Czytaj książkę: «Полночь шаха»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
1949-52 гг.

Глава 1

Тегеран. Февраль 1949

Оружие он получил вместе с подробной инструкцией. Любая оплошность означала провал тщательно спланированной операции. И потому он слушал и запоминал… Готовящийся на рассвете заговор должен был изменить целые судьбы – и не только его страны, но, возможно, всего Ближнего Востока и даже мира в целом.

Обыкновенный тегеранский парень, он понимал всю значимость возложенной на него миссии в этой непростой политической игре, затеваемой большими политиками. Содрогнувшийся иранский вулкан грохотал с новым бешенством, извергая лаву очередных великих перемен, в огне которой сгорят новые жертвы. И все же, думал он, почему события, меняющие ход мировой истории, должны происходить именно в его, измученной междоусобицами стране? Сколько еще внешних и внутренних конфликтов предстоит пережить этой древней земле, чтобы на ней воцарились мир и порядок? Казалось бы, только вчера в ООН одной из острых тем обсуждения был Азербайджан – яблоко раздора для великих держав, лакомый кусочек, стоивший жизни тысяч невинных людей, и вот уже грядут новые потрясения. Как долго капля нефти в глазах политиков будет стоить дороже крови несчастных простолюдинов?

Ответов на все эти вопросы он не знал. По большому счету, он был всего лишь исполнителем. На его плечи была возложена не менее значительная роль – роль рычага, способного перевернуть мир: стоило лишь нажать на курок пистолета, хитро встроенного неким изобретательным мастером в корпус фотоаппарата.

Возможно, ему придется пожертвовать жизнью; что ж, тогда его имя – имя мученика, шахида – останется в памяти сограждан символом истинной доблести. Его нарекут героем, положившим конец презренной антинародной монаршей династии! Поэты и певцы будут слагать о нем легенды. Великий подвиг простого тегеранского парня увековечат в народной памяти. Его именем иранцы будут нарекать своих детей. Даже, возможно, улицы и площади городов Великой Персии!.. Мысли о посмертной славе уносили его к вершинам.

Он знал, на что идет. И никакие обещанные материальные блага не играли тут никакой роли – слава героя была выше земных наслаждений!

– Дай руку, – седобородый инструктор крепко сжал сухие ладони молодого террориста. – Не дрожишь? Молодец, Насер. Ты смелый парень. Мы не ошиблись, когда выбрали тебя, – инструктор знал слова, какие хочет услышать человек, решившийся на отчаянный шаг. – Не боишься?

– Нет, – Насер улыбнулся краешком губ. – Не боюсь.

Насер Фахрарай не лукавил. Ему не было страшно. Единственное, что он ощущал сейчас, – то острое возбуждение, подавлявшее импульсы всех иных чувств.

– И все же будь осторожен! Самоуверенность может тебя подвести. Пехлевийские ищейки не дремлют. Почуют неладное – не доберешься до цели.

Цена жизни самого Насера уже в расчет не шла. Он и сам понимал: выбор был сделан добровольно.

– Я сделаю все, как вы учили, – его глаза блестели в полумраке комнаты, освещаемой тусклым мерцанием керосиновой лампы.

– Постарайся подобраться шагов на десять. С большей дистанции не стреляй. Медлить тоже не нужно. Чем ближе, тем больше риск, что тебя вычислят и схватят. В толпе полно его людей, и чем ближе, тем больше.

– Да, знаю. Я не подведу.

– Когда ты сделаешь это, весь иранский народ будет молиться за тебя! – с пафосной нотой в голосе сказал седобородый, и его глаза в этот момент были наполнены осознанием великой миссии, возложенной на них. – Ты станешь героем нации.

Он поцеловал Фахрарая в лоб и почти торжественно протянул фотоаппарат, обернутый в большой черный платок – такими иранские женщины покрывают свои головы.

– Помни! Чем бы все ни закончилось, ты не должен попасться им в руки живым! Думай о товарищах. Ты не имеешь права на предательство.

– Нет, учитель, живым меня не возьмут.

– Да благословит тебя Аллах!..

Инструктор задул лампу, и комната погрузилась в беспросветный мрак. И лишь по легкому скрипу двери и полоске утреннего света, упавшей на узор ковра, можно было догадаться: террорист Насер Фахрарай вышел из дома, предавая себя роковым обстоятельствам февральского утра четвертого числа.

* * *

Молодой шах стоял перед зеркалом.

Жеманно порхая возле монаршей фигуры и напоминая яркого махаона, хлопотливо облетающего благоуханный цветок, придворный куафер колдовал над его шевелюрой.

Послышался стук. Стоявший у двери офицер охраны в чине полковника лениво приоткрыл створку, едва заметно кивнул и снова закрыл дверь.

– Ваше Величество, все готово к выезду.

Шах не ответил.

Он любовался своим отражением. Вытянул губы, надул щеки, повернул голову в одну сторону, в другую… Бритье без порезов, прическа на месте, мундир тоже сидит