. Да, порой безалаберные, конфликтуют с законом. Но в нужный момент, при необходимости большинство поступает правильно. По неписаным принципам души и совести.

– А почему ты тогда в Германию вернулся?

– У меня там родители. Да и институт надо было закончить. Вот получу диплом. Продам свою долю семейного бизнеса и на вырученные деньги куплю где-нибудь в России пару гектаров земли. Стану хлеб выращивать и скот разводить.

– Как-то скучно звучит.

– А давай вместе уедем?! По соседству построим фермерские хозяйства.

– Ты соображай, что говоришь. Что о нас люди могут подумать? Меня и так вон мама может не понять. Мне поездку на двоих с девушкой подарили, а я тебя с собой взял.

– Так надо прямо объяснить Татьяне Юрьевне, что у тебя еще нет подруги. Хотя пора бы уже и завести.

– Так и у тебя тоже нету.

– Я в России себе найду. Мне русские женщины больше нравятся.

– Ты это сейчас серьезно или тоже стебаешься?

– Серьезнее не бывает. Это моя мечта и цель.

– А не легче ли было тебе свой бизнес у нас в Германии открыть? Продолжить отцовское дело. У вас там, кажется, несколько салонов по продаже автомобилей. Вот купишь рядом с одним из них земельку и будешь по выходным коровок да птичек разводить.

– Да нет. Меня общая ситуация в Германии не устраивает. Знаешь, я за мир и дружбу, но не сторонник этой мульти-культи-политики, когда мой народ специально чужеземцами разбавляют. Смотри, сколько арабских и африканских беженцев в страну завозят. Миллионами! Вместо того, чтобы помочь им на местах, на их родине создавать человеческие условия для жизни. Нет, зачем-то там войны устраивают, а людей к нам везут.

Немцев подменяют. У нас сейчас можно жить и работать, не зная немецкий язык. А вот без английского ни на какую работу не примут.

Нам вообще нельзя, ну не принято, чем-то типично немецким похвалиться. Сразу заклеймят фашистом. Боишься даже дедушку и бабушку упомянуть. Тут же спросят, были ли они на службе у Гитлера? Как долго это будет продолжаться?

Нас полностью лишили прошлого. Нам как народу стало нечем гордиться и не к чему больше стремиться. Нет у нас чисто своего, народного. Все больше и больше навязывается европейское. Ты ведь знаешь, что Конституцию Евросоюза все вступающие страны обсуждали, и народ должен был за или против проголосовать. А немцев никто не спросил. Нам по закону это нельзя. У нас ведь даже нет своей конституции! Только какой-то основной закон, придуманный и навязанный немцам после поражения во Второй мировой войне. Мы ведь единственная страна в ЕС, где жители не могут выбирать своего президента. По сути, у нас нет демократии. Мы не народ, а производители и налогоплательщики. У других европейцев паспорт или удостоверение личности, а у немцев всего лишь Personalausweis – идентификатор персонала. Мы просто и тупо обязаны кого-то обслуживать.

Я так не хочу жить. Не желаю моим детям подобного существования. Хотя и в плане детей немцы скоро закончатся. Вся система настроена против семьи. Многокомнатных квартир днем с огнем не сыскать. В объявлениях запрещено писать, что иностранцам квартира не сдается, а вот «исключительно бездетным» можно. А это уже ущемление не только прав одной нации или расы. Это дискриминация всего человечества, его потомков, его будущего! Яслей для грудных детей у нас вообще нет. По всей стране не хватает воспитателей и мест в детских садах. И это в одной из самых развитых стран?! Нет, тут что-то не так. Рекламу эмансипации и однополых браков круглосуточно показывают по центральному телевидению. Церковь вроде тоже заодно с ними. А то, что детские игровые площадки во дворах сносят и детям запрещено в парке играть с мячом, – это считается нормальным.

– А ты думаешь, что в России лучше? Мои родители, наоборот, оттуда сбежали. Наверняка не от хорошей жизни.

– Так когда это было? Советская система давно уже рухнула. Надеюсь, что и визы между нашими странами вот-вот отменят. Кстати, о русском прошлом. В России сейчас официально признают необоснованную жестокость революционного террора большевиков, культ Сталина, неоправданные жертвы репрессий. Об этом часто и открыто говорится в СМИ, на эту тему сняты десятки фильмов, сотни песен посвящены этим трагическим событиям. Но никто не заставляет русский народ вспарывать себе животы или вешаться. Им не навязывают коллективную ответственность. Ты понимаешь? За вождей народ там не в ответе. Почему же тогда немцы семьдесят лет спустя все еще должны расплачиваться за Гитлера и его свиту?

– Честно сказать, я никогда об этом не задумывался, – развел руками Николаус. – В школе нам такое не преподавали. С родителями дома тоже никогда не обсуждали.

– Но ведь это же неправильно. Согласись! Я не пытаюсь что-то там оправдать. Мне просто хочется гордиться своими родителями и одновременно быть частью чего-то общего и великого.

– Даже не знаю, что и сказать…

В этот момент вдоль берега плотным строем пролетала длинная цепочка огромных пеликанов. Их черные кончики крыльев размахом почти в два метра едва не касались морских волн. Пернатые рыболовы летели довольно низко, и в прозрачном воздухе можно было ясно различить их загнутые на спину шеи. На фоне прекрасного морского заката белое оперение птиц, казалось, окрашено в розовый цвет. Карибский день заканчивается рано. В шесть часов вечера уже темно…

***

Посада – гостиница на испанском, – в которой остановились Николаус и Себастьян, представляла собой одноэтажный рыбацкий домик, построенный из разношерстного подручного материала. Некоторые стены были выложены из больших серых цементных блоков. Другие – из красного кирпича или из деревянных щитов. Одна стена особенно удивляла. Она была из пустотелых стромбус лабиатус пинк. Ник не поленился и подсчитал: примерная поверхность в пять с половиной квадратных метров была выложена из ста девяноста шести больших ракушек.

– Сёба, погляди. А ты сегодня нас укорял из-за одной съеденной ракушки. Семья рыбака поди месяц ими питалась, чтобы стену возвести.

– До того, как здесь объявили национальный парк, среди мировой элиты и гурманов архипелаг славился своими ресторанами. Главными блюдами меню были карпаччо из этих моллюсков, черепаший суп и лангусты.

– Ты хотел сказать – лобстер, – поправил друга Ник.

– Я знаю, что говорю, – невозмутимо продолжил Себастьян. – У лобстеров огромные клешни, у лангустов их нет. Так вот, тут неподалеку есть довольно широкие мусорные острова, полностью, в десятки слоев состоящие из этих раковин. Благо, не успели всех до последнего съесть.

– Так ты был уже здесь?

– Нет, мне друзья из Гринписа когда-то рассказывали.

Две из трех комнат посады сдавались туристам. В третьей жила семья рыбака с тремя маленькими детьми. Гостевая комната, в которую поселили двух парней, была очень спартанской: из цементных блоков выложенная полутораметровой ширины кровать, поверх тонкий поролоновый матрасик. И ничего больше. На крашеном цементном полу виднелись лужи. Рыбачка пояснила, что прошлой ночью прошел сильный ливень.

– И прям в комнату лил? – от недовольства хмыкнул Николаус.

– Точнее, в кровать, – невозмутимо уточнил Себастьян. – Матрас немного влажный.

Парни одновременно посмотрели на потолок. Сквозь пальмовые ветви, уложенные поверх пары кривых жердей, то там, то здесь пробивались яркие лучики солнца.

– Вот ты реально хочешь сказать, что эта халупа стоила нам двести долларов в сутки?

– С человека, – уточнил Сёба. – Однако же жирует венесуэльский президент, товарищ социалист Уго Чавес…

Супруга рыбака была и рецепционистом, и уборщицей, и поваром, и официанткой.

Естественно, что на ужин рыбачка приготовила дневной улов. На одном общем столе возвышалась гора жареной рыбы, немного зеленого салата, глубокая тарелка с кусочками колотого льда и несколько бутылок рома. В последний момент, как самое дорогое, хозяйка принесла и поставила на стол двухлитровую пластиковую бутылку холодной кока-колы.

Вечерняя трапеза оказалась сытной и веселой. Туристами из второй комнаты посады оказались итальянцы. Шумная молодая парочка. Их вечерний гардероб выглядел немного вычурно для простой рыбацкой хижины. Она вся в творениях модного дома Валентино Гаравани. Он в одежде миланского покроя Corneliani. В слегка укороченном пиджаке с покатой линией плеч и в слишком уж облегающих заметно кривые ноги джинсах. Коричневые кожаные туфли на босые ступни.

После ужина Николаус и Себастьян отправились в дом коменданта гарнизона за паролем от вайфая. Они хотели было купить бутылку рома в киоске на набережной, но рыбак отговорил и продал им из своих запасов. Как он заверил – намного дешевле.

Пройдя по темной улочке, с обеих сторон буйно поросшей фиолетового цвета садовой бугенвиллией, парни оказались на освещенной набережной и свернули налево. Не успели они пройти и десяти метров, как за их спиной раздался женский голос:

– Мальчики, подождите.

Николаус и Себастьян мгновенно остановились и удивленно обернулись. Услышать русскую речь на затерянном острове в Карибском море было сравнимо с грозой средь солнечного дня.

– Хотите семечки? – поравнявшись с ними, пожилая женщина в широком темном платье протянула две полные жмени. – Вкусные. Жаренные с солью.

Следом за ней подошла смуглая молодая красавица, за которой весь день на пляже наблюдал Николаус. У парня, кажется, от счастья остановилось сердце. Говорить он точно не мог. Молча и неуверенно протянул открытую ладонь, в которую женщина тут же высыпала две жмени семечек.

– Сами поделите между собой. Откуда будем?

– Из Германии, – ответил старший из парней. – Меня зовут Себастьян. А моего друга – Николаус. Он вообще-то русский.

– Частично даже казах, – сказала и улыбнулась женщина.

Ник незаметно толкнул друга в бок.

– Откуда вы знаете? – был явно ошарашен Себастьян.

– У меня чуткий слух. Сегодня на пляже подслушала ваш разговор. Я Роза Моисеевна. Мою дочь зовут Аэриэль. Мы из Прибалтики. Сейчас живем в Берлине. Ваши земляки. А вы надолго сюда?

– На две недели, – ответил Себастьян.

– Отлично! Равно как и мы. Значит, вместе встретим Новый год. Ребята, вы видели, какая на Карибах елка?

Роза Моисеевна показала в сторону причала. Там возвышалась узкая пирамида из огромных белых ракушек, которая действительно напоминала правильных контуров и полностью заснеженную ель. На ней празднично мигала разноцветная новогодняя гирлянда. Верхушку елки украшала высушенная и тоже белого цвета морская звезда.

– Так, может быть, выпьем? За знакомство, – Себастьян протянул зажатую в ладони бутылку рома. – Вот только стаканов нет.

– А че стесняться, – радостно потерла ладони Роза Моисеевна. – Можно по очереди и прямо из горла. Мы же все свои. Я не брезгливая. И вообще алкоголь убивает микробы…

В тот вечер все четверо остались без интернета. Как выяснилось, Роза Моисеевна с дочкой тоже направлялись в домик коменданта. Но так туда и не попали.

Новые знакомые расположились на пирсе. В конце длинного, перпендикулярно к берегу далеко в море уходящего двустороннего деревянного причала.

Себастьян и Роза Моисеевна уселись на середине пристани. Свесив ноги над водой, они оживленно о чем-то дискутировали, не забывая периодически передавать из рук в руки бутылку рома.

Николаус и Аэриэль прошли дальше и разместились в торце пирса. Они больше молчали. Лишь изредка перекидывались короткими фразами по поводу карибской погоды и природы. Молодые люди с упоением любовались ночным небом, эпизодически украдкой рассматривая друг друга. Порой их взгляды встречались. Ник ловил себя на мысли, как же чертовски ему нравятся ее тонкие черты благородного лица и завораживающий блеск волшебных глаз. В груди молодого мужчины полыхал огонь. Аэриэль в смущении спешила опустить голову.

Над ними раскинулось ясное и бездонное небо. Бархатный купол был усеян звездной россыпью. Вокруг слегка волновалась и пенилась поверхность южного моря. Светила высокая луна.

Неожиданно раздался женский визг, и тут же вслед послышался заливистый смех. Это Розе Моисеевне упала на колени летающая рыбеха. Себастьян поспешил схватить небольшую рыбку за один широкий грудной плавник, с помощью которых рыбки выпрыгивают из воды и могут непродолжительно планировать над поверхностью.

– Их кто-то напугал, – пояснил Сёба. – Смотрите, какая красота.

Серо-голубая рыбка с вытянутым телом была чуть длиннее десяти сантиметров. Спинка немного темная. Грудные плавники прозрачные, чуть зеленоватые, с пестрыми пятнами.

– Роза Моисеевна, вам только что счастье само в руки приплыло. Есть такая местная примета, – по ходу придумал Себастьян.

– А мне на что?! – отмахнулась пожилая женщина. – Вон, пусть счастье моей дочери достанется.

Сёба бросил летающую рыбку в набежавшую волну, взял у Розы Моисеевны бутылку рома и сделал изрядный глоток. Он посмотрел на парочку в конце пирса и сказал как отчеканил:

– Ник настоящий парень. Такие не подведут…

На небосклоне прочертила яркий шлейф падающая звезда. Николаус осмелился и взял в свою ладонь руку Аэриэль. Он посмотрел девушке в глаза, и она в этот раз не отвела свой взгляд…

***

За день до отъезда Николаус признался другу, что собирается сделать предложение красавице Аэриэль.

– Э! Не гони пургу, – решительно запротестовал слегка ошарашенный Сёба. – К чему такая спешка? Вам надо время. Вы еще молодые. Присмотритесь сперва.

– И как ты это себе представляешь? Аэриэль в Берлине, а Ник в Нюрнберге. В любовь на расстоянии я не верю. Моя мама говорит, что притираться надо пока молодые. Кости еще помягче, да предрассудков поменьше.

– А ты родителей предупредил?

– Нет, конечно. Дома с ними поговорю. Гляди, что я вчера в море нашел.

Николаус достал из кармана шорт и показал белый фрагмент коралла. Его круглая форма с отверстием посредине напоминала кольцо.

– Это знак свыше. Подарю как помолвочное.

– Ты прям романтик, – рассмеялся друг. – А ничего, что оно избраннице даже на мизинец не налезет?

– Так это ж чисто символично…

Утром следующего дня, собрав вещи и распрощавшись с хозяйкой посады, парни двинулись в сторону места вылета. Им нужно было перейти на другую сторону взлетно-посадочной полосы. Подойдя к широкой асфальтированной просеке, окруженной мангровыми зарослями , они, как на пешеходном переходе, инстинктивно посмотрели по сторонам. Нет ли помехи, не приземляется или не взлетает в этот момент самолет.

Назвать это аэропортом было нельзя. Регистрация на рейс, пограничная проверка паспортов и досмотр вещей производились в тени двух рядом растущих пальм. Нуль намека на какое-нибудь здание. Лишь в красный цвет окрашенный шлагбаум на пустыре придавал этому месту определенный статус контроля. Сооружение никогда не открывалось и не поднималось. Пассажирам приходилось слева или справа его просто обходить.

Роза Моисеевна с дочерью тоже были здесь и ждали свой вылет. У Аэриэль на золотой цепочке, рядом со звездой Давида, красовалось белое коралловое подобие колечка…

Запишись еще на сеанчик

– Татьяна Юрьевна, можно войти?

В проеме дверей замерла, должно быть, высокая, но изогнутая, как вопросительный знак, очередная посетительница.

«Харэ сутулиться, – чуть ли не сорвалось с губ хозяйки кабинета. – У нас тут не хрущевка, где головой потолок задеть можно. Как-никак старинная усадьба знатного барона. Одни лишь двери трехметровой высоты».

Рабочий день клонился к исходу. Татьяна Юрьевна выглядела уставшей и была слегка раздраженной.

«Пора на пенсию уходить, – в который раз подумала пользующаяся огромным спросом среди русскоговорящего населения баварской метрополии альтернативно практикующий психолог. – Как-никак, а двадцать лет с хвостиком посвятила себя любимому делу».

В последнее время она стала замечать, что частенько беспричинно срывается на помощнице, клиентах и даже домочадцах. После таких казусных моментов, за которые безумно стыдно, Татьяна не могла заснуть и всю ночь напролет грызла себя под одеялом.

Сегодня, на ровном месте, она обругала фройляйн Штибор за переслащенный кофе. Хотя сама же попросила ассистентку приготовить ей моккачино и положить туда две чайные ложки сахара. А потом, видимо забывшись, своими руками бросила туда еще одну таблетку подсластителя.

– Самой уже впору к психиатру на прием записаться, – косвенно извинилась работодатель после небольшой словесной перепалки. Вместо кофе ей пришлось принять успокоительное: треть стакана заваренного лечебного сбора из мелиссы, мяты и страстоцвета. Благо, аптечка неотложной помощи кабинета психолога была переполнена подобным зельем: лекарства на базе пассифлоры; ландышево-пустырниковые успокоительные капли; настойка пиона; препараты зверобоя; таблетки «Негрустин», «Нейроплант» и «Деприм».

– Так я войду? – напомнила о себе посетительница.

– Да, конечно, проходите и присаживайтесь, – с натянутой улыбкой ответила Татьяна Юрьевна, не преминув себя утешить: «Благо, эта последняя на сегодня».

– Фрау Мюллер, если я не ошибаюсь.

– Ага, – согласилась посетительница. – А можно только по имени и на ты? А то как-то неловко. Будто на допросе. Меня зовут Света. Думала с вами как с родным человеком посоветоваться.

– Хорошо, Света. Вы… садись. К сожалению, по долгу службы не могу тебе позволить меня «дуцен» – обращаться ко мне на «ты», как говорят немцы.

– Да я понимаю. Мне просто так удобнее, когда меня по имени называют.

– Без проблем.

– И еще, Татьяна Юрьевна, у меня вот тут сохранился ваш рекламный буклет. Со скидкой на двадцать процентов. Это еще действует?

Хозяйка кабинета мельком взглянула на знакомую ей до мелочей небольшую печатную брошюру с яркой надписью happy hour. Идею «счастливого часа» ей однажды подкинул вернувшийся из отпуска сын Николаус. Он предложил завлекать новых посетителей, подобно тому, как владельцы пляжных кафешек снижают цены в плохо посещаемое время с 17:00 до 18:00. Давненько это было. Но нет-нет да и порой нежданно всплывают в руках пользователей особенно ими ценимые удешевляющие услугу листовки. «К черту! Когда же они, наконец, закончатся?» – раздраженно подумала врачеватель человеческих душ.

– Я приберегла вашу рекламку на особый случай, – полушепотом промолвила Светлана, как будто она могла прочитать последние мысли Татьяны Юрьевны.

Снисходительно улыбнувшись, психолог понимающе кивнула. У людей ее профессии, видимо, было принято при скидках не тратить зря слова.

Разорвав буклет, сухо и официально пояснила:

– У вас тридцать семь минут, но заплатить придется за полный час. Разумеется с вычетом 20 процентов. В чем твоя проблема, Света?

– Мой муж, – был готов ответ клиентки.

Татьяна Юрьевна давно усвоила, что людей, которые записываются к психологу на консультацию, следует называть не «пациенты», а «клиенты».

– Он хочет, чтобы я татушку себе набила.

– Куда? – поинтересовалась сердцевед, как будто это имело значение.

– На попу, – покраснев от внезапно нахлынувшего смущения, ответила Света.

– Не так страшен черт, как его малютки! Вам сколько-то лет?

– Скоро сорок семь будет.

– А супругу?

– Столько же.

– Он что, тюремщик? Ну, в смысле, сидел?

– Да нет.

– Очень странно. Обычно у зэков выявленное преклонение перед наколками.

– Так и я про тоже.

Психолог на миг демонстративно задумалась. Перебирая в голове варианты, тщетно искала подходящий совет. Наконец-то спросила:

– А сама-то хочешь? Ну, наколоть.

– Да нет. Страшно даже подумать. Ведь это же больно. Рисунок, который мы хотим. Вернее, он уже выбрал. В трех красках: лоснистые красные губы с облизывающим клубничной расцветки языком. Прям на всю ягодицу.

– Тогда не делай. Твое тело, и только тебе одной им распоряжаться.

– А как же мой муж? Он как банный лист прилип.

– Это наверняка дорогое удовольствие.

– Две с половиной тысячи евро. Мой Эдич разрешил мне потратить мою двухмесячную зарплату.

Высокие своды кабинета психолога сотряс звонкий раскатистый смех. Вытирая набежавшие слезы, Татьяна Юрьевна попыталась объяснить причину неожиданного хохота:

– И чем черт не шутка! Получается, что люди врут, типа, нажитое с собой в могилу не заберешь. Оказывается, можно. В виде татушки на заднице…

Чуть позже, успокоившись, уже серьезно подытожила:

– Светлана, я правильно тебя понимаю? Твой Эдич разрешил тебе потратить твои же кровные деньги на его дурацкую идею?!

Соглашаясь, сутулая клиентка лишь кивала головой. Ей вторили непрестанно падающие на лоб унылого цвета искусственно выглядевшие пряди редких, обезвоженных после неудачной химической завивки волос. Короткая стрижка под мальчика явно старила бедолагу.

– Пожалуйста, расскажи подробнее о себе и своем Эдиче, – предложила психолог и удобно откинулась в кресле.

– Мы из Сибири. Вместе учились в одной школе. Вместе поступили в институт. Там и поженились. Вместе стали работать на одном и том же заводе. Знаете, Татьяна Юрьевна, у нас на новоселье практически все заводчане гуляли. Ну как гуляли, по очереди заходили как к Ленину в мавзолей. Примут рюмочку, а закусывали уже на выходе. Так весело было. Всех уважили.

Мы оба инженеры по образованию. Работа нам очень нравилась. Завод дал нам квартиру и дачный участок. А там бескрайняя Сибирь. Рыбалка, охота, грибы и пчелы.

У нас родились два сына. Мне наши две бабушки, моя и Эдича мамы, не разрешили дома с детьми сидеть. Они сами нарасхват внуков растили. Водили их на кружки и секции, потом на соревнования с ними ездили.

Пусть не богато, но как-то весело жили. То, что мы по национальности немцы, никогда нас не смущало, да и мы об этом не задумывались. Мы типичные советские. Никогда не собирались уезжать в Германию. Эдич даже был коммунистом. Но когда-то и что-то в стране пошло наискось. Сперва знакомые, потом дальние родственники, соседи и друзья стали уезжать. Не только в Германию, но и в Израиль, США, Грецию. Молдаване и украинцы подались в свои республики. А мы что, хуже? Тоже собрали документы и свалили.

– Не жалеете?

– Да нет вроде бы. Жить есть где, денег в общем-то тоже хватает. Я работаю уборщицей в поликлинике. Эдич ночами на почте конверты сортирует. Там он один русский среди турок. Врачи здесь бесплатные. Ну, не как вы, а те, что по медицинской страховке. Детей вырастили. Они уже самостоятельные. Мы недавно с мужем были в отпуске в Турции и Египте. Я впервые в море купалась. Эдич, видимо, там на пляже и насмотрелся этих татуировок. Захотелось ему разнообразия и в нашей жизни. Он же мне сейчас намекает про ролевые игры. Принес там всякие игрушки из секс-шопа.

– Пора бы вам обоим остепениться, – на этом месте Татьяна Юрьевна прервала откровения Светланы и с нескрываемым облегчением заключила. – Света, твое время истекло.

Проводив клиентку до двери, психолог протянула ей на прощание руку и произнесла свою коронную фразу:

– Я тебе обязательно помогу. Запишись еще на сеанчик…

Народ в пути

Через месяц сутулая Светлана опять стояла в дверях кабинета психолога.

– Накололи татуировку? Было больно? – без особого интереса спросила врач.

– Нет. Деньги на другое понадобились. Татьяна Юрьевна, посоветуйте. Мой Эдич заладил одно и то же: «Хочу в Парагвай». И не могу его отговорить.

– В отпуск, что ли?

– Да нет, на постоянку. Эмигрировать собрался.

– А почему Парагвай? Это ведь где-то в Южной Америке?

– Ага. В последнее время туда многие из русских немцев подались.

– Да уж! – психолог покачала головой. – В землячестве немцев из России выходит журнал под названием «Народ в пути». Точнее нас не назовешь. То из Германии в Россию. То, конечно не без помощи Сталина, в Сибирь и Казахстан. Потом попытки вернуться на Волгу или хотя бы в бывший Кенигсберг. Эмиграция в Федеративную Республику Германия. И что теперь? Опять чемоданы пакуем? Неужели нашему брату, как цыганам, нравится кочевать? Когда закончится это путешествие? Пора бы уже угомониться.

– Эдич узнал, что в Парагвае земли бесплатно дают. Хочет свой дом там построить. Большой. Чтобы под одной крышей с детьми жить.

– Так вы и детей с собой потащите? Они же у вас все взрослые и семейные. Неужели согласятся?

– В том то и дело, что они и слышать не хотят.

– И правильно поступают. На хрена было из Сибири и Азии в Европу бежать? Бросили там дома, потеряли друзей, работу. Не успели здесь обжиться, а уже снова хотите покинуть цивилизованный и обеспеченный мир, чтобы своими руками построить хижину на берегу моря.

– В Парагвае нет ни моря, ни океана, – тяжело вздохнула Света. – Страна посредине континента.

– У черта на куличках! – не удержалась психолог. – Света, вы о детях и внуках подумали? Ладно вам, взрослым, опять хочется в навозе ковыряться. А у них наверняка совсем другие планы. Не думаю, что в Парагвае развитая система образования. А вдруг твой внук захочет поступить в Гарвардский университет? Из Германии это вполне реально! А ты разве слышала про парагвайских ученых, награжденных Нобелевской премией? Нет? И я тоже таких не знаю. Зачем вы свое потомство лишаете перспектив и возможностей?

– Так Эдичу очень хочется в Парагвай, – расплакалась Светлана.

– Дорогуша, давай не будем зря тратить время. Отложим наш разговор. Я обещаю конкретно разобраться в этом вопросе. Честно сказать, о Парагвае до сих пор практически ничего не слышала. Но я обязательно тебе помогу. Запишись еще на сеанчик…

На сегодня это был последний посетитель. Татьяна Юрьевна смогла пораньше уйти домой. Вообще, в последнее время ее сильно напрягал восьмичасовой рабочий день. Она быстро уставала…

Психолог парковала свой мерседес недалеко от приемной, на ближайшей городской стоянке машин. У нее там был годовой абонемент. Уже двадцать лет подряд.

«Как же быстро время пролетело, – подумала она, вспомнив сейчас об этом. – И совсем незаметно. За все эти годы ни разу не повышали стоимость парковки. Даже когда немецкие марки на евро поменяли. А в последние десять месяцев вот уже третий раз повысили цену абонемента. В общем он стал в два раза дороже прежнего. Может, стоит начать работать только до обеда или только три дня в неделю? Стану лишь половину платить за стоянку».

Ее путь лежал мимо пятизвездочной гостиницы. Там, под аркадами мраморных портиков, скрываясь от солнцепека или дождя, обычно просили милостыню всякие уличные попрошайки. Это место было коронным у нищих. За последние годы Татьяна повидала множество и всяких: женщин, мужчин, детей, стариков, глухих, слепых, безногих или безруких. Кто-то просил подаяние, держа в руках жестяную кружку или пластиковый одноразовый стакан. Перед другими на земле, бывало, стояла тарелка, или перевернутая шляпа, или коробка из-под обуви. Многие вообще просто тянули к прохожим свою просящую ладонь. Все они клянчили деньги и умели лить фальшивые слезы.

Уже по долгу службы психологу не раз приходилось помогать русским переселенцам в их походах по социальным инстанциям. Она могла убедиться, что в Германии, в принципе, не должно было быть бездомных и попрошаек. Муниципальные власти предоставляли каждому нуждающемуся бесплатное жилье, оплачивали расходы на электричество, воду и газ. Государство выдавало месячное пособие, оплачивало медицинскую страховку. При этом практически никого не заставляли искать работу. Тем, кто все же предпочитал оставаться бездомным, выдавали талоны на продукты. Их можно было отоварить во многих дисконт-магазинах. Бесплатное горячее питание для бродяг организовывали многочисленные частные и церковные организации. В городе было несколько теплых и достаточно комфортабельных ночлежек. С душем, стиральными машинками и завтраком. Там зачастую добровольно дежурили студенты медицинских учебных заведений, которые проверяли скитальцев на наличие вшей и явных кожных заболеваний, мерили давление, обрабатывали мозоли и небольшие ранки. При необходимости вызывали скорую помощь или выдавали направление к специалисту.

Но нищие и попрошайки уже давно не довольствовались куском хлеба насущного. Им лучше подавай деньгами! Ведь на талоны нельзя было приобрести сигареты и алкоголь.

И тут опять-таки государство пошло навстречу. Ежедневно в городской социальной кассе бездомным стали выдавать по 35 немецких марок. Позже это было уже почти двадцать евро. С расчетом, чтобы бродяги не потратили все месячное пособие в один присест, выплачивали утром и только на один день. Бесплатные пункты горячего питания и ночлежки тоже продолжали исправно работать…

Никто не любит попрошаек. Чаще всего встречи с ними вызывают дискомфорт или неловкость. Практически всем известно, что это плохо – помогать попрошайкам. Тем не менее Татьяна каждый раз подавала им милостыню. Разумеется, прекрасно понимая, что они этого не заслуживают. Делала она это не из сострадания. Скорее всего, ей было приятно чувствовать себя благотворителем и щедрым человеком.

Но сегодня ее просто возмутил просящий милостыню мужчина. Им оказался лет сорока высокий и довольно упитанный украинец. О его происхождении говорила надпись на картонке, которую он повесил себе на грудь. В переводе с английского текст означал: «Помогите! У меня пятеро детей в Украине».

Татьяна успела спрятать приготовленную монету двух евро обратно себе в карман. Она передумала давать подаяние и готова была пройти мимо. Но длинная рука попрошайки неожиданно преградила ей проход.

– Gib mir Hilfe, – надтреснутым дребезжащим голосом, на ломаном немецком языке он буквально потребовал помощь.

Спешившая домой Татьяна была вынуждена остановиться. Ее лицо вмиг залилось пурпурной краской негодования. Ей потребовалось время, прежде чем она смогла что-либо сказать.

– Тебе нужна моя помощь? – на русском громко произнесла психолог. – Могу бесплатно дать совет. Иди работать!

Сиюминутно сдвинув и нахмурив густые брови, украинец грозно зыркнул в ее сторону. Он промолчал, но не убрал протянутую руку.

Дежуривший у входа в гостиницу бородатый старый швейцар в ливреях с золотым шитьем, видимо, следил за ситуацией и поспешил даме на помощь.

Заметив это, попрошайка ретировался и пропустил прохожую. Служащий гостиницы взял Татьяну под руку и проводил десяток метров вдоль улицы. На прощанье откланялся…

Татьяна никогда не была любителем вечерами смотреть телевизор или сидеть за компьютером. Не то чтобы и впрямь по натуре жаворонок, но она охотно ложилась спать рано и почти всегда вставала в полшестого. Даже в выходные и во время отпуска. За двадцать пять лет жизни в Германии немецкое окружение и их образ жизни, видимо, изменили ее. Она теперь уже с неверием вспоминала свои молодые годы работы официанткой ресторана, когда ее вечерняя смена зачастую растягивалась чуть ли не до следующего утра.

Часов в девять вечера во весь горизонт заполыхали яркие молнии. Потрясающей силы разряд разрезал потемневшее небо и бьющая в глаза вспышка осветила просторный зал с высокими, под потолок, и на всю ширину стены дверями-окнами. Оглушительный раскат грома грянул над особняком.

Хозяин дома Виктор, как обычно, полулежа на одиноко стоящем посреди комнаты низком и широком мягком диване, смотрел телевизор. В зал нежданно вошла Татьяна. Супруг даже приподнялся. Уменьшив звук телевизора, спросил:

– Не спится или непогода не дает уснуть?

– Да нет. Мне тут надо поработать. Обещала клиентке разобраться в одном вопросе. А в кровати не очень неудобно. Да и мышка по поверхности простыни не работает.

Татьяна прошла и уселась за широкий стол. Включила ноутбук и загуглила фразу «Немцы в Парагвае». Поисковая система выдала множество ссылок и десятки историй.

Википедия утверждала: «Парагвай доныне ощущает последствия войны 1864—1870 гг. с Бразилией, Аргентиной и Уругваем, поддержанных Англией и Францией. В ней погибло свыше 4/5 населения страны, почти все мужчины (включая стариков, детей и инвалидов), страна потеряла тогда свыше 150 тысяч квадратных метров территории».

Очередная ссылка, привлекшая внимание Татьяны, называлась «Крысиные тропы Парагвая». В ней шла речь о маршрутах бегства нацистов и фашистов из Европы в конце Второй мировой войны. Главным образом они вели через Испанию, Рим и Геную в Южную Америку и, в частности, в Парагвай.

Татьяна не стала углубляться. Она и так уже знала подробности из триллера Фредерика Форсайта «Досье ODESSA», повествующего о преступной деятельности организации бывших членов СС – ODESSA (аббревиатура от полного немецкого названия Organisation der ehemaligen SS-Angehörigen). Кроме того, подобное она неоднократно читала в произведениях сторонников теории заговора, убежденных в том, что Гитлер жив и скрывается в Южной Америке.

Она перешла по следующей ссылке и попала на официальную страницу вещательной программы «Немецкая волна». Небольшая статья рассказывала о судьбе и творчестве писателя Петера Классена. Его книги, в частности «Пожар в степи» и «Скитался ли я?», повествуют о нелегкой доле немецких меннонитов – переселенцев с украинского черноземья. Как им в Парагвае пришлось учиться выращивать на скудных почвах хлопок, сою и земляной орех, собирать и беречь дождевую воду, потому что другой воды в парагвайском Гран-Чако просто нет. Этот полупустынный регион Парагвая в народе чаще называют Grüne Hölle («зеленый ад»). Именно там располагаются главные и многочисленные немецкие колонии Хортица, Фернхайм и Нойланд. Основатели этих кооперативов – выходцы из колхозов Украины.

Парагвай – одна из самых бедных стран континента. Почти половина жителей живет в горькой нищете. Немного богачей, и на их фоне армия безработных и малозанятых, влачащих скудное существование в условиях процветающей коррупции, кумовства, преступности и недостаточной правовой защищенности.

Из примерно семи миллионов парагвайцев чуть более четырехсот тысяч имеют немецкие корни. Процветающие поселения с самым высоким в стране уровнем жизни основаны переселенцами не из Германии, а из России, российскими немцами-меннонитами. Не все и не всегда в стране относятся к ним с симпатией, потому что меннониты по своему вероисповеданию полностью отрицают и противостоят коррупции. В этом они даже видят свое религиозное задание для улучшения социальной и политической сферы государства.

Одна из публикаций особенно увлекла Татьяну. Это была история о том, как деревня советских немцев сбежала через Амур в Китай и далее в Парагвай.

Осенью 1930 года у жителей дальневосточной меннонитской деревни Шумановка созрел план. 217 человек задумали одной зимней ночью бежать из страны по льду Амура в Маньчжурию. Вдобавок к ним примкнула большая часть семей из соседнего поселения Нью-Йорк. Община успела разработать детальный план побега, который держался в строжайшем секрете. Лидеры договорились с китайскими контрабандистами, которые помогут беглецам перебраться на другую сторону приграничной реки. За помощь проводнику обещали отдать от каждой семьи лучших лошадей. Жителям Шумановки, у которых были близкие родственники в соседних селах, разрешалось позвать родню с собой.

Незадолго до предполагаемого побега жители Нью-Йорка попросили дать им еще несколько дней, чтобы продать собранный урожай и собрать деньги на поездку, угрожая при этом выдать все планы властям, если шумановцы их не дождутся. Побег пришлось отложить. Ньюйоркцы периодически отправляли своих шпионов по ночам в Шумановку, чтобы соседи не сбежали в Китай без них. В итоге беглецов набралось более трехсот.

В канун нового года, выйдя из села, караван повернул в поле. Лошади прокладывали дорогу по снегу метровой глубины. Некоторые мужчины ехали верхом, обеспечивая тишину и помогая саням держаться вместе. Всю ночь они двигались к реке под руководством китайского проводника. Повозки периодически натыкались на пни, возникали поломки, которые приходилось быстро устранять, чтобы не задерживаться в дороге.

Когда первая повозка вышла к берегу, то впереди обнаружился обрыв в три метра высотой. Лошади испугались и отказались двигаться вперед. Собравшись вместе, мужчины стали вручную толкать сани с крутого склона, другие помогали внизу. Вещи рассыпались, ломающиеся повозки вновь приходилось ремонтировать. Близился рассвет, и беглецы в страхе оглядывались на оставленную позади Орловку, которая находилась всего в километре от них. Преодолев очередное препятствие, караван выехал на лед Амура, покрытый снежным покрывалом. По открытому пространству двигаться нужно было еще быстрее.

После двух месяцев переездов семьи амурских меннонитов наконец оказались в Харбине. Центральный комитет меннонитов и власти Германии помогли им снять большой трехэтажный дом.

Дальше их ждал долгий и трудный путь в Парагвай. Жителям оставленной Шумановки предстояло добираться по суше и морю через Южную Корею, Вьетнам, Индийский океан в Африку, через Суэцкий канал, Средиземное море в Европу, через Францию, Атлантический океан в Южную Америку.

Они добрались в Парагвай лишь в мае 1932 года, почти через три месяца после отъезда из Харбина и через 18 месяцев после побега через Амур. На новой родине меннонитов из Шумановки ждал «зеленый ад». Сибирская земля, которую они обрабатывали прежде, была плодородной и богатой на урожай. Здесь же фермерам в мучительной жаре предстояло возделывать целину. Засуха в парагвайском Чако часто сменялась периодами ливней, которые губили урожай не меньше палящего солнца. Посевы уничтожала саранча и муравьи-листорезы. Люди болели малярией, страдали от укусов змей и нехватки пресной воды.

