Czytaj książkę: «Первый рейс до Эльдорадо»

Глава 1

Маша. Два письма

В день, когда мне исполнилось восемнадцать, я поехала наверх, к брату. Ночная кончилась в семь, и мы с Асей, напарницей по четвёртой машине, постояли у ворот, пока глаза привыкали к коридору: после бытовки с её тёплым жёлтым светом он кажется подводным, лампы в сетках, потёки на стенах, всё в серых тонах, хотя дышится там легко, об этом мы всю ночь заботились сами.

— Ты чего такая? — Ася зевнула в кулак. — Всю смену будто на пружине.

— День рождения.

— Врёшь.

— Восемнадцать.

Она оглядела меня так, точно узнала про треснувшую лопатку. Асе двадцать шесть, дома двое детей и муж, и число «восемнадцать» звучит для неё названием далёкой планеты.

— Ну, — вздохнула она. — Хоть лапши поешь. Нормальной, не из автомата.

— Сначала на рынок.

— Опять к Армену? — Зачем я хожу к нему раз в месяц, Ася за два года не спросила ни разу, и за это я ей благодарна. — Смотри, Маш. Ты сегодня взрослая. Со взрослыми Корпорация разговаривает по-другому.

Мне показалось, что она про цены.

Снизу тянул ровный гул, который стоит в секторе всегда и который перестаёшь замечать на второй неделе жизни здесь, сверху, с крыши диспетчерской, мигал маяк, а между ними висел смог, плотный, студенистый, и в нём тонули рекламные миражи: над торговыми рядами проступало из марева лицо девицы из аптеки, обещавшей вечную молодость за умеренные деньги. Тонула она по самые брови, и всякий раз казалось, что о помощи просит именно она, а не мы.

Нью-Москва — шестьсот ярусов, вкопанных в землю и накрытых куполом, и считают их сверху вниз: чем меньше номер, тем ближе к куполу, чище воздух и богаче люди. Мой сто тридцать восьмой, работа этажом ниже, а на двадцатых, под самым куполом, живут те, кто такую молодость покупает, и никого из них встречать мне не доводилось. Аптечную девицу знаю в лицо лучше, чем мать.

На рынке в семь утра пахло жареной рыбой, мокрым картоном и маслом из лапшичной, которое там меняют, похоже, раз в год, к празднику. Торговцы поднимали жестяные шторы, и визг их отдавался между бровей. Сюй-Линь выставляла лотки. Рыбой с орбитальных ферм она торгует столько, что, по слухам, стояла здесь раньше, чем построили ярус, и встречает меня всегда одинаково:

— Маша! Осётр!

— Нет у тебя осетра, Линь.

— Нет. Но ты спроси. Приятно.

Спросила, и осетра, разумеется, не нашлось.

Армен раскладывал товар. Настоящие яблоки он держит отдельно, в ящике с опилками, по одному в гнезде, и берут их, по его словам, на поминки и на свадьбы.

— Давай настоящее.

Он смерил меня взглядом, каким провожают заказ на гроб.

— Кто умер?

— Никто. День рождения у меня.

— А. — Армен подумал. — Тогда бери с бурым боком, такое слаще. Красивые у меня для дураков.

Так в секторе Ж поздравляют. Яблоко он завернул в бумагу и подал на ладони, тридцать лет щупавшей фрукты и пропахшей опилками и апельсиновой коркой, и мне подумалось, что мать, будь она жива, поздравила бы похоже: ничего не сказала бы, но выбрала то, что вкуснее. Вспомнила я о ней в то утро один раз, у этого прилавка, и забыла, потому что пора было ехать наверх.

Лапши всё-таки поела, стоя у окошка, из бумажного стакана, обжигаясь, с настоящим луком, который Лапшичник кладёт по знакомству всем, кто делает ему воздух, а остальным кладёт синтетический. Свёрток лежал рядом на подоконнике, и думалось, что Петька в пять лет яблок не видел ни разу. На станции, где мы родились, их не водилось: синтетическая каша, суп из пайка и один помидорный куст в оранжерейке, за который шла война. В корпусе, куда его увезли, есть всё, что положено. Фрукты не положены.

* * *

Корпус, где Корпорация растит детей, оставшихся без родителей, занимает четыре верхних яруса сектора, в бывшем отеле. Ей в этом городе принадлежит всё, от рудников на Сатурне до окошка Лапшичника, и она любит, чтобы её сироты жили высоко. Снизу видно.

Петьку увезли туда пятилетним. Мне шёл девятый год, меня не взяли: старших оставляют внизу, под надзором. С тех пор я видела брата раз в год, через столик с номером, и каждый раз привозила что-нибудь, что потом отбирали на выходе. Носки, книжку, однажды гайку с работы, он в четыре года любил их крутить. Куда это всё девают, я долго гадала. Где-то в корпусе стоит ящик с конфискатом, и это, наверное, самый грустный ящик в Галактике.

Лифт туда служебный, узкий, без надписей ножом на стенах и без чужих запахов, и поднимается так долго, что закладывает уши. На сорок втором кабину тряхнуло: там пересадочный узел, через который в город въезжают, и подъёмник притормаживает на сверку. Выше сорокового бывать мне не приходилось, кроме дней посещений, и воздух там другой, слишком чистый, от него першит в горле.