В тот момент в регионе уже существовало 13 деревень меннонитов, прибывших двумя годами ранее и основавших колонию Фернхайм…

Другая статья тоже была не из радостных. Приблизительно 14 тысяч немцев со всех концов Советского Союза собрались в 1929 году вблизи столицы и потребовали от кремлевского правительства разрешения на выезд из страны. Жители Подмосковья, как рассказывали очевидцы, с удивлением смотрели на огромные скопления на вокзалах странных, молчаливых людей в черном – взрослых, детей, стариков. В истории меннонитов упоминается, что после долгого ожидания только где-то шесть тысяч из них смогли пересечь границу. Более восьми тысяч человек были принудительно отправлены обратно в свои деревни…

– Вить, – неожиданно обратилась Татьяна к супругу. – Что ты знаешь о Парагвае? Может, слышал, что некоторые из русских немцев хотят туда переселиться?

– Конечно, – как будто он только этого вопроса и ждал, Виктор тут же выключил телевизор. – Парагвай часто называют «Сердцем Америки». Это потому, что страна находится в центре континента. Мой очень хороший приятель было туда свалил. Бросил здесь прибыльное дело, продал квартиру, разосрался почти что со всеми родственниками. Бедный Франц Мантлер. И месяц там не выдержал. Голышом оттуда сбежал. Сейчас всей семьей живут на прожиточный минимум социальной помощи.

– Моя клиентка собирается туда эмигрировать.

– Ни в коем случае! Отговаривай! Иначе они попадут там в капкан религиозной секты. Это похуже, чем колхоз. Потеряют не только свое имущество, но и свободу.

– Витя, давай без лозунгов. Нельзя верить всему, что рассказывают. Может быть, твой Мантлер просто неудачник или ему сильно не повезло. Вот он теперь и наговаривает.

– Я знаю Франца очень хорошо и полностью ему доверяю. Надежный и честный предприниматель. Если он сказал, то, значит, так оно и было…

Чай не кофе

В тусклом свете утренних сумерек на горизонте медленно поднималось солнце. Его первые лучи уже озолотили верхнюю зубчатую линию обширной плантации падуба парагвайского. Бесчисленные ряды полутораметровой высоты вечнозеленых деревцев простирались насколько глаз хватало. В конце ноября падуб массово цвел. Мелких, зеленовато-белых цветочков с четырьмя лепестками на деревьях было гораздо больше, чем листьев.

На краю плантации в тени двух высоких и кряжистых старых падубов скрывался узкий, метра четыре в ширину и десять в длину, домик из серых цементных блоков, крытый такого же цвета волновым шифером. Дверь в торце и по одному окну в боковых стенах. Никаких других пристроек. Рядом с домом был припаркован старый светлого цвета шевроле El Camino.

Прямо на входе в дом белокурый, лет под пятьдесят мужчина разводил между двумя цементными блоками мини-костер. Было что-то несуразное и плачевное в этой картине: высокая, с длинными и худыми ногами в коротких шортах фигура с маленькой кастрюлькой в руках в три погибели согнулась над очагом. На третьем сером пористом блоке стоял изготовленный в виде маленькой тыквы керамический калебас, рядом лежала металлическая трубочка – бомбилья. Мужчина явно собирался заварить себе чай йерба матэ. Когда-то ему удалось развести огонь, и он поставил на импровизированную печь наполненную водой алюминиевую кастрюльку. Языки пламени тут же покрыли ее дно и бока разводами черной сажи. Фигура выпрямилась. Глядя голубыми глазами в никуда, мужчина вслух отчаянно промолвил:

– Чтоб я только не сделал сейчас ради чашки обычного кофе…

В кооперативе эту самую отдаленную плантацию называли ранчо номер тридцать два. Видимо по их количеству. Со вчерашнего дня она принадлежала немецкому переселенцу Францу Мантлеру.

Четвертый сын многодетной семьи русских немцев родился в Сибири. Окончил Томский механико-технический техникум и по окончании устроился на работу на тольяттинский «АвтоВАЗ». Спустя два года поступил на вечернее отделение в городской политехнический институт. Планировал работать и учиться одновременно. Мечтал стать инженером. К этому времени Франц женился. Вскоре у них с Еленой родился первый сын.

Настали лихие 90-е. За контроль над заводом, где работал молодой Мантлер, разыгралась непримиримая преступная война. За время рейдерских захватов погибли сотни работников и руководителей предприятия. Все чаще и чаще из-за нехватки комплектующих частей останавливались конвейеры сборки автомобилей. Нередко задерживали заработную плату. В этой ситуации воистину спасительным оказалась возможность эмигрировать в Германию.

Франц абсолютно не знал родной язык. В их семье уже давно никто не говорил на немецком. На уроках иностранного языка в советской школе он изучал французский. И то только на тройку. Поступить на учебу в германский технический институт было нереально.

Вначале он посещал языковые курсы от биржи труда, где подружился с итальянцем Матео Карузо. Однажды в гостях, чисто от безделья, Франц отремонтировал другу пылесос и старинную механическую кофемолку. Так и возникла идея совместного бизнеса. Франц и Матео создали собственную фирму по ремонту бытовой техники. Но из-за дороговизны складских помещений им вскоре пришлось сузить свой профиль. Теперь они занимались исключительно прибыльным ремонтом и профилактикой кофейных аппаратов. Незаметно к этому прибавилась продажа новых автоматических и рожковых кофемашин.

И все могло бы продолжаться долго и счастливо, если бы Франц не загорелся идеей эмигрировать в Парагвай! Кто-то из прихожан лютеранской церкви во время воскресного молебна подсунул ему брошюру на эту тему.

Переселенцам обещали бесплатные земли, беспроцентные кредиты для строительства собственных домов.

«Налоговые отчеты в нашей стране настолько просты, что вы можете их оформить на обычной картонной подставке от пивного бокала!» – примерно так переводился главный слоган рекламы переселения в Парагвай.

Круглый год летняя погода тоже была самым весомым доводом покинуть холодную, дождливую, серую Германию.

Старшие сыновья Франца категорически отвергали переселение. Они учились в международном университете. Свое будущее парни видели исключительно в развитой Европе. В путь двинулись лишь трое Мантлеров: Франц, супруга Елена и десятилетняя дочь Изабелла…

В Парагвае Франц планировал открыть свою фирму по ремонту бытовой техники. Желания самому построить собственный дом у профессионального технаря не было. От слова «абсолютно». Он успел накопить солидную сумму денег. Вдобавок партнер Матео Карузо выкупил у Франца его долю. Денег должно было хватить на удачный старт новой жизни в далекой, солнечной и заманчивой Латинской Америке. Франц позаботился, чтобы его семья из аэропорта напрямую поехала в свой собственный дом. Через немецкого переселенческого агента он купил в Парагвае отдельно стоящий двухэтажный дом с участком и бассейном…

Налицо был обман. По документам за сто тысяч евро Франц приобрел добротную и цветущую фазенду. Это подтверждалось фотографиями и видеоматериалом. Но двухэтажной виллой здесь и близко не пахло. В действительности не то чтобы рекламируемый бассейн – маломальский водопровод, колодец или скважина отсутствовали. Единственным источником воды должен был быть дождь. Его собирали со скатов шиферной крыши в три двухсотлитровые пластиковые синие бочки.

До отъезда из Германии Франц несколько месяцев подряд по видеосвязи общался со счастливым русскоговорящим продавцом фазенды, который в ожидании прибытия новых владельцев как бы невзначай прогуливался между цветущими деревьями фруктового сада. На самом деле здесь не рос даже захудалый кустик смородины.

В реальности семью Мантлеров привезли в кривой и недостроенный дом, больше напоминающий барак из трех проходных комнат. Эту постройку на краю плантации падуба парагвайского не то чтобы ранчо или фазенда – вшивым хутором нельзя было назвать.

Развернуться, хлопнуть дверью и сразу же улететь в Германию и там через адвоката требовать возмещения было очень хорошей, но просто нереальной идеей. Переселенческий агент при встрече в аэропорту забрал их паспорта. Обещал оформить семье Мантлеров вид на жительство и другие необходимые местные документы.

Частный таксист, доставивший сюда эмигрантов из аэропорта столицы Парагвая, говорил только на испанском языке. Никто из Мантлеров им не владел. Не помогли и попытки объясниться на пальцах. Шофер категорически и ни за какие деньги не соглашался на ночь глядя везти их более чем триста километров обратно в город Асунсьон.

В этом глухом уголке планеты не было электричества и тем более интернета.

Внутри дома вообще ничто не напоминало о человеческом жилье. Скорее всего, эта постройка служила складом. В одной комнате в углу хранились десятки мешков с высушенными корой и мелкими молодыми побегами падуба. Эту смесь, видимо, тоже подмешивают в чай. В первую ночь на ранчо переселенцы из Германии использовали наполненные мешки как матрасы.

На следующий день в семь утра к дому подъехала четырехместная бричка с парой гнедых. Ездовой громко свистнул. Семья Мантлер гурьбой выбежала во двор. Невыспавшиеся и измученные на вид переселенцы удивленно глядели на незваного гостя.

Самодельным фанерным фаэтоном управлял пожилой кучер в соломенной шляпе и с окладистой седой бородой. На нем были джинсы, заправленные в демисезонные высокие сапоги, и широкая подпоясанная серая льняная рубаха-косоворотка. Не сходя с повозки, мужчина учтиво приподнял шляпу и пожелал доброго утра:

– Guten Morgen!

Не дожидаясь ответа, поспешил представиться:

– Oberschulze Meier.

Трое Мантлеров продолжали молчать. Приезжему пришлось объясниться подробнее, мешая русские и немецкие слова:

– Ein Oberschulze означает сельский староста. Древнее deutsche название. Я руководитель кооперативом.

– Здравствуйте, герр Майер, – от имени всех домочадцев поздоровался Франц. – Чем можем быть вам полезны?

– Правильнее сказать, это я приехал, чтобы вам помочь, объяснить что к чему, какие правилы и как здесь все функционирует. Сделаю это уже в дороге. Давайте залазьте в бричку. Нам надо успеть на завтрак.

– Какой завтрак? Куда ехать? – недоумевала Лена. – У нас ни кухни, ни посуды нет.

– Так правильно же, фрау Мантлер, У нас в кооперативе мы питаемся все вместе, в общественной столовой на главной усадьбе. Завтрак до полдевятого.

Первой в бричку запрыгнула Изабелла. Франц поддержал супругу, которая пыталась в туфлях на каблуках подняться в повозку по вертикальной, с очень узкими ступеньками лестнице.

– Liebe Frau, вы накиньте хотя бы халат, – смущенно попросил староста. – Негоже в комбинации на людях появляться.

– Это такое летнее платье, – возмущенно ответила Елена, невольно прикрывая нижним краем оголенные коленки.

– Все равно набросьте что подлиннее, с рукавами. И волосы прикройте. У нас даже девочки без платка из дому не выходят.

Пришлось повиноваться. Виктор сел на облучок рядом с обершульце. Елена и Изабелла уселись сзади. Гнедые тронулись, с первых шагов поднимая копытами густую пыль. Трое переселенцев одновременно закашляли. И только старосте пыль была нипочем.

У мужчин сразу завязался разговор.

– Завтра приставим вам надсмотрщика, – заверил Майер.

– Кхе-кхе, зачем, кхе?.. – все еще борясь с кашлем, удивленно спросил Франц. – Мы поди не… кхе… тюремщики.

– У него такая должность, – невозмутимо продолжил староста. – Он вам поможет, обучит и присмотрит. Старик Шольц опытный крестьянин. Знает всю подноготную выращивания и заготовки йербы матэ.

– А с чего вы взяли, что это нам пригодится? Я лично не буду работать на плантации. У меня механико-техническое образование. Я собираюсь открыть свою фирму по ремонту бытовой техники.

– Мы так не договаривались.

– Позвольте узнать, кто это «мы» и о чем эти «мы» успели договориться?

– Переселенческий агент обещал нам привезти из Германии семью russlanddeutscher крестьян. Специально для обработки плантации тридцать два.

– Тут наверняка кто-то и что-то слишком напутал, – от возмущения Франц схватился за голову. – Я заранее купил моей семье хорошую виллу, но меня почему-то привезли на этот заброшенный хутор.

– Это невозможно. Ранчо непродажное. Вы можете здесь постоянно жить, но территория и постройки будут всегда принадлежать кооперативу. Я же предупреждал вашего агента.

– И где сейчас этот мой агент? Мне срочно надо с ним связаться.

– Без понятия. Я с ним никогда лицом к лицу не встречался. Он откликнулся на наше объявление на странице газеты Wochenblatt. Позвонил и предложил услугу посредника.

– Стопроцентный мошенник! Еще и наши паспорта забрал.

– В кооперативе вам они не понадобятся, – подал голос обершульце, понукая пару гнедых лошадей.

– Понятное дело. Но ничего. Я сам с этим разберусь. Мне бы только подзарядить телефон и найти вайфай. Где это можно сделать?

– Нигде. Мы стараемся жить без этих новшеств.

Минут пятнадцать ехали молча, погрузившись каждый в свои мысли.

– Расскажите подробнее, – нарушил молчание Франц. – Куда это я и моя семья попали?

– В кооператив Neues Leben.

– Какое подходящее название. Действительно, совершенно новая жизнь. Такое безвыходное положение даже в советских колхозах не наблюдалось. У вас тут секта?

– Ни в коем случае. Мы исповедуем меннонитство.

– Вы нас каждый день собираетесь возить на прием пищи? На завтрак, обед и ужин?

– Нет. Сами будете добираться. Советую купить упряжку, а еще лучше автомобиль.

– А что, так можно? – от радости чуть не выпал из брички Франц. – У вас, кажется, подобные новшества не приветствуются.

– Так ранчо тридцать два исключение. Находится слишком далеко от главной усадьбы. На лошадях вы будете ежедневно терять слишком много времени и не успеете обрабатывать плантацию.

– Так, может, нам лучше дома питаться?

– Исключено! Трехразовый совместный прием пищи и молитвы обязательны согласно уставу. Это сближает нас.

– А где можно будет приобрести авто?

– В нашем кооперативе. Как раз имеем шевроле. Не новый, но добротный и на ходу.

– И сколько стоит?

– Пятнадцать тысяч.

– Евро?

– Ну не гуарани же. Это ведь больше ста миллионов. Можно евро или доллары. У вас есть наличными? А то у нас кредитные карты не работают.

– Найдем.

– Сейчас с собой?

– Да.

– Ну и ладно. Домой вернетесь уже своим ходом. Тут не заблудитесь.

Извилистая ухабистая грунтовка вела вдоль прямого как стрела шоссе. Было видно, что по трассе ездят редко. Местами асфальт дал трещины, которые стали зарастать травой.

– На лошадях-то оно понятно. А на машине можно ведь и по асфальту ехать, – вслух подумал Франц.

– Ни в коем случае, – поспешил отговорить герр Майер. – Полиция остановит. Оштрафует или вообще конфискует автомобиль.

– За что?

– Нельзя ездить по шоссе без номеров.

– Как будто по проселочной это разрешено, – ухмыльнулся Франц.

– Да. Меннонитам можно.

– А не проще будет оформить номера?

– Тоже можно. Только нужен будет паспорт.

– Scheise! – выругался Франц. – Куда не ткнись, везде меня этот агент об***ал.

Староста резко натянул вожжи, и кони остановились.

– Считайте, что я это не слышал, – грозным голосом предупредил Майер. – У нас запрещено злословить.

– Jawohl, mein Führer, – сквозь зубы промолвил переселенец.

Через пару минут молчаливой езды Франц поинтересовался:

– А как вы ездите в город?

– Никак, – отмахнулся Майер. – У нас и тут все есть. Кооператив обеспечивает всем необходимым. Кое-что из одежды, ну мыло там или сладости для детей, так можно докупить в кооперативной лавке.

– Ну а вдруг в больницу или посольство, например?

– Мы эскулапам не доверяем. С божьей помощью исцеляемся сами. А немецкий консул и так к нам регулярно наведывается. Он мой лучший друг.

– Ну а в принципе, как парагвайцы ездят в столицу? – настаивал Франц.

– На автобусе. Примерно пять километров дальше, за главной усадьбой, есть небольшой вокзал. Но вам не советую. По пути могут обворовать. Мы если и едем в город, то только на машине с консулом. Обратно берем знакомое такси.

Под крытым волновым шифером дощатым навесом выстроились в ряд три примерно десятиметровых пивных стола, каждый с парой таких же длиннющих жестких скамеек. Из неотесанных досок и на бревенчатых ножках столы и скамейки были вкопаны в землю. В глубине навеса возле двух из серых блоков печей с встроенными большими казанами суетилась женщина в белом поварском колпаке и такой же белизны фартуке.

– Приехали, – староста остановил бричку рядом с навесом. – Вот тут наша столовая. Прошу любить и жаловать. Садитесь, где захотите и где в данный момент свободное место. Закрепленные места мы не практикуем. Это в других общинах, а у нас не принято.

В этот ранний час то там, то здесь обособленно сидели несколько многодетных семей. Пара женщин с грудными детьми на руках. Ни одной пестрой одежки. Только серые, синие и черные цвета. Было непривычно тихо, ни одного мало-мальского детского писка. Лишь изредка, подобно пению сверчка, раздавалось скрябанье алюминиевых ложек по эмалированным чашкам. На завтрак была какая-то каша. И взрослые, и дети запивали ее напитком из солдатских кружек.

Мантлеры скромно заняли места за крайним столом в торце навеса.

– Еще чего придумали, – все еще сидя на облучке повозки, громко выкрикнул обер-шульце. – У нас никто не собирается вас обслуживать. Идите сами на кухню.

На завтрак была молочная рисовая каша и какао. Десятилетняя Изабелла остановилась возле корзинки с выпечкой и долго ее рассматривала, не решаясь притронуться. К ней подошла мама. Размером с детскую ладонь плоские круглые изделия напоминали оладьи, но явно не жареные. На бледных лепешках виднелись почти черные пятна. Явно их запекали на сухой сковороде или прямо на печной плите.

– Это арепа, – на чистом русском пояснила подошедшая за добавкой женщина с ребенком на руках. – Пресные пустые пирожки из кукурузного теста. Вы новенькие?

– Да, – поспешила ответить Елена. Ее обрадовала возможность пообщаться. – Вчера приехали. Вот осваиваемся.

– Добро пожаловать! Я Мария. Мы здесь уже восемь лет живем. В Германии нас по приезде распределили на территорию бывшей ГДР. Убежали из советского колхоза, а нас снова хотели поселить среди коммунистов. Естественно, мы не согласились. Слава богу, нашлись хорошие люди, помогли нам перебраться сюда.

Оглядевшись и убедившись, что поблизости нет лишних ушей, Мария полушепотом продолжила:

– Вы только не вздумайте общаться с теми, которые впереди среднего стола сидят. На прошлой недели они пытались сбежать из кооператива. Успели добраться до Асунсьона. Искали там убежище в немецком посольстве. Ну что за неблагодарные люди! Мы их с открытыми объятиями приняли, дом им помогли построить. Вот где правда говорится: сколько волка ни корми, а он в лес смотрит. Им, видишь ли, в Германии на социальную помощь комфортнее жилось. Так незачем было сюда приезжать. А раз приехали, то будьте добры – работайте. Или рассчитайтесь с долгами, которые назанимали в общине, и катитесь тогда на все четыре стороны. Мы хоть и глубоко верующие, но не можем себе позволить такие пожертвования и благотворительность…

Елена слушала монолог молча. Она все время смотрела молодой матери с ребенком в лицо и задавала себе единственный вопрос: когда она наконец-то хоть раз улыбнется? Но этого так и не произошло.

– Позвольте, я вам покажу, как мы перед приемом пищи молимся, – сказала новая знакомая и решительно направилась вслед за семьей Мантлеров. – На выходе на столбе висит журнал. Не забывайте самозаписываться, что вы не пропустили молитву…

Кооперативная лавка принадлежала одному из сыновей старосты. Мантлеры отдали ему за старый шевроле почти все наличные. Две последние купюры по пятьдесят Франц тайно спрятал у супруги в лифчике. На самый крайний случай. Вышло тринадцать тысяч триста евро.

– На нехватающие тысячу семьсот придется оформить обязательство, – развел руками Майер-юниор.

– В долг? – уточнил Франц.

– У нас в общине не используют это слово. Мы не банк. Оформим недоимку в счет следующего урожая. Сейчас заведем на вашу семью журнальчик.

– Какого урожая? – не сразу сообразил Франц.

– А что у вас там на очереди? Кажется, цветы чая падуба. Соберете, продадите, и тогда рассчитаемся. Распишитесь вот здесь, напротив суммы.

– А кому можно будет продать этот чай? Что он вообще тут стоит?

– Только нам, в кооператив. Цены устанавливает совет общины.

Заправочная колонка тоже принадлежала сыну старосты.

– Можно будет за бензин платить кредитной карточкой? – поинтересовался Франц.

– Нет, только наличными.

– У меня же их нет.

– Тогда запишем в журнальчик.

– Нам не на чем спать, – вслух рассуждала Елена. – Нужны кровати, что-нибудь из посуды, мыло, шампунь.

– Возьмите в лавке надувные матрасы, – предложил продавец. – Кровати надо будет заказать на пилораме…

Десятилетнюю Изабеллу оформили в немецкую школу. И тоже под денежное обязательство.

– Бесплатная парагвайская школа далеко, в пятнадцати километрах отсюда, – разъяснил староста Майер. – Мы не можем своих детей туда ежедневно возить. Да вы и без паспортов не смогли бы дочку там оформить. Благо, у нас своя. Кооператив нанял учителей.

– Мне обязательно надо найти этого переселенческого агента.

– Вот приедет к нам консул, мы его и попросим разобраться с вашими паспортами.

– А может быть, нам все-таки самим на автобусе съездить в посольство? – с надеждой в голосе спросила Елена.

– У нас не принято, чтоб женщины встревали в мужской разговор, – грубо оборвал ее обер-шульце. – На билеты нужны парагвайские деньги. Их у вас нет. А вдруг полицейский контроль? Предъявите ваши паспорта! Так что направьте свою инициативу на обучение делу. Завтра к вам приедет старик Шольц. Готовьтесь к сбору урожая цветов матэ. Со временем все наладится.

***

На обратном пути машину Мантлеров неожиданно настигла непогода. Появившаяся на горизонте вначале маленькая белая тучка в какой-то момент стала быстро приближаться. Одновременно она росла и чернела на глазах.

Внезапно налетел злой ветер. Он гнал перед собой пыль, а следом стремительно надвигалась страшная серая стена из дождя.

Буквально в последние минуты семья Мантлеров успела добраться до ранчо. Едва переселенцы укрылись в доме, как на него обрушился проливной тропический ливень. Уже скоро косой ураганный ветер хлестал в окна и по шиферной крыше струями дождя вперемешку с градом. Бесчисленные ледяные градины были величиной с кукурузные зерна. Зеленую лужайку перед домом они засыпали сплошным белым ковром.

Изабелла от страха забилась между стоящими в последней безоконной комнате мешками с высушенными корой и мелкими молодыми побегами падуба. Франц накачивал два воздушных матраса велосипедным насосом. Входящие в набор каждого матраса электрические нагнетатели воздуха без электричества оказались никчемными. Елена собралась помыть полы. Для этого она освободила один из мешков и намочила его, подержав минуту на вытянутой руке за порогом дома. С шиферной крыши вода лила как из ведра.

Глава семьи зря старался. Дочка отказалась спать сама, на отдельном матрасе. Трое Мантлеров улеглись вместе.

Долго не могли уснуть. Прорезиненная поверхность надувного матраса постоянно липла к вспотевшим телам. Простынь не спасала. Приходилось часто переворачиваться.

Ливень прекратился лишь далеко за полночь. Гром постепенно удалялся, но дождь продолжал моросить до самого утра. Когда-то сон все же победил…

Разбудило, резануло по ушам громкое конское ржание. За дверью дома послышался лошадиный храп, зазвенела сбруя и не в лад затопали копыта. Франц вскочил на ноги и тут же скривился от боли. Ломило позвоночник и шею. Оно и понятно, ведь он спал на твердом цементном полу. За ночь воздух в матрасе полностью спустило.

Умытая ночным ливнем природа сияла в лучах восходящего солнца. Небо оказалось ясным, словно грозового ливня вовсе и не было. Зато земля была наполнена влагой. Оставляя за собой глубокую колею, к ранчо подъехала двухместная коляска, запряженная парой лошадей.

Управлял ею тщедушный старичок в небрежно накинутом на узкие костлявые плечи широком поношенном плаще, который он тут же сбросил с себя. Пучеглазый, низкого роста извозчик молча покосился в сторону Франца, не по возрасту прытко спрыгнул с повозки и спешной трусцой побежал в сторону плантации. Очень долго бродил там между деревцами.

Франц не выдержал и босиком по размокшей земле направился к надсмотрщику. То, что это был именно он, у переселенца сомнений не было.

– Как ты только можешь спокойно спать? – еще издали зло выкрикнул старик Шольц. – У тебя весь урожай цветов погиб. Тут больше пары килограммов уже не собрать.

– А что я мог сделать? Был сильный град. Мне что, зонтики над деревьями держать прикажете!?

– Молиться! В первую очередь молиться надо было! Это какие же вы грешные. В первый день все подчистую потеряли. За что только всевышний вас так покарал?! Тут уже ничем не помочь. Минимум год ждать придется. А то и более. Вряд ли деревца так быстро восстановятся.

– Вам виднее, – развел руками Франц.

– А мне-то что? Это тебе горевать придется. На что ты жить собираешься? Как семью прокормишь?

– Вообще-то я… мы не собираемся здесь оставаться. Произошло недоразумение. Я собираюсь открыть свой бизнес по ремонту бытовой техники. Мы купили совсем другую фазенду. Мне только вот надо связаться со своим агентом.

– К сожалению, ты уже с ним связался, – более добродушным голосом сказал Шольц. – Он уже многих из ваших обманул. Аферист.

– И вы это разрешаете? – в глазах Франца вспыхнул гнев. – Вроде верующие люди. Должны с обманом бороться.

– Не наша это задача. На то есть полиция. Но не советую к ним за помощью обращаться. Там все на коррупции построено. Вас самих еще и оштрафуют за потерю паспортов. У них это просто. Кто им попался в руки, с того и дерут.

– У нас есть другие, – неожиданно подала голос Елена, подходя к двум беседующим.

– Да заткнись ты! – злостно прикрикнул на нее Франц. – Не смей лезть, когда мужчины разговаривают. Пошла отсюда! Завари лучше нам чай.

Оторопев, супруга остановилась на полпути с полуоткрытым ртом. Прошла минута-другая, прежде чем она выкрикнула:

– Дурак! – и убежала в слезах.

– Ну и распустили же вы своих жен в современной Германии, – недовольно покачал головой надсмотрщик. – Перевоспитывать придется. А что она имела в виду? У вас есть другие паспорта?

– Да чтоб она разбиралась, – махнул в сторону убежавшей супруги Франц и по ходу придумал: – Пластиковые карточки удостоверения личности. Они за пределами Европы недействительны. С ними в самолет не пустят, автомобиль напрокат не дадут. А может, она хотела сказать про других свидетелей. Мы познакомились в самолете с немецкой парочкой. Они тоже знают этого агента.

– Приедет консул, дадите ему адрес этих свидетелей. Может, это и поможет. Ну а сейчас давайте о вас подумаем. Тебе придется подрабатывать на чужих плантациях. У семьи Берга, например. Он выращивает кукурузу. А твою жену устроим на кооперативный склад. Там как раз не хватает рук картошку перебирать. Ладно, поговорим позже. Нам пора на утреннюю молитву. Встретимся в столовой.

Шольц уехал, и Франц поспешил в дом.

Елена стояла у окна, периодически утирая сбегающие из глаз слезы. Разводя руками в том жесте, которым просят прощение, супруг шагнул к жене и попытался ее обнять. Но она решительно отпрянула и чуть слышно подавила всхлип.

– Прости, родная!

– Что это было? – стеная и явно борясь с порывами рыдания, выкрикнула Елена. – Когда ты успел заразиться этой патриархальщиной? Знай свое место, баба!

– Извини, дорогая! Так надо было. Никто не должен знать о наших русских паспортах.

– Ага, теперь я еще и виновата. Проболталась.

– Просто не подумала.

– Предупреждать надо было. Ты хоть сам-то подумал, когда нас в это захолустье потащил? Забыл, что все мои родственники были против? Дети и то умнее оказались. Только я тогда промолчала. Ведь супруги должны поддерживать друг друга. А я видела, чувствовала, что в Германии тебе тесно. Квартира маленькая, а кроме нее, только работа. Хотя кого я обманываю? Мне и самой хотелось круглый год плавать в собственном бассейне.

Франц подошел и обнял супругу. Елена уже не сопротивлялась.

– Все устаканится. Я обещаю.

– Уж постарайся! Мне совсем не хочется в сыром подвале перебирать картошку.

– Ты это слышала?

– А то же. Не хватало, чтобы я со своим дипломом в гнилых овощах ковырялась…

Франц заварил себе чай. Литровую стеклянную баночку с заваркой йерба матэ, кастрюльку, калебас и металлическую бомбилью ему вчера подарили в кооперативной лавке. То ли в знак приветствия на новом месте жительства, то ли как премию за купленный у них шевроле.

Потягивая через трубочку свой матэ, новоявленный работник плантации подошел к ближайшему деревцу падуба. Сорвал последний оставшийся на нем после града листок. Он был кожистого типа, блестящий, глянцевый на ощупь и с мелкими зазубринами. Легким движением пальцев одной руки мужчина разорвал его и бросил на землю.

Франц не собирался вникать в подробности, мириться и привыкать к новым обстоятельствам. Реалии жизни и окружение были ему чужды и противны.

Сомнений не было. Сегодня его семья попытается сбежать из этого захолустья. Он уже обговорил с супругой план побега. Чемоданы и большинство из привезенных с собой из Германии вещей придется оставить. Во избежание лишних подозрений.

Перед тем, как тронуться в путь, трое Мантлеров переоделись во все самое добротное и удобное. Елене пришлось расстаться со всеми туфельками на каблуках. Пригодились кроссовки, которые она планировала использовать во время утренних пробежек вокруг домашнего бассейна фазенды их мечты.

В начале восьмого новые переселенцы одними из первых помолились, стоя за столом общественной столовой. Плотно позавтракали и не забыли записаться в журнале присутствующих. В этот момент с многочисленной семьей приехал староста Майер. Франц подошел и поздоровался.

– Ты сильно-то не убивайся, – успокаивал его обер-шульце. – Шольц мне все доложил. Бог дал, бог взял. Все в его творящих руках. Дней через пять начнете сбор урожая кукурузы на ферме у Берга.

– Конечно. Справимся, – по-особому бодро заверил Франц и пожелал всем успешного дня.

Он сел за руль и пристегнул ремень. Завел мотор. Рядом с ним поспешили занять свои места супруга и дочь. Они слишком долго возились с ремнями безопасности. Это немного развеселило сидящих в столовой.

– Да езжайте уже, – выкрикнул из-за стола Майер. – У нас к этому не придираются. Все мы под Богом ходим. Он нас и хранит.

Франц дал газу, и шевроле рванул, поднимая облако пыли. Грунтовка прямой линией соединяла главную усадьбу кооператива с узким асфальтовым шоссе, ведущим в столицу Асунсьон. Не доезжая метров двадцать до развилки, пикап свернул направо и по извилистой грунтовой дороге продолжил свой путь в сторону ранчо номер тридцать два.

Так было запланировано. Примерно через триста метров автомобиль скрылся за густой придорожной чащей. Его уже не должно было видно со стороны столовой. Франц тут же сбросил скорость и резко повернул налево. Понадобились минуты, чтобы преодолеть расстояние в пару десятков метров по бездорожью. Езда была очень тряской, но Франц уверенно вел свой пикап в сторону шоссе. Наверняка изрядно поцарапав краску на боках, автомобиль наобум преодолел заросли придорожных кустов. На последних метрах светлый шевроле угораздило залететь в неглубокую канаву, и машина чуть ли не наполовину испачкалась в грязной жиже кювета.

Начало побега было положено. Вновь резко повернув налево, пикап, не останавливаясь, все больше и больше набирая скорость, помчался по асфальтированной дороге в сторону столицы Асунсьон. На развилке взрослые даже побоялись посмотреть в сторону общественной столовой главной усадьбы кооператива, где сейчас за завтраком наверняка уже собралась большая часть общины меннонитов. Лишь только десятилетняя Изабелла робко помахала им на прощание.

– А вдруг нас полиция остановит? – со страхом в глазах спросила супруга и сама себе ответила: – Штраф попытаемся золотой цепочкой уплатить. Наличные нужны на билеты.

– Нам бы успеть эти километры до автобусной остановки проскочить, – прокричал возбужденный Франц. – А там пусть и машину забирают. Все равно ее бросим…

Они зря переживали. У парагвайской полиции, видимо, еще не начался рабочий день. Во всяком случае, в этот раз счастье было на стороне Мантлеров. Их никто не остановил и не задержал. К тому же шофер автобуса в совершенстве знал немецкий и согласился взять оплату за проезд в евро. Правда, сдачу вернул в парагвайских гуарани.

– Я высажу вас возле отеля Шератон, – пообещал водитель. – Оттуда рукой подать до немецкого посольства.

– Спасибо, – поблагодарил Франц.

– Так нам туда не надо, – на ухо супругу прошептала Елена.

– Не боись, – тихо на русском ответил ей муж. – Если что, пусть думают, что мы именно там. Я знаю дорогу. Пару сотен метров пешком.

Дно старого автобуса во многих местах проржавело. Под ногами сидящих непрерывной лентой мелькал асфальт. Изабелла зажмурилась и тесно прижалась к маме. Дочка в какой-то момент спокойно уснула, непроизольно прикрыв глаза. Взрослым тоже было не до проплывающих за окном пейзажей. Боясь провалиться, супруги Мантлеров поджали ноги. Они то и дело оглядывались. Но через грязное, заляпанное заднее стекло автобуса трудно было что-нибудь разглядеть. Каждый раз, когда автобус обгонял другой автомобиль, беглецы невольно замирали. Но слава богу, обошлось без погони и преследователей.

Они сошли на Avenida Aviadores del Chaco и тут же перешли на другую сторону. Свернули на улицу Herib Campos Cervera.

– На четвертом перекрестке надо будет свернуть налево.

– Ты уверен? – спросила Елена.

– В крайнем случае спросим у прохожих. Надеюсь, они поймут «русское консульство».

Память не подвела Франца. Хотя расстояние он явно не рассчитал. Идти пришлось более полутора километров. Полчаса точно. Общего тротуара как такового здесь не было. Двухметровой ширины полоса вдоль асфальтовой проезжей части напоминала лоскутный коврик. Близлежащие здания каждый на свой вкус благоустраивали территорию перед своим входом. Местами она была вымощена плиткой или просто забетонирована. Пару метров дальше мог лежать асфальт или просто грубый щебень. Почти всюду было грязно, валялись вездесущие пластиковые пакеты, отходы стройки, обрезки пальмовых ветвей. На протяжении всего пути беглецы не встретили ни одной мусорной урны.

Посольство России Мантлеры узнали по развевающемуся на входе триколору. Узкое пятиэтажное здание из бурого обожженного кирпича. Цоколь и пилоны ограды дипмиссии выложены из того же материала. Пролеты между пилонами заполняли литые металлические элементы. В том же стиле изготовлены калитка и ворота.

Нижний, наполовину уходящий в землю этаж занимал гараж. Вход в посольство в виде наружной белой полуарки находился ярусом выше. К нему вела крутая и широкая темная лестница.

Все этажи крыльев дома имели широкие балконы. Центральную часть парадной стороны в три этажа высотой украшало сплошное панорамное окно из тонированного стекла.

Франц нажал кнопку звонка на пилоне. Потом еще раз. И еще. Прошло минут пять, прежде чем со стороны полуподвального гаража к ним подошел невзрачный мужчина. На нем была униформа.

– Хола. Ке ле густария? – на испанском приветствовал охранник. Он спросил, чего желают посетители.

– Мы немцы, – ответил Франц.

– Вы ошиблись, – тоже по-русски заговорил мужчина по ту сторону решетчатой калитки. – Германское посольство отсюда два километра.

– У нас двойное гражданство, – Франц достал из внутреннего кармана ветровки бордовые паспорта с золотыми оттисками двуглавого орла.

– Тогда конечно. Вы по записи?

– Нет, – впервые подала голос Елена. – Но у нас несчастный случай. Нас преследуют. Помогите, пожалуйста!

Охранник невольно посмотрел по сторонам и поспешил отворить закрытый на ключ замок калитки.

– Проходите.

Мантлеров провели в кабинет, где за столом сидела пожилая женщина. Она предложила им сесть, угостила водой. Внимательно выслушала историю неудачных переселенцев.

– Так чем же мы должны вам помочь? Почему бы вам напрямую в аэропорт не поехать?

– Так мы же в страну по немецким паспортам въехали, – объяснил глава семьи Мантлеров. – Русским, наверное, виза нужна.

– Нет, гражданам России в Парагвай виза не требуется.

– Но в аэропорту миграционная служба наверняка станет искать в паспортах штемпель въезда в страну.

– Это да. Они обязаны проверить срок вашего пребывания на территории страны. Не превысил ли он девяносто дней.

– И что нам теперь делать? – спросила Елена.

– Не переживайте, мы разберемся и все уладим. Необходимо связаться с немецким посольством.

– Ни в коем случае! – от переживания вскочил со стула Франц. – Они там заодно со старостой кооператива.

– Успокойтесь! – сотрудница посольства тоже поднялась из-за стола. – Российская дипмиссия взяла на заметку ваш случай. Будьте уверены, мы не оставим своих граждан в беде.

– Так, может, и не надо немцам сообщать? – все еще переживал Мантлер.

– Вам нужна справка о потере немецких паспортов. Ее мы и запросим в посольстве ФРГ. Думаю, что на это уйдет пару дней. Кстати, вы где остановились?

– Нет! – теперь вскочила со своего места Елена. – Пожалуйста! Оставьте нас здесь. Нам нельзя покидать здание посольства. Мы можем на заднем дворе под пальмами перекантоваться.

– Давайте не будем тут драму разыгрывать, – улыбнулась хозяйка кабинета. – Здесь рядом имеется недорогая, но хорошая гостиница. Наш работник вас туда проводит. Надеюсь, у вас есть чем оплатить?

– Только кредитная карточка.

– Без проблем. В гостинице свой ресторан и даже бассейн. Так что вам никуда выходить не придется. На крайний случай рядом имеется супермаркет. Подумайте о билетах на самолет. Пока не надо покупать. Просто выясните, сможете сами или кто из родственников оплатить. Будем на связи через «Ватсап». Вот вам мой номер. Меня зовут Ирина Михайловна…

Умом, вас русских, не понять!

есть вопросы, на которые

не бывает правильных ответов

У каждого человека, будь то в личной жизни или по работе, имеется минимум одна особенная история. Так сказать – из ряда вон выходящая и незабываемая. У альтернативно практикующего психолога Татьяны Юрьевны Шмидт такой оказалась судьба клиентки Анны.

Безусловно, искусствовед из Ленинграда, удачно вышедшая замуж за богатого немца, могла себе позволить обратиться к любому очень даже известному в Германии специалисту. Но что-то ей подсказывало, что ее случай может понять и в состоянии в нем разобраться только свой человек. На кассе русского магазина она случайно обратила внимание на рекламный буклет русскоговорящего психолога Татьяны Шмидт.

Жизненная повесть Анны Вайс оказалась невероятной и трагичной. Предстояло найти ответ на сложный вопрос: простить или возненавидеть самого родного тебе человека?

***

Это произошло в славном и чудесном городе на берегу Невы, где на стыке континентального и морского климата всего-то пара десятков солнечных дней в году, а темь летних безлунных и беззвездных ночей, вместо ожидаемого мрака, безмерно разбавлена молоком и местность с вечера и до утра покрыта гражданскими сумерками. Состояние, когда окружающий мир ожидает ночи, а она все не приходит и не приходит. Естественное освещение остается высоким, хотя совсем уже не похоже на дневное. Оно томительно. Оно загадочно. Бледный воздух наполнен пепельного оттенка туманностью, которая таинственно ласкает бронзу и камень городских построек и своим бессонным светом еще больше размывает и так неровные очертания природы, полностью лишая их теней.

Очарование белых ночей неизменно восхищает созерцателя. Тем предосудительнее, что именно в этом месте разыгралась столь непристойная семейная трагедия. Хотя, неоспоримо, она могла произойти и в любом другом уголке земного шара.

Бывшая, или вторая, столица России, в противовес «о ту пору» консервативной теремушечной Москве, изначально и осознанно была открыта европейскому и мировому влиянию. Поэтому нет смысла задаваться вопросом, как и почему в городе, переименованном на тот момент из Санкт-Петербурга в Петроград, в одной интеллигентной семье новорожденную девочку назвали Арьяной. Помимо красивого звучания, это имя в индийской культуре имеет глубокий смысл и ассоциируется с высокой моралью, духовностью и мудростью. А именно эти качества старались привить родители своему единственному ребенку и очередному члену общества – Кожевниковой Арьяне Тимофеевне.

После революции к ним из посадской деревни перебрались жить отцовские родители, чей двухэтажный деревянный особняк экспроприировали большевики. Отныне в нем заседал сельский Совет народных комиссаров. Так что к пяти жильцам двухкомнатной квартиры, что находилась в трехэтажном здании на набережной правого берега реки Невы, вблизи Финляндского железнодорожного моста, никого чужого подселить уже не имели права. Кожевниковы избежали участи сосуществования в советской коммуналке…

Мать Арьяны занималась сбором, систематизацией и, по возможности, публикацией фольклора: русских песен, частушек и сказок. Отец в неброских тонах писал натюрморты. Родители категорично сторонились политики, видимо, поэтому их не коснулись репрессии 37-го года.

Четверо взрослых Кожевниковых даже в самые суровые и голодные годы были в состоянии пестовать единственного ребенка. Пусть не с маслом, но хлеб для их девочки всегда имелся вдоволь.

– Растет как на дрожжах, – непонятно, радовалась или сетовала бабушка, периодически перешивая внучкины одежки: расширяя их в плечах и талии; удлиняя рукава и подолы платьев.

В отличие от своих родителей Арьяна не стала творящим писателем или художником и, получив высшее образование искусствоведа, устроилась работать научным сотрудником в одном небольшом ленинградском музее.

Внешне девушка вообще не походила на человека ее профессии, каким его представляет большинство из нас. Высокую, крупной кости Арьяну, со студенческих лет неизменно одетую в суконную без складок юбку и гимнастерку, приталенную на поясе ремнем, а зимой в фуражку и куртку-авиатор из черной кожи, часто путали с кондуктором трамвая или даже милиционером.

– Ну ты и дылда, – приходилось ей слышать не только на улице, но и даже дома от родных.

– Так вы же сами меня манкой на маргарине откармливали, – нарочито обиженно возмущалась Арьяна.

Немудрено, что огромных размеров девушка дольше всех своих сверстниц засиделась в невестах и вышла замуж, когда ей уже исполнилось двадцать пять лет. Овдовевший капитан Красной армии был намного старше ее. Никто не знает, где и как они познакомились. В семье об этом никогда не говорили. То ли из-за секретности офицерской службы, то ли это было абсолютно второстепенным.

– Зато теперь все как у людей! – облегченно вздохнула бабушка и тайно перекрестилась, прикрывшись краем огромного, накинутого на плечи платка.

Ни прародителям, ни родителям не суждено было дождаться внуков. Семейная чета Арьяны и капитана первые годы прожили бездетно. А потом грянула война…

Армейское подразделение мужа тут же было переброшено на передовую линию обороны.

А вскоре и сам Ленинград стал фронтовым. На окнах клеили бумажные кресты. В скверах установили зенитки. На улицах часто можно было встретить девушек из противовоздушной обороны, колдующих над баллонами с газом для привязных аэростатов.

Арьяна все еще работала в музее. С парой других освобожденных от мобилизации сотрудников она консервировала и упаковывала наиболее значимые экспонаты. Никто не мог тогда знать, когда и как удастся вывезти музейные оригиналы из блокадного города. Но надежда была.

В сентябре начались регулярные бомбежки и обстрелы Ленинграда. В домах ввели затемнения, всем раздали противогазы. Практически все взрослое население рыло траншеи во дворах жилых домов и скверах города.

Арьяна добровольно записалась в противовоздушную оборону. Женщины их взвода белили известью стропила на чердаках многоэтажных домов, дабы увеличить огнестойкие свойства деревянной конструкции. Там же заготавливали ведра с песком и всевозможные емкости с водой для защиты от пожара и тушения вражеских «зажигалок».

В окруженном фашистскими войсками городе закончилось топливо. С приходом холодов замерзли водопроводные трубы. Ленинград остался без света и питьевой воды. Ко всем бедам прибавился голод. Продукты питания раздавали исключительно по талонам. Светло-серый блеклый цвет этих купонов наглядно показывал мизерность того, что на них можно было получить. К тому же рационы постоянно уменьшались. В это голодное время Арьяна похоронила всех своих домочадцев: и бабушку с дедушкой, и маму с папой…

Смерть стала повседневным, обычным явлением жизни города. Она косила подряд и стар и млад. Трупы лежали на каждом шагу. Из всех работников музея останется в живых одна Арьяна…

Когда-то с Ленинграда снимут блокаду, закончится война; пусть и тяжелораненым, но живым вернется домой ее супруг. Но радость бытия, казалось, уже никогда не затронет душу и сердце этой женщины…

Пройдут два года.

– Я беременна, – как-то обыденно произнесла за обеденным столом Арьяна.

Демобилизованный по состоянию здоровья офицер не удосужился даже встать. Вытянув руку, супруг лишь кончиками пальцев пару раз постучал будущей матери по плечу. Смертельно больному уже явно было не до детей…

Никто не встретил мать с ребенком у дверей роддома. Дома их тоже не ждали. Арьяне придется одной растить дочь Людмилу…

Муся. Неизгладимый позор

По поверхности образовавшейся вдоль тротуара лужи порывистый ветер хаотично разгонял пеструю флотилию опавших листьев. Не каждый изогнутый в виде лодочки лист выдерживал столь бесцеремонное к себе отношение: десятки опрокинувшихся теперь покоились на дне, под слоем темной и холодной воды.

Восстановить потери было нечем. Одиноко стоящий рядом клен уже полностью сбросил свое осеннее убранство.

Изменить ситуацию пыталась сердобольная старушка. Ей явно некуда было спешить. Сняв варежки и опираясь на клюку, она с трудом, тяжело нагибаясь над лужей, по одиночке поднимала затонувших со дна. Осторожно вытерев лист о свое ветхое пальтишко, прохожая долго и с обеих сторон обдувала его. Казалось, что перед тем, как совершить обряд спуска ладьи на воду, пожилая женщина пытается вдохнуть в него новую жизнь.

Не считая ничтожного оазиса яркого кленового опада, подавляющую часть окрестности заполняло пасмурное ненастье. В небе и на земле доминировали серые цвета. Моросил мелкий дождь. На фоне дымящих труб соседнего завода он казался мутным. Его крапинкам нужно было пару минут, прежде чем у них получалось слиться и набрать на оконном стекле полноценную каплю, которая начинала медленно сползать вниз, оставляя за собой грязный след.

Арьяне, наблюдавшей из окна второго этажа музея за старушенцией и ее спасательным мероприятием, вдруг показалось, что это у нее самой текут слезы.

– Какой печальный, беспросветный день, – вслух умозаключила созерцательница. – Один в один как моя жизнь.

В последнее время ее часто посещали, теснили и пугали странные мысли о тщетности бытия. Череда неясных вопросов, навевая тягостные ощущения, беспрестанно одолевала воспаленное сознание. Крутясь в голове заезженной пластинкой, под стать ее низким тянущимся звукам, мысли тормозили на одном и том же месте, а потом срывались и, перескакивая в начало диска, снова начинали свое противное нытье.

Помимо скверного сна, зрелую женщину отныне одолевали приступы детской плаксивости и непременно следующие за ними взрывы неоправданной раздражительности. То и дело в теле возникал непонятный жар, тут же вызывая обильный пот. С недавних пор директор музея держала в шкафу своего кабинета по несколько сменных блуз.

«Кажись, и вправду старость подкатила!» – внешней поверхностью кисти руки Арьяна невольно вытерла сухие щеки. Она сознательно избегала слова «климакс», который диагностировал ее участковый врач…

В дверь постучали. Погруженная в глубокое раздумье, стоящая у окна отреагировала не сразу.

– У вас такое редкое имя, – низкий, по-особому глубокий басовитый мужской голос заставил Арьяну встрепенуться. Выразительный тембр мурашками пробежался по всему женскому телу. Она резко обернулась.

В проеме дверей стоял светловолосый богатырь. Длинными пальцами широких ладоней он бережно водил по буквам вывески на двери кабинета директора музея. Густые усы и бородка не в силах были скрыть налитые алые губы, расплывшиеся сейчас в красивой жизнерадостной улыбке. Голубые глаза вылитого Добрыни Никитича сияли подобно насыщенному сапфиру.

– Арьяна Тимофеевна, можно войти? – его голос не переставая будоражил женщину. – Айексей. Меня к вам направийи дья реставрации картины…

Он слегка картавил. Не противно. Как-то по-французски: с четкой «р», но не выговаривая букву «л». Получалось мягкое и тягучее произношение:

– Направийи дья…

Ну а в остальном Алексей оказался хорош во всех ипостасях: неописуемой красы мужчина, почти два метра высотой; перспективный и талантливый художник, с уверенной техникой кисти и отменным чувством цвета; не в последнюю очередь – непревзойденный опытный марьяжник, способный вскружить голову любой представительнице слабого пола. Немудрено, что вскоре у Арьяны появился второй муж, а у Людмилы отчим. Как покажет время, даже чересчур любимый…

Год спустя в узком семейном кругу с обильно, по тем временам, накрытым столом и дорогими подарками отметили Людмилино шестнадцатилетие.

Отчим самодовольно обозревал и громогласно расхваливал собственноручно им организованную трапезу:

– Пошехонский сыр. С трудом достав. С недавних пор выпускают в Яросвавской области. Нежный, сьегка пряный и умеренно кисйеватый вкус.

– Ковбаса «Московская» с кусочками жирка.

– Копченый павтус. От его умопомрачитейного запаха народ на уйице оборачивався, с завистью и повным ртом сьюней, строго смотрейи мне всьед. Я даже бояйся, что в подворотне могут огьюшить и ограбить.

– Торт-пойено «Сказка». Пропитанный коньяком бисквит и нежнейший крем с какао.

С наслаждением заправского гурмана Алексей описывал все эти блюда. А вот утку с яблоками, салат из свежих помидоров с огурцами, бутерброды с красной икрой и паштетами он почему-то не удостоил даже одним словом. Арьяну это слегка покоробило. Ведь она так старалась.

– Всем шампанского! – властно распорядился отчим. – Крымское, бархатное.

– А почему оно называется бархатным? – едва отхлебнув глоток, поинтересовалась то ли от счастья, то ли от первого алкоголя опьяневшим голосом именинница.

– Из-за танина, – со знанием дела пояснил Алексей. – Чувствуешь терпкий, сьегка горьковатый вкус?

– Да.

– Язык и губы сушит? Ощущаешь их шероховатость?

– Ага.

– Как будто кусочек бархата в рот взяйа?

Вместо ответа, слегка кивнув головой, падчерица прикрыла вмиг покрасневшее лицо руками и по-детски захихикала…

Мать подарила дочери серебряную брошь, оставшуюся ей самой по наследству от бабушки. Алексей преподнес падчерице в дар клетчатую юбку-карандаш и виниловые туфельки.

– Как точно ты угадал Люсины размеры? – вслух удивилась Арьяна. – Обычно ты даже для себя рубашку подобрать не можешь.

– Так мы это, – чуть запинаясь, пробурчал в ответ Алексей. – Вместе с Мусей выбирайи.

Буквально с первых дней совместной жизни отчим переделал имя Люся на удобное для него без буквы «Л» – Муся.

Работницы музея наперебой восхищались, как же повезло директрисе с мужем, на редкость трепетно заботящемся о падчерице.

Отгадка не заставила себя долго ждать. В один из февральских дней Алексей сказал, что ему необходимо проведать больную родственницу, живущую в Новой Усмани, Воронежской области.

– Не знаю, как надойго, – обреченно развел он свои красивые, мускулистые руки. – Тете нужен уход.

Предчувствуя долгую разлуку, жена попыталась броситься мужу в объятия, но Алексей успел отвернуться, делая вид, что он озабочен сборами чемодана. Супруге не осталось другого выбора, как только нежно погладить его широкую спину…

Реставратор уехал. Обещал по приезде на место дать телеграмму, а потом часто звонить и еженедельно писать письма. Но напрасны были ожидания. От Алексея не было ни слуху ни духу. Он бесследно исчез.

Ругая себя за то, что не взяла у мужа адрес его больной тети, Арьяна было собралась идти в милицию. Намеревалась подать заявление на розыск супруга. Но ей неожиданно преградила путь Людмила.

– Не ходи, – едва дрожащим сухим голосом, как-то уж очень рассудительно и по-взрослому потребовала дочка. – Мой Лешенька никогда не вернется к тебе.

У матери вдоль позвоночника пробежал холод. Она впервые слышала, чтобы ее дитя называло отчима столь ласково и в уменьшительной форме. А еще это режущее слух – «мой»…

Не обронив и слова, Арьяна прошла на кухню. Остановилась возле холодильника. Как бы в раздумье несколько раз провела пальцами вдоль надписи «Газоаппарат». Нерешительно, но все же открыла дверцу. Достала поллитровку водки. Стоя выпила треть содержимого прямо из горла. Тяжело опустилась на стул и с грохотом поставила бутылку посреди стола.

– Ну давай, рассказывай теперь все по порядку, – от грубого тона, кажется, даже затряслись стекла неутепленного на зиму кухонного окна.

Не шелохнувшись, Людмила осталась стоять у входной двери. Она не смела даже взглянуть в сторону матери. И только приглушенное жалобное шмыганье носом да равномерное тиканье настенных часов изредка нарушали гнетущую тишину.

– Что я еще не знаю? – выждав минуту, уже тише спросила мать.

– Я беременна! – визгливо вскрикнула Людмила и стрелой метнулась в свою комнату.

Сиюминутно в материнских глазах вспыхнул безрассудный гнев. Она вскочила и в порыве негодования бросилась непутевой вслед. Споткнувшись о порог кухонной двери и почти клюнув носом в паркетный пол коридора, Арьяна едва смогла удержаться на ногах. Успев опереться о стену, она, сгорбившись, застыла над собравшимся у плинтуса в гармошку половиком. Переведя дыхание, женщина в сердцах сплюнула и вернулась к столу. Уверенно схватила поллитровку и одним и залпом допила водку…

С этого дня мать не разговаривала с дочерью. Спустя несколько месяцев на пороге роддома, куда Арьяна самолично отвезла и оформила на сохранение беременную Людмилу, сухо и коротко бросила той на прощание:

– Не смей возвращаться домой. Ты мне больше никто.

Поставила к ногам чемоданчик и ни разу не обернувшись, ушла прочь…

***

В десять утра позвонили из роддома. Сотрудница больницы радостно сообщила о том, что Людмила родила девочку. Новоиспеченная бабушка молча выслушала поздравления, холодно поблагодарила за звонок и поспешила положить телефонную трубку. Обхватив руками низко опущенную голову, упершись локтями в дерево рабочего стола, она надолго замерла в этой позе…

Пройдет час, прежде чем Арьяна Тимофеевна оторвет руки от головы, встанет и тихо вслух промолвит:

– Никогда!

Непонятно, что и чего больше в тот момент отрицала обманутая женщина: то ли отказывалась верить в случившееся, то ли поклялась не прощать.

– Какой позор! – за последние месяцы в миллионный раз прозвучала эта фраза.

Директор музея буквально выбежала из кабинета. Не замечая ни времени, ни происходящего вокруг, вот уже который час она бесцельно металась по городу, бессмысленно меняя стороны улиц и направление движения. Спасибо ангелам-хранителям, что уберегли ее от участи быть сбитой автомобилем. А таких ситуаций хватало.

Вероятно, она пришла в сознание и вновь ощутила реальность именно в тот самый момент, когда под рифленой резиновой подошвой ее ботинок неожиданно захрустела сухая гранитная крошка. Арьяна Тимофеевна замерла и оглянулась. Спустя мгновение, вытерев тыльной стороной ладони выступившие на высоком лбу крупные капли пота, нежданно и непонятно чему она вдруг улыбнулась. Сама того не ведая, женщина оказалась в любимом сквере.

Пройдя лишь пару метров по слегка извилистой дорожке, Арьяна Тимофеевна обессиленно опустилась на первую попавшуюся скамейку. Стоявшая рядом гипсовая скульптура отбрасывала на вспотевшую гостью сквера свою спасительную прохладную тень.

– Очень кстати, дорогуша, – директор музея благодарно кивнула неподвижному изваянию.

Из ниоткуда, прошелестев крыльями над головой сидящей с печально опущенными на колени руками Арьяны Тимофеевны, молниеносно пронеслась маленькая птичка. Сделав круг, ласточка слегка набрала высоту и, чуть не задев черным клинообразным крылом гипсовый цветок, скрылась под девичьим подбородком статуи. В промежутке между шеей и пышной косой изваяния, судя по прилепленным там комочкам коричневой глины, белогрудая пичуга решила построить свое гнездо.

Увлеченная наблюдением за ласточкой, гостья сквера не сразу заметила, как к противоположной скамье подошла женщина с детской коляской. Перед тем как сесть, молодая мать взяла на руки своего ребенка. Нежно, но в то же время надежно, как на замок, обхватив обеими руками, кормилица прижала дитя к своей груди. По-весеннему мягкие солнечные лучи придавали ее облику божественную умиротворенность.

Что-то встрепенулось в душе Арьяны Тимофеевны. Она резко встала и решительным шагом направилась в сторону остановки общественного транспорта. Вошла в трамвай, маршрут которого пролегал мимо роддома…

Тем временем Людмиле впервые принесли на кормление ребенка. Тишину больничной палаты нарушил плач малютки: поначалу слабый писк, а затем все более громкий и отчетливый.

Но не успела няня передать родительнице грудничка, как пациентка вздрогнула и отпрянула. Выпрыгнув из кровати, испуганно прижимаясь к стене, новоиспеченная мать категорично заявила:

– Не надо.

– Как это не надо? – громко удивилась работница роддома и строго добавила: – Твое дитя. Бери и корми.

– Я… Я не могу! – протестовала Люда, все глубже забиваясь в угол больничной палаты.

В этот момент на ее лице промелькнул животный страх загнанного зверя: губы были плотно сжаты, ноздри широко раздувались, дышала глубоко, рвано, шумно, а синие глаза беспокойно смотрели то на малютку, то на дверь.

– Это же чистой воды твоя кровинушка, – уже спокойным голосом продолжила нянюшка. – Гляди, какая миленькая. Прими же свое счастье!

Оглядываясь по сторонам, Люда неожиданно заявила:

– Мне надо в туалет.

– Так иди ж быстрей. Там в конце коридора.

– И переодеться хочу. У меня липнет все к телу.

– Под кроватью твой чемодан. Со сменой поди. Только быстро. У меня ты не одна в роддоме. В постоянные сиделки я к тебе не записывалась.

– Спасибо! – на ходу, в проеме дверей, поблагодарила Люда и скрылась с чемоданом в руках.

– Ох уж эти мне первороженицы! – тяжело вздохнула няня и уселась с ребенком в руках на край больничной кровати…

Арьяне Тимофеевне пришлось долго ждать. В какой-то момент она даже заволновалась, заметив, как работник регистратуры, пригнувшись за стойкой, о чем-то шепчется с прибежавшей медсестрой. Посетительница не удержалась и грубо спросила:

– Почему так долго?

– А вы кто будете? – сочла нужным спросить не сразу появившаяся у окошка регистратуры пожилая медсестра.

– Мать вашу! – лопнуло терпение у Арьяны Тимофеевны, и она вскочила со стула. – Я же уже объяснила. Дочь моя, Людмила, сегодня здесь родила.

Голова медсестры исчезла. Из проема окошка послышался нервный возглас регистраторши:

– Ждите! Дежурный врач сейчас выйдет…

И действительно, вскоре в коридоре появилась высокая, полная женщина в белом халате. Не поздоровавшись, еще издалека прогорланила на все помещение:

– Сбежала ваша дочь. И ребенка бросила.

– Как? – испуганно спросила посетительница. – Почему?

– А я откуда знаю? У вас надо спросить.

– И то верно, – промолвила Арьяна Тимофеевна и про себя подумала: «Это я во всем виновата. Нельзя быть такой строгой и жестокой. Она ведь молодая, неопытная. Да, ошиблась… Так ведь это я не научила ее быть осторожной. И наплевать, что другие об этом подумают… Но теперь уже поздно. Не успела».

Сердце матери все еще отказывалось верить в то, что Люся смогла вот так просто бросить своего ребенка. Но внутренний голос тут же ее осекал: «Переспать же с отчимом она посмела. Почему бы не перейти очередной порог неприличия?!»

Укоры совести, обвинения в собственном бессердечии, проклятия в адрес Алексея, чья похотливость исковеркала судьбы сразу трем живым существам, мольба о прощении и просьба вернуть ей дочь – все это в один момент и вместе с острой головной болью обрушилось на Арьяну.

Женщина безвольно, как тюфяк, опустилась на стул.

– И что теперь? – пробормотала она, разведя перед собой руками.

– Я сообщила в милицию, – ответила дежурный врач. – Будут вашу Люсю искать. Хотя по советскому закону каждая женщина имеет право отказаться от новорожденного.

– А что будет с девочкой?

– Ребенка в дом малютки оформим. Или…

– Что «или»? – как за спасительную соломинку ухватилась Арьяна и даже привстала со стула.

– Или бабушка заберет внучку к себе. Вы ж еще молодая, поди справитесь…

Обеими ладонями утерев стекающие по лбу струи пота, Арьяна Тимофеевна молча, в знак согласия, несколько раз подряд повинно кивнула головой.

Аня. Девочка Пяти углов

Много нового из детских вещей приобретать для внучки не пришлось. В семье еще сохранились одежка и обувь из Люсиного младенчества. В плоском сундуке под кроватью покоились: выстиранные и выглаженные аккуратно сложенные и щедро посыпанные таблетками нафталина пеленки, ползунки, распашонки и колготки; многочисленные, вязанные из разноцветных шерстяных ниток, пинетки; кожаные, со шнурками и нарядной опушью гусарики.

Не то чтобы Арьяна Тимофеевна знала и предвидела, что они могут ей снова понадобиться и решила не выкидывать их. Просто так было принято во всех нормальных семьях. В тяжелые и бедные послевоенные годы ничего особо не раздаривали. Лежат, да и пусть себе лежат…

И уж точно мало кто оставлял детские вещи чисто на память. С тех пор как они стали малы, ни мать, ни дочь больше ни разу до них не дотронулись. Даже во время своей беременности и перед самими родами Людмила не проявила интереса к пеленкам и ползункам. А ведь могла бы догадаться, что ребенка из роддома голым не забирают.

Разве что только предстояло купить стеклянные бутылочки с резиновыми сосками. Свою дочь Арьяна вскормила грудью, а вот внучке надо было найти заменитель материнского молока.

Ну а на то, оказывается, есть соседки! Едва заслышав младенческий плач нового жильца, не в меру любопытные из них как по команде толпой штурмовали квартиру бабушки-одиночки. Кто с пеленками и куклами в руках, кто с детскими пустышками, сосками и бутылочками. Не спрашивая разрешения, они принесли с собой продающееся в фабрике-кухне на разлив специальное молоко для малюток. И откуда только, но соседи уже знали горемычную долю оставленного в роддоме младенца.

– Как звать-то девочку? – застал врасплох Арьяну вопрос соседки, что жила напротив.

– Я еще не подумала.

– Нам тут Аня, имя Анна нравится.

– Спасибо. Пусть будет Анной…

Аня окончит исторический факультет ЛГУ по специальности «искусство- и музееведение». Выпускница вуза была высокой, стройной и, должно быть, достаточно красивой девушкой. Но Арьяна Тимофеевна явно и всеми силами пыталась это закамуфлировать. Чуть ли не с дошкольного возраста бабушка осознанно заставляла внучку носить все на вырост. Одевалась Аня под стать своей бабушке, которой, как любила выражаться внучка, «было стопятьсот лет». Просторная сатиновая, чаще всего черного цвета, викторианского стиля закрытая блуза с воротником-стойкой, или с оборками, или с жабо; строгая, обязательно ниже колен юбка; высокие, чем-то похожие на охотничьи, ботинки. На фоне сверстниц, одевающихся в стиле 80-х, Анна выглядела музейным экспонатом. Ничто в ней даже близко не напоминало типичную для этих лет моду «женская мужественность» – с характерными подплечниками, косухами, облегающими джинсами или цветными лосинами.

Брюки вообще были под строжайшим запретом. На субботники или на уборку картофеля в подшефных колхозах Аня единственная из всех студенток надевала поверх свитера сарафан и под низ натягивала гамаши.

Арьяна Тимофеевна очень боялась, что внучка, как и когда-то ее мать – длинноногая красавица Муся, – слишком рано станет привлекать к себе взгляды мужчин.

По вине Арьяны Тимофеевны девушка засиделась и в невестах. Мало кто из мужчин обращал внимание на «бабушкину модницу». Но это не мешало Анне лелеять свою хрустальную мечту.

В редкие моменты раскрепощения, когда они вдвоем на загородной семейной даче ее единственной подруги, вдоволь накупавшись и попарившись в бане, тайно наряжались в легкое кружевное неглиже матери приятельницы, чрезмерно красили губы и обильно подводили тушью глаза, курили сигареты и пили дешевое вино, Аня могла себе позволить в открытую помечтать о красивой и яркой замужней жизни. Где у нее будет богатый супруг, способный удовлетворить любой ее каприз.

– Милостивый сударь, а не заказать ли нам на выходные карету у Париз. Плиз! – вслух грезила Анна. При этом на ее лице появлялась гримаса заносчивой мадемуазель, она делала однократный пируэт и застывала в низком реверансе.

Шутки шутками, но этому будет суждено однажды сбыться. Можно смело сказать, что Анне подфартило. В тот день она возвращалась от подруги на попутной машине. За рулем морковно-апельсинового цвета 412-го москвича сидел мужчина лет тридцати пяти. Полноватый, помятый, с очень неровными полугнилыми зубами, но в то же время напоказ излишне самодовольный тип.

– Можешь называть меня Володя, – предложил шофер едва успевшей усесться с ним рядом пассажирке.

Вообще-то в попутках Анна старалась садиться на заднее сиденье. Так сказать, от шаловливых рук и греха подальше. Но в москвиче оно оказалось под потолок завалено каким-то хламом.

– Аня, – кротко представилась пассажирка, почему-то назвав незнакомому человеку свое настоящее имя. Обычно она придумывала себе ложное.

– У меня своя автомойка на Литейном проспекте, – похвастался Владимир. – Первая частная в Ленинграде. Правда, круто?

Молодая женщина лишь пожала плечами. Ее сейчас больше волновал вопрос: начнет ли он приставать и какую цену загнет за проезд?

Владимиру понравилась скромная и молчаливая попутчица. Он даже отказался взять рубль, которым она хотела заплатить ему за проезд.

Дальше больше! Случайный знакомый стал искать с Анной встреч. Поутру поджидал ее у подъезда, предлагая подбросить до работы. Вечерами караулил, пока она не возвратится домой. Вначале это пугало. Но первый букет цветов, потом шоколадка и флакончик духов смягчили ее сердце. Анна уже соглашалась, чтобы Владимир подвозил ее к музею и после рабочей смены отвозил домой.

Через год Анна сменила свою девичью фамилию на Куршская. А спустя некоторое время и ту пришлось поменять. Еще не успела толком высохнуть краска печати на их свидетельстве о бракосочетании, как Владимир признался супруге:

– Прикинь, мой батя, оказывается, самый настоящий немец. Всю жизнь от нас скрывал.

Вскоре они подали заявление на выезд в ФРГ. Новоиспеченная сноха была в шоке, услышав, как ее свекор, Иван Иванович Куршский, в германском посольстве свободно заговорил на немецком языке. Отец мужа признался консулу, что он из числа так называемых Wolfskinder – «волчьи дети гитлерюгенд», – долго скрывающихся после окончания войны в прибалтийских лесах.

– На самом деле я Адольф Шпрайтенбах, – закончил свой рассказ Иван Иванович.

Пришлось всем в семье менять фамилию…

Дети-волчата

Как и предназначено природой, мрачная сердцевина глухого прусского Штаатс Форет Тцуллкиннен жила своей, никому не ведомой жизнью. Вопреки вот уже несколько лет бушующей войне в Европе, лесной массив все также был погружен в свою вековую дремоту.

Казалось, что в этом темном и холодном лесу абсолютно никогошеньки нет. Здесь не чирикали птицы. Не ухали совы. Не скрывались в бегах нечаянно вспугнутые зайцы. В этих чащобах не было видно муравьев. Полностью отсутствовали назойливые мухи и не могли радовать глаз пестрые бабочки. Хотя откуда им взяться, пусть очень мягкой и зачастую даже бесснежной в этих краях, но все таки зимой.

Однако, кто его знает, какое зверье тут по ночам бродит. Волки точно должны здесь водиться. Да и не исключено, что, разбуженный участившейся канонадой не так уж и далеких боев, мог вылезти из своей берлоги шатун.

Действительно, меж деревьев и кустов, на суглинистой, а местами и песчаной, почве, отчетливо виднелись многочисленные следы. И все они вели в сторону слегка возвышающегося усыпанного буреломом холма. В слегка заболоченной местности – самое идеальное место для волчьего логова или медвежьей берлоги…

Наступил холодный осенний день. Адольф проснулся от того, что сильно озяб. Вот уже третий день десятилетний мальчик скрывался в яме под корнями огромной поваленной сосны. К утру костер погас и всеобщий холод и сырость забрались ему за воротник. Его руки и шея вообще заледенели. А вот раненная позавчера нога наоборот опухла ниже колени еще больше, болела сильнее прежнего и жгла жаркой болью.

В проем естественного, наполовину грунтового, укрытия он мог наблюдать, как над поверхностью земли стелилась туманная дымка. Поднимаясь вверх по стволам, сизая облачная муть цеплялась за сучки и путалась в изогнутых ветвях деревьев.

Отовсюду тянуло промозглой сыростью и резко пахло опавшими листьями.

Ко всем неприятностям у него в животе требовательно и болезненно заурчало от голода. Последний раз он ел вместе с группой, таких же беспризорников как он, наверное неделю назад. Остальное же время скитальцам приходилось довольствоваться тем, что мог подарить в начале декабря холодный лес: кой-какими грибами, засохшими ягодами, желудями, орехами и каштанами. Все это запекалось на углях.

Вмиг вспомнив о костре, Адольф бросился к потухшему очагу и голыми руками стал неистово рыться в золе. Человеческий ребенок в сыром лесу не мог выжить без огня. Моля бога, он надеялся найти хотя бы один, пусть и самый невзрачный, но еще тлеющий уголек.

Но увы! Тщетны были его старания. Огонь погас окончательно и безвозвратно Развести новый пацану было нечем: у него не было ни спичек, ни кремня.

– В тот момент меня накрыло чувство полной безысходности. – спустя десятилетия будет вспоминать старший отпрыск семьи Шпрайтенбах. – Это был конец. Глупый бесславный конец, о котором, наверное, никто и никогда не узнает. Мне, с пораненной ногой, было суждено окоченеть в лесной чащобе. Достаться на растерзание волкам.

Подросток, как тюфяк соломы, беспомощно завалился на бок, подтянул к себе колени и громко разрыдался…

Адольф родился летом 1935 года и был старшим ребенком мэра одного из городских участков Инстербург (Черняхо́вск, Калининградской области), что лежит восточнее от Кенигсберга. Отца мальчик практически не помнил. До войны глава семьи был поглощен своей работой в ратуше. А потом ушел на фронт. Буквально через месяц мама под подпись получила извещение о его гибели.

Эдхен, как ласково и уменьшительно называла его мама, посещал школу два года – до последнего дня перед их бегством.

Официальной эвакуации еще не было. Об этом, под угрозой наказания, запрещалось даже говорить. Тем не менее, неукротимо распространялись слухи о всевозможных зверствах со стороны солдат приближающейся Красной Армии. "Verschleppung nach Sibirien”(депортация Сибирь) – тоже не сходило с уст населения.

В октябре 1944 года панические настроения достигли своей вершины и жители восточной Пруссии – охваченные паникой – побежали.

Мать умудрилась достать подводу, в которую была запряжена красивая и послушная кобыла. Семья Шпрайтенбах погрузилась и направилась в сторону Кенигсберга.

Дорога на запад была переполнена беженцами. Лошади тащили разномастные телеги, навьюченные чемоданами и матрасами. Чаще всего сверху, цепляясь ручонками за домашний скарб, сидели дети. За подводами понуро брели женщины, старики и подростки.

Печаль и страх лежал печатью на их лицах.

Нередко потоку гражданских беженцев приходилось съезжать в кювет, освобождая дорогу военным колоннам.

В один из таких моментов их атаковали пикирующие бомбардировщики. Крылья и оперение самолетов украшали алые звезды.

Адольф навсегда запомнит эту картину: угрожающий гул моторов низколетящих машин, режущий слух свист падающих бомб и оглушительное уханье их взрывов, панический душераздирающий крик людей, спасающихся бегством в разные стороны от дороги.

– Я тоже бежал сломя голову. – будет вспоминать Адольф. – Перепрыгивая через упавших, пригибаясь от звука летящих осколков и лавируя меж деревьев придорожных посадок. Когда-то споткнулся об выпирающие корни и упал пластом. Уткнулся лицом в мокрую землю и ладонями накрепко заткнул себе уши.

Шум и гам стихли, также внезапно, как и начались. Тихие стоны и редкий плач были ничто по сравнению с предыдущем гвалтом.

Адольф открыл глаза и оторвал голову от земли. Подросток не сразу смог сориентироваться. Густой дым застелил округу. Мальчик встал и, как ему показалось, пошел обратно. Туда, откуда он прибежал.

Вдоль дороги дым уже успел развеяться. Дымились лишь воронки от взрывов, сожженные автомобили и повозки. Было много убитых и раненых.

С криком “Мама!” мальчик стал бегать средь этого ужасного хаоса…

– Но их там уже не было. – спустя полвека расскажет своим домочадцам Адольф. – Ни мамы, ни сестер, ни нашей подводы с красивой и послушной кобылой. Они как сквозь землю провалились. Я несколько дней подряд бегал вдоль колоны беженцев, в надежде их найти.

Не он один искал тогда пропавших родственников. В конце той войны, во время бегства и эвакуации немецкого населения, потерялись, отстали от обозов, лишились своих родителей, убитых в ходе бомбежки или умерших в пути от болезней – множество детей.

В книге журналиста Сони Винтерберг “Мы – “вольфскиндер“. Покинутые в Восточной Пруссии” фигурирует цифра 20 тысяч.

– Очень скоро я познакомился с Гансом. – продолжит свои воспоминания Адольф. – Ему было тринадцать лет, а его братику Фритцхену семь. Они тщетно искали свою маму и вместе с ней пять других братьев и сестер. Позже к нашей группе присоединились остальные беспризорники. Ганц стал нашим вожаком. От него мы впервые услышали (его ранее мама предупредила), чтобы ни в коем случае не сдавались в плен к русскому Ивану.

– Сибирь! – подняв руки вверх и скрючив пальцы как когти нападающего хищника, злобно выговаривал это загадочное слово их предводитель. – Русский Иван обязательно угонит вас всех туда. Умрете во льду и снегах этого проклятого конца света.

Никто из детей не знал, куда им теперь податься. Голод не тетка, а в постоянно движущемся эшелоне эвакуируемых милосердие практически не практиковалось. Никому не было дела до беспризорников.

Невольно они объединились, и вскоре вообще откололись от потока беженцев, в надежде найти хоть какой-нибудь приют и провиант в поселениях. Им приходилось ютиться в подвалах, конюшнях или руинах. Они пытались выжить, попрошайничая и воруя.

Конец войны застал их в Нойхаузене (ныне Гурьевск в Калининградской области). В городок вошли части Красной Армии, а с ними и советская власть с ее организациями. В первый же месяц открылся детский дом и была обьявлена борьба с беспризорничеством.

– Многих из наших поймали. – вспоминает Адольф. – И тогда Ганс увел нас в близлежащий лес. Жить стало еще тяжелее, чем прежде.

В Нойхаузене беспризорники уже практически не показывались. Слишком велика была опасность угодить в детский приют. Они вынуждены были рыскать в округе, делая набеги на крестьянские поля и одиноко стоящие подворья.

Однажды, в начале осени, Ганс, Фритцхен и Адольф наткнулись в лесу на хутор. Он показался им безлюдным и заброшенным. Дверь в обветшалый дом стояла приоткрытой. Тройка смело вошла внутрь.

– Wer ist da? – из глубины полутемной комнаты раздался хриплый старческий голос. Немец спросил, кто пришел.

Дети опешили от неожиданности. Первым нашелся и за всех ответил Ганс:

– Мы сироты. Ради бога, пожалуйста, дайте нам что поесть.

Было слышно, как заскрипели доски деревянной кровати. Шаркая ногами, опираясь на самодельную деревянную трость, к стоящему возле окна столу подошел сгорбленный старик. С кряхтением уселся на один из стульев. Его белоснежные седые волосы на голове торчали в разные стороны. Свободной рукой он поправил длинную бороду и сухо пригласил:

– Проходите. Садитесь, раз уже пришли.

На деревяном столе одиноко возвышалась горка, прикрытая обрывком застиранного цветастого полотенца. Старик сдернул это подобие салфетки. Под покрывалом лежал десяток вареных картошки и куриных яиц.

– Ешьте! Другого у меня нет. Моя бабка недавно померла. Сноха с детьми из города прожили у нас тут всю войну, а теперь сбежали вслед за вермахтом. Я не смог. Больной, да и помирать дома лучше, чем в чужих краях. А вам советую – бежите отсюда!

– Не получится, – по-взрослому здраво рассудил Ганс. – Нас много. Слишком заметны. Уже по дороге могут поймать и закрыть в детские дома. А там отправят дальше в Сибирь. Тем, кто все таки прорвется, придется пробираться сквозь плотную линию боев. Верная погибель!

Старик понимающе кивал головой.

– Скоро зима. Вы тут с голоду помрете. – сказал и горестно вздохнул старик. – Вам надо попасть в Литву. Там зажиточные крестьяне и у них много хлеба. Только там у вас будут шансы выжить.

И они гурьбой двинулись на север. Потерянным и беспризорным детям было не дано предвидеть ту поистине ужасную судьбу, которая ожидала их в глубинах почти непроходимого, мрачного леса. Но выбора у них не было. Все, что делает человека самим собой – происхождение, семья, родственные связи, а вместе с ними язык, фамилия и религия, – для многих из них уже стало воспоминанием, размытым временем и лишениями.

Потерь избежать не удалось. По пути некоторые спутники уставали или пугались и поворачивали обратно, предпочитая рискнуть возвратиться в родные и знакомые места. Были и те, кто, собирая в лесу ягоды или грибы, отходил слишком далеко и терялся. Заблудившись, они не находили обратной дороги к своим.

В начале ноября, недалеко от города Тильзит (Советск в Калининградской области), группа добралась до берега пограничной реки Мемель. Было решено остановиться на ночь, чтобы утром попытаться перебраться на противоположный берег.

Именно в этот день Адольф, пытаясь перепрыгнуть с одного валежника на другой, неудачно оступился. Лодыжка подломилась, и острая боль прострелила ногу. Он упал, схватившись за вывихнутую правую ногу. К вечеру место травмы сильно опухло и горело от боли, превращая каждый малейший жест в испытание.

На следующий день группа беспризорников, с которыми Адольф провел почти год своей жизни, поднялась с рассветом. Четырнадцатилетний Ганс, высокий и хмурый подросток, молча махнул рукой – знак того, что пора двигаться дальше. Никто не взглянул в сторону Адольфа, лежащего в глубокой яме между корнями ветром поваленной сосны.

– Ганс… – слабо позвал он, но тот даже не повернул голову.

Дети уходили один за другим, не оглядываясь. Они шли налегке, без лишних слов и эмоций, словно вычеркнув раненного из своей реальности. Да, за месяцы лишений и опасностей дети очерствели. Да, они походили сейчас на хищников, которые бросают раненых, чтобы спастись самим.

Адольф закрыл глаза, стиснув зубы, чтобы не заплакать. Он хотел кричать, умолять их помочь ему, но знал, что это бесполезно. За месяцы скитаний он понял одно: слабых и больных оставляют. Это был их способ выживать, суровый закон, который дети усвоили быстрее, чем стихи или молитвы.

Сострадание было роскошью, которую они себе не могли позволить.

Он открыл глаза и увидел, как Ганс, ведя за руку своего своего младшего брата, последний раз мелькнул меж стволами деревьев и исчез. Теперь он был один.

Нога ныла, каждое движение причиняло мучительную боль, но Адольф понимал, что оставаться здесь – значит умереть.

– Надо ползти, – сказал он себе. Голос звучал слабо, но решительно.

Его руки дрожали, когда он подтянул себя к краю ямы, ощущая, как острые сухие кончики опавшей хвои впиваются в ладони. Каждый сантиметр давался с трудом, но он упрямо полз, будто сама земля тянула его назад.

Когда он наконец выбрался из ямы, силы оставили его. Он рухнул на землю, тяжело дыша.

Ему было страшно, одиноко и больно, но он знал одно: он не сдался. Если он не нужен был этим детям, то останется сам себе.

Адольф дотянулся до лежащей рядом толстой ветки. Его руки дрожали, но он с силой обламывал ненужные сучья, превращая ветвь в некое подобие посоха. Закончив, он отложил ее в сторону, чтобы дать себе мгновение отдохнуть.

Сидя на холодной земле, он долго смотрел на свои ноги. Правая – опухшая, ныла от каждого движения. Левая дрожала от напряжения, как будто тоже готова была отказаться служить.

Он стиснул зубы и, упираясь руками в землю, медленно подтянулся, помогая себе посохом. Вставать было мучительно больно, но он не остановился. Когда ему наконец удалось выпрямиться, он стоял, тяжело опираясь на ветку, его лодыжка горела болью.

– Надо идти, – прошептал он себе, крепче сжимая ветку.

Первый шаг был неуверенным. Нога протестовала, посылая в мозг острые вспышки боли. Но он двинулся вперед. Потом еще один шаг. Затем еще.

Лес вокруг был тихим, серым. Едва пробивающийся свет рассвета окутывал все холодной дымкой. Адольф шел медленно, осторожно, каждый шаг даваясь с усилием.

Он не знал, куда идти. Он просто двигался вперед, преодолевая боль и страх. С каждым шагом он чувствовал, как отчаяние немного отступает, уступая место твердому упрямству.

– И меня вдруг всего затрясло. – Адольф ворошил свою память. – Одновременно стало невыносимо щекотно. Везде: под коленями, в паху, на животе , особенно вокруг пупка и даже ладони щекотало. Буквально все тело покрылось мурашками этой отвратительной щекоты, вызывая нестерпимый зуд. Тогда я догадался – это был жуткий страх.

И тогда он побежал. Как мог бежать на одной ноге – мелкими прыжками. Куда глаза глядели. Машинально выбирая меж деревьев наименее заросшие кустарником места, где можно было бы хромовому как-то пробраться. Это потом выяснится, что он двигался на Запад. Он шел хромая и превозмогая боль в ноге. Вокруг его, во все стороны расстилался мрачный лес, а под ногами чавкал болотный мох…

Когда-то его шаг замедлился, стал более равномерным. Он брел вперед, внимательно всматриваясь в землю перед собой, чтобы не споткнуться. Боль в ноге не утихала, но посох стал надежной опорой. Его взгляд невольно цеплялся за кусты и деревья, словно он надеялся найти что-то полезное.

Вскоре он заметил низкое деревце с ярко-красными ягодами. Не раздумывая, он потянулся одной рукой вверх, с трудом удерживая равновесие, и сорвал несколько ягод. Сначала он машинально бросил их в рот, чтобы утолить голод, но горький, терпкий вкус заставил его на миг замереть.

– Рябина, – прошептал он, вспоминая, как когда-то ел её вместе с матерью, добавляя в чай.

Он снова протянул руку, на этот раз осторожно, срывая ещё немного ягод. Некоторые он ел сразу, не обращая внимания на терпкость, другие засовывал в карман, словно создавая небольшой запас.

Чуть позже мальчик наткнулся на куст с темно-синими ягодами. Они были похожи на те, что он ел раньше, когда бродил по лесам, – терпкие, но съедобные. Адольф рискнул и сорвал горсть.

Ягоды наполнили его рот терпкой влагой, прогоняя жажду и хоть ненадолго притупляя голод.

– Хоть что-то, – пробормотал он, опираясь на посох и продолжая путь.

С каждым шагом его движения становились чуть увереннее. Он не знал, что ждет его впереди, но теперь у него было хотя бы немного сил, чтобы продолжать.

Адольф сжимал в руках гроздья рябины и терновника, чувствуя, как их шершавые ягоды слегка колют ладони. Лес вокруг становился все темнее – вечер быстро поглощал остатки слабого осеннего света. Над головой стонали и шептали ветви деревьев, нагруженные влажными, уже наполовину опавшими листьями.

Темный лес дышал неравномерно, словно живое существо, временами обнажая то ухающую сову, то резкий треск, вызванный, возможно, лесным зверем. Голод в животе слегка утих от того, что он медленно пережевывал несколько терпких ягод.

Под ногами тихо хрустели и шуршали сухие веточки и лиственный ковер. Холодный ветер пронзительно выл между деревьями, заставляя Адольфа плотнее запахнуть на себе тонкое пальто, которое давно перестало защищать от холода. Он двигался вперед, выбирая тропинки интуитивно, почти не задумываясь о том, куда ведет его путь.

Каждый шаг в этом лесу казался ему шагом вглубь чего-то большего, чем просто ночной чащи. Лес словно испытывал его на прочность – не только физическую, но и внутреннюю.

Путь был долгим, а вечерние тени становились гуще, словно лес сам сдвигал свои стены, преграждая дорогу. Взглянув вверх, через разреженные ветви, путник заметил, что луна еле пробивается сквозь облака.

Под ногами мягко пружинил толстый слой опавших листьев, но иногда они скрывали острые корни и скользкие камни, из-за чего боль в ноге становилась почти невыносимой.

Этот лес был полон звуков – шелест крыльев где-то в темноте, треск сухой ветки, словно кто-то осторожно шел неподалеку.

– Не бойся, – прошептал он себе под нос, словно пытаясь убедить в этом не только себя, но и лес вокруг.

Впереди показался слабый проблеск света – возможно, это был просвет в лесу или отблеск воды. Собравшись с духом, мальчик пошел в ту сторону, оставляя за собой слабый след хромающего шага.

Когда Адольф вышел из леса, перед ним открылась широкая, могучая река Мемель. Лунный свет ложился на воду серебристой дорожкой, а холодный ветер гнал небольшие волны к берегу. Вода была темной, плотной, казалось, она дышала, как живое существо, глухо перекатывая свои глубины.

Мальчик замер, тяжело опираясь на посох, который вот уже день служил ему поддержкой. Страх захлестнул его, когда он представил, как другие дети – такие же голодные, слабые, изможденные – переправлялись через эту реку. Может, у них был плот? А может, они бросились в ледяную воду, цепляясь за друг друга, пока течение не вынесло их на другой берег? Он не знал, сумели ли они все добраться, или кто-то из них остался в этой реке навсегда.

Нога ныла так сильно, что мальчику пришлось снова присесть на мокрую траву у берега. Его сердце билось быстро, словно предвещая беду. Он сжал кулаки, вспоминая слова мамы, которая любила повторять, что страх – это всего лишь проверка, и только от человека зависит, поддастся он ему или нет.

Мальчик огляделся, надеясь найти что-то, что поможет ему переправиться. Несколько сломанных досок и сухие ветки, выброшенные рекой, валялись недалеко от воды. Он сощурил глаза, пытаясь рассмотреть противоположный берег. Был ли там кто-то, кто мог помочь? Или, как и здесь, тянулись лишь безмолвные, темные леса?

Внезапно он услышал шорох позади. Обернувшись, мальчик заметил слабый свет фонаря, который колебался в ритме чьих-то шагов. Ему стало еще страшнее – кто это мог быть? Друг, враг, или просто такой же путник, как он сам?

Из темноты вышли двое – пожилой мужчина с фонарем в одной руке и длинным кривым посохом в другой, а рядом с ним женщина, кутающаяся в теплую шаль. Их лица были суровы, но не враждебны, а глаза, привыкшие к трудностям, словно изучали мальчика, прежде чем заговорить.

– Эй, малый, ты чего тут один? – хрипло произнес мужчина, останавливаясь на расстоянии нескольких шагов. Они внимательно осматривали его.

Девятилетний Адольф выглядел худощавым и изможденным. Его светлые волосы были взъерошены и покрыты грязью, лицо бледное, с запавшими щеками, а глаза – большие, серые, с отражением усталости и страха. Одежда, некогда аккуратная, теперь превратилась в лохмотья: рубашка с порванным воротом, куртка, потерявшая все пуговицы, и штаны, протертые на коленях. На ногах – только старые, почти развалившиеся ботинки, которые едва защищали от холода и сырости.

Несмотря на истощенный вид, в его взгляде проскальзывало что-то упрямое, словно он цеплялся за каждую возможность выжить. Руки мальчика были поцарапаны, а одна из ног – перевязана грязной тряпкой, скрывающей опухоль. Этот мальчик казался старше своих лет, словно месяцы скитаний лишили его детской беззаботности.

Адольф, напряженный и готовый бежать, если понадобится, промолчал и попытался подняться на ноги. Но женщина смягчила его страхи, сказав тихим, успокаивающим голосом:

– Не бойся нас. Мы местные, живем тут неподалеку. Ты, видимо, тоже к реке за переправой пришел, да?

Мальчик кивнул. Взгляд женщины стал еще грустнее. Она подошла чуть ближе и заметила его хромоту.

– Нога болит? – спросила она, опускаясь на корточки, чтобы рассмотреть его. – Нехорошо одному в таком состоянии по лесам бродить.

Мужчина меж тем хмуро глядел на реку, словно что-то вспоминая. Затем тяжело вздохнул и обернулся к мальчику.

– Слушай, малец, – сказал он медленно, глядя прямо в его глаза, – ты знаешь, что переправа – дело не шуточное? Особенно сейчас, когда вода поднялась. Мы тут недавно ниже по течению кое-что видели.

Мальчик замер. Он не хотел слышать, что скажет старик, но и не мог отвести взгляд.

– Мы нашли там… детей. Несколько тел, – произнес мужчина с грустью и тяжестью. – Похоже, они пытались переплыть. Да не все смогли. Мы их похоронили, как положено. Но речка эта – опасная, даже для взрослых, а ты еще и ранен.

Женщина опустила голову, будто молилась за тех, кого уже не вернуть.

– Куда ты вообще направляешься, малыш? – мягко спросила она.

Мальчик, подавляя дрожь, ответил едва слышно:

– На другой берег… Нужно туда.

– Так, может, не спеши? – предложил мужчина. – Переночуй у нас. Утром поглядим, что сделать можно.

Они ждали ответа. Мальчику хотелось верить, что они не причинят ему зла, но страх и недоверие, накопившиеся за последние дни, не отпускали.

Адольф нерешительно кивнул, согласившись пойти с пожилой парой. Его тело дрожало от усталости и холода, а боль в ноге становилась все сильнее. Впервые за долгое время он почувствовал, что рядом кто-то, кто может помочь, и эта мысль немного согрела его.

– Вот и хорошо, – одобрительно сказал старик, подавая мальчику руку. – Давай, я помогу тебе идти.

Женщина укутала Адольфа своей шалью, которая пахла травами и дымом от печи. Они медленно двинулись вдоль берега реки, в сторону своего дома. Лес вокруг казался не таким враждебным, когда свет фонаря освещал путь, а рядом были другие люди.

– Мы живем недалеко, – сказала женщина, стараясь говорить ласково, чтобы успокоить мальчика. – У нас есть крыша над головой, горячий суп и теплый очаг. А утром посмотрим, как тебе помочь переправиться.

– Тебя как зовут, парень? – спросил мужчина, все еще поддерживая Адольфа под локоть.

– Адольф, – тихо ответил он.

– Хорошо, Адольф, – кивнул старик. – А меня зови просто дядей Карлом. А это моя жена, тетя Лина.

Дорога была недолгой. Вскоре в темноте показался небольшой дом, стоящий на отшибе, с крышей, покрытой черепицей, и дымом, тонко струящимся из трубы. Лина распахнула тяжелую дверь, и теплый свет от камина осветил внутренности простого, но уютного жилища.

– Заходи, Эдхен, садись у огня, – сказала женщина, помогая ему пересечь порог.

Адольф вспомнил, что так его называла родная мать.

В доме пахло печеным хлебом, немного дымом и травами. Лина подала ему кружку горячего травяного чая и миску супа. Карл же сел рядом с мальчиком, разглядывая его посеченное лицо и изможденное тело.

– А теперь расскажи, парень, что тебя заставило искать дорогу через Мемель. Может, мы сможем чем-то помочь.

Адольф, крепко сжимая кружку с горячим чаем, наконец заговорил, его голос был тихим, но наполнен горечью.

– В колонне эвакуированных я потерял свою семью. Мама и две сестры… Они где-то остались, а я… я не смог их найти. – Он замолчал, стараясь удержать слезы. – С тех пор я один.

Лина присела рядом и положила руку ему на плечо. Ее лицо было полным сострадания, но она молчала, давая мальчику возможность продолжить.

– Русские Иваны охотятся за такими, как я, беспризорниками, – продолжил он, опустив взгляд в кружку. – Говорят, что нас отправляют в интернаты или куда-то еще. Но мне сказали, что лучше туда не попадать. Поэтому я бегу.

– И ты решил идти в Литву ? – уточнил Карл, задумчиво потирая подбородок.

Адольф кивнул.

– Нам сказали, что там жизнь получше, много хлеба. Может, там я найду новую семью или хотя бы смогу выжить.

Лина тяжело вздохнула.

– Трудно тебе, мальчик, – сказала она. – Но Литва… Путь туда не из легких. Мемель сейчас не для слабых. А если даже переправишься, дальше все равно нелегко будет.

– Мы поможем, чем сможем, – добавил Карл. – Но идти надо с умом. Поспешишь – только хуже себе сделаешь.

Он встал и подошел к окну, выглянув в темноту, словно проверяя, нет ли кого поблизости.

– Завтра утром подумаем, как тебе переправиться. Может, лодку у рыбаков одолжим. А пока отдыхай. Нога твоя плохо выглядит, надо бы ее перевязать.

Лина принесла чистую тряпицу и какую-то плохо пахнущую мазь, начала осторожно перевязывать Адольфу ногу. Ее руки были нежными, но уверенными.

– Ты у нас переночуешь, – сказала она. – А утром уже будем думать, что дальше.

Впервые за долгое время Адольф почувствовал нечто похожее на спокойствие. Тепло камина и забота этих людей на мгновение сделали мир чуть менее враждебным…

Адольф проснулся еще до рассвета. Легкий треск догорающих углей в камине наполнял комнату, а через щели ставен пробивался холодный свет раннего утра. Он потянулся, стараясь не издавать ни звука, и услышал голоса в соседней комнате.

Карл и Лина говорили вполголоса, но в тишине их разговор был хорошо слышен.

– Карл, мы не можем просто отправить его в детдом, – горячо шептала Лина. – Посмотри на него! Ему всего десять, а он уже столько натерпелся.

– Лина, я понимаю, – вздохнул Карл. – Но мы и сами едва сводим концы с концами. К тому же, нас могут обвинить в укрывательстве? Это слишком рискованно.

– Рискованно? А бросить его в этой реке – это не риск? – сдавленно спросила Лина. – Ты видел, как он на нас смотрел? Этот мальчик потерял все. У него сейчас никого нет, кроме нас.

Карл помолчал, и Адольф напрягся, ожидая его ответа.

– Я все понимаю, Лина. Но если милиция узнает, что мы укрыли беспризорника, у нас будут большие неприятности. А в детдоме у него хотя бы будет крыша над головой и еда. Это лучше, чем скитаться по лесам и рекам.

– В детдоме его просто сломают, – возразила Лина, ее голос дрожал. – Карл, пожалуйста, подумай. Мы могли бы оставить его у себя. Он поможет нам по хозяйству, а весной устроим его к кузнецу или на ферму.

Адольф приподнялся на кровати, стараясь не шуметь, но как только он попытался встать, боль пронзила правую ногу, и он невольно застонал. Лодыжка опухла еще сильнее, кожа, сверху и снизу повязки, была натянута, красно-синего цвета, словно под ней застыли кровь и воспаление.

Он тяжело опустился обратно, едва сдерживая слезы. Нога болела так сильно, что каждый ее малейший поворот отдавался огнем. Мальчик отчаянно огляделся, пытаясь найти хоть что-то, что могло бы помочь ему встать и покинуть этот дом.

Но все его планы разлетелись в прах. В таком состоянии он был полностью беспомощен. Внезапно дверь комнаты открылась, и Лина, услышав его движение и тихий стон, вошла внутрь.

– Адольф, ты что делаешь? – обеспокоенно спросила она, подбегая к нему. – Ты не должен вставать, нога еще хуже стала!

Мальчик вжался в матрас, ожидая упреков, но вместо этого Лина осторожно присела рядом и внимательно осмотрела его лодыжку.

– Бедный ребенок… – тихо произнесла она, доставая тряпицу и холодный компресс. – Ты пытался встать? Зачем?

– Я… я не могу тут остаться… – пробормотал Адольф, не поднимая на нее взгляда.

– Кто тебе сказал, что мы тебя выгоним? – мягко, но твердо спросила Лина. – Слышал наш разговор с Карлом?

Адольф сжался, не отвечая. Лина тяжело вздохнула.

– Не бойся, мальчик. Пока ты у нас, я не позволю никому тебя тронуть. Карл ворчит, но он добрый, просто переживает. Ты сейчас главное – отдохни и дай ноге зажить.

Она погладила его по волосам, а затем встала, направляясь к выходу.

– Я приготовлю тебе завтрак. А потом посмотрим, как быть дальше, хорошо?

Адольф остался один, чувствуя себя разрываемым между страхом и благодарностью. Его нога отказывалась ему подчиняться, но мысль о побеге все еще не покидала его. Только теперь он начал сомневаться: а вдруг эти люди действительно хотят ему помочь?

Через некоторое время Карл вернулся в дом, выглядел он сосредоточенным и немного хмурым. Лина поставила перед Адольфом миску с теплым супом и укутала его одеялом, а затем села за стол, напротив своего мужа.

– Нам надо поговорить, Лина, – начал Карл, бросив взгляд на мальчика, который молча пил суп.

– Что еще? – настороженно спросила женщина, едва заметно нахмурившись.

– Я все обдумал, – Карл тяжело вздохнул. – У мальчика серьезная травма. Посмотри на его ногу – она воспалена, синяя. Ему нужен врач. Настоящий врач, а не наши мази и примочки.

– Карл, не начинай… – предостерегла Лина, но он поднял руку, чтобы ее остановить.

– Лина, я понимаю твои чувства. Но подумай: где мы найдем лекаря здесь, в этой глуши? А в детском доме у русских красноармейцев есть врачи. Они смогут вылечить его ногу, не то через пару дней он вообще ходить не сможет.

– Ты хочешь его туда отдать? – Лина говорила почти шепотом, ее голос был полон боли. – Карл, ты сам знаешь, что в этих домах…

– Я знаю, – перебил он. – Но ты сама видишь, что у нас нет выбора. Если мы оставим его здесь, мы только хуже сделаем.

Лина замолчала, сжав руки в кулаки. Карл отвернулся к окну, глядя на реку, блестящую в утреннем свете.

– Это для его же блага, – добавил он, смягчив голос.

Адольф тихо слушал их разговор, не поднимая глаз. Его пальцы нервно теребили ложку, а в груди все сильнее росла тревога. Он хотел было сказать, что ему не нужен врач, что он справится сам, но понимал: Карл прав. Нога болела слишком сильно, и мальчик боялся, что без помощи он просто не сможет двигаться дальше.

– А ты что об этом думаешь, Адольф? – неожиданно обратилась к нему Лина, ее глаза были полны сострадания.

Мальчик замер, не зная, что ответить. Детский дом пугал его больше всего на свете, но мысли о беспомощности и больной ноге не давали ему покоя.

– Они же меня в Сибирь отправят… – едва слышно прошептал Адольф, уткнувшись лицом в одеяло. Слезы, которые он пытался сдерживать, вдруг прорвались, и мальчик задрожал всем телом.

Лина вскочила с места, подбежала к нему и обняла, крепко прижимая к себе.

– Нет, нет, мой хороший, никто тебя никуда не отправит, – торопливо говорила она, гладя его по спутанным волосам. – Не плачь, Адольф, пожалуйста.

Карл нахмурился, но не вмешивался. Его тяжелый взгляд метался от мальчика к женщине, а потом снова к окну. Он выглядел так, будто вел внутреннюю борьбу.

– Ты напугался, – тихо продолжала Лина, – но ты должен знать, что мы не желаем тебе зла. Правда, Адольф.

Мальчик всхлипывал, но постепенно успокаивался под ее ласковыми словами. Лина обернулась к Карлу, ее взгляд был полон упрека.

– Ты слышал? Он боится. Неужели ты хочешь, чтобы он жил в таком ужасе?

Карл опустил голову и потер виски, словно стараясь прогнать гнетущие мысли.

– Лина, я не хочу, чтобы ему было плохо, – медленно проговорил он. – Но и оставаться у нас он не может.

– Может, найдем для него врача в соседней деревне? – предложила женщина. – Или хоть кого-нибудь, кто сможет помочь без детского дома.

– Это рискованно, – пробормотал Карл, но в его голосе больше не было прежней твердости.

Лина взглянула на мальчика, который продолжал дрожать в ее объятиях.

– Карл, – мягко, но настойчиво сказала она, – мы сделаем все, чтобы помочь ему. Но я не отдам его туда. Слышишь? Не отдам.

Карл долго молчал, затем кивнул, хотя и неохотно.

– Хорошо, – сказал он, тяжело вздыхая. – Утром я схожу в деревню. Попробую найти кого-то, кто разбирается в таких травмах. Но если не получится…

– Получится, – уверенно сказала Лина, не давая ему закончить.

Адольф почувствовал, как ее руки еще крепче обняли его. Он не знал, чем закончится этот день, но впервые за долгое время в его сердце зажглась крошечная искра надежды.

Карл, видя, как мальчик дрожит от страха, снова тяжело вздохнул и сел напротив, стараясь говорить спокойно и без резких ноток.

– Адольф, послушай меня, – начал он, глядя прямо в глаза мальчику. – Я понимаю, ты напуган. Все мы слышали страшные истории. Но эти рассказы – не всегда правда.

Мальчик всхлипнул, но поднял взгляд на Карла, внимательно слушая.

– Я сам видел тот детский дом, о котором говорю, – продолжил Карл. – Там много таких же детей, как ты. Немецких. И никто из них не отправляется ни в какую Сибирь. Русские не такие звери, как нам внушали.

Лина, не отпуская мальчика, с сомнением посмотрела на мужа.

– Карл, ты ведь сам говорил, что им там тяжело. Почему ты сейчас…

– Да, я говорил, – перебил ее Карл, стараясь сохранять твердость в голосе. – Потому что детям всегда тяжело, когда они без родителей. Но там есть крыша над головой, еда, врачи. Их обучают в школе, Лина. Неужели ты думаешь, что голод и болезни в лесу – лучший выбор для мальчика?

Он повернулся к Адольфу.

– Я понимаю, ты боишься. Но этот страх – от незнания. Детский дом – это не тюрьма. Это место, где тебе смогут помочь. Я не хочу, чтобы ты страдал из-за предрассудков и слухов.

Адольф всхлипнул, сжимая руками одеяло.

– Но… но я не хочу, – прошептал он. – А если это все обман? Если они притворяются добрыми?

Карл снова потер виски, пытаясь подобрать правильные слова.

– Если бы я не видел все это своими глазами, я бы и сам, может, сомневался, – сказал он. – Но я видел. И те дети не выглядят несчастными. Я не могу обещать, что там будет легко, но хуже точно не будет.

Лина молча гладила мальчика по голове, ее глаза были полны сомнений.

– Карл, может, он просто еще не готов? – спросила она тихо.

– Не готов? – переспросил Карл. – Лина, мы не можем тянуть время. Посмотри на его ногу. Это может закончиться плохо.

Мальчик почувствовал, как между этими людьми снова нарастает напряжение. Он понимал, что их решение – это его судьба, но в голове все смешалось. Он уже не знал, кому и чему верить.

Адольф долго молчал, сжимая руками край одеяла. Наконец, он поднял на Лину и Карла заплаканное лицо.

– Хорошо, – едва слышно прошептал он. – Я пойду в детский дом.

Лина тут же обняла его, крепко прижимая к себе, словно пытаясь защитить от всех бед.

– Ты поступаешь правильно, мой хороший, – мягко сказала она. – Но запомни: мы с Карлом не бросим тебя. Мы будем часто навещать, приносить тебе еду, одежду, все, что нужно.

– Обещаете? – хрипло спросил Адольф, его голос дрожал от сомнений и страха.

– Обещаем, – уверено ответила Лина, глядя ему прямо в глаза.

Карл, хоть и сдержанно, кивнул.

– Да, будем приезжать, как только сможем, – сказал он. – Ты не останешься один, Адольф.

Мальчик, хотя все еще чувствовал тревогу, немного расслабился. Лина нежно поправила его одеяло и села рядом, продолжая говорить мягким, успокаивающим тоном.

– Там ты найдешь друзей, Адольф. И главное – вылечишь ногу. Это сейчас самое важное. Когда ты поправишься, у тебя будет больше сил, чтобы начать новую жизнь.

– А если там будет плохо? – все еще сомневаясь, спросил мальчик.

– Тогда ты скажешь нам, – ответил Карл, в его голосе появилась нотка решимости. – Мы заберем тебя, если будет нужно. Но сначала дай этому месту шанс.

Лина кивнула, подбадривая его теплой улыбкой.

– Ты не останешься там навсегда, если не захочешь, – заверила она.

Адольф снова опустил голову, чувствуя, как у него внутри борются страх и слабая, едва заметная надежда. Он не был уверен в будущем, но хотя бы знал, что эти двое не хотят его предать.

Через два дня Адольф оказался в приюте для беспризорников в Тильзите – городе, который когда-то был частью Восточной Пруссии, а теперь принадлежал русским. Карл и Лина, как и обещали, сопроводили его до самого входа. Лина держала мальчика за руку, словно не желая отпускать, а Карл нес небольшой узелок с вещами Адольфа – все, что они смогли собрать ему на дорогу.

Здание приюта оказалось большим, мрачным и слегка обветшавшим, но оно стояло крепко, словно пережило все невзгоды войны. На стенах виднелись следы времени – трещины, облупившаяся штукатурка, но окна были чистыми, а над входом висела табличка с надписью на русском и немецком языках: «Дом для детей-сирот».

Во дворе бегали дети, их крики и смех странно диссонировали с угрюмым видом здания. Кто-то прыгал через скакалку, кто-то играл в мяч. Адольф смотрел на них из-под опущенных ресниц, чувствуя, как страх вновь сжимает его грудь.

У входа их встретила женщина в строгой форме, русская. Ее лицо было уставшим, но не злым. Она говорила на ломаном немецком, смешивая его с русскими словами.

– Мальчик… как зовут? – спросила она, опуская взгляд на Адольфа.

– Не понимаю, – ответил он на немецком, стараясь не смотреть ей в глаза.

Женщина пожала плечами и обратилась к Карлу:

– Плохая нога. Доктор… посмотреть. Все будет хорошо.

Карл передал ей узелок с вещами и, повернувшись к Адольфу, наклонился, чтобы быть с ним на одном уровне.

– Ты слушайся, – сказал он. – Здесь у тебя будет кров и еда. А мы с Линой скоро придем тебя навестить.

Лина прижала мальчика к себе, не сдержав слез.

– Ты сильный. Помни, мы всегда будем рядом, – сказала она. – Только поправляйся.

Мальчик кивнул, чувствуя, как комок подступает к горлу.

Когда Карл и Лина ушли, оставив его у порога приюта, женщина взяла его за руку и повела внутрь. Адольф оглянулся в последний раз, но их фигур уже не было видно.

Внутри пахло мылом и сыростью. Ее голос эхом отдавался в коридоре:

– Здесь ты спать. Здесь столовая. Завтра школа. Нога болит?

Адольф кивнул, едва успевая следовать за ее быстрыми шагами. Его сердце сжималось от тоски по дому, которого у него больше не было, и по людям, которые подарили ему тепло хотя бы на несколько дней.

– Как зовут? – повторила женщина свой вопрос, склонившись ближе.

Адольф сглотнул, собираясь с мыслями. Он чувствовал, как страх сжимает его грудь. Ему вспомнились слова, которые когда-то слышал от взрослых: "Русские ненавидят нас, немцев". Ему казалось, что даже его имя – Адольф – может выдать его происхождение, стать причиной беды. Мальчик замялся, опустив глаза.

– Иван, – выпалил он, избегая ее взгляда.

Женщина нахмурилась, словно уловила что-то странное, но кивнула.

– Прям Иван? Настоящий русский Иванушка? – переспросила она, прищурившись, произнося его “новое” имя с заметным акцентом.

– Да, – подтвердил он, опуская глаза. – Я не знаю больше… Ничего не помню. Ни родителей, ни откуда я…

Ее взгляд смягчился, и она опять слегка кивнула.

– Память потерял? Ну, ничего. Здесь помогут, – пробормотала она, записывая что-то в потрепанную тетрадь. – Фамилия?

Адольф замялся, пытаясь придумать что-то правдоподобное, но женщина быстро добавила:

– Раз не помнишь, будешь Иванович. А фамилия… – Она задумалась, глядя в окно. – Запишим: Куршский. Как недалеко отсюда находящаяся прибрежная Куршская коса. Мы здесь всех безымянных так записываем.

– Иван Иванович Куршский, – повторила она, подводя черту в своих записях. – Теперь ты здесь дома.

Имя, выдуманное наспех, стало его новым «я». Никто не задавал лишних вопросов. Многие дети в приюте были такими же «забытыми» – без прошлого, без семьи, без корней. Адольф чувствовал странную смесь облегчения и пустоты, когда его назвали «Иваном». Это имя будто стирало все страхи, связанные с его настоящим, но вместе с ними и все, что он знал о себе.

Вскоре строгая женщина отвела его в общую спальню. Там уже сидели несколько мальчишек, которые сразу обратили внимание на новенького.

– Ты кто? – спросил один из них, высокий и веснушчатый, лет двенадцати.

– Иван, – отозвался Адольф, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

Мальчишки кивнули, принимая его ответ как должное. Здесь не было места для долгих расспросов: каждому хватало своих бед.

Так Адольф, теперь уже Иван Иванович Куршский, начал новую главу своей жизни в приюте. Ему предстояло привыкнуть к этому новому имени, новой роли и новой реальности, которая все еще казалась чуждой и пугающей.

В первые дни в приюте Ивану, как теперь звали Адольфа, пришлось привыкать не только к новому имени, но и к крепкому, навязчивому запаху мази Вишневского, который стал его постоянным спутником.

Доктор, пожилой мужчина с уставшими глазами, внимательно осмотрел его опухшую, покрасневшую лодыжку.

– Это серьезно, но не безнадежно, – произнес он, мрачно кивая. – Мазь Вишневского поможет. Будем лечить.

И вот, день за днем, доктор или медсестра тщательно смазывали его ногу этой едкой, маслянистой субстанцией. Запах мази наполнял не только медицинский кабинет, но и, казалось, всю спальню, куда Иван возвращался с забинтованной ногой.

Этот аромат – смесь дегтя, касторового масла и ксероформа – въедался в кожу, одежду и даже в мысли. Он стал частью его быта, таким же привычным, как утренние очереди в столовую или крики других детей во дворе.

Иван терпел процедуру, крепко стиснув зубы, стараясь не показывать, как больно ему было, когда медсестра аккуратно перевязывала его лодыжку. Временами казалось, что запах мази даже вытесняет из его памяти все остальное – лица людей, голоса, обрывки прошлого.

– Потерпи, мальчик, – однажды сказала медсестра, укладывая его на кровать после очередной перевязки. – Эта мазь спасла многих. И твою ногу спасет.

Он не отвечал, но ее слова как будто оставляли в нем теплый след.

Запах мази Вишневского останется с ним навсегда. Годы спустя, даже в другой стране, даже среди людей, которые никогда не знали войны, он вдруг вспомнит его при случайной встрече – и на миг снова окажется в том холодном, суровом приюте, где все, что у него было, – это его новое имя и надежда, что нога заживет.

Однажды, сидя в общей столовой приюта, Иван услышал разговор за соседним столом. Группа мальчишек, чуть постарше его, оживленно шепталась, время от времени бросая взгляды в его сторону. Он сделал вид, что ничего не замечает, но одна фраза зацепила его слух:

– Ты знаешь, что он один из них? Wolfskinder.

– Волчьи дети? – переспросил другой мальчишка, сжимая в руках кусок хлеба.

– Ага. Их так называют. Беспризорники, которые по лесам скитаются. Как волчата, – добавил первый, понизив голос.

Иван замер. Слово прозвучало для него одновременно пугающе и странно привлекательно. "Волчьи дети". Он украдкой взглянул на ребят, надеясь услышать еще больше, но те уже переключились на другую тему.

Позже, в тот же день, он осмелился спросить у одного из мальчишек в спальне, что значит это слово.

– Wolfskinder? – переспросил тот, укладываясь на свою койку. – Ну, это такие, как ты. Беспризорники, которые остались без родителей. Говорят, вас там тысячи и вы по лесам бродите, выживаете как можете, еду у крестьян воруете.

Иван почувствовал, как внутри все похолодело.

– Но я… я не вор, – сказал он тихо, отворачиваясь.

Сосед по койке пожал плечами.

– Никто и не говорит, что ты вор. Просто так называют. Wolfskinder. Волчьи дети. Потому что вы живете, как волки.

Эта фраза застряла у него в голове. "Волчьи дети". Ему не хотелось быть волком, жить среди тайн и страха. Но он понимал, что в этом прозвище была правда. Он жил, скрываясь, боясь и цепляясь за крохи жизни, как зверь в лесу.

С тех пор Иван уже не мог слышать это слово без странного чувства. Оно стало для него меткой, напоминанием о том, что он был один из тех, кто потерял все, но продолжил бороться за жизнь и выжил…

Канарское авокадо

Анна недолго писалась Шпрайтенбах. Через пару лет жизни в Германии супруги развелись. Решающую роль при этом сыграло полное отсутствие любви. Хотя явно это была не единственная причина. Ведь буквально через полгода женщина вновь вышла замуж. За слегка уродливого, старого, бездетного, но очень богатого вдовца, местного бюргера Ахима Вайса.

– Нашла себе мужа в возрасте дедушки, – съязвил на прощание бывший.

Ее расчет был двойного характера. Обеспечить свою жизнь и перетащить в Германию с недавних пор часто хворающую Арьяну Тимофеевну.

Очень семейному по характеру бюргеру Ахиму Вайсу легко удалось получить документы и перевезти бабушку своей новоиспеченной русской супруги в Германию.

Дело в том, что в неуклонно и давно уже стареющей Германии уход за пожилыми людьми часто становится нерешаемой проблемой. В этом плане правительство пошло на отчаянный шаг и наряду с очень востребованными специалистами в области высоких технологий и цифровой трансформации разрешило нанимать из-за границы обычных нянек и сиделок. Этим гастарбайтерам чуть ли не автоматически давался статус гражданина страны.

Теоретически, по документам, Арьяна Тимофеевна должна была ухаживать за сверстником Ахимом. В реальности все получилось совсем наоборот. После переезда в Германию сиделка неожиданно заболела и угасла в считанные дни…

Свой полувековой юбилей Анна отметила вдвоем с супругом в фешенебельном ресторане. Ахим превзошел самого себя. Он подарил своей фрау кругосветное путешествие.

Именинница молча приняла презент. Открыв яркий цветной буклет с заголовком Queen Victoria, она через строчку пробежала по расписанию вояжа вокруг земли. С ее губ чуть слышно слетали отдельные названия:

– Англия, Бермудские острова, США, Панамский канал, Гонолулу, Западное Самоа, Австралия, Папуа – Новая Гвинея, Гонконг, Маврикий, Канарские острова и снова английский Лондон.

На следующий день, бесцельно бродя по центру города, в одиноко расположившемся посреди площади овощном киоске она обратила внимание на два одинаковых в названии, но различных по форме и величине фрукта. Ярко-зеленое, круглое, размером с голову ребенка доминиканское авокадо выглядело великаном по сравнению с темно-коричневым, местами черным, по форме и размеру похожим на грушу, канарским бедным родственником. Анна приобрела каждого по штуке.

Ей больше понравился канарский. Подкупил интенсивный ореховый вкус и легкая горчинка. Доминиканское авокадо показалась почти безвкусным и чересчур водянистым.

От любопытства, а скорее от скуки, Анна загуглила «Канары». Компьютер тут же выдал солидное количество ссылок, ведущих на различные сайты с информацией о неизвестном ей доныне уголке планеты под названием Канарский архипелаг, расположенный в Атлантическом океане, сто километров западнее берегов африканских стран Марокко и Демократическая Республика Сахара.

Пытаясь узнать как можно больше об истории и географии семи Канарских островов, Анна включила функцию «перевести на русский». Испанский она не знала.

На каком-то этапе поиска ее внимание привлекло информационное оконце соцсети «Все свои на Канарах». Это было название группы русскоговорящих жителей архипелага. Анна зарегистрировалась в ней, не подозревая, насколько радикально это изменит ее жизнь…

Очень быстро из всех трех тысяч участников группы Анну заинтересовала самонареченная «королева пещер». Громкий ранг и возраст не вязались с ее простым именем – Люся. Но именно так и только так просила себя называть «королева».

В противовес многим женщинам, Люся открыто и без сожаления говорила о своих шестидесяти шести. На фоне доминирующих в группе купи-продай-объявлений ее публикации носили поучительный и развлекательный характер. С юмором и в красках, а еще больше с материнской любовью и переживаниями «королева пещер» описывала быт и жизнь таких же, как и она сама, – «уставших от реалий и отвернувшихся от цивилизации людей». Большинству из нас они знакомы как «хиппи» и «дети цветов».

В один миг Анна была покорена простотой и рационализмом философии этой женщины. Не удержалась и написала ей свое восхищение.

Не сразу – Анна даже успела обидеться на это, – но королева Люся все же нашла время на ответ. И было в ее послании столько радости и теплоты, что наверняка обе, умиляясь, плакали: и та, что написала; и та, что это потом читала. Они обменялись номерами телефонов и могли теперь часами, как лучшие подруги, часто и долго общаться друг с другом.

В одном из таких разговоров Люся пригласила Анну к себе в гости. Обещала ей отменный отдых и незабываемые впечатления…

Кругосветное путешествие пришлось отменить.

– Умом вас, русских, не понять! – был краток старик Ахим.

Вместо кругосветки фрау Вайс решила лететь на Канарские острова.

Пройдя регистрацию и досмотр, Анна сидела с бокалом холодного пива за столиком аэропортового кафе. Ее вдруг охватили сомнения и даже легкий страх. Оно и понятно – ведь она летела в неизвестную ей доныне страну, по большому счету, к случайной знакомой.

Что вообще она знала о «королеве пещер»? Лишь черты ее характера: очень эрудированная, думающая, умеющая выслушать и дать полезный совет. Общение с такими людьми всегда умиротворяет.

Из нее мог бы получиться хороший психотерапевт, была уверена Анна.

Люся четыре раза выходила замуж. Ни разу не оформляя брак официально. Ее первый мужчина титуловал себя свободным художником. Он и семнадцатилетнюю гражданскую супругу в свое время обучил этому ремеслу. Договорившись с боцманом торгового корабля, следующего из Одессы в дружественную Кубу, они в преддверии горбачевской перестройки сбежали за границу. Десятью днями позже, едва их судно причалило в порту одного из Канарских островов, выбравшись за борт сквозь иллюминатор, парочка вплавь, в обход ограждений и охраны, добралась до берега.

Давно застывшая на поверхности острова вулканическая лава, как сычужный швейцарский сыр, усыпана многочисленными естественными пещерами. Местные жители часто используют их как погреба или лагерь.

В одной из них, недалеко от пляжа, беглые одесситы нашли себе приют. К этому времени Люся была уже беременна.

Первое время парочка подрабатывала тем, что они на пляжах и променадах рисовали портреты и карикатуры туристов. Это было выгодное, но опасное дело. В любой момент их могли проверить полицейские. В конечном счете так и случилось. Люся успела скрыться в прибрежных кустах. А ринувшегося на блюстителей порядка супруга арестовали. Никогда больше она не увидит своего первого мужчину.

В тот же вечер, боясь преследования, Люся впопыхах собрала их нехитрый домашний скарб и поспешила скрыться в глубине острова. Там тоже было предостаточно пещер. Люся выбрала ту, что находилась выше всех.

– Отсюда как на ладони будет просматриваться вся округа, – бормотала она, поднимаясь по увесистому склону.

Эта пещера станет Люсе постоянным домом. Здесь она и самостоятельно разродилась. Но ребенок не прожил и дня…

У нее потом будут еще трое сожителей. Но все они сбегут. Не выдержат скудной и непростой жизни отшельников.

– Так что мне суждено доживать свой век в одиночестве, – с искренней грустью признавалась Люся. – Наказание за ошибки моей молодости…

Это все, что Анна знала о своей новой знакомой.

Калима

Такого турбулентного приземления Анне еще не довелось пережить. Ей показалось, что их самолет бесконечно долго и вприпрыжку скакал вниз по ступенькам длиннющей лестницы. Страх был настолько силен, что, в отличие от всех предыдущих полетов, пассажирка осмелилась открыть глаза не как обычно, когда шасси уже коснулись посадочной полосы, а лишь после того, как полностью заглох шум моторов успевшего припарковаться воздушного лайнера.

В салоне горел яркий свет, а за стеклами иллюминатора было довольно темно. Это очень смутило Анну. Ведь они должны были прилететь в полдень. А здесь почему-то еще не рассвело или уже наступили сумерки.

– Добрый день и добро пожаловать в отпуск, – в динамике громкоговорителя приятным голосом приветствовал пассажиров своего борта пилот. – Местное время одиннадцать часов пятнадцать минут.

– Ну вот, все верно, – вслух размышляла Анна. – Час разницы с Германией. Почему же тогда здесь так темно?

Ей никто не ответил. Засидевшиеся за четыре с половиной часа полета путешественники явно спешили покинуть тесные проходы салона.

При выходе из самолета, едва ступив на трап, Анна невольно остановилась. Ее лицо обдало жаром, а горячий воздух мгновенно проник внутрь и перехватил дыхание. Подобное она испытывала, когда однажды открыла ростер, и по неосторожности ее лицо оказалось слишком близко к дверце раскаленной духовки. Женщина сощурилась и автоматически прикрыла руками рот и нос.

Сюрреальная, чуть ли не по-библейски апокалиптическая картина предстала Аниному взору. Ее окружал горячий и сухой, медного цвета туман. Воздух был насыщен густой красноватой пылью, а все предметы, даже поручни трапа самолета, покрыты слоем мелкого терракотового песка. Над зданием аэропорта огромное табло огненно высвечивало +49.

– Калима, – раздалось у Анны за спиной. В тот же момент ее обогнала закутанная по-арабски с ног до головы в черную сатиновую абайю – традиционное свободное женское платье – пассажирка…

Анна невольно попятилась и чуть не наступила на ногу бортпроводнице.

– Осторожней! – голос стюардессы привел ее в сознание, а ладонь в перчатке за локоть настоятельно подтолкнула вперед, к ступенькам трапа. – Не задерживайтесь на выходе…

***

Климатизированный автобус оказался очень комфортабельным: с мягкими сиденьями, с индивидуальными встроенными над головой вентиляционными отверстиями, лампочками для чтения и розетками для зарядки телефонов.

Анна не удержалась и на немецком языке спросила рядом сидящую женщину:

– Здесь всегда так жарко?

– Упаси господи! – ответила попутчица, демонстративно, на мгновение, подняв свои чересчур длинные искусственные ресницы к потолку автобуса. – Только когда приходит калима.

Анна замерла чуть ли не с открытым ртом. Склоненная голова и слегка приподнятые, растянутые брови явно выражали вопрос, но она не находила слов, чтоб его сформулировать. Этого не могла не заметить собеседница.

– Так здесь называют песчаные ветра со стороны Африки. Горячее дыхание пустыни Сахары, которая в каких-то ста километрах отсюда. Периодически нас навещает.

– А как переводится «калима»? – искренне интересовалась Анна.

– Бог его знает. Должно быть, что-то на языке местных аборигенов гуанчей.

– Гуан… что?

– Вы, наверное, впервые на Канарах? – спросила очевидное немка. Видимо, не очень желая общения, она отвернулась и, уже не глядя на собеседницу, добавила:

– Вам будет здесь интересно. Есть что посмотреть и узнать. Дерзайте!

У Анны не оставалось другого выбора, кроме как тоже обратить свой взгляд в противоположную сторону, где за окном автобуса лентой пролетали кадры прибрежного ландшафта. Сказать, что он ее разочаровал, вообще ничего не сказать. Куда ни глянешь – песок да камни. И еще темно-коричневые горы. Очертания их острых вершин сейчас едва виднелись сквозь песчаную завесу калимы. Из ожидаемого «на югах» разнообразия зеленой растительности здесь всего-то можно было увидеть десяток невысоких пальм и сотню мелких кустарников. Привязанные к длинным черным шлангам искусственного орошения, зависимые, как больничный пациент от капельницы, они ютились и могли выжить лишь только вдоль сотворенной человеком асфальтовой трассы.

На склонах голых каменистых гор кое-где торчали пустынные кактусы. Невысокие суккуленты, чьи тонкие и прямые голубоватые стебли усыпаны длинными сухими колючками, отчетливо подчеркивали суровость этих мест. Очень неприветливый край.

Люся. Королева пещер

Остановка, на которой Анне нужно было сойти, оказалась посреди ничего. Вдали от даже мало-мальски значимого человеческого поселения. Ни одной живой души вблизи.

Взяв рюкзак, она невольно замешкалась, не решаясь покинуть автобус. Остаться среди пусть и чужих, но все же людей, показалось ей намного привлекательней и надежней, чем оказаться на голом пустыре.

– Это ваша остановка, – на ломаном немецком подгонял ее шофер. – Если хотите дальше ехать, надо доплатить.

– Нет, спасибо, – поблагодарила Анна и помедлив, все же шагнула навстречу неизвестности.

Подняв клубы розоватой пыли, автобус скрылся за крутым поворотом.

Медленно вращающимся волчком Анна осмотрела чужое и чуждое ей окружение.

– И что теперь? – не удержавшись, в сердцах громко крикнула Анна и, не заботясь о том, как это выглядит со стороны, плюнула в сторону ушедшего гуагуа.

Званая, но не встреченная гостья повернулась лицом к горам. Она догадывалась, что именно там должно быть жилище «королевы пещер». Но пыльный туман калимы не позволял детально разглядеть каменистые склоны. Среди валунов и редкого сухого кустарника было бесполезно искать человеческие следы или тропинку. Здесь тоже все было покрыто мелким красноватым песком.

В какой-то момент на общем фоне гор появились едва различимые движущиеся контуры человеческого силуэта. Неведомо как и откуда перед Анной вдруг появилась женщина.

От неожиданности и испуга гостья даже сделала шаг назад. Но длинные и сильные руки владычицы пещер обняли и прижали ее к себе. Несомненно, это была Люся.

– Как долго, – прошептала она, все крепче и крепче стискивая Анну.

– Да нет, наш самолет вовремя приземлился, – смущенно, вроде бы невпопад, чтобы хоть что-то сказать, ответила Анна. – Всего-то минуту как я вышла из автобуса.

Люся не выпускала гостью из своих крепких рук. Анне даже показалось, что это объятие слишком затянулось.

Наконец, «королева пещер» все же ослабила силу своего пыла, отодвинула гостью от себя и на расстоянии вытянутых рук стала рассматривать ее с головы до ног. Анна занялась тем же.

Люся оказалась совсем не такой, какой она ее представляла.

Ей стало понятным, почему Люся не стеснялась говорить о своем пожилом возрасте. Королева могла этим гордиться. Ее красоту не портили первые признаки увядания и выглядела она значительно моложе своих шестидесяти шести лет.

Загорелая до цвета бронзы, с копной каштановых, льющихся до пояса пышных волос. В тесно облегающих бордового цвета джинсах и розовой футболке. Немудрено, что ее невозможно было разглядеть в терракотовом тумане на фоне коричневых скал.

Высокая и стройная, с круглой и красивой грудью, она в свои годы наверняка вызывала зависть в сердцах молодых женщин. Упоенных взглядов сильного пола уж точно ей было не занимать.

В руках Люся держала два посоха. Протянув одну длинную жердь Анне, королева распорядилась:

– Бери! Это тебе.

Анна подчинилась, до конца не понимая, зачем ей этот дрын. Но уже полчаса спустя, приблизившись к подножию одной из гор, куда они прошли по пыльному, поросшему редкими кустами кактусов бездорожью, она машинально и без подсказки схватила посох наперевес, держа его обеими руками перед собой, как меч, в наклоненном вперед положении. От страха Анна замедлила свой ход.

На скалистых выступах расположились десятки грозных и больших собак. Одни дремали, беззаботно вытянув лапы. Другие охраняли их сон, в этот момент пристально и с подозрением наблюдая за каждым шагом вторгшихся в их владения двуногих. Их угрожающий брутальный вид говорил сам за себя. Тигровой окраски молоссоподобные стражи одним лишь видом демонстрировали свой агрессивный характер: свирепый, беспощадный и кровожадный.

Из пещер высовывали свои плюшевые мордашки многочисленные любопытные щенки. Но даже в их полусонных кукольных глазенках уже просматривалось злонравие.

Не проронив и слова, женщины настороженно и боязливо прошли мимо лога канарских догов. И только когда они довольно далеко отошли от собачьей своры, Анна осмелилась вновь заговорить..

– Откуда их тут столько? – полушепотом спросила она, продолжая идти чуть ли не на цыпочках и все еще крепко сжимая в руках деревянный кол.

– А что ты хочешь? – поучительно ответила королева. – Даже само название «канарский» в переводе с латинского означает «собачий». Еще первые путешественники сообщали, что остров кишмя кишит огромным количеством крупных псов. Кстати, два из них украшают герб Канар.

– Но не бездомные же. Куда смотрит ваш Гринпис?

– Правильнее сказать, одичавшие, – поправила собеседницу Люся…

Какое-то время спутницы передвигались безмолвно. Лавируя между каменными глыбами, преодолевая крутой горный подъем, гостья острова едва поспевала за своей путеводительницей.

– Как вообще можно жить в этой раскаленной каменной пустыне?

– Раньше тут был обширный лес. Его испанцы порубили на свои корабли.

– И что? Вы надеетесь, что деревья снова вырастут? С такой жуткой калимой этому никогда не бывать.

– Это точно, – разочарованно согласилась Люся. – Я вот помню, каких-то десять лет назад дожди на острове шли чаще и обильнее. И калима нас навещала лишь два-три раза в год. А сейчас почти что каждый месяц.

– Так что же вас тогда здесь еще держит? – громко недоумевала Анна.

– Все остальное, – сказала и засмеялась Люся…

Горы Канарских островов как есть изрешечены гротами и трубами вулканической лавы. В одном из скальных возвышений на краю оврага находились пять личных, обжитых пещер королевы Люси. Уже издалека бросались в глаза многоцветные зонтики на их входах и пышная, чуждая окружению, насыщенная и яркая зелень банановых пальм.

– Здесь есть вода? – поинтересовалась гостья, из последних сил преодолевая покатый подъем. Анне показалось, что она уже слышит плеск и журчание струи. Женщина вообразила, как ее изнуренное походом тело погружается в прохладу живительной влаги.

– А как же! – с гордостью в голосе ответила хозяйка. – Иначе бы мы тут не выжили. У меня в первое время руки отваливались, таская с берега сюда баклажки с водой. Нам на счастье однажды прорвало проходящую здесь недалеко трубу водоснабжения. Не сильно, всего лишь небольшая течь. Но я вскоре приметила, что в том месте часто копошатся различные птички. Устроили там себе водопой. А вскоре и муниципальная ремонтная бригада вычислила эту пробоину. Упавшее давление в трубах им подсказало, что произошла авария.

– И ты опять осталась без воды, – сочувственно прервала рассказ Анна.

– Наоборот. Я уговорила мастеров сделать для меня водозаборный кран.

– И они прям так и согласились?

Королева громко рассмеялась и призналась:

– Пришлось прельщать своей женственностью. Тогда я познакомилась и со своим вторым мужем. Хоть он и ненадолго со мной ужился, зато бесплатной водой пользуется уже второе поколение отшельников.

– Люся, позволь спросить. У тебя есть дети?

«Королева пещер» сделала вид, что не расслышала вопроса, и продолжила свое:

– В нашей коммуне сейчас примерно сорок особей. Коммуна от слова «коммуналка» – у нас общий и единственный источник воды. Особи – потому что мы все очень и очень разные. В сторону пляжа обосновались чернокожие, иммигранты из африканского Мали. Они меня обучают французскому языку. А глубже в горы поселились чисто испанские хиппи. Ну а вокруг меня сосредоточилась остальная разношерстная европейская смесь.

Преодолев последние метры в конце пути особенно крутого подъема, женщины остановились на крошечном плато у входа в четыре нижние на скале пещеры.

– Я должна тебе что-то показать, – позвала за собой Люся и нагнувшись, первой вошла в крайне левое, бездверное подземелье.

Они оказались в достаточно просторном и прохладном помещении. Здесь было пусто, не считая выложенного в центре из камней очага, в котором вместо дров сейчас лежал небольшой светлый сверток. Королева присела и взяла его в руки. Обернулась, держа сверток, как матери обычно держат своих запеленатых грудничков.

– Ты спросила насчет моих детей. На острове у меня был только один, и тот родился уже мертвым.

Анна невольно сделала шаг назад и дрожащим голосом едва слышно прошептала:

– Ты сумасшедшая! Зачем ты его хранишь?

– Не собиралась, но так получилось. Сама видишь, копать могилку в застывшей лаве практически невозможно. Да и после родов у меня на то не хватало сил. Вот здесь и положила. Думала, позже похороню на песчаном побережье. А потом долго боялась сюда войти. Представляла себе посиневший трупик и исходящий от него смрад. Когда я все же на это решилась, было уже незачем хоронить. Ребенок весь иссох.

Люся откинула верхний треугольный край пеленки и показала пыльно-коричневое, слегка продолговатое лицо крохотной мумии: с навсегда застывшими складками сморщенной на узком лбу кожи; с глубокими темными впадинами глаз, с дырочкой на месте носа и с чуть приоткрытым беззубым ртом.

Анна опрометью бросилась на выход.

Спустя минуту вслед за ней вышла и Люся. Не обронив и слова, она направилась к крайней справа пещере. Взмахом руки позвала гостью за собой.

Вход в это жилище прикрывала небольшая деревянная дверца, расписанная цветными знаками в форме спирали, круга, эллипсиса, ромба и треугольника.

Внутреннее убранство пещеры удивило и восхитило Анну одновременно. Едва переступив порог, она замерла с полуоткрытым ртом. Это было просторное, двух метров высотой помещение. Помимо дверного проема, свет попадал сюда сквозь застекленное неровным кругом отверстие в потолке. Недалеко от входа стояло старенькое плетеное кресло. Анна с облегчением опустила на него свой рюкзак.

Противоположная входу стена имела две вырубленные в каменной породе ниши. В каждой из них стояло по одной деревянной полуторной, красиво убранной, как у наших бабушек – в цветочках и кружевах, кровати. Проемы ниш украшали тюлевые занавески. В центре комнаты стоял небольшой диван, покрытый вязаным из грубых неонового цвета ниток пледом. Напротив дивана на невысоком столике ютился плоский черный телевизор Samsung. Все стены были изрисованы такими же, как и на дверях, символами.

– Настоящие? – спросила Анна, недоверчиво посмотрев на хозяйку дома.

– Большинство да. Прежде чем решилась их отреставрировать, долго изучала сохранившиеся оригиналы. Для этого объехала музеи всех семи Канарских островов.

– И что они означают?

– Никто не знает. Мне тоже не удалось отгадать.

Хозяйка жилища подошла к столику с телевизором и, указывая на висящий над ним на стене треугольный кусок выцветшей, похоже некогда рыжей, шкуры, пояснила:

– Это тамарко – традиционная у гуанчей капюшонообразная накидка. С ней вообще мистическая история произошла. Первые годы пещера пустовала. Здесь точно ничего не было. А одним утром я нашла тут этот старый капюшон и разрисованные бусы из глины. На следующий день бусы исчезли и больше не появлялись.

Выдержав небольшую паузу, Люся предложила:

– Чувствуй себя как дома. Располагайся. Можешь принять душ. Он находится чуть ниже, спускаешься по ступенькам. Правда, вода у нас исключительно холодная. Хотя в такую жару это только в радость. Потом приходи на кухню, будем обед готовить…

***

Во второй половине дня муть калимы постепенно рассеялась. Большая часть поднятых бурей пыли и песка успела осесть на землю. Небо прояснилось, и сияло солнце.

Анне действительно удалось немного поспать. Переодевшись в широкое цветастое платье на выход, которое она вопреки совету «королевы пещер» все же прихватила с собой, слегка подведя глаза и ярко накрасив красной помадой губы, туристка из Германии была готова восхитить жителей канарской коммуны. Но едва ее ножки в алых туфельках на невысоких, своей формой напоминающих рюмочки, каблучках перешагнули порог пещеры, как у нее перехватило дух от открывшейся ее взгляду панорамы. Искушенному взору искусствоведа предстала неимоверной красоты картина.

Уносящиеся своими вершинами в небеса величественные и неприступные горные цепи надменно наблюдали за микроскопически маленьким, незвано прибившимся к их подножью и стоящим сейчас у входа в их пещеры существом. Базальтовые гиганты тянулись ровной грядой насколько хватало глаз: остроконечные и высокие черные скалы и те, что пониже, поросшие редким лесом.

И только в одном месте, в узком промежутке между двумя утесами, вдали виднелась пенистая кромка океана.

Анне показалось, что она очутилась на чужой и доселе неизведанной планете, где практически не растут деревья, не поют радужные ручейки и не разносятся трели соловья, где земля усеяна тусклыми камнями и очень колючими кактусами, а вместо воздуха – лишь пыльный туман.

Пыль медленно танцевала в лучах предзакатного солнца, в свете которого абсолютно все и вся отбрасывало на землю розово-янтарные тени.

Подобно кpacной плaнeте Марс, Анну сейчас окружал припорошенный рыжей ржавчиной ландшафт…

Внезапно, как гром среди ясного неба, раздался длинный и глухой звук. На дне оврага, стоя в центре выложенной из булыжников в форме спирали площадки, «королева пещер» дула в большую морскую ракушку.

Вокруг нее собралась группа разношерстного люда. Бросалось в глаза, что богатство и пресыщенность явно чужды этим людям. Яркие и разноцветные одеяния нельзя было назвать одеждой. Один из хиппи, судя по бороде, человек мужского пола, был просто завернут в простыню цвета зеленых яблок. С его спутницы свисал, кажется, переделанный в платье, ситцевый пододеяльник в ромашку. Просто вырезала три дырки: для головы и рук. Но это было хоть что-то. Многие же вообще пришли в чем мать их родила. Судя по сплошному бронзовому загару всего обнаженного тела, эти люди очень долгое время не пользовались одеждой.

Анна поспешила к месту сбора.

Здоровались на разных языках. Виновница празднества вначале пыталась найти подходящий ответ. Но очень скоро перешла на лаконичное «чао». Благо, она недавно усвоила, что у итальянцев так приветствуют, а не говорят на прощание.

Шерсть была не случайно упомянута. Хиппи давно избегали ножниц парикмахера. Расческа и шампунь им тоже были чужды. Длинные немытые волосы выглядели как свалявшаяся в колтуны шерсть животного. Анне показалось, что они попахивают. Искусственные пластмассовые цветы, вплетенные в патлы, еще больше усугубляли ее подозрения.

Пришлось терпеть. Каждый из пришедших обнимал и целовал гостью из Германии. У каждого с собой был рюкзак или хотя бы пластиковая сумка, наполненные звенящим стеклом бутылок. Практически все курили. Порой пускали по кругу чересчур дымящуюся и странно пахнущую самокрутку. Лишь только из уважения к собравшимся Анна сделала из нее одну затяжку.

Чьи-то пальцы забегали по струнам гитары. Кто-то стал барабанить ладонями по крышке стула. Одна стройная голая женщина, вооружившись вилкой и ножом, подыгрывала на успевших накопиться здесь пустых бутылках. Как сговорившись, слегка подпрыгивая, вертясь и дергаясь, но неизменно и постоянно хлопая, хиппи пустились в хоровод. Потянули за собой и гостью. Нескладная мелодия вначале мешала Анне танцевать. Но, поддавшись общему настроению, она тоже закружилась. С каждой минутой у нее это получалось лучше и лучше, быстрее и быстрее.

В какой-то момент окружающий ее мир: горы, кактусы и люди – слился воедино, растворился в красноватого цвета тумане…

Ночь в пещере гуанчей

Прежде, чем увидеть, Анна почувствовала нагло шарившие по ее телу руки. Еще не совсем понимая, во сне это или наяву, дрожа от страха, она отважилась открыть глаза. Помещение было наполнено малиновым светом. Но нигде не видно было лампочек. Огромная ладонь с никотиновыми пятнами на указательном и среднем пальцах в это время аккуратно откинула с ее лица прядь. Женщина успела разглядеть утопающие в копне огненно-рыжих волос холодные светло-голубые глаза. Они завораживали. В какой-то момент ржавчина усов и бороды расплылась в улыбке. Нет, это, скорее всего, был звериный оскал. Желтые от того же никотина зубы были горошком усыпаны черными отверстиями запущенного кариеса.

Анна попыталась закричать, зовя на помощь. Но рука властелина прикрыла ей рот. Кожей лица она почувствовала горячее и частое дыхание чудовища. Собрав все свои силы, женщина хотела оттолкнуть от себя насильника. При этом ее ладони уперлись в твердую горячую кожу мужского тела, а с треском ломающиеся ногти впились в свинцом налитые мускулы выпуклой упругой груди. Разливаясь по жилам и венам, неведомый доселе жар вмиг заполонил женское тело. Вместо того, чтобы отбиваться, уже не контролируя себя, зажмурив от похоти глаза, Анна плотнее и плотнее прижималась к незнакомцу.

Неведомо когда она нащупала напоминающие ворс щетки грубые волосы. Женщина открыла глаза и ужаснулась. Худющая грудь чудовища была покрыта длинными, пепельного цвета волосами, поверх которых свисали разрисованные терракотовые бусы. На его голове треугольником возвышался капюшон из оранжево-красной козьей шкуры. И вновь Анна попыталась оттолкнуть насильника от себя. Но почему-то ладони жертвы в этот раз уперлись в мягкие, витиеватые, как у ягненка, каракулевые ворсинки. От умиления она потянулась и прижалась к ним щекой.

Глухой, выходящий из глубины груди повелительный маскулинный голос нашептал ей на ухо:

– Рамагуа.

– Рамагуа, Рамагуа, – почему-то несколько раз повторила за ним незнакомое слово Анна.

Дурманящий запах мужского тела окончательно покорил ее. Вначале робкая, но с каждым вдохом все более бесстыжая истома снизошла и овладела женщиной…

Все исчезло так же мгновенно, как и появилось. Анна открыла глаза. В дверной проем пещеры вливались лучи восходящего солнца. Она лежала в белоснежной и не помятой кровати, аккуратно укрытая одеялом. На ней была одета и застегнута на все пуговицы пижама. Все вместе взятое означало не более чем – кошмар ей лишь приснился.

Облегченно выдохнув, проснувшаяся попыталась себя дополнительно успокоить позитивными мыслями: «А вспотела, так это не беда. С моим-то весом, да в канарскую жару – это даже полезно».

Не совсем доверяя своим размышлениям, Анна ретиво вскочила с постели и босиком выбежала из помещения.

На дне оврага, на небольшой базальтовой глыбе, спиной к пещерам в позе лотоса восседала и медитировала Люся.

Анна рванулась в ее сторону. Но, сбежав лишь пару ступенек вниз, резко остановилась. Дышала она прерывисто. Было заметно, как ее высокая грудь, едва сдерживаемая кружевным бюстье, буквально колыхалась под прозрачной пижамой. Ее взгляд блуждал, выдавая состояние глубокой задумчивости. Было очевидно, что ей требовалось с кем-то поделиться увиденным в ужасном сне, а может, даже и пережитым наяву. Но тут же ее сознание охладили памятные слова:

– Не спеши делать выводы.

Смутившись и покраснев на лицо, Анна с понурой головой поспешила вернуться в пещеру.

Но прежде чем она успела переступить порог, ее внимание привлекли отчетливо видные на пыльном ржавом покрывале вчера бушующей калимы свежие отпечатки больших босых ступней. Явно мужские. И вели они лишь в одном направлении – внутрь пещеры.

Женщину передернуло. В памяти вновь всплыли детали жуткого сна. Поднеся ладони тыльной стороной близко к лицу, она рассматривала ногти. Всегда безупречный маникюр ее рук был испорчен. Все до единого ногти были обломаны, и даже яркий лак сошел…

Превозмогая страх, Анна заглянула в пещеру. Там точно никого не было. Пространство под кроватями тоже пустовало. Это легко просматривалось от дверей. Но паника уже завладела всем женским существом. Схватив лежащие на плетеном кресле свои вещи и рюкзак, на ходу одной рукой подцепив алые туфли, Анна стремительно покинула пещеру.

Стараясь не потревожить, чуть ли не на цыпочках, но широкими шагами Анна пробралась мимо все еще медитирующей Люси. А потом, не оглядываясь, бегом ринулась в сторону моря. Про посох она совсем позабыла. Злые собаки гуанчей меньше всего пугали ее в этот момент. Лениво позевывая, они грелись в лучах утреннего солнца и не уделили крадущейся мимо них женщине даже малейшего внимания…

Добравшись до берега океана и едва успев сбросить с себя ночное белье, Анна голой бросилась в набежавшую, освежающую своей прохладой волну. Трясясь всем телом от рыданий, она долго и неистово смывала с себя невидимую грязь.

Немного успокоившись, Анна вышла на берег и поймала такси. Попросила отвезти ее в аэропорт…

R1b-M269

Вещими были Люсины слова – однодневный отпуск на Канарах оказался действительно незабываемым. Через шесть месяцев Анна узнала, что беременна. Она была в шоке. Нет, ее не страшил гнев почти выжившего из ума и лежащего уже на смертном одре супруга. Ее мучил вопрос: как такое вообще возможно?

Она очень часто вспоминала ночь в пещере гуанчей и всегда приходила к выводу, что это был всего лишь кошмарный сон. Выходит, что она ошибалась?

У нее родилась дочь. Гонимая страхом за ее здоровье, Анна еще на столе родильной палаты потребовала, чтобы ребенка проверили на всевозможные болезни. Что-то ей подсказало, сделать еще и этнический ДНК-тест.

Девочка была полностью здорова. А вот результаты ДНК-теста удивили даже видавших виды сотрудников лаборатории MyHeritage, занимающихся этническими исследованиями по всему миру.

«Это настоящая сенсация! Просто чудо! – не боялись в выборе выражений обычно скупые на эпитеты ученые. – У вашей дочери определены митохондриальные гаплогруппы H1cf, H1e1a9, H2, H3 и H4a1e. Точно такие же, как у древних коренных жителей Канарских островов, живших в VI—XIV веках. Более того! Y-хромосомная гаплогруппа R1b-M269, обнаруженная в образцах коренного населения (гуанчей) с умеренной частотой в 10%, у вашего ребенка превышает 50»…

В тот же вечер новоиспеченная мать позвонила Люсе.

– Я уже боялась, что больше никогда не услышу твой голос, – без приветствия, жалобным голосом промолвила на другом конце связи «королева пещер». – Ты так внезапно исчезла. А я, знаешь, приучила себя не навязываться.

Анна взволнованно, часто сбиваясь, рассказала подруге о том, что произошло с ней в ту ночь на острове, о негаданной беременности, рождении дочки и ошеломляющем ДНК.

Люся слушала, не перебивая. Лишь в заключение радостно воскликнула:

– Какая прелесть!

– В смысле? – не хотела верить своим ушам Анна. Она ожидала от подруги совсем другую реакцию. Если не испуг, то хотя бы сочувствие. Вместо этого Люся как-то обыденно спросила:

– Как девочку-то назвала?

– Рамагуа.

– Очень красивое имя.

Чуть погодя, подбирая нужные слова, Люся добавила:

– Наконец и я стала бабушкой. В коммуне мне все обзавидуются.

– В смысле? – опять недоумевала Анна.

– В здравом, доченька, в здравом. Еще в первый день нашего знакомства я увидела на твоей странице в соцсети фотографию, на которой ты стоишь рядом с твоей бабушкой. Так вот, Арьяна Тимофеевна – моя мама. А я, получается, твоя… Ты сможешь меня простить?

***

Понадобилось несколько сеансов, чтобы Анна могла полностью рассказать свою историю. Татьяна Юрьевна должна была помочь пациентке найти ответ на единственный вопрос:

– Простить родную мать или возненавидеть ее?

– Понимаете, Анна, в человеческих отношениях возникают ситуации, когда мы задаем себе вопросы, на которые не бывает правильных ответов, – предупредила Татьяна Юрьевна. – С одной стороны, нельзя прощать предательство. С другой – я это чувствую – вы очень одинокий человек. Родная мама могла бы заполнить эту пустоту. Пусть и с опозданием. Вы имеете полное право ее ненавидеть. Но это чувство станет вас угнетать. А оно вам надо? Подумайте об этом…

На следующий день Анна позвонила в приемную и сообщила, что ей надо срочно улететь на Канары. Мама Люся оступилась на горной тропинке и сломала себе ногу. У нее был открытый перелом, и ее чуть ли не загрызли учуявшие свежую кровь одичавшие канарские собаки…

И лишь только три месяца спустя Анна вновь переступила порог приемной психолога. Впереди себя она толкала инвалидную коляску, в которой сидела с закатанной в гипс ногой стройная и загорелая до цвета бронзы женщина, с копной каштановых, льющихся до пояса пышных волос.

– Ей нельзя одной жить в горах, – виновато пожала плечами Анна. – Мы оформили маму Люсю к моему супругу сиделкой. Только так удалось получить разрешение на ее въезд в Германию.

Татьяна Юрьевна с пониманием кивнула головой и добродушно похлопала клиентку по плечу…

Торжество ностальгии

В один из жарких августовских дней в Ақкемере было необычно оживленно. В немноголюдное село чуть ли не безостановочно прибывали и прибывали бесчисленные гости. В некоторых переулках уже образовались пробки из машин. Последние авто с трудом находили места для парковки. Возбужденная сельская детвора неустанно гоняла на велосипедах, стремясь первой узнать новшества, первой увидеть приезжих. Остается удивляться и благодарить ангелов за то, что ни один из велосипедных сорванцов не угодил под колеса автомобилей.

Село приготовилось к большому празднику. Царило радостное возбуждение и предвкушение чего-то необыкновенного.

О чуде первыми заговорили старожилы и аксакалы Ақкемера. Несколько месяцев назад практически каждый из них получил персональное приглашение на торжество, посвященное очередной годовщине создания совхоза «Пролетарский». В это тогда мало кто поверил. Ведь советское коллективное хозяйство распалось еще в начале девяностых прошлого столетия. Тогда в считанные месяцы развалили и на кирпичи разобрали совхозные здания конторы, складов и мастерских. Поделили скот и земли. Большая часть населения навсегда покинула отделения и главную усадьбу совхоза.

– И кому только могла прийти бредовая идея воскресить прошлое? – задавались вопросом особо не верившие в то, что празднику быть.

– Откуда они узнали мой адрес? – удивлялась одна пожилая женщина с высокой прической. – Я уже три раза переезжала. Надо же, и мое отчество кто-то вспомнил.

– Это точно розыгрыш, – были уверены другие. – Вот увидите, с нас попытаются деньги выпотрошить.

– А было бы классно! – мечтали остальные. – Собраться всей деревней вместе за одним огромным дастарханом. Как в старые добрые времена! Вспомнить былое, узнать о нынешней жизни бывших односельчан. Ведь наверняка многие пролетарцы с удовольствием откликнуться и приедут.

Видимо, так размышляли и организаторы торжества. Праздничный обед для земляков организовали выпускники местной средней школы, окончившие ее в 1982 году. Они собирались отметить юбилей своего выпуска, и их осенила идея, что будет намного интереснее, если пригласить на встречу абсолютно всех односельчан.

Ходили слухи, что спонсором торжества стал выпускник Аккемирской средней школы, журналист и бизнесмен из Германии. Типа, он оплатил все расходы.

На самом же деле в организации праздника участвовали и многие другие так или иначе сопричастные к совхозу люди. Один из бывших директоров, ныне владелец завода по производству алкоголя, предоставил десяток ящиков водки. Его дочь оплатила двухлетнюю лошадь на мясо. Другой из бывших руководителей закупил двух барашков. Предприниматель в области канцтоваров из Актобе выделил на праздник солидную сумму денег и подарил сельской школе принтер. Ученая из Алматы оплатила посадочный материал для садовой аллеи напротив местного Дома культуры. С ее щедрой руки село теперь украшает сотня яблоневых, грушевых и тополиных деревьев. Многие односельчане внесли денежные взносы, некоторые напекли сладких угощений или приготовили фляги с айраном…

В четвертом часу утра аэропорт города Актюбинска, как обычно в столь раннее время, практически пустовал. Было очень тихо. Громкоговорители тоже молчали. В какой-то момент на входе вдруг стало шумно, и в зал ожидания ввалились гурьбой человек двадцать. В основном женщины, пара мужчин и несколько малолетних детей.

– Только, чур, без обиды, – громко выкрикнул кучерявый мужчина лет сорока. – Дядька Ёся будет жить у меня.

– Да не боись ты, Третьяк, – обратилась к нему одна из казахских женщин. – По ходу дел разберемся. Он ведь на две недели прилетает. Успеет у всех погостить.

– Да знаю я вас, – отмахнулся мужчина по кличке Третьяк. – Ты, Служан, в прошлый раз то же самое говорила. А на деле увезла его на всю неделю к себе в далекое отделение Восток.

– Виталик, ты зря на меня бочку не гони. Ёська там был впервые. С утра до позднего вечера изучал надгробия захоронений депортированных выселенцев. Пытался подсчитать их количество. Записывал воспоминания старожил аула. Ему некогда даже было общаться со мной.

– И слушать не будем, – вмешалась в спор невысокая красивая женщина, державшая за руку белокурого подростка. – Он поедет к нам. Я уже и стол накрыла. Приготовила его любимый плов из мяса цыплят.

– Люба, мой дастархан тоже от еды разваливается, – подала голос казашка с короткими крашенными в рыжий цвет волосами. – Всю ночь манты лепила. Так что он поедет ко мне. И вы давайте тоже к нам. Плов всегда можно разогреть, а манты надо с пылу-жару кушать.

– Надиша, ты, наверное, хотела сказать «с пару». Их ведь парят в мантоварке.

– А ты не придирайся к словам Я в аккемирскую школу всего пару лет ходила. Не успела выучить ваш русский. А теперь еще и забываю. Так что уважь меня. Я старше вас всех. Первым Ёська будет мой.

Громкий дружный смех заполнил помещение. Разве что только охранники аэропорта остались хмурыми и сосредоточенными.

Народу в здании явно прибавилось. Зал наполнился встречающими. Вскоре по громкоговорителю сообщили, что самолет из Москвы приземлился…

В столь ранний час это был единственный рейс. Наверняка еще и полупустой. Во всяком случае, очень скоро в раздвижных дверях на выходе из зала прилета нарисовался первый пассажир с багажом в обеих руках. В районе плеча он умудрился прикрепить себе небольшой флажок Германии. Как по команде, группа из двадцати человек двинулась ему навстречу. Впереди всех поспешал высокий полуседой мужчина. Он заранее распростер для объятия руки.

– Что за странная привычка, – громко и шутя сетовал он на ходу. – Ёська, почему немцы всегда появляются у нас именно в четыре утра?

– Но сегодня не июнь и не двадцать второе, – тоже во весь голос парировал на шутку гость. Он выпустил из рук выдвижные ручки чемоданов на колесиках. – К тому же я со стороны России и с миром.

– Как ты долетел?

– Рахмет, жақсы. Ты-то как, Ерболат? Поди уже дедушкой стал?

– Пока еще нет, но очень скоро.

– Дай то бог!

Родственники и одноклассники плотным кольцом окружили гостя из Германии. Они стояли в самом центре выхода из зала прилета, обнимались, радовались встрече и совершенно не обращали внимания на толпу раздраженных пассажиров, которым приходилось их огибать.

– Помогите, снимите мой рюкзак, – попросил гость, обняв и поцеловав последнего из встречающих. – Очень тяжелый. В нем сотня флажков на автомобили. С надписью «Жүрегімде Аккемир».

– Это ты классно придумал, – Служан похлопала его по плечу. – Переводится как «Аккемир навсегда в моем сердце».

– А ведь могут придраться, – недовольно покачала головой пышных форм женщина в широком белом платье и в шляпе из рисовой соломки. – Село ведь переименовали в Ақкемер.

– Ты не придумывай, Лора, – махнула рукой в ее сторону Надиша. – Казахи сами до сих пор называют село Аккемир. Так нам всем привычнее.

– У нас же будет праздник прошлого и ностальгии, – гость из Германии сложил ладони лодочкой. – А мы почти все родились и выросли именно в Аккемире. Правильным было это название или нет – от нас не зависело, и тем более уже не исправить. «В сердце» написано на казахском, а Аккемир по-русски. Вот такие мы смешанные.

– Чур, мне один, – поднял руку Ерболат. – Сразу на окно машины повешу.

– А мне два, – потребовал Виталий. – Порадую на работе нашего земляка, Курманиязова…

– Так, давайте базар тут не устраивать, – распорядилась старшая из всех Надиша. – Дома разберемся. Ёся, будешь у меня жить.

– А завтра к нам, – напомнила Люба.

– Дорогие мои, – гость все еще держал ладони, сложенные лодочкой, перед грудью. – Мне сегодня же надо быть в селе. Позавтракаем на скорую руку у Надиши, и меня сразу заберут на машине. Сами поймите, еще надо с местом определиться, юрты поставить, собрать бригаду поваров и официантов.

– Ты за кого нас принимаешь, – наигранно возмутилась Служан. – Мы тоже не бездельничали. Уже почти все организовали, обо всем договорились.

– И все равно, я сразу поеду в Аккемир. Перед сабантуем хочется расслабиться и отдохнуть. На могилах родителей побывать, проведать родственников и соседей, искупаться и порыбачить в родном Илеке…

– Речку тоже поди переименовали, – со вздохом поправила Лора. – Теперь по-старому зовется Елек. Переводится как «косуля». А их там и близко уже не видать.

– У меня сейчас отпуск, я поеду с тобой, – приняла решение Надиша.

– А я не могу, работаю, – с сожалением развела руки Служан. – Да и у меня мама гостит. Второй день вожу ее по магазинам и базарам. Никак не может выбрать тебе подарок. Говорит, что немыс Юсику надо особый презент. Так что до субботы меня с мужем не ждите.

– У нас ночное дежурство на скорой помощи, – пожаловалась маленького роста женщина.

– Мы только к вечеру сможем освободиться, – сказала Люба. – У сына запись к врачу. Перед школой зрение проверить надо…

Из Актобе вела новая почти в двадцать метров шириной дорога. Пока что движение по дорожному полотну было открыто лишь на двух из четырех запланированных полос.

По бокам все еще трудилась армия дорожно-строительной техники: десятки экскаваторов, бульдозеры, грейдеры и автомобильные краны. То и дело подъезжали грузовики, груженные тоннами дымящегося асфальтобетона.

В первом на пути селе Бестамак с двух сторон дороги высились шумозащитные стены, здесь уже действовала светофорная регулировка движения, стояли ограничивающие знаки скорости «60 км/час».

Десяток километров дальше, в районном центре Алге, построили транспортную развязку, на въезде и выезде вели два моста поверх реки Елек, а также путепровод через железную дорогу.

Здесь уже ничто не напоминало о разбитой и ухабистой щебневой трассе прошлого столетия.

До Ақкемера доехали очень быстро. В селе тоже пахло горячим гудроном. В одном из переулков, двигаясь взад и вперед, доделывал свою работу дорожный каток. Его широкое переднее колесо с налипшим битумом блестело в ярких лучах полуденного солнца. На уже открытых для движения улицах то там, то здесь сверкали своей новизной дорожные знаки. Местами сизое зеркало свежеуложенного асфальта прерывали сияющие белизной полосы пешеходной зебры.

Центр поселка невозможно было узнать. Над ним возвышалась высокая с синими куполами мечеть. Ее территорию окружали новые и добротные кирпичные дома аккемерчан. Вблизи находилось новое здание амбулатории. После капитального ремонта красовались многоэтажные Дом культуры и школа.

И лишь только окраина Ақкемера все еще напоминала о недавнем прошлом. Пустырями зияли руины совхозных построек: конторы, детского сада, общественной бани, мастерских и пилорамы. Оглоданными ребрами торчали в небо многочисленные сваи десятка разрушенных длинных овечьих баз и коровьих ферм.

Зато уже чуть поодаль своей зеленью радовали взгляд обширные бахчи. Несколько гектаров с точечным капельным орошением. Их владелец самолично встретил гостя из Германии в сопровождении акима аульного округа и директрисы школы. С гордостью похвалился обильным урожаем, представил шумную бригаду тружениц.

– Привет, Ёська, – крикнула и подбежала к делегации одна из них. – Узнаешь меня?

Увидев недоумение в глазах иностранца, добавила:

– Я же твоя одноклассница. Из параллельного класса. Из Золотоноши.

– Убей меня, но не вспомню твое имя. Более тридцати пяти лет прошло.

Видно было, что женщина очень расстроилась. Гость из Германии постарался исправить ситуацию:

– Наш класс все эти дни будет в юртах на противоположном берегу реки. Приходи и ты. Пообщаемся, глядишь, все и вспомнится. Ведь для того мы и собираемся на встречах выпускников. Чтобы память освежить.

С местом для празднеств уже определились. Ранетковый сад в так называемом дорУРСе не подошел. Талые воды прошлой весной нанесли туда горы камыша да деревьев. Все это поросло густым и жестким тростником. Кусты и сорняки разрослись здесь до того буйно, что без тяжелой техники разобрать завалы было практически невозможно.

Но поездка в дорУРС была не напрасной. Аким рассказал сопровождающим, как именно расшифровывается это название:

– Дорожное управление рабочего снабжения – дорУРС. Здесь, на территории нашего совхоза, было подсобное хозяйство проходящей Ташкентской железной дороги.

Многие предлагали и почти настаивали установить юрты для торжества вокруг привокзального сада. В центре Ақкемера было бы удобно в первую очередь для пожилых сельчан.

– Ни в коем случае! Сад давно заброшен и находится в плачевном состоянии, – привел свои доводы аким сельского округа.

– Жители села его стороной обходят, – добавила директор школы. – Там одно время ужасно падалью воняло. Наверняка большая собака сдохла. В саду бездомных псов развелось просто уйма.

Выбор пал на излюбленное среди туристов из районного города, в последнее время массово посещающих Ақкемер, место за рекой. Напротив села, на крутом изгибе реки, над обрывистым известняковым берегом. Рядом с речным бродом в сторону населенных пунктов Восток, Левоневское и Шевченко.

– Левоневское уже не существует, – пояснила директор школы. – Все до одного разъехались. Отделение Восток теперь называется Коктобе. Многие ошибочно считали, что аул находится на берегу Ушкарасу. На самом деле у реки тоже имя Коктобе. А Шевченко переименовали в Котибатыр…

***

И вот настал столь долгожданный день. На берегу реки, протекающей у окраины села, гостеприимно распахнули свои двери пять больших белоснежных юрт. Между Ақкемером и местом празднования регулярно курсировал автобус. Дежурила полиция и машина скорой помощи.

Никто не удосужился подсчитать всех участников гулянья. Уж точно их собралось несколько сотен.

Каждого вновь прибывшего гостя угощали айраном. На столах громоздились баурсаки, колбасные и овощные нарезки. Горячим подавали мясо по-казахски.

На сцене перед юртами выступали коллективы сельской художественной самодеятельности. Звучали любимые, давно знакомые, и новые песни, играла музыка. С трибуны выступали руководство района, духовенство, жители и гости села.

Не видевшиеся много лет земляки с радостью узнавали друг друга, обнимались, плакали и вспоминали былые счастливые времена.

Невольно обращались к истокам зарождения и становления совхоза «Пролетарский». При этом часто цитировали письменные воспоминания старожила Федора Германовича Симоненко.

«… В 1931 году через село Шевченко перегонялись большие отары овец. Удивленным колхозникам погонщики ответили, что овцы были конфискованы у кулаков и баев и теперь перегоняются в сторону села Токмансай.

Конфискованное поголовье скота было столь велико, что его разделили на две половины и образовали два хозяйства – Овцесовхоз-1 и Овцесовхоз-2. Из первого из них в 1932 году образовался совхоз «Пролетарский».

Контору нового совхоза разместили в доме Е. Тукашева в селе Аккемер, и первым директором хозяйства был назначен Долгих, который проработал в совхозе до половины 1933 года. До 1934 года совхоз сменил еще одного руководителя по фамилии Рябов, затем на эту должность был назначен Смагулов. В 1937 году Смагулова вызвали в Алма-Ату, откуда он уже не вернулся. Потом выяснилось, что его арестовали и по приговору «тройки» расстреляли как врага народа.

В 1936 году весь аппарат райкома партии, райисполкома Ключевого района (ныне Алгинский район), куда входил совхоз «Пролетарский», переехал в село Аккемир. Арендовав несколько частных домов сельчан, руководство совхоза перебралось в Шевченко, который стал его центральной усадьбой. В 1938 году контора совхоза переместилась в отделение Восток. Почему понадобились такие перемещения, которые вызывали много неразберихи и вносили сумятицу в работу хозяйства, никто не знает. В начале организации совхоза поголовье скота, конфискованное у зажиточных жителей района и создавшее основу хозяйства, составляло более 10 тысяч овец и 200 лошадей.

Посевных площадей у совхоза тогда еще не было. Позднее засевались небольшие участки земли фуражными культурами, но зато имелись два трактора «Джон Дир». С весны 1934 года совхоз начал завозить на склады семенное зерно и распахивать землю. Горючее для двух тракторов прямо на поля подвозили на двух больших подводах, запряженных волами из Аккемира. В первый год засеяли около 400 гектаров на землях фермы Токмансай. Площадь посевных земель постепенно увеличивалась, но вплоть до 1950—1952 годов совхоз засевал не более 1500 гектаров, и лишь к 1960 году площадь посевных достигла 3000 гектаров. Поголовье овец, несмотря на войну и послевоенное голодное время, удалось сохранить на уровне первого года – 10 тысяч голов.

Урожай не всегда удавался богатым, не один раз вопрос о невыполнении плана по сдаче совхозом зерна рассматривался на бюро райкома партии, и тогда кое-кто лишался своих кресел и портфелей. Было время, когда жителям совхоза по полгода не выдавалась заработная плата, а в особенно неурожайный 1955 год весь скот пришлось перегонять на пастбища Карабутакского района. Позднее совхоз в результате очередного переустройства района был разделен на два совхоза – «Тамдинский» и «Пролетарский», и последний вошел в состав вновь образованного Октябрьского района. В 1968 году руководителем совхоза был назначен Куандык Алишев, который руководил хозяйством до 1977 года. Затем совхоз возглавил Болат Мулюков, проработавший до 1991 года, которого на этом посту сменил Жолай Топанбаев. В 1996 году совхоз, на месте которого был образован производственный кооператив, прекратил свое существование».

Конец совхоза "Пролетарский" оказался столь же неожиданным, как и его начало, и не менее печальным. В 1932 году его создавали, отбирая скот и землю у местных баев и раскулаченных зажиточных крестьян. Однако развал совхоза был зеркальным отражением этого процесса – вместо объединения и труда наступил период растаскивания и разворовывания общего имущества.

Вот как описывал эту трагичную страницу в истории совхоза его последний директор, Жолай Даулетұлы Тапанбаев:

– Да, мне довелось управлять этим хозяйством последние пять лет его существования, – начал Жолай Даулетұлы, его голос, несмотря на внешнюю сдержанность, немного задрожал от воспоминаний. – Это было нелегкое время, как и для всей страны. С 1993 года финансирование остановилось. В марте нам еще перечислили 69 миллионов рублей на посевные работы, и мы с надеждой взялись за дело. Но как только прошла весна, деньги ушли, а с ними и вся надежда. Совхоз начал рушиться, как старое здание, чьи кирпичи начинают разваливаться под давлением времени.

Он помолчал, словно пытаясь найти нужные слова, и продолжил:

– Мы собрали рекордный урожай – 32 тысячи тонн зерна. Это был результат труда всех работников, это был наш общий подвиг. Но как только зерно оказалось на складах, элеватор отказался его принимать. Осенью, когда мы сдали скот на мясокомбинат, тоже не было никакой реакции. Мы не дождались ни копейки, хотя работали, как могли. Молоко мы тоже не могли сдать, оно просто гнило. Стало ясно, что система разваливается, и мы уже не были в силах ей помочь. Но нам ничего не оставалось – мы скатились до уровня меновой торговли. Обменивали мясо, зерно на топливо, чтобы техника хоть как-то продолжала работать. Казалось, что вернулись в те времена, когда всё решалось лишь в обмене товаров, без всяких надежд на деньги.

Он снова взглянул в пустоту, будто размышляя о прошедшем:

– В 1991 году, когда я пришел в совхоз, мы имели 24 тысячи овец, 4 700 голов крупного рогатого скота и 100 лошадей. Это было сильное хозяйство, с хорошими перспективами. Но к 1996 году, когда я уходил, у нас оставалось чуть больше 20 тысяч овец, около 4 тысяч коров и сохранилось поголовье лошадей. Это в то время, как соседние совхозы уже давно распродали весь свой скот и технику. Мы выстояли в этом хаосе, несмотря на все трудности. Но, к сожалению, производственный кооператив, который пришел на смену совхозу, в конечном итоге добил хозяйство, и все было разворовано до последнего. И скот, и техника – все исчезло. Мы потеряли все, за что столько лет боролись.

Конечно, сухие отчетные строки не могут передать всей трагедии того времени. Разрушение хозяйства было лишь внешним, видимым процессом, а вот внутри происходила настоящая катастрофа. Местное население, которое долгое время существовало и трудилось под флагом одного общего дела, оказалось в полной растерянности. Для них это был не просто крах хозяйства – это был крах целой жизни. Люди потеряли не только работу, но и стабильность, на которой строилась их повседневность.

Вспоминая об этом, Жолай Даулетұлы продолжил с оттенком боли в голосе:

– Для людей это было не просто экономическое поражение. Когда хозяйство развалилось, исчезли не только зарплаты и уверенность в будущем, но и вся их жизнь, построенная вокруг совхоза. Семьи, которые несколько поколений подряд жили в этой системе, оказались перед лицом полной неопределенности. Люди стали вынуждены уходить в поисках работы в другие регионы, оставлять свои дома. Все, что они строили годами, рухнуло в один момент. Для многих это стало настоящим шоком. Ведь как было до этого! Местная десятилетняя школа – место, которое всегда было полным жизни. Уроки там шли в две смены, и в каждом классе было по два потока: скажем, 3-й А и 3-й Б. Но вот в одночасье все изменилось. Кажется, 7-й, целый возрастной класс, вообще исчез. В остальных классах с трудом набиралось по десятку учеников, и то это было уже достижением.

Он замолчал на несколько секунд, словно пытаясь сглотнуть ком в горле, после чего продолжил:

– Я сам видел, как люди, которые всю жизнь работали в совхозе, теряли всякую надежду. Они не знали, как кормить свои семьи, как зарабатывать на жизнь. Даже если оставались дома и земля, они стали бесполезными без поддержки, без нужной техники и материалов. Зачастую жизнь превращалась в борьбу за выживание.

Из совхозной конторы все началось с того, что вынесли всю мебель. Сначала столы, стулья, кресла, затем, как будто бы из насмешки, вырвали линолеум с пола, сняли новые двери и окна. Каждая деталь – как последний штрих к разрушению, к уничтожению всего, что когда-то было символом жизни и работы. А вскоре, как и предсказывалось, само здание по кирпичику разобрали, словно ничего не оставив на месте.

Единственное, что устояло, был фундамент. Он остался, вечно застывший в земле, напоминанием о том, что когда-то здесь кипела жизнь, работали люди, строились планы. На этом пустом пятне, обведенном в памяти каждого жителя, останется лишь зияющая тень – память о том, что было.

Совхозную технику разломали, части механизма растаскали, а ту, что еще могла двигаться, просто угнали, увезли куда-то в неизвестном направлении. Мастерские до основания снесли, уничтожив все, что могло быть использовано. Из общественной бани вынесли все – от последнего тазика до вешалок в раздевалках. Здание же, потерявший всякий смысл и наполнение, было окончательно сравняно с землей, как будто его никогда не было.

Все, что оставалось от огромного хозяйства, исчезло в этом варварском разрушении, а на месте был лишь пустой участок земли, безмолвно свидетельствующий о том, как все когда-то рухнуло, как даже память о былом исчезла, оставив за собой лишь грустное пятно.

Но, пожалуй, самым ужасным было наблюдать, как разрушаются человеческие судьбы. Свидетельства местного участкового были страшными, словно хроника мучений и гибели. Пропал молодой человек – Зиядиев, кажется. Вышел вечером покурить и исчез, как в никуда. Никто и никогда больше не видел его. У Жамлихановых был сын, Урал его звали. И он тоже исчез, и лишь спустя время, в лесной посадке за вокзалом, нашли его останки. Кровавый снег покрыл его тело, а мясо, обглоданное дикими зверями или голодными собаками, стало безжалостным свидетельством жестокой судьбы.

А в ту же весну, на шоссе, что вело в сторону районного центра, обнаружили тело женщины. Гульмира была высоко беременна, а ее руки и ноги были связаны колючей проволокой. Над ней издевались, прежде чем убить. Трудно было поверить, что такие события происходят в мирное время, в обычном поселении. И все же это происходило.

Но был и другой случай, который не мог остаться без внимания: сын убил свою мать. Все знали, что он заботился о ней, что был рядом и всегда помогал. Когда их дом забрали, а банда Исиных выгнала их, они целый год жили в лесопосадке. Он сам выкопал им землянку, отапливал ее, заботился, как мог. Но после того, как они все же перебрались в более-менее нормальный дом, что-то пошло не так. Язык не поворачивается вслух произнести их фамилию, ведь эта семья была старожилом поселка, с очень многими в родстве. В полицейском участке потом объяснили, что виной всему были наркотики. Это чудовищное зелье, которое разрушило жизнь не только этого парня, но и целого села…

Это был исторический нонсенс! Из серии невозможного. Многим сложно было в это поверить, но факт оставался фактом. В одной из юрт за одним столом оказались все трое последних директоров совхоза. Сюда также пригласили имама, акима и гостя из Германии.

В начале беседы имам прочитал молитву. Особенно выразил благодарность в адрес организаторов тоя.

– Искренние пожелания мира и благополучия всем нашим землякам, живущим далеко от родных мест, – уже на русском завершил свою речь священнослужитель.

– Иосиф Антонович, а не пора ли нашим немцам вернуться в родной Казахстан? – неожиданно спросил один из директоров совхоза. – Как вы видите, жизнь здесь налаживается, село день ото дня хорошеет и благоустраивается. Заасфальтировали улицы, провели газ и воду практически в каждый дом. Государство щедро поощряет развитие личных хозяйств и ферм. Предпринимателям часто выделяют солидные гранты и премии. Немецкие головы и руки были бы сейчас очень даже кстати.

– Идея, конечно же, очень даже интересная. Наверняка кто-нибудь так и поступит. Пусть каждый сам для себя решает. Единственное, в чем тут проблема, так это казахстанский закон о гражданстве. Двойное гражданство запрещено законом Казахстана. Не думаю, что наши немцы сейчас согласятся отказаться от гражданства Германии. Слишком долго мы его ждали и слишком высокой была за него цена.

– Так ведь можно легко оформить вид на жительство в Казахстане.

– Не так-то это и просто. Да и получить его могут только этнические казахи. Это иностранцы, у которых в свидетельстве о месте рождении указан Казахстан. А как поступать смешанным семьям? Что с нашими детьми, которые родились уже в Германии? По нашим понятиям, этот закон не продуман, он не решает, а зачастую еще и создает новые проблемы.

– Наверняка наше руководство и президент решат эти вопросы, – имам вознес ладони к куполу юрты. – На благо страны и народа.

– Спасибо, что уже ввели безвизовый режим, – искренне поблагодарил гость из Германии. – Очень удобно стало, без бюрократии. Появилось пару свободных дней, взял билет и прилетел к казахстанским друзьям и родственникам в гости.

Молодые девушки в национальных костюмах внесли несколько больших подносов с тушеным мясом и горячими лепешками.

– Жолай-ага, – обратился гость к последнему директору. – Вы единственный человек, кто может объективно рассказать о закрытии совхоза.

– Да, мне довелось руководить хозяйством последние пять лет его существования. С 1993 года полностью прекратилось финансирование хозяйства. В марте еще перечислили 69 миллионов рублей на проведение посевных работ, и на этом все закончилось. Начался обратный отсчет времени, хозяйство стало рушиться. Собрали рекордный урожай – 32 тысячи тонн зерна, но зерно на элеватор принимать отказывались, осенью сдали на мясокомбинат скот, но денег так и не дождались. Такая же картина происходила и с молоком. Зерно пришлось развозить по чабанским точкам, чтобы оно не сгнило на складах и току. Мы скатились, как в древние времена, до меновой торговли, обменивая мясо, зерно на горючее для техники. В 1991 году я принял хозяйство с 24 тысячами голов овец, 4 700 головами крупного рогатого скота и 100 лошадьми. К 1996 году, когда я сдал хозяйство, еще оставалось чуть более 20 тысяч овец, около 4 тысяч коров, поголовье лошадей сохранилось. И это на фоне того, что соседние совхозы уже давно проели свой скот. Но пришедший на смену совхозу производственный кооператив окончательно добил хозяйство, не оставив ни скота, ни техники.

В этот момент в юрту скромно вошли две пожилые женщины. Это были Дамежан и ее старшая сестра. На вытянутых руках они внесли изумрудного цвета чапан и айыр калпак.

– Позвольте вручить нашему Юсику, от нас лично и от всех жителей аула, этот скромный подарок.

Все сидящие за столом поднялись. Под общие аплодисменты женщины надели на гостя из Германии короткий просторный халат прямого кроя с длинными и широкими рукавами, украшенный золотой вышивкой.

– Заметьте! – громко произнес аким, – орнамент на чапане в форме түйетабан, что переводится как «верблюжий след» и означает пожелания успеха в делах и благополучного возвращения домой.

– Это у нас первый короткий чапан. Новая мода. С трудом нашли, – звучно добавила Дамежан. Она отлаженными движениями опоясала гостя широким кушаком и, заботливо поправляя ему на голове колпак, шепнула на ухо: – В кармане записка. Очень важная. Потом прочитаешь…

Гулянье продолжалось до позднего вечера. Улучив момент, гость из Германии уединился на берегу реки. Нашел и достал из кармана чапана сложенный пожелтевший от времени листок. Развернул его и, подсвечивая лучом фонаря телефона, прочитал короткий, написанный красивым девичьим почерком текст: «Два Исина в привокзальном саду закопаны под обломками фонтана» …

Зеленая тоска

– Что в этот раз? – поинтересовалась Татьяна Юрьевна, увидев в дверях кабинета сутулую Светлану Мюллер.

– Мой муж.

– Опять? Все еще хочет эмигрировать в Парагвай? Или опять с татушкой? Куда и что теперь?

– Да нет, Татьяна Юрьевна, у Эдича настоящая депрессия. Прям зеленая-презеленая тоска. Наш участковый врач выписал ему направление к психиатру.

– Это уже не ко мне, – перестав писать в своем блокноте, альтернативный психолог отложила в сторону авторучку. – Я не занимаюсь лечением и медикаменты не выписываю.

– Так он отказывается идти к психиатру. Говорит, что в эти штучки, когда карманными часами на цепочке перед носом маячат, он не верит. Шутит, мол, лучший психиатр – это друг и бутылка водки.

– Я это часто слышу.

– Так у Эдича друзей здесь никогда не было и нет. После приезда не получилось познакомиться. Он теперь дружит только с бутылкой. Стал агрессивным.

– Света, посоветуй ему чем-то заняться. Какое-то хобби пусть себе найдет. Рыбалкой, например, займется.

– Он пробовал. Вы в курсе, Татьяна Юрьевна, какое это дорогое занятие? Надо платно учиться и сдать экзамены на рыбака. Потом заплатить за удостоверение, снять в аренду место для рыбалки. Чаще всего весь свой улов надо отпустить обратно или же по весу выкупить его у владельца озера. Понимаете? Я не говорю уже про цены на удочки и там всякие снасти. А главная беда в том, что на такую рыбалку друзей не возьмешь. Не каждый может это себе позволить.

– Тут я с тобой должна согласиться. И что теперь собираешься делать?

– У меня есть идея, – Светлана придвинула свой стул ближе к рабочему столу психолога. – Я уговорю Эдича погулять в парке. Мы там сядем в кафешку, и вы, как будто случайно, к нам подойдете. Я скажу, что вы моя коллега по работе. Разговоримся, и вы по ситуации посоветуете ему что дельное.

– Ой, Света, я так не могу. Конспирация и прочее – это не мое. Принимаю только официально и у себя в кабинете.

– Я же заплачу, сколько скажете. Помогите, Татьяна Юрьевна, пожалуйста. Я очень за него боюсь. Мне обратиться больше некуда. Была в церкви, так там только и посоветовали, чтобы я за него молилась.

– У местных пасторов да монахов на все одна отговорка – молитва. Они уже давно о наших душах перестали заботиться. Им прихожане как посетители вообще не нужны. Ведь немецкое государство автоматически церковный налог вместе с подоходным из зарплаты высчитывает. Ладно, у вас – католиков и евангелистов – хоть церкви имеются. Пусть толком и не действующие, но красивые памятники архитектуры. А я же православная. За что с меня-то церковный побор в Германии взимают? В сотнях верст ни церквушки, ни одного русского батюшки.

Знаешь что, а я согласна. Поговорю с твоим Эдичем. Бесплатно. Просто как человек. Кто-то же должен ему помочь. У меня как раз завтра нет записей на прием. Мой муж в санатории. Так что время есть. Давай, организовывай нам встречу…

Мигрант из Африки

На следующий день Татьяна проснулась рано и полная энергии. Она еще с вечера продумала все вопросы, которые будет сегодня задавать Эдуарду. Записала все аргументы, которыми постарается убедить мужчину согласиться на поход к психиатру. Главный из них: депрессия – серьезное заболевание, которому подвержена большая часть людей современного общества. Ни в коем случае нельзя запустить его симптомы. Нельзя бояться и стыдиться ее лечения.

Было теплое летнее утро. В своем излюбленном одеянии – перламутровом плюшевом халате и пушистых розовых домашних тапочках – с большой кружкой кофе в одной и иллюстрированным журналом в другой руке Татьяна вышла из дома в сад и направилась в сторону светлой ажурной беседки.

На входе в павильон она замерла на месте, глаза ее застыли в испуге. На ее любимом диванчике лицом к стене, свернувшись калачиком, лежал, должно быть, очень высокий мужчина. На ногах огромные стоптанные кроссовки, заляпанные глинистой землей.

«Из лесу пришел, – догадалась Татьяна. – Видимо, через забор в сад забрался».

Она еще не успела решить, убежать ей или громко позвать на помощь, как незнакомец, видимо почувствовавший ее присутствие, сам вскочил на ноги. Худощавый, рослый, свирепого вида негр держал в руке длинный и с широким лезвием нож. Серая футболка и заношенные голубые джинсы на нем были в многочисленных темных пятнах.

«Кровь или грязь? – в ужасе спрашивала себя Татьяна».

Африканец молча прошел мимо застывшей на входе женщины, которая невольно отшатнулась. Ее спина уперлась в холодное дерево опоры крыши павильона. У Татьяны кажется замерли все мышцы, а сердце забилось чаще. Перед смертельной опасностью она готова была в любой момент завопить от страха и отчаяния. Ей никогда ранее не доводилось быть так близко к чернокожему человеку. Кроме телевизора она видела их на улице, и то лишь издалека. В последнее время, благодаря прославленному гуманитарному императиву канцлера Ангелы Меркель «Мы справимся!», их стало в городе намного больше. Тысячи мигрантов из Африки в считанные месяцы заполонили Нюрнберг.

Незваный гость в несколько мгновений исчез, стремительно и ловко перепрыгнув через высокий забор. Еще некоторое время Татьяна простояла не двигаясь. Оправившись от испуга, она нашла в себе силы и осторожно достала из кармана плюшевого халата мобильный телефон. Дрожащими пальцами набрала номер 110. Ей показалось, что прошла целая вечность, прежде чем она услышала на другом конце связи человеческий голос.

– Полиция, помогите, – чуть ли не шепотом смогла выговорить Татьяна. – Ко мне в сад без спросу забрался негр.

– Пожалуйста, никогда не употребляйте это слово, – посоветовал строгий полицейский голос. – В нашей стране принято говорить «черный». Где он сейчас?

– Сбежал.

– С вами все в порядке? Вы не пострадали?

– Нет.

– Он что-то сломал или украл?

– Кажется, нет.

– Тогда что вам от нас надо? Чем мы должны вам помочь?

Все еще бледное от пережитого лицо Татьяны вмиг залилось пурпурной краской негодования.

– Вы что?! Как же так? Он же ведь мог меня убить. У него был нож в руках. И он весь кровью заляпан.

– Согласитесь, при всем при этом он вас не тронул.

– Да.

– Тогда нечего волноваться. Примите какой-нибудь успокоительный медикамент или просто выпейте стакан холодной воды. Если он еще раз появится – немедленно позвоните в полицию…

Татьяна старалась унять зябкую дрожь. Она уже было набрала номер телефона мужа, но в последний момент сбросила звонок. Виктор наверняка посоветовал бы то же самое, что и полиция. Сына Николауса и сноху Аэриэль она тоже решила не беспокоить.

Второпях переодевшись, хозяйка дома наглухо закрыла ставни окон и заперла каждый дверной замок. Пулей выбежала к припаркованному во дворе личному мерседесу. Едва усевшись на сиденье, тут же заблокировала дверцы автомобиля. Не успев пристегнуть ремень безопасности, Татьяна завела мотор и нажала на газ. Машина рванула прочь, выбросив из-под колес облако мелких камешков…

В приемной ее никто не ожидал. На сегодня не было записей клиентов к психологу. Татьяна Юрьевна даже своей помощнице дала внеплановый выходной.

В летнее время такое случалось часто. Обычно психолог и сама оставалась дома. А если и приезжала на рабочее место, то первым делом настежь открывала окна и двери кабинета. Проветривала помещение.

Сегодня же, наоборот, она сразу же закрыла за собой все двери и проверила, закрыты ли окна приемной и кабинета. Опустила жалюзи. Чувство беспокойства не хотело покидать напуганную утренним происшествием женщину. Пройдя к своему рабочему столу, Татьяна Юрьевна включила настольную лампу, села в мягкое кожаное кресло и взяла в руки тонкую книгу. Это был один из подарков от благодарных клиентов, которые знали о пристрастности их врача к чтению. Автор, Сергей Харин, был ей незнаком. Название книги заинтересовало – «Двенадцать напрасных смертей».

Заядлая чтица имела свой способ в выборе того, стоит или нет полностью читать произведение. Татьяна Юрьевна произвольно открыла книгу и прочитала первый попавшийся ей на глаза абзац:

– «Ой, так переживаю! Дочка сегодня полетела в Египет! Места себе не нахожу.

– А что вы волнуетесь? – стала успокаивать та, что моложе. – Египет вам не Афганистан! Что там может произойти?

– Ну она же самолетом летит! – эмоционально возразила та, что старше.

– И что? Самолет – самый надежный транспорт, между прочим!

– Это, конечно, так! – согласилась женщина и вдруг добавила фразу, от которой я почему-то вздрогнул: – А как же двенадцать напрасных смертей?

Собеседнице, как я понял, тоже стало не по себе, и она тихо спросила:

– А что это значит?

– Как! Вы не слышали эту фразу? Мне ее еще моя бабка твердила! Она означает случайную, нелепую смерть. Захотел человек купаться, зашел в воду и утонул. Захотел посидеть дома при свечах, зажег их, уснул и сгорел.

– А почему двенадцать-то?»

В это время зазвонил телефон. Вздрогнув от неожиданности, Татьяна Юрьевна, одной рукой все еще придерживая страницу открытой книги, подняла трубку аппарата.

– Приемная психолога Шмидта. Слушаю вас.

– Татьяна Юрьевна? Это я, Светлана Мюллер. Мы сегодня договорились встретиться в парке.

– Да, Света. Я слушаю тебя.

– Должна отменить нашу встречу.

– А что так? У вас все наладилось?

– Нет…

Татьяна Юрьевна услышала глухой, с трудом сдерживаемый плач Светланы.

– Что? Что случилось, Света? Ты же знаешь, мне можно все рассказать.

– Нету… Эдич… больше… он повесился, – в трубке раздался душераздирающий горестный вопль, и связь тут же прервалась…

Прошел, наверное, час, прежде чем Татьяна Юрьевна наконец-то пришла в себя. Только богу известно, о чем она думала все это время и что творилось в ее душе. Захлопнув книгу, она на память набрала, видимо, хорошо знакомый ей номер:

– У аппарата Татьяна Шмидт. Пожалуйста, соедините меня с моим налоговым консультантом… Здравствуйте, фрау Зайлер. Я закрываю свой кабинет. Пожалуйста, не спрашивайте меня о причинах. Просто оформите заключительный отчет…

Напоследок окинув прощальным взглядом стены кабинета, увешанные многочисленными дипломами и сертификатами, Татьяна Юрьевна тяжело вздохнула и тихо вышла…

По пути к запаркованному автомобилю она заметила того же украинца с картонкой на шее, просящего подаяние. На ходу достав из своей сумочки купюру в двадцать евро, она подошла и протянула деньги прямо в руки сидящему и почему-то облегченно произнесла:

– А пошла она к черту, эта работа. Надо и для себя пожить.

Сказала и пошла прочь. Мужчина молча, недоуменным взглядом посмотрел женщине вслед…

Татьяна не сразу поехала домой. Еще какое-то время бесцельно колесила по Нюрнбергу. Обратный путь пролегал мимо детского сада, который посещал ее старший внук Самуэль. Несмотря на полдень, возле здания толпились многочисленные родители. Татьяна еще издали приметила свою сноху. Аэриэль с детской коляской стояла чуть поодаль от толпы. Она была чем-то напугана.

Остановившись чуть ли не на проезжей части дороги, Татьяна поспешила к ним.

– Что вы здесь делаете? Что-то случилось?

– Мама! – Аэриэль буквально бросилась свекрови в объятия. Трясясь всем телом, сквозь слезы спешила объяснить: – Сработало оповещение. Неизвестный вооруженный взял в заложники детей и персонал детсада.

– Какой кошмар!

– Там сейчас полиция. Ведут с ним переговоры.

– Тебе нельзя здесь оставаться. Давайте быстро в машину! Вдруг преступник прорвет оцепление.

– Мама, так наш Самуэль там.

– Я сказала, иди немедленно в машину! Держи ключи. Я сама здесь подежурю. А вы чтобы не вылезали!

Вскоре рядом с ней как из-под земли появилась небольшая операторская группа местного телевидения. Один из постановщиков вполголоса давал указания по съемке:

– Постарайтесь заполучить крупным планом самого захватчика. Избегаем лица полицейских и посторонних зевак.

– А что за требования преступник выдвигает? – спросил белобрысый юноша. Он держал микрофоном на длинном шесте.

– Нас это не касается. Это дело редактора программы.

– Чисто из интереса.

– Ты откуда свалился? Разумеется, то же самое, что и у всех мигрантов: признать его право на политическое убежище.

Через несколько минут из здания детского сада полицейские вывели худощавого рослого чернокожего мужчину в наручниках. Татьяна с ужасом узнала в нем утреннего незваного гостя в ее беседке.

– Съемочный материал подлежит проверке и одобрению управления полиции, – выкрикнул в сторону операторской группы один из полицейских.

– Jawohl, mein Führer! – сквозь зубы прошипел белобрысый звукооператор, стоящий у Татьяны за спиной.

Следом несколько полицейских и воспитателей спешно вывели группу детей и, переведя на другую сторону улицы, стали там под роспись выдавать их до смерти напуганным родителям. Бабушке Татьяне в этот раз не разрешили забрать Самуэля. Пришлось звать из машины его маму. Благо, что у Аэриэль с собой был аусвайс.

Татьяна Юрьевна не хотела верить своим глазам. Ее внук оказался одет в розовое девичье платьице. Его кудрявые, по плечи длинные волосы сейчас были заплетены в косички с огромными бантами всех цветов радуги. Детское личико оказалось разрисованным ярким, как у папуаса, макияжем: красные губы, неонового оттенка голубые с блестками тени на веках, черной тушью покрытые ресницы.

– Вы что с ребенком сделали? Разукрасили как попугая. Совсем с ума сошли? – спешно вытирая лицо внука влажными салфетками из своей дамской сумочки, накричала на воспитателей бабушка.

– У нас как раз урок был. Мы не успели помыть детей, – оправдывалась одна из сотрудниц детского сада.

– Какой еще урок? Неужели вы не знаете, что нежной детской коже противопоказаны краски макияжа?

– По плану сегодня был день полового воспитания и ориентации.

– Чего? Вы в какие там игры с детьми играете? – пурпурная краска негодования второй раз за день покрыла лицо Татьяны Юрьевны. – Какой, к черту, ориентации? Не слишком ли рано для пятилетнего ребенка? Он у нас с рождения мальчик, и этим вся ориентация закончена.

– Не мы план устанавливаем, – оправдывалась та же воспитательница. – Это всеевропейская акция толерантности. Парламентом одобрена.

– Духу моих внуков в вашей богадельне больше не будет, – кричала на всю улицу возмущенная бабушка, направляясь с внуком на руках в сторону своего мерседеса. – Идиоты! Извращенцы с дипломом учителей! Я и сама в состоянии следить за своими детьми и их половой ориентацией…

Похищение

Franken-Center – один из крупнейших торговых комплексов на окраине немецкого города Нюрнберга. В пасмурную, столь типичную для всей Германии, часто ненастную погоду бюргеры предпочитают фланировать в закрытом климатизированном помещении, среди галерей разнообразных магазинов и ресторанов, нежели осуществлять свои покупки в старой части города, под дождем, перебежками от бакалеи в галантерею, от галантереи в бутик и от бутика в парфюмерию.

Пенсионеры микрорайона Лангвассер, в котором находится Franken-Center, кажется, вообще днюют здесь безвылазно.

В этот роковой день на втором этаже комплекса за столиком в укромном уголке уютного и полупустого кафе элегантно одетая, с пышной прической «ванильный пучок» Татьяна Юрьевна читала книгу «Двенадцать напрасных смертей», не спеша попивая из большой чашки свой латте макиато. Напротив нее, взобравшись ногами на стул, играл в своем детском компьютере смуглый, с черными кудрявыми и по плечи длинными локонами Самуэль. В торце столика стояла бежевого цвета детская прогулочная коляска, в которой мирно посапывал второй ребенок. Судя по ярким краскам одежки и вплетенному в светлые, шелковистые волосы бантику, это была Абина. Бабушка периодически и рутинно придерживала ножку мальчугана на стуле, который в азарте игры на компьютере начинал пинать коляску.

В какой-то момент она отложила в сторону книгу, встала и направилась в сторону туалета. Без малейшего сомнения, видимо, в хорошо знакомом ей кафе Татьяна Юрьевна не побоялась оставить детей одних. Всего-то на пять минут!

Едва ее силуэт скрылся за дверью, как в кафе вошла и целеустремленно направилась к столику с детьми невзрачно одетая особа.

– Kommt zu Mama! – идите к маме! – во всеуслышание произнесла она и, подхватив детей на руки, так же цельно и быстро покинула помещение.

Спустя пару минут, едва переступив порог дверей уборной, Татьяна Юрьевна замерла как вкопанная. Она успела заметить, что возле столика пустовала коляска. Не было вблизи и мальчика с гаджетом. Насмерть испуганной пожилой женщине отказывались повиноваться ноги, затряслись коленки. А в мгновенно пересохшем рту не поворачивался язык, чтобы что-то сказать или позвать на помощь. Еле передвигаясь, буквально шатаясь на ватных ногах, она добралась до барной стойки и, постоянно тыча пальцем в сторону пустого столика, с трудом обратилась к выбежавшему ей навстречу из кухни работнику кафе:

– Meine Enkel! Sie sind weg! – сказала она, пояснив, что ее внуки пропали.

Молодой кельнер едва успел подхватить потерявшую сознание посетительницу кафе…

Лангвассер – большой по площади и численности населения микрорайон на юге немецкого города Нюрнберга в федеративной земле Баварии. В послевоенные годы на этой окраине массово селились гастарбайтеры из Турции, Греции и Италии. В начале же 90-х годов их там сильно потеснили Vertriebene – изгнанные, Flüchtlinge – беженцы, Aussiedler – переселенцы и Spätaussiedler – поздние переселенцы из СССР. Ни для кого не секрет, что к концу двадцатого столетия Германия стала одним из лидеров в мире по количеству иммигрантов с постсоветского пространства. Вот уже несколько десятилетий русскоговорящие немцы и евреи доминируют в этом районе. Лангвассер стал маленьким островком русского мира, узнать который можно по аутентичному названию магазинов, киосков и парикмахерских, вывесок ювелирных мастерских и турагентств: «Хозяин», «Алёнка», «Мишка», «Харчевня». Не хватит и пальцев обеих рук, чтобы пересчитать все русское в этом микрорайоне. Немецкими тут разве что названия улиц и номера автомобилей остались. Ну еще и Franken-Center.

Известие о пропаже двух детей мгновенно разнеслось по всем этажам торгового комплекса. Работники охраны первым делом вызвали полицию, полностью закрыли выезд с мест парковки и установили контроль на всех выходах из здания. Вместо фоновой музыки из динамиков громкой связи взволнованный ломкий женский голос теперь то и дело повторял приметы пропавших детей и призывал работников и посетителей «Франкен-Центра» к бдительности. Примечательно, что сообщение, помимо немецкого, дублировалось на русском языке. Наверное, впервые в истории торгового центра.

Оперативно сработала полиция. Сотни дополнительных полицмейстеров патрулировали вокзал, станции метро, речной и аэропорт. И не только в Нюрнберге, но и во всех ближайших населенных пунктах.

В одночасье, по только им известным каналам, о случившемся узнали журналисты. И если полиция не делала поспешных выводов, средства массовой информации уже вовсю трубили о киднеппинге.

Первым о похищении детей во всеуслышание передало одно из многочисленных местных радио Charivari, характерной музыкальной нотой которого была удачно продуманная смесь актуальных и классических хитов из 80—90-х годов, получившая широкую популярность среди Brummifahrer, как себя называют немецкие дальнобойщики. Модераторы просили своих постоянных слушателей держать ухо востро и сообщать в редакцию радио о всех подозрительных личностях с двумя малолетними детьми.

В тот же день первая страница городской вечерней газеты Abendzeitung под крупным заголовком «Куда пропали Абина и Самуэль?» опубликовала многочисленные фотографии светловолосой девочки и смуглого мальчика.

Последние известия регионального телевидения Franken TV показали прямой репортаж с места события, при этом явно не преминув, чисто по-немецки, заработать еще и на рекламе кафешки: перечислили количество столов и посадочных мест; назвали чуть ли не весь ассортимент напитков и кондитерских изделий; взяли короткое интервью у сотрудника, награжденного официальным знаком торгового центра «Самый вежливый официант года».

А последующая за выпуском новостей ночная программа Schlaf nicht! – Не спи! – подробно и смачно поведала не спящим зрителям все то, что корреспондентам удалось узнать о семье пострадавших.

Со слов особо не церемонящихся в выборе выражений журналистов, нерадивой бабушкой, «профуфукавшей» своих внуков, оказалась 64-летняя Татьяна Шмидт. «Татан» – с трудом выговаривали ее имя ведущие программы – надолго закрепится у них в эфире как нарицательное, олицетворяющее людей безалаберных и абсолютно безответственных…

***

Бесконечную ночь, насыщенную изматывающей тревогой и мрачными переживаниями, Татьяна провела не сомкнув глаз. У нее не возникло и мысли пойти в спальню и, как каждый божий вечер, расправить для сна кровать. Она сидела в полутьме за столом просторного зала, с высокими под потолок и на всю ширину стены, сейчас полуоткрытыми, ведущими в сад дверями-окнами. Было слышно, как ее пальцы бегло клацали по клавиатуре ноутбука. Этим звукам в унисон снаружи громко подпевал сверчок.

На одиноко стоящем посреди комнаты низком и широком мягком диване, укутав ноги в плед, полулежа смотрел телевизор хозяин дома. Не выпуская из рук пульт управления, машинально и отрешенно он то и дело переключал каналы. Кажется, это продолжалось даже тогда, когда под гнетом дремоты его гладкая лысая голова, в которой сейчас отражался свет телеэкрана, бессильно опустилась ему на грудь.

Внезапный, короткий и громкий храп нарушил тишину помещения и даже разбудил самого спящего. Пожилой мужчина вскинул голову, осмотрелся и, явно смущенный ситуацией, глухо пробормотал:

– Сто программ, а ничего толкового.

– Вить, шел бы ты спать, – не отрывая свой взгляд от экрана ноутбука, посоветовала Таня. – К утру распечатают листовки. Надо будет по городу расклеить.

– Ничего не слышно, – было непонятно, спросил или констатировал Виктор.

– Нет! – горестно, со вздохом отреагировала Татьяна. – Ник и Рая уже с ног сбились. Поди обивают пороги полиции и больниц. Даже в морг звонили.

– Типун тебе на язык, – в сердцах сплюнул супруг.

Таня промолчала. Пытаясь скрыть нахлынувшие слезы, она отвернулась к окну…

Десятилетия большой особняк Шмидтов одиноко располагался на отшибе. С птичьего полета можно было бы заметить, что дом вообще был вне границ Лангвассера. Его отделяло от городской черты огромное поле, чаще всего засеянное солнечного цвета рапсом. Вдобавок стоял он на опушке Reichswald – государственного лесного полузаповедника…

Миллионы мигрантов из Азии и Африки усугубили и так плачевную жилищную ситуацию городов Германии. Для бауэра (крестьянина), владевшего полем рапса, бедственное положение неожиданно обернулось счастливым выигрышем в лотерею. То, что раньше было на грани невозможного, стало вдруг приемлемым. Муниципалитет дал разрешение на переоформление пахотной земли под строительный участок, продав который, фермер получил сумму, наверняка многократно превышающую выручку от реализации урожая рапса минимум за сто лет.

Буквально за считанные месяцы вокруг особняка, в притык к нему, выросли многочисленные жилища, оставив Шмидтам свободный вид лишь на заповедный лес.

Получив в наследство солидную сумму денег, Виктор, как бывший советский агроном, решил заниматься почти знакомым ему делом. Нет, он не пошел в аграрии, а открыл свою фирму, занимающуюся экспортом зерна и мяса из стран СНГ.

Спустя несколько лет жизни в Германии Татьяна стала востребованным среди русскоговорящего населения города психологом.

Сын Николаус, а в семейном кругу просто Ник, с отличием окончил Технический университет Нюрнберга. Не успела просохнуть краска университетской печати его диплома, как он уже был принят на работу в Siemens, в «русский» отдел, специализирующийся на продаже фирменного оборудования и технологий в Россию и Казахстан.

К этому времени Николаус успел взять в жены красавицу Аэриэль, чья семья переселилась в Германию обходными путями: из литовского Вильнюса в Израиль, а уже оттуда в страну их мечты. Аэриэль даже не запомнила название кибуца, в котором они вынуждены были жить, ожидая разрешения на выезд. Зато молодая девушка там прочно усвоила одно правило – никогда не бери в долг и читай в договоре мелкий шрифт. Их переезд в Германию тогда застопорился на год лишь из-за того, что Аэриэль не могла досрочно расторгнуть договор мобильного телефона. А с таким долгом эмигрантов из страны не выпускают.

В Германии Аэриэль получила профобразование налогового консультанта и работала в компании разработчика программного обеспечения и поставщика услуг для налоговых консультантов, аудиторов и юристов.

С легкой подачи Тани Аэриэль переименовали в простое и краткое русское «Рая». У нее с Николаусом было двое детей: старший мальчик и на два года моложе девочка.

Модераторы телевизионной программы «Не спи!» почему-то именно в трудовой деятельности родителей и прародителей искали причины исчезновения Самуэля и Абины. Хором предсказывали, что похититель вскоре потребует солидную сумму выкупа…

Все еще сидя за ноутбуком в полутемной столовой, бабушка неустанно перебирала в памяти подробности сегодняшнего похода с внуками в торговый центр. Кажется, что все было как всегда: аллея небольшого сквера, лифт на верхний этаж, знакомое кафе, парочка воркующих как голубки в дальнем углу влюбленных, дремлющий завсегдатай старик, не выпускающий из рук полупустой пивной бокал. Никто и ничто не казалось ей подозрительным. Она все больше и больше приходила к мнению, что абсолютно ничего предвещающего беду она тогда не заметила и не почувствовала.

Ближе к полночи, smart tv выключился сам. Виктор, свернувшись дужкой, уснул на диване. Татьяну тоже стала временами одолевать сонливость. Но она была решительно настроена не спать. Тихо встав из-за стола, стараясь не разбудить супруга, хозяйка дома на цыпочках покинула столовую. Не включая свет, прошла в ванную. На ощупь нашла там умывальник и включила кран. По утрам она не любила умываться холодной водой, но сейчас эта живительная струя оказалась желанной. Женские руки плескали блаженственную прохладу в лицо, не боясь попасть в открытые глаза. Наоборот, пальцы старались промыть и протереть полуслипшиеся веки изнутри.

Приняв сеанс бодрости, Татьяна уже шла обратно в столовую, как в окне прихожей что-то привлекло ее внимание. Инстинктивно пригнувшись, она осторожно выглянула в проем. Свет низкой уличной латерны наводил десятиметровую, почти до крыльца их дома, тень стоящих у калитки двух силуэтов. Только по контурам темных фигур Татьяна догадалась, что это должны были быть женщина с девочкой. Хозяйку дома одновременно охватило чувство страха и тревоги. Но материнское чувство, бабушки пропавших сегодня детей оказалось выше разума. Что-то подсказывало ей, что не надо бояться ночных посетителей. Торопливо, не подчиняющимися руками хозяйка дома все же открыла дверной замок и выбежала во двор.

– Guten Tag, – невпопад пожелала хорошего дня Татьяна, спешно подойдя к калитке.

– Grüß Gott – Бог в помощь, – прокуренным грубым голосом ответила ей немолодая, небрежно и безвкусно наряженная женщина. Одета она была некрасиво – в широкое рыжее платье, вздувшееся на животе, и джинсовую безрукавку.

В другой день Татьяна даже взглядом не удосужилась бы ее одарить. Но в отчаянной надежде получить хоть какую-нибудь информацию о пропавших внуках она заставила себя не замечать исходящий от особы резкий и неприятный запах.

«У нее же в руках пионы, – обратив на это внимание, психолог по специальности мысленно настраивала себя на положительное. – Они хорошо пахнут».

– Это Абине, – чуть ли не одними губами, еле слышно промолвила стоящая рядом девочка и неуверенно, с легкой дрожью, протянула руку с куклой Барби, а чуть погодя другую – с плюшевым мишкой. – Teddybär для Самуэля.

Должно быть, она сейчас подарила, и даже с сожалением, так сказать, отрывая от сердечка, свои самые любимые игрушки. В слабом освещении улицы было видно, как в жалобной гримасе у ребенка опустились края губ и затрясся подбородок.

– Dankeschön! – ласково поблагодарила Татьяна и, присев, под стать легкому реверансу, обеими ладонями погладила девочку по щекам.

В тот момент, когда Татьяна все еще умилялась благородным поступком, мать незнакомой девочки нагнулась и положила к подножью ограждения цветы.

Заметив это, хозяйка дома резко выпрямилась и осуждающе спросила:

– А это зачем? Ты что делаешь?

– У нас так принято, – невозмутимо и обыденно ответила ночная гостья.

– Ты дура?! – выкрикнула Татьяна и резким движением ноги отпихнула букет от забора. – Детей украли, а не убили!

Потом, как бы одумавшись, она нагнулась и подняла с асфальта почти развалившуюся связку пионов.

Следившие за ситуацией любопытные жители близлежащих домов будут долго и страстно описывать эту картину. В перламутровом плюшевом халате и пушистых розовых домашних тапочках их русская соседка, размахивая оставшимся от благородных цветов веником голых стеблей, галопом, впереди себя гнала по улице молившую о пощаде и зовущую на помощь женщину. За ними, с куклой Барби и плюшевым мишкой в руках, громко плача, бежала девочка.

***

Вот уже второй день полицейские с розыскными собаками и добровольцы неустанно и напряженно вели поисковые работы: прочесали близлежащий лес и городские парки – заглядывали практически под каждый куст; обыскали в округе все доступные подвалы и детские площадки. Водолазы обследовали дно городских водоемов. Особенно много людей обследовали находящийся почти в городской черте, но запущенный и с трудом проходимый район бывшего учебного полигона американских войск.

Над городом постоянно кружил полицейский вертолет, оснащенный тепловизионными камерами.

Несколько свидетелей утверждало, что видели пропавших Абину и Самуэля. Но эта информация оказалась ложной. Ну что за люди! На что не пойдет обыватель, чтобы попасть в объектив телевидения или хотя бы на страницы бульварной прессы.

Семья Шмидтов развешивала по всему Нюрнбергу и раздавала случайным прохожим самодельные листовки с фотографиями и подробным описанием детей: светловолосая Абина в сине-красном комбинезончике и в розовых лакированных туфельках; смуглый Самуэль с пышной копной черных кудрей, одетый в голубую футболку и джинсы.

В полдень представитель полиции Освальд Джордан, беспомощно разведя руками, сообщил назойливым журналистам:

– Мы до сих пор понятия не имеем, где скрывают малышей.

***

– Да этот зеленый комби не ехал, а буквально полз впереди меня, – с раздражением в голосе вспоминал Доминик Буш. – Тупая свинья! Кто им вообще выдает водительские права?

25-летнего каменщика из приграничного с Чехией немецкого городка Вайден, в короткий перерыв спешившего забрать в знакомом китайском ресторане заказанный обед, явно бесила ползущая в узком переулке впереди его мотоцикла автомобильная кляча. Именно поэтому ему запомнились детали и даже номер этого автомобиля.

– Естественно – за рулем была баба! А на заднем сиденье белобрысая девчонка и негритенок мальчик.

На счастье, в китайском ресторане, где кипящему от раздражения Доминику вдобавок пришлось еще и ждать свой заказ, по телевизору показывали сюжет о пропаже Абины и Самуэля. Бегущая внизу экрана красная строка пестрела множеством нулей суммы награды за конкретную информацию о местонахождении пропавших.

– Так это ж дети из зеленого комби! – ошарашенный Доминик вскочил со стула и невольно присвистнул. – 10 000 евро у меня под носом проползло!

Еле удерживая в руках смартфон, он внезапно переставшими слушаться, дрожащими пальцами набрал номер 110…

В то же время в полиции уже давал свидетельские показания семнадцатилетний подмастерье повара Маркус Гипсон из деревни Паркштайн, что находится севернее городка Вайдена:

– Я вынес мусор и собирался покурить. Наш ресторан на окраине деревни. Отсюда хорошо просматривается проселочная дорога. Там редко кто ездит. А тут остановился зеленый комби фольксваген. Нервная мамаша, ругаясь, выпустила из машины светлую девочку и смуглого мальчика по нужде. Она постоянно их поторапливала. Когда я вернулся на кухню, посудомойщицы обсуждали киднеппинг Абины и Самуэля. Я не хотел верить своим ушам. От Нюрнберга до нас больше ста километров.

Модератор радио Charivari в прямом эфире принял звонок постоянного слушателя дальнобойщика Энрико Лошке:

– Они здесь! Я лично видел и комби, и похитительницу, и двух детей. Срочно! Им осталось десяток километров до чешской границы. Уйдет ведь, стерва. Я не могу с двойным прицепом развернуться, а то бы догнал и перегородил им дорогу.

– Не паникуй! Чехия – это тоже Европа. Мы сообщим пограничникам, – успокоил шофера ведущий и соединил Энрико с полицией…

Спустя тридцать два часа, проведенных в отчаянной надежде, пронизывающем до мозга костей страхе и бесчисленных сомнениях, семья Шмидтов наконец-то смогла облегченно вздохнуть. Немецкая полиция остановила зеленый комби буквально на последних метрах до государственной границы. Похитительница Эвелина С. (правоохранители откажутся разглашать ее фамилию) сдалась без сопротивления. Живыми и здоровыми вернулись к своим родителям Абина и Самуэль.

Kneipenfrauen

– Ну эта русская Татан точно bekloppt (сумасшедшая, ненормальная), – возмущалась официантка Бигги, рассказывая владельцу Kneipe (пивной), где она работала, о том, что с ней случилось. – Я как порядочная, после работы, с ребенком на руках пошла к ее дому на окраине города, чтобы выразить поддержку в связи с пропажей ее внуков. А эта дура как с цепи сорвалась, набросилась на меня, моими же цветами меня избила. Ну что за неблагодарный народ.

– Полиция куда смотрит? – проорал один из постоянных посетителей, сидя за круглым большим столом. Это был спившийся толстый мужчина средних лет, в тусклой футболке, на которой виднелись пятна от пива, которое он только что пролил.

– Понаехали сюда на все готовое, а совести – ноль! – продолжал он, отхлебывая из поллитровой кружки очередной глоток пива. Его реплики были не новыми и хорошо знакомыми для всех, кто хоть немного вникал в местные разговоры о проблемах «чужих» в стране.

Кабак "Die Bierhöhle", что можно перевести как “Пивная пещера” или “Пивной ад”, напоминал те старые русские трактиры, которые можно было найти в самых затененных уголках страны в начале 20 века. Здесь все дышало непритязательной, но упорной уютностью, оставшейся с тех времен, когда жизнь казалась проще и незамысловатеей. Стены обшарпаны, местами облезла краска, но все это словно сгладилось годами, создавая в пространстве некую свою атмосферу. На одной из стен, покрытой пятнами от прежних разливов, висит круглый щит для игры в дартс. Огрызки от сломанных стрел, застрявшие в нем, говорили о буйных баталиях его игроков за годы существования этого заведения. Рядом, с чуть поблекшими цветами, стоит старый музыкальный бокс. Он излучает тихий, но настойчивый металлический звук, когда завсегдатаи пивной кидают монеты в его щель и выбирают себе на выбор одну из песен. Чаще всего звучат композиции ирландской группы The Kelly Family. В их исполнении простые, но тронувшие сердца мелодии будто вписываются в атмосферу этого пространства, где время давно остановилось.

Тусклое освещение не спасает от затмения, и в воздухе висит слой дыма, от которого не уйдешь. Здесь пахнет пивом, жареными сосисками и картошкой фри, тем самым едва уловимым ароматом, который через несколько минут не хочется ощущать, но который впитывается в одежду и кожу так, что уходишь отсюда уже с ним, словно часть этого места.

– Не, в полицию я точно заявлять не стану, – уверенно сказала Бигги, рассмеявшись на весь зал. – У них на меня и так уже не одно дело заведено. Она поставила на Stammtisch (стол завсегдатаев пивной) шесть пивных кружек, с пенным золотистым содержимым.

Официантка была женщиной немолодой, с прокуренным, немного хриплым голосом, который всегда звучал как будто сгусток раздражения. Ее появление не обещало ничего хорошего: одета она была в старое рыжее платье, которое бесстыдно вздувалось на животе. На бедрах красовался широкий черный пояс с портмоне официантки – эта деталь, казалось, была единственным элементом ее одежды, который хоть как-то придавал значимость ее образу. В остальном же сочетание широкого платья с джинсовой безрукавкой создавали неопрятное и безвкусное впечатление.

Ее волосы – жидкие, как и сам ее вид – были тускло крашены в блонд и собраны в неаккуратный пучок. После нескольких лет химических завивок, волосы стали сухими, и сами по себе выглядели почти так же, как и ее взгляд – тусклым и потерянным. Она не замечала людей, ее глаза давно стали такими же как пиво в бокале – мутными и безжизненными. В том месте, где она работала, все сливалось в одно большое серое пятно, и Бигги была одним из его элементов.

Ее можно было бы принять за сестру-близняшку любой из женщин, сейчас сидящих за круглым столом с пивными кружками в руках: Хайди, Уши, Моник и Габи. Все они были типичными "Kneipenfrauen" – так немцы называют женщин, которые, как правило, часто посещают пивные и бары в компании мужчин. Эти дамы не обременяют себя излишней честностью, а жизнь их часто не укладывается в рамки привычных норм. Они как бы принадлежат улице.

Большинство из этих женщин никогда не работали, проживая на социальные выплаты от государства, и для них пивная стала вторым домом. Некоторые из них когда-то трудились официантками в таких же забегаловках, как та, где они сидели сейчас. Время было 10 утра, и, казалось, что весь их мир сосредоточен в этом месте, где бесконечно льется пиво, а разговоры скользят по поверхности, не затрагивая серьезных тем. В их глазах отразилась некая усталость от жизни, которую они приняли, но и скрытая уверенность, что здесь они на своем месте.

Про Kneipenfrauen часто говорят, что они уж слишком потерты жизнью и мужчинами. Такой стиль подчеркивает их изношенность и пережитые трудности, как будто каждый шаг и каждая ошибка оставили след на их внешности и характере. Это типичное замечание, которое можно услышать от завсегдатаев подобных мест, пытающихся объяснить их грубость и отчужденность.

Они все непременно курящие. Дымят, как старые паровозы, не думая о времени и месте. Пальцы их рук, испещренные безвкусными кольцами – от огромных золотых до маленьких, ярких, дешевых – не выпускают сигареты, которые так уверенно тлеют, когда они говорят или просто сидят, затягиваясь, как будто пытаясь затянуть в себя весь мир, который их окружают. Кажется, что дым – единственное, что помогает скрыть их разочарования и невысказанные мысли.

– Смотрите, это мне Рудольф вчера подарил, – хвасталась Уши, гордо показывая узкое колечко самоварного цвета на мизинце левой руки.

– Тот Руди? – уточнила Моник, прищурив глаза. – Которого ты вчера тут подцепила?

Уши кивнула, не отводя глаз от кольца, и с самодовольной улыбкой добавила:

– Он успешный маклер, торгует новейшими моющими пылесосами.

– Поди и тебе один всучил? – язвительно вставила Хайди.

Уши метнула на нее гневный взгляд, словно она обвинила ее в чем-то очень личном.

– По себе не суди. Я не такая дура, как ты. Меня так просто не обмануть. Он обещал мне бесплатно выставочный экземпляр завести.

– Но за кольцо-то пришлось как следует попотеть? – не унималась Хайди.

Уши слегка усмехнулась, подмигнув, будто делая скрытую поправку к их дурацкому разговору.

– Ты меня знаешь, – ответила она. – Я знаю свое дело.

Все вокруг не удержались и в один голос разразились смехом…

– А вы знаете, в европарламенте вообще с ума сошли? – неожиданно включился в разговор хозяин пивной, выбрасывая фразу, словно это было его дело. Он выглядел как типичный грек: короткие темные волосы, густые брови, усы, которые почти скрывали губы, и все это при полном отсутствии стыда за свою весело-печальную бородку.

– Хотят запретить курение в кнайпах, барах и ресторанах! – произнес он с трагической интонацией, словно лично был оскорблен этой новостью.

В ответ на его слова раздался гул возмущения, который мгновенно заполнил все помещение. Люди на мгновение перестали разговаривать, и каждый тут же бросил взгляд в сторону барной стойки, в ожидании продолжения.

– Не надо было лезть в Европу! – проорал тот же толстяк, сидящий за большим столом с пивом. Он успел расплескать столько пива, что сухого места на футболке не осталось. А ведь еще не было и 11 часов утра!

– Теперь нами будут иностранцы управлять! – продолжил он, обводя взглядом всех, кто сидел за столами. Бурное возмущение второй раз прокатилось по залу, и снова раздались возгласы недовольства, одобряющие мнение пьяного соседа.

Хозяин пивной сделал вид, что он тоже был против нововведений, обильно натирая барную стойку мокрым полотенцем.

Кто-то бросил монету в музыкальный бокс, и пивную мгновенно заполнила лирическая музыка, а затем зазвучал популярный хит – «An Angel»

Солистка группы, Катрин Келли, своим мягким и проникновенным голосом пела о любви и утрате, как всегда придавая особое ощущение тепла и душевности. Песня рассказывала о чувствах, возникающих при встрече с ангелом – неким символом надежды и защиты:

 
"I’m your angel, I’m your dream
I’ll be the one to light your way"
 

Песню сопровождали легкие аккорды на гитаре и скрипке, а с каждым поворотом мелодии в пивной становилось все тише, пока не раздался характерный звук очередной монеты, пролетевшей по боксу, наполняя комнату новым музыкальным фрагментом.

Это была официантка Бигги.

– Уснуть можно, – буркнула она, подняв глаза к музыкальному боксу. – Давайте что-то повеселее и ритмичнее. Мне до полночи тут пахать, наслушаюсь еще унылые баллады.

В ответ на ее слова вся компания Kneipenfrauen дружно закивала и затопала ногами, настроенные на праздник.

– Мы с тобой! – воскликнула Габи.

– Кто из мужчин желает угостить дам? – громко прокричала Моник, отчего все головы в заведении резко повернулись в их сторону.

– Следующий медленный танец с меня! – добавила она, подмигнув мужчинам у стойки.

Уже полностью пьяный толстяк в абсолютно мокрой от пролитого пива футболке, еле шевеля губами, проронил:

– Я угощаю. Всем пива и шкалик греческого узо. Пусть иноземец подавится…

Справимся

Мир однажды проснулся и оказался сам не свой. У населения с уст не сходили слова «пандемия», «вирус», «карантин» и «форс-мажор».

Никто из живущих не мог припомнить подобного. Раньше учебники и бабушки рассказывали о чуме, оспе, проказе и тифе. При этом всегда указывались губернии и страны, где они тогда свирепствовали. На фотографиях можно было разглядеть симптомы и последствия этих заболеваний. Совсем другим оказался коронавирус SARS. Люди умирали от совершенно невидимой болезни. И одновременно везде, буквально во всем мире.

Почти каждому из нас тогда показалось, что окружающий нас мир остановился и жизнь полностью замерла в каком-то непонятном страшном переживании…

***

В этот раз весна в Нюрнберг пришла раньше обычного. Под конец февраля после снежной пурги температура воздуха моментально достигла средней летней отметки термометра. Несколько месяцев подряд она не опустится ниже двадцати градусов.

Купаясь в солнечных лучах и обогреваемая теплым южным ветром, природа быстро преобразилась. За домом семьи Шмидтов бушевало море цветенья. Поляны и просеки дубового леса мгновенно покрыл пестрый ковер из молочно-белого галантуса и фиолетового пролеска. Распустились бутоны у вытянувшихся вдоль опушки заповедника самозванцев: ольхи, орешника, осины, ивы и форзиции.

Скромница ольха соперничала с орешником длиной своих сережек и яркостью розовых почек. Рядом красовалась своими лохматыми, собранными в пучок сережками осина. Вокруг желтых пушистых «котиков» цветущей ивы оживленно кружились пчелы. Голые ветви любимицы садоводов форзиции украшали крупные желтые цветы.

Весенний воздух был насыщен ароматами свежести и новизны. Лесная чащоба наполнилась птичьим писком, свистом, щебетом и чириканьем.

В один из дней середины марта Татьяна с внуками, как обычно, после завтрака вышли на прогулку в лес. Подросших Самуэля и Абину каждый раз заново завораживало многообразие окружающих их звуков, будь то взлет вспугнутой птички или хруст веточек и шелест прошлогодней листвы под ногами. Дети могли часами неугомонно резвиться и бегать по обочине узкой лесной дороги.

После случая, когда африканский мигрант захватил детский сад в заложники, Самуэля туда больше не водили. Абина вообще никогда не видела это заведение изнутри.

Татьяна вышла на пенсию и с удовольствием посвятила себя воспитанию внуков. Недавнее похищение Самуэля и Абины в торговом центре еще радикальнее изменило образ жизни любительницы шопинга. По возможности она стала избегать центр города и особо многолюдные места.

Уже через пару сотен метров ходьбы бабушка с внуками неожиданно наткнулись на полицейских. Их автомобиль ехал так медленно, словно полицейские тоже неторопливо прогуливались по лесу. Вместо должного чувства полной безопасности блюстители общественного порядка почему-то вызвали у Татьяны ощущение тревоги.

Поравнявшись с Татьяной, служебный мерседес остановился. Надевая на лицо медицинскую маску, из него вышел один из полисменов. Высокий, спортивного телосложения мужчина, уперев руки в бока, преградил женщине дорогу. С минуту-другую они стояли и молча смотрели друг на друга.

– Доброе утро, – первой поприветствовала Татьяна. – Что-то случилось?

– Почему вы без маски? – лаконично спросил полисмен.

– А зачем? – откровенно удивилась Татьяна. – Мы же в лесу. Я тут только со своими внуками. И никого постороннего.

– Обязанность носить маски никто не отменял. Исключение только для занятия спортом.

– Так мы этим и занимаемся, – попыталась слукавить Татьяна. – Дети бегают на свежем воздухе, а я занимаюсь быстрой ходьбой.

– Вы все не в спортивных костюмах. Вам сколько лет? Пожалуйста, предъявите аусвайс.

– У меня нету с собой. Я в лес хожу без документов.

– Тогда вам придется проехать с нами в участок. Для выяснения личности.

– Вы с ума сошли!? – от возмущения Татьяна побагровела в лице. – Мой дом в ста метрах отсюда.

– Хорошо, пройдемте туда. Оформим штраф.

– Какой еще штраф? Люди добрые! Нам что, с вашей пандемией вообще дышать запрещается?

– Вы нарушили режим ношения масок и ограничения в перемещении пожилых людей. Вам же уже за шестьдесят?

– Да.

– Согласно правилам вы обязаны избегать контакта даже с другими членами семьи. Ради вашей же безопасности.

– А ваш штраф меня как раз и защитит? – рассмеялась Татьяна в лицо блюстителю порядка.

Татьяне не разрешили взять внуков за руки.

– Никаких больше контактов! – строго предупредил полицейский. – Вам всем придется сделать тест на ковид.

– Дурдом какой-то! – на русском возмутилась Татьяна. – Самуэль, Абиночка, давайте быстро бегите домой.

Картина маслом: по гравийной дорожке впереди всех бежали двое детей; за ними с гордо поднятой головой вышагивала пожилая женщина; в паре метров за ней следовал полисмен; следом с черепашьей скоростью двигался служебный мерседес.

Им навстречу со стороны дома на опушке уже спешила смуглая Аэриэль. Она еще издали с тревогой в голосе стала выкрикивать:

– Мама, что случилось?

Дети подбежали и спрятались за спиной своей матери.

– Раечка, пожалуйста, вынеси мою сумочку, – попросила, приближаясь, свекровь. – Полиция желает проверить мой аусвайс. Собираются меня оштрафовать.

– За что?

– Кстати, – обратился к Аэриэль подоспевший полицейский. – Уважаемая фрау, почему вы тоже без маски? Для вас что, не действуют законы? Вроде взрослые женщины, а абсолютно безответственные. Какой пример вы подаете своим детям?

– Пример здравомыслия! – вызывающе ответила мать двоих детей. – Я вам больше скажу, мы каждый понедельник участвуем в демонстрациях против этого режима масок.

– Правительство установило ограничения, и вы обязаны их соблюдать. Сами знаете, что вам грозит за неповиновение закону.

– Мы вообще-то такое правительство не избирали, – явно вошла в ажиотаж Аэриэль. – Наши парламентарии в своих предвыборных программах не грозили населению карантином и штрафами. Наоборот, обещали заботиться и защищать.

– Точно, – громко поддержала свою сноху Татьяна. – Это что за драконьи правила и законы? Как динозавры, охотитесь в лесу за нормальными налогоплательщиками. Вы бы лучше границы страны от нелегальных мигрантов контролировали. С них вы наверняка штраф взыскать боитесь.

– Я вас предупредил, – повысил голос полицейский.

– Здравое непослушание уже неоднократно спасало нашу планету от мракобесия! – как на демонстрации скандировала Аэриэль. – Без Мартина Лютера католическая церковь, может быть, и сегодня продолжала бы сжигать женщин на костре. Без Мартина Лютера Кинга остались бы пережитки рабовладельчества. А без Махатмы Ганди не было бы свободной Индии.

Неожиданно тишину мартовского утра прорезал короткий и противный вой полицейской сирены. Полицейский тут же пошел и сел в автомобиль.

– Почему ты меня позвал? – спросил он своего коллегу, усаживаясь на сиденье. – Я бы справился. Оштрафовал бы их по полной.

– Да я не сомневаюсь. Просто ты не заметил, с кем мы имеем тут дело.

– Ну, видимо, с одной из этих Querdenker – поперечно мыслящих.

– Посмотри, – на мониторе камеры внешнего наблюдения коллега жестом увеличения двумя пальцами изменил масштаб изображения. В фокусе оказалась шея и грудь молодой женщины. – Видишь, у нее медальон «звезда Давида». А оно нам нужно?! В синагоге, а потом и в СМИ наверняка другую окраску нашим действиям придадут…

Семье Шмидтов пришлось сойти в кювет, чтобы пропустить уезжающий служебный мерседес.

***

– Как раньше, когда первый секретарь или кто из членов Политбюро ЦК умирали, – заметила однажды Татьяна, накрывая на стол. – По телевизору и на радио перестали транслировать развлекательные передачи. Полностью исчезла реклама. Только тихая музыка и спокойные песни.

Семья Шмидтов собиралась ужинать. Отсутствовал лишь Николаус.

– Бросал бы он свою работу, – в последнее время часто и в унисон сетовали его мать и супруга. – А то уже забыли, когда его в последний раз вживую видели.

Двухкомнатная квартира молодой семьи Николауса и Аэриэль находилась в центре города. Четверым в ней и так уже давно было тесно. К тому же там не было даже мало-мальского балкона. Аэриэль работала на удаленке и с детьми перебралась жить к родителям. В просторном доме на окраине леса им было намного привольней. Последние полтора года после служебных командировок в их квартире отсиживался на карантине и в самоизоляции лишь один Николаус.

Старший из семьи Шмидтов, Виктор, полностью свернул свое предпринимательство. Об импорте и экспорте зерна и мяса не могло быть больше и речи. В первые же месяцы пандемии нарушились транспортные цепочки во всем мире.

– Ну вот, мать, встречай меня в свой клуб! – не очень радостно сказал однажды Виктор. Руками в фиолетовых резиновых перчатках он вскрыл письмо из городского муниципалитета. – Теперь это уже официально. Закрыли мою лавочку. Отправили меня на пенсию.

Самуэлю исполнилось восемь лет, но он еще ни дня не был в школе. Его первая школьная линейка прошла в видеоформате. Учительницу и одноклассников он видел только в видеочате.

– Даже улицы вымерли, – промолвил Виктор, глядя в окно. – Не только люди, но и автомобили прячутся. Водители уже не паркуются на обочине. Боятся, что хлорка и прочая дезинфекция испортят лак покрытия. Цены на гаражи второй год подряд растут.

В этот момент Татьяне позвонили на мобильный.

– Алло! Света, так неожиданно. Как у тебя дела?

– Татьяна Юрьевна, мне очень надо с вами посоветоваться.

– Так я, Светочка, давно уже не практикую. Вышла на пенсию.

– Пожалуйста, сделайте исключение, – умолял голос на другом конце связи. – Вы же еще тогда согласились встретиться со мной и Эдичем в кафешке. Так, может, сдержите свое обещание?! Наверстаем упущенный разговор?

– Да, ты права, Света. Я действительно обещала. Давай прям завтра. Ты знаешь кафешку в торговом центре Лангвассера? На втором этаже. Во сколько тебе удобно?

Татьяна не успела еще договорить, как открылась дверь их дома, и на пороге появился Николаус. Самуэль и Абина с радостными криками бросились к своему отцу.

– Пустите к себе бездомного и безработного отшельника? – обнимая повисших на шее детей, громко выкрикнул Николаус. – Меня уволили. Компания бойкотирует дальнейшее сотрудничество с Россией. Договор об аренде квартиры я еще раньше расторг.

– Ну как уж есть, – Виктор подошел и ободряюще похлопал сына по плечу.

– Рубят сук, на котором сидят, – с сожалением покачала головой мать. – А ведь русские найдут, где в другом месте купить эти машины. А то, гляди, и сами начнут их выпускать.

– В Германии сейчас все русское под запретом, – возмутилась супруга Аэриэль. – Прям сознательно все крушат и ломают. Я вот хочу посмотреть, кто из прибывших мигрантов им наших специалистов заменит? Портной Хусейн или африканский банановый Абимбола?

– Главное, что мы вместе! – успокоил семью Виктор. – Слава богу, дом большой. Места всем хватит. А работа обязательно найдется.

– Да уж, была бы шея, хомут всегда найдется, – тяжело вздохнула Татьяна. – Вот только спрашивается, зачем и на кого пахать? Безопасность детей в детских садах и школах не могут обеспечить. Людей стали средь бела дня в метро и поездах ножами резать. Даже топорами рубят. Куда миллиарды тратят на полицию и армию?

– Давайте уже ужинать, – смиренно попросил Николаус. – А то я уже совсем забыл вкус домашней еды. Последние месяцы мне пришлось питаться доставкой на дом из итальянских и китайских ресторанов.

Шестеро Шмидтов сели за стол и традиционно взялись за руки. Виктор вслух прочитал благодарственную молитву. Умиротворенный и довольный, он оглядел свое семейство и пожелал им приятного аппетита. На ужин были вареники с творогом…

– Мам, а ты помнишь моего однокурсника, рыжего Сёбу? – как бы невзначай спросил Николаус.

– Да, конечно, – ответила Татьяна. – Ты с ним еще общаешься?

– Периодически.

– Передавай ему от меня привет. Что у него нового?

– Ты не поверишь, но он воплотил свою мечту. Сёба получил российское гражданство, купил несколько гектаров земли на берегу Волги около Нижнего Новгорода и строит там немецкую деревню. Говорит, что уже триста немецких семей вложили деньги в его задумку.

– На днях я смотрел репортаж об обратном переселении наших в Россию, – поддержал разговор Виктор. – Таких, оказывается, все больше и больше становится. В России уже работает госпрограмма по переселению соотечественников. Также охотно едут в Белоруссию. Жизнь в Германии многим уже не по карману. Народ перестал в церкви ходить, они сплошь и рядом теперь закрываются. Родители абсолютно не согласны с тем, чему детей в школах обучают. Придумали и навязывают им третий пол: что-то среднее между мужчиной и женщиной. Ну и, конечно же, миллионы мигрантов, заполонившие всю страну. Жить физически стало тяжело и небезопасно. Политики и полиция явно не на стороне местных жителей. Грабят и гробят Германию.

– Да уж, – тяжело вздохнула Татьяна. – Но ничего. Как нас и предупреждала Ангела Меркель, мы должны справиться и с этим.

– Так она первой и не справилась, – возразила Аэриэль. – Тихонько ушла на пенсию. Спокойненько себе поживает. Ей бояться вообще нечего. Детей у нее нет. Ее дом круглосуточно и пожизненно будет охранять полиция. А нам расхлебывать плоды ее правления. Из-за мигрантов невозможно к врачу на прием записаться. Месяцами очередь ждать приходится. К детскому врачу еще хуже. А цены на медстраховку второй раз уже повысили.

– В нескольких городах мусульмане устроили демонстрации, – задумчиво произнес Николаус. – Требуют установить исламский халифат в христианской Германии. Странно получается. Они сперва бежали к нам ради свободы и от засилья того же ислама. Во всяком случае, так говорили, чтобы получить политическое убежище. А теперь всерьез требуют, чтобы мы приняли их веру и законы. Наши демократы уже переборщили с толерантностью и политикой открытых дверей…

Едва женщины успели убрать со стола, как из Нижегородской области по видеосвязи позвонил Себастьян. Николаусу пришлось открыть «Ватсап» на своем ноутбуке, чтобы все домочадцы могли видеть то, чем хвастался новоиспеченный предприниматель. На мониторе виднелись ровные ряды новых коттеджей немецкой деревни с прилегающими земельными участками под огороды. За ними тянулись великолепные и бескрайние луга и блестела в лучах заходящего солнца водная гладь реки Волги…

Бегите!

В последнее время у Татьяны появилась новая привычка. Перед сном она просматривала новости и публикации в интернете:

– Премьер-министр Франции Элизабет Борн заявила о «трусливом и отвратительном акте»: на детской площадке мужчина совершенно неожиданно напал с ножом на четырех маленьких детей. Мать одного из них громко кричала «Бегите! Бегите!» и пыталась оттолкнуть преступника от детей.

Что двигало мужчиной, который тяжело ранил двоих грудничков в колясках?

– Многие вопросы остаются без ответа после смертоносного нападения в среду на региональный поезд недалеко от Ноймюнстера. Там погибли семнадцатилетняя школьница и девятнадцатилетняя девушка. Еще пять человек получили ранения. У двоих опасные для жизни.

Обвиняемый 33-летний мужчина, Ибрагим А., родом из Палестины. В Германии он считается лицом без гражданства.

Ранее Ибрагим А. уже был правонарушителем. Перед центром бесплатной выдачи наркотиков «Дроб Инн», расположенном недалеко от главного железнодорожного вокзала Гамбурга, Ибрагим А. ранил человека железным прутом. Этим же днем в очереди перед пунктом раздачи еды в гамбургском приюте для бездомных «Пик Ас» он напал с ножом на мужчину и нанес ему несколько порезов, в том числе на шее. За это был приговорен к одному году и одной неделе лишения свободы.

Ибрагим А. имел судимость и был известен как насильственный преступник. Теперь он убил двух человек. Можно ли было это предотвратить?

– Мужчину зарезали в поезде на глазах у сына. После нападения с ножом в лондонском пригородном поезде подозреваемый и его сообщник были арестованы в субботу. Преступник нанес 51-летнему мужчине несколько ножевых ранений в пятницу после трехминутной словесной перепалки на глазах у его четырнадцатилетнего сына. Пострадавший скончался на месте, несмотря на оказанную медицинскую помощь.

Пассажир, пожелавший остаться неназванным, описал Daily Mail драматические моменты в вагоне поезда: темнокожие буквально искали ссоры и держали руки с ножами за пазухой.

– Лиза Ф., 13 лет, из Берлина-Марцана, исчезла по дороге в школу. Ее немецко-русские родители сообщили об исчезновении. Лиза нашлась лишь на следующий день и рассказала, что ее похитили трое неизвестных. Мигранты удерживали ее в квартире и изнасиловали.

– Тринадцатилетняя девочка по имени Аббе была дважды изнасилована в Мерсте, Швеция. Первый преступник, мигрант из Афганистана, был пойман и осужден. Второй преступник остается неизвестным и находится на свободе.

– В Реклингхаузене учебный день начался с шокирующей находки! На школьном дворе лежало тело женщины. Какое шокирующее начало новой учебной недели! В понедельник утром на заднем дворе начальной школы несколько детей увидели бездыханную женщину. По словам пресс-секретаря полиции Реклингхаузена Коринны Кучке, первоначально предполагалось, что женщина спит, но, к сожалению, врач скорой помощи мог только подтвердить ее смерть. Подозреваемый (17) известен полиции.

– Судя по всему, по меньшей мере одиннадцать девочек подверглись насилию. Подозреваемый в сексуальном преступлении арестован. Сообщается, что подозреваемый связывался с девушками через интернет-платформу и обменивался с ними «сексуальным контентом». Мужчина также находится под следствием по подозрению в хранении детской порнографии.

– Дело Вермельскирхена. Большой срок тюремного заключения для насильника. 45-летний немец через онлайн-платформы предлагал себя в качестве няни и таким образом вступал в контакт со своими жертвами. Свои действия IT-эксперт также записывал на видео. На суде он признался в преступлениях и назвал их «отвратительными». Мужчине было предъявлено обвинение в более чем 120 случаях сексуального насилия в отношении 13 детей. Согласно обвинительному заключению, самой младшей жертвой стала девочка в возрасте около месяца.

– То, что первоначально выглядело как отдельно взятый случай киднеппинга Абины и Самуэля Ш. на юге Германии, в итоге оказалось продуманной операцией масштабной преступной сети педофилов…

На мониторе высветилось несколько фотографий, среди которых Татьяна тут же узнала лицо похитительницы ее внуков – Эвелины С.

В этот момент у Татьяны, кажется, остановилось сердце. Женщина вдруг невольно дернула рукой, державшей компьютерную мышку. Как будто та обожгла ей пальцы. В ту же минуту она поспешно захлопнула крышку ноутбука.

– Господи, – едва слышно бормотала Татьяна себе под нос. – Да как же это? Нет! Ни в коем случае. Нельзя, чтоб про это кто-то из моих узнал…

Катитесь-ка туда, откуда приперлись!

В назначенное время Татьяна вошла в знакомое ей кафе на втором этаже торгового центра в Лангвассере. Ее взгляд невольно задержался на ее любимом столике в уголке, который сейчас пустовал. Нахлынувшие воспоминания о том дне, когда отсюда похитили ее внуков, заставили Татьяну содрогнуться. Неприятная дрожь пробежала по всему телу пожилой женщины.

В кафе ее с нетерпением ожидала Света. Татьяна была ей благодарна, за то, что она, сама того не ведая, выбрала другой столик – у противоположной стены. Там же по соседству сидела молодая парочка.

От внимания пусть больше не практикующего, но с многолетним стажем психолога не ускользнуло, что Света после их последней встречи очень похорошела. Она уже не сутулилась, как раньше. По ее плечам рассыпались длинные волосы крашеной блондинки с мелированием. На лицо был умело нанесен безупречный макияж. Ситцевое платье с васильковыми цветочками и поверх джинсовая безрукавка явно молодили Светлану.

– Я второй раз вышла замуж, – поспешила поделиться она своей новостью. – Артур тоже из наших. Вдовец. Двое несовершеннолетних детей. И он категорично настроен вернуться в Россию. Для рожденных в СССР Путин сейчас упростил получение гражданства.

– Ну что я могу сказать, – произнесла Татьяна, усаживаясь напротив сияющей от радости Светланы. – Мои вам поздравления и пожелания счастливой жизни. А сама-то что хочешь? Неужели поддашься на эту авантюру?

– Оглядываясь на прошлое, должна признаться, что мы там пусть и небогато, но намного счастливее жили. Нас там радовала любая мелочь.

– Пожалуйста, Света, не путай с ностальгией по молодости. Она, как и Советский Союз, уже не вернется.

– Татьяна Юрьевна, мне здесь просто не хватает человеческого общения. Помимо дома, я могу о жизни только с вами поговорить. А этого так мало! Жить, как в инкубаторе, – дом, работа, пожрать – надоело…

В это время к ним из-за стойки бара эпатажно подошел официант. Конечно, если можно было его так назвать. Этого кельнера Татьяна раньше здесь не видела. Молодой человек с короткими фиолетовыми волосами со множеством сережек: в ушах, на бровях, в ноздре, на губе с алой помадой и даже на пупке, выглядывающем из-под короткой розовой футболки. До безобразия худые длинные ноги обтягивали узкие джинсы в дырках. Его слегка пошатывало на красных лакированных женских туфлях с высокими шпильками.

– Девочки, что будем заказывать? – поинтересовался он слегка гнусавым голосом на немецком языке. – У нас сегодня обалденное суфле с фруктовым желе, шоколадной глазурью и свежими ягодами. Кофе или смузи?

Обе женщины замерли в недоумении, не отрывая взгляда от внешнего облика официанта. Через пару минут Татьяна повернула свое лицо к Светлане и на русском тихо спросила:

– Это что такое?

– Ну вы и деревня, – закатил глаза и с глубоким вздохом тоже на русском воскликнул официант. – Это такой густой напиток из взбитых фруктов, ягод, овощей со льдом или молочными продуктами. Готовится в блендере или в миксере.

Женщины одновременно буквально прыснули от неудержимого смеха.

Прошла минута-другая, прежде чем Светлана смогла произнести:

– Вообще-то вопрос касается тебя. Ты мальчик или девочка?

– А это не твоего ума дело, – грубо ответил официант. – Что будете заказывать? Если нет, то катитесь-ка туда, откуда приперлись!

Улыбки вмиг покинули женские лица. Первой с места поднялась Татьяна.

– Света, пойдем отсюда. Еще не хватало, чтобы я за хамство тут платила.

Женщины бесшумно и молча прошли к выходу из кафе.

– Ничему вас Германия не научила, – счел нужным бросить им вслед официант. – Как были совками, так нетолерантными и помрете.

Татьяна резко обернулась и направилась к говорящему. Цокая по дереву паркета каблуками своих туфель, официант тут же забежал за спасительную стойку бара.

– Не смей, сопляк, хаить то, о чем твой петушиный мозг вообще понятия не имеет, – громким голосом строго потребовала она. – Ты не можешь знать, что именно потерял мир из-за развала советского общества. А я подскажу. Мы потеряли чуть ли не библейского человека. Пусть не идеального, потому что не успели, не дошли до совершенства. И да, я нетолерантна. Особенно к таким больным извращенцам, как ты. Вместо того, чтобы стремиться к высоким человеческим качествам, вы постоянно и самовлюбленно рассматриваете лишь свои письки. Никак не можете решиться. Утром как у мальчика, а вечером как у девочки. Макаки вы. В худшем смысле этого слова. А самое страшное, что подобное самозанятие писькоискательством уже вознесли в ранг государственной политики. Нет! Не в такую Германию мы стремились.

– А тебе тут ніхто і не тримає, – неожиданно прервала Татьянин монолог девушка, что сидела со своим парнем за соседним столиком. – Я можу багато розповісти про те, що таке твій совєтизм. Это путинские бомбы и война. Вы тут жрете немецкий хліб, дышите экологически чистым воздухом, пользуетесь добротными европейскими дорогами и медициной. Круглогодично имеете в квартирах горячую воду. Але при цьому ти любиш і хвалиш все радянське. Но только на расстоянии. Ніхто з вас не збирається повертатися в Росію. Это же сродни любви к проститутке: переспать с ней хочется, но жить вместе не приведи господь.

– А что, – глядя себе под ноги задумчиво, вслух заявила Татьяна. – Видимо, действительно придется отсюда бежать.

Она стояла посреди немецкого кафе, между трансвеститом официантом и украинскими беженцами, и, видимо, уже точно знала, что ей надо делать…

На посошок!

В южной части Нюрнберга, в микрорайоне Лангвассер, находится одноименный трехзвездочный отель. Вот уже двадцать лет подряд его владельцем являлся переселенец из казахстанского села Аккемир.

В неимоверно короткий промежуток времени пандемия, а следом и военный конфликт в центре восточной Европы обанкротили это предприятие. Ведь бизнес гостиницы в основном зиждился на клиентах из Китая и России.

Вот уже второй год стены гостиничных номеров не слышали голосов платежеспособных гостей. Руководство было вынуждено расторгнуть все договоры с поставщиками и уволило весь персонал. Отель «Лангвассер» официально прекратил свое существование…

В один из ноябрьских деньков на парковке у входа в здание бывшего отеля появилось несколько добротных внедорожников. Каждый со своим тяжело нагруженным крытым двухосным прицепом.

Жители близлежащих домов и работники соседней бензозаправки с недоумением и большим интересом рассматривали неожиданных посетителей.

Дверцы распахнулись и из некоторых автомобилей выскочили дети.

Бах! Бах! Бах! Заполнили округу звуки ударов мяча по асфальту. Мальчики и девочки стали играть в свою игру: смесь футбола и волейбола. Они то пинали его, то перебрасывали друг другу из рук в руки. Подростки постарше жонглировали им: выполняли броски сбоку, сверху, из-за спины.

Из одной машины спешно выбралась стройная и очень загорелая женщина с копной каштановых, льющихся до пояса пышных волос. С закатанной в гипс ногой она на костылях неумело, но упорно стала ковылять вдоль вечнозеленой ограды парковки из аккуратно подстриженных низкорослых туй.

– Осторожно, мама Люся, не торопись, – вслед ей выкрикнула из машины немолодая, пышных форм женщина. Стоя у дверцы автомобиля, она подняла руки вверх и, разминая затекшую спину, с наслаждением потянулась. – Рамагуа, ты зачем сняла курточку? Немедленно надень. Не хватало нам, чтоб ты простыла перед дорогой.

Из здания вышел владелец отеля. С распростертыми руками он приветствовал гостей. Если бы любопытные соседи знали русский язык, они смогли бы понять его слова:

– Все в сборе? Никто не передумал?

– Франц и Елена Мантлеры со своими детьми на двух машинах присоединятся к нам на чешской границе. Они сдали государственную квартиру и теперь живут у знакомых. Семья Светы Мюллер вот-вот еще подъедет, – за всех ответила Татьяна и, повернувшись к играющим детям, строго потребовала: – Немедленно марш все в отель! Чтоб я вас всегда видела!

– Ну, мама, зачем ты так с ними? – укоризненно сказала Аэриэль, тяжело высаживаясь с переднего пассажирского сиденья автомобиля. Можно было заметить, как она придерживает рукой огромный беременный живот. – Дай им перед дальней дорогой на свежем воздухе ноги размять.

– Успеют еще. Неизвестно, как долго нам здесь куковать придется. До сих пор не все документы оформлены.

– Кто ж знал, что все так быстро получится? Маклер боялся, что мы дом и за год не продадим. А видишь, покупатель буквально через день после объявления нашелся.

– Да уж, сейчас все скоротечно. Свете разрешили расторгнуть аренду квартиры в течение недели. Хотя по договору она обязана была сообщить на десять месяцев раньше. Это из-за огромного наплыва беженцев и нехватки жилья.

В это время мужчины отсоединили автомобильные прицепы и уже вручную припарковали их рядом с внедорожниками.

– А теперь добро пожаловать к столу! – громко оповестил владелец отеля. – Я приготовил легкий бранч.

– Иосиф, я думал, что перед обедом обычно накрывают ланч, – подал голос Виктор.

– Ну вот, тебя забыли спросить, – одернула супруга Татьяна. – С каких пор ты в ресторанном деле разбираться стал?

– Меня по работе часто приглашали на деловые ланчи.

– Не спорьте зря! – попросил владелец отеля. – Оба названия означают второй завтрак. Но в отличие от ланча бранч носит неофициальный характер. Типа семейного пикника. Без официантов. Шведский стол и самообслуживание.

В это время с главной улицы на парковку вырулил джип «Мицубиси».

– А вот и Света подоспела, – радостно сообщила Татьяна. – Теперь мы все в сборе…

– Это сколько же нас будет? – поинтересовался Виктор. – Человек десять?

– Больше, – ответила ему Татьяна. – Минимум пятнадцать. И это только взрослых.

– Ты что, еще кого-то уговорила переселиться в Россию? – удивился супруг.

– Все расскажу за столом…

Приезжие дружной гурьбой направились в ресторан при отеле. Там уже был приготовлен небольшой, но достаточно разнообразный шведский стол.

– На завтрак я лично испек свежие булочки, – похвастался владелец отеля. – Мы же в пандемию, помимо гречки да туалетной бумаги, еще муки и сухих дрожжей впрок закупили. Но вопреки предсказаниям пекарни не исчезли. Все исправно продолжили печь хлеб. Зато мне теперь приходится выкручиваться и хоть как-то все эти запасы в дело пускать.

– Не переживай, – успокоила его Татьяна. – Смотри, сколько нас тут. Мы за неделю все до крошки оприходуем. Надеюсь, ты нам по-родственному существенную скидку за ночлежку предложишь…

Следом за столом с хлебобулочными изделиями и сладкой выпечкой находились длинные буфеты с холодными и горячими блюдами. В первом были сырные и колбасные нарезки, селедка, поверх которой тонкими кольцами лежал лук, салаты и тарелки со свежими овощами и зеленью. Из горячих блюд были гречневая каша, котлеты, омлет и яичница, жареные нюрнбергские колбаски.

– Я, конечно же, слышала, что немцы экономный народ. Но не представляла, что жмоты до такой степени, – вслух рассуждала Люся, рассматривая колбаски длиной в семь – девять сантиметров. – Тут на один раз откусить.

– Их за маленький размер даже в книгу Гиннесса занесли, – со знанием дела пояснил владелец отеля. – Легенда гласит, что в Средние века это было вынужденным изобретением. Таким образом сердобольные жены подкармливали своих мужей сквозь замочные скважины тюрем. Вы же знаете, какие раньше замки были? Так вот колбаски не толще старинного ключа.

– И очень вкусные, – добавила Татьяна. – Туристы из Китая и Японии только ради этих колбасок к нам ездят.

– Дорогая, – обратился Виктор к супруге, – ты говорила, что нас больше десяти человек будет. Кого-то еще не хватает?

– Да все уже в сборе.

– Но я вместе с Мантлерами лишь тринадцать насчитал.

– Хабхабыч с Амалией тоже с нами едут.

В помещении восцарила тишина. Даже дети притихли.

– Бабуль, – подал голос Самуэль. – Ты что, забыла? Они же давно умерли.

– Тем более! Им теперь уже никто не запретит вернуться на родную Волгу…

***

В период пандемии перестали разносить почту. Письма могли стать рассадником вируса. Когда же почтальоны возобновили свою работу, одним из первых Татьяна получила письмо от администрации лютеранского кладбища на юге города Нюрнберга.

Послание запоздало на полгода. Еще в конце весны органы управления кладбища предупреждали, что оплаченные сроки аренды захоронений Герды Шмидт, Якова Шмидта и Амалии Лейс истекли. Родственникам предлагали оплатить следующие десять лет или отказаться от аренды. На решение отводились всего три недели.

– Что вы хотели? – пояснили обратившейся в администрацию кладбища Татьяне. – В пандемию ежедневно сотнями умирали. Мест тогда под захоронения катастрофично не хватало. Вы нам не ответили, и мы были вынуждены изъять останки ваших родственников.

– А ничего, что ваше письмо лишь вчера пришло?

– Это уже претензии к почте. Кстати, на нашем официальном сайте тоже были опубликованы списки имен, чьи захоронения нам задолжали.

– Вы это всерьез? – от злости побагровела Татьяна. – Неужели вы думаете, что кто-то действительно следит за кладбищенской страничкой в интернете?

– Все это закреплено в договоре, который вы лично подписали. Надо всегда читать условия. Кстати, вы где собираетесь хоронить урны с прахом?

– Так вы их не выбросили?

– Ну конечно, нет! Что мы – не люди?! По закону крематорий должен хранить останки в течение одного года.

– Какие есть варианты? – недоуменно спросила Татьяна.

– В Германии лишь два: произвести захоронение в землю на специальном кладбище или поместить в колумбарий. Хотите ознакомиться с прейскурантом ?

– Разве нельзя их просто забрать с собой? Я тут видела в одном фильме, как урны с прахом близкого человека держат на видном месте в доме.

– В Америке такое практикуют. В соседней Австрии прах сдавливают до прочного диаманта и носят потом как украшение. Но у нас в стране все подобное запрещено законом. За исключением земли Бремен. Но для этого вам необходимо там постоянно жить.

– А если мы захотим увезти прах в другую страну? Что тогда?

– Вам все это необходимо будет юридически оформить…

***

– Мам, так ты все три урны повезешь в Россию? – спросил Николаус.

– Да, три урны, но два праха.

– Это как? – поинтересовался Виктор.

– Думаю, что Герда не захотела бы ехать на чужбину. Я тайно развеяла ее прах вокруг любимой беседки в саду. А урну простым пеплом из камина заполнила. Вдруг на границе проверять станут, а по документам их-то три проходит.

– Да уж, бюрократия в Германии любого с ума свести может, – вслух посетовала Анна. – В завещании моего покойного мужа было конкретно написано, что я единственная и полноправная наследница. Так нет, пришлось все это еще и через суд доказывать. У Ахима нет родных, так государство хотело завладеть его деньжатами. Думали, что раз я русская, то не стану особо сопротивляться, испугаюсь волокиты. У меня порой действительно было такое настроение. Но, благо, рядом оказалась мама Люся. Она у меня по жизни упрямая. Не позволила и мне отступить.

– В каждой стране свои проблемы с бюрократией, – развел руками Виктор. – У меня еще в 1992 году в Актюбинском аэропорту отобрали советский паспорт и лишили тем самым казахского гражданства. Мы с Хабхабычем тогда еще четыреста немецких марок штрафа заплатили. Сейчас стали оформлять российское гражданство, и выяснилось, что казахстанское все еще на нас висит. На Татьяне-то ладно. Она там долго жила и официально не отказалась. А вот нашему Николаусу, Самуэлю и Абине оно автоматически передалось. Хотя они все уже в Германии родились. Представляете, какие бешеные деньги мы в казахстанском посольстве оставили?! Это просто ужас.

– Но мы все это преодолели, – пафосно воскликнул владелец гостиницы. – Давайте теперь уже к столу. У меня есть отличный самогон. Выпьем за успех наших планов.

Татьяна подошла и добродушно обняла его за плечи. Радостно воскликнула:

– Ёся, на посошок!

Восвояси

Хожденье по мукам, что видел во сне,

с изгнаньем, любовью к тебе и грехами.

Но я не забыл, что обещано мне

Воскреснуть. Вернуться в Россию…

Георгий Иванов. «В ветвях олеандровых трель соловья…»

И хотя предстоящий маршрут в Россию был рассчитан наперед, никто из переселенцев до конца толком не представлял, какими долгими и изнурительными окажутся эти многотысячные километры.

Караван из пяти внедорожников с прицепами выдвинулся из Нюрнберга на восток. На границе к ним присоединились еще два автомобиля семьи Мантлеров. Через Чехию и Польшу они направились к границе Калининградской области. Примерно через восемьсот километров переселенцы остановились в польском придорожном кемпинге на привал. Заночевали там и следующим утром двинулись дальше.

На пропускном пункте под названием Безледы перед ними уже образовалась многокилометровая очередь автомобилей. Переселенцам пришлось задержаться там почти на двое суток. Польская сторона сверхтщательно досмотрела тяжело груженые машины. Благо, что ничто из домашней утвари семьи Шмидтов и их друзей не подпадало под антироссийские санкции. Пограничники особое внимание уделили проверке документов. Но и тут у переселенцев все оказалось правильно оформленным.

Под всеобщие радостные крики караван дал по газам и уже по российской земле двинулся в направлении пристани порта Балтийск. Оттуда мигранты планировали по морю добраться до порта Усть-Луга в Ленинградской области.

Но информация и уверенность в том, что это можно будет сделать на огромном лайнере «Принцесса Анастасия», вмещающем до двух с половиной тысяч людей и более пятисот машин, оказалась неверной. Из-за обострившейся политической обстановки между Западом и Россией этот маршрут остался лишь в планах.

Между портами курсировали всего четыре и только грузовых парома: «Амбал», «Балтийск», «Маршал Рокоссовский» и «Генерал Черняховский».

– Пассажиров не берем на борт, – был ответ сотрудника паромной компании. – Наши паромы не предназначены для перевозки туристов. Летите самолетом.

– Какие там самолеты, – громко возмутился стоящий перед стойкой регистрации Франц. – Мы же на машинах. Переселенцы. С нами все, что осталось от нашей жизни в Германии.

– Так вам проще было через Финляндию ехать, – посоветовал служащий.

– Мы так и хотели! Но граница в Россию из-за миграционного кризиса уже на замке.

– Есть, конечно, вариант, – вслух рассуждал работник. – Но это займет очень много времени.

– Да знаем мы. Читали, что плыть почти сорок часов, – нетерпеливо перебил говорящего тут же стоящий Николаус.

– Не в этом дело. Вам места на паром ждать долго придется. Как исключение, мы можем брать на борт только людей, сопровождающих свой автомобиль. Но у каждого парома всего по шесть кают, и на них постоянная бронь Министерства обороны. Вас могут взять в последнюю минуту, только перед самым отходом. Говорю сразу, всем вместе у вас не получится плыть…

Через трое суток первым на борт парома попала семья Светы Мюллер. И хотя Николаусу, его беременной супруге с двумя детьми сложнее всего давалось длительное ожидание, но плыть без родителей они наотрез отказались.

Спустя десять часов всей семье Шмидтов плюс Анне с дочерью и мамой посчастливилось получить заветные места на пароме.

Последними и на разных паромах покинули Балтийск два автомобиля Мантлеров.

Пассажиров заранее предупредили, что паромы – это не круизные лайнеры и, помимо трехразового питания, особых развлечений на борту не стоит ожидать.

В отличие от Татьяны, которая постоянно читала книги, Виктора явно угнетала теснота каюты. Он часто уходил, поднимался на открытую верхнюю палубу. В переживаниях и раздумьях глава семьи мог часами вышагивать от борта к борту, между якорной лебедкой и грудой огромных литых цепей и толстых канатов. Пожилой мужчина с наслаждением вдыхал морской воздух и охотно подставлял свое лицо свежему бризу и холодным соленым брызгам, летевшим от форштевня на палубу.

В начале зимы море выглядело суровым. Несильно, но штормило. Виктор где-то слышал или читал, что Балтийское море так названо потому, что там постоянно болтало корабли. Сейчас он с этим полностью согласился.

Ему сейчас почему-то вспомнился рассказ Амалии о том, как она в детстве мечтала уплыть в Америку от пирса перевалочного пункта в Эйткуне – нынешнем посёлке Чернышевское в Калининградской области.

Тогда она мечтала под ручки с сестрами прогуливаться по палубе белого парохода, который увозит их по бирюзовым волнам Балтийского моря в далекую неизвестность.

Ее отец и дядя по-праздничному одеты в рубашки из белого полотна с отложным воротником, на них черные галстуки, короткие жилеты с металлическими пуговицами и длинные желтоватые нанковые кафтаны, которые почему-то назывались городскими, до блеска начищенные сапоги с голенищами поверх штанов, а на головах летние черные шляпы. Они в унисон весело напевают:

 
Под окном стоят телеги пред дверьми,
Мы едем с женами, с детьми!
Мы едем в славную страну,
Там столько злата, как песку!
Тру-ру-мо-мо, тру-ру-мо-мо,
Скорей, скорей – в Америку!
 

Бабушки, мама и тетя, а также все девочки Лейс, как по воскресеньям в церкви, красуются в одинаковых шерстяных с красными разводами юбках. Поверх белых бумажных рубах с длинными и широкими рукавами, собранными у кисти рук буерами, на них надеты короткие синие с блестящими пуговицами на шнуре душегрейки. Буфами в талии и вокруг шеи из-под этих корсажей выглядывали рубашки. У взрослых плотно на шее висят белые или желтые бусы, которые мама называла кораллами. Головы девочек прикрывают вязаные чепцы, завязанные под заплетенными косичками, а у взрослых – под подбородком. На всех праздничные белые кисейные с большими цветами фартуки и низкие башмаки без каблуков, надетые на вязаные белые, а у кого и синие, чулки.

Люди в черных фраках, накрахмаленных манишках и кипенно-белых перчатках угощают их кофеем и бельгийским шоколадом…

– Баб Маль, – против ветра громко прокричал Виктор. – Вот ты и оказалась на этом море. Только не серчай, но мы тебя везем не на чужбину в Америку, а восвояси, домой в Россию…

В Санкт-Петербурге внедорожники Шмидтов сопроводили автомобиль Анны и ее семьи до трехэтажного здания на Октябрьской набережной вблизи Финляндского железнодорожного моста через Неву. Дореволюционной постройки дом с лоджиями был окружен тесным кольцом, несмотря на декабрьский заморозок, все еще не до конца опавших деревьев.

– Представляю, как здесь красиво летом, – на прощанье вслух размышляла Аэриэль. – Наверняка все утопает в зелени, поют птицы и благоухают цветы.

– А почему именно сюда? – поинтересовалась Татьяна. – У кого вы собираетесь жить?

– У себя, – уверенно ответила Анна. – У нас тут квартира.

– Наш родной дом! – радостно воскликнула Люся и на костылях поспешила в подъезд. – Я здесь родилась…

Шипари

За Нижним Новгородом Шмидтам пришлось остановиться, чтобы в придорожном кафе спросить дорогу в деревню немецких переселенцев. Современный навигатор не имел еще понятия, что такая уже существует.

– А я знаю, где это, – подтвердила добродушная пожилая владелица кафе. – Езжайте десяток километров прямо. После огромного поля зимовых перед березовой рощей свернете направо в сторону Шипарей.

– Там стоит указатель? – спросил Виктор.

– Нет.

– А как же мы узнаем, где свернуть в это село Шипарей?

– Да нет же. Такого села вообще не существует. Раньше, в древности, там были монастыри, где жили монахи-шипари. С тех пор в народе ту местность Шипарями и кличут.

– А что означает это слово? – поинтересовалась Татьяна.

– Ну как же, – ответила ей местная жительница. – От характерного звука, которое издает раскаленный металл при погружении в воду. Шипарь – это кузнец по-нынешнему.

Обернувшись в сторону автомобиля, где за рулем сидел ее сын, Татьяна неожиданно спросила:

– Ник, а как Сёба хочет назвать нашу деревню?

– Кажется, Рудо или Руде. От слова «руссланддойтче».

– Шипари больше подойдет. Тут прям целая история.

– Ну ты, мать, даешь! – произнес, улыбнувшись, Виктор. – Уже и тут свои порядки устанавливаешь. Все под себя подстраиваешь. Как говорил Хабхабыч: «Шмиден шмиден Шмиден», что означает: «Кузнецы куют кузнецов». Так, может, деревню сразу немецким Шмидт назовем?

– А это уже точно ни к чему, – задумчиво произнесла Татьяна, направляясь к внедорожнику. – Пусть наш поселок немецкий, но на исконно русской земле. И не нам ее переименовывать…

от автора

Однажды я прочитал замечательный абзац, написанный моим земляком, уроженцем казахстанской деревни Моисеевка, расположенной на берегу реки Иртыш в Павлодарской области. Эвальд Кальман, мой соратник по движению советских немцев «Возрождение», выразил мысль, которая меня глубоко зацепила:

– Когда нам исполнится 100 лет, большинства из нас уже не будет. Мир изменится, и станет совершенно другим. Я надеюсь, что он станет лучше, красивее, здоровее и разумнее…

Мог ли мой первоначальный герой (роман «Чужбина») тогда, в далеком XVIII веке, хотя бы на миг задуматься о том, что уготовила судьба его роду? Кузнец Вольфганг Шмидт, спасаясь с семьей бегством из Ганновера в Россию, не мог предвидеть, какую долгую череду испытаний, потерь и надежд за два столетия жизни вдали от родины предстоит пройти его потомкам. И что они однажды вернутся на землю предков – лишь для того, чтобы спустя несколько десятилетий снова оставить ее, уже на исходе другого времени, вновь отправившись в обратный путь…

Нам остается только молиться и надеяться, что их усилия и пути окажутся оправданными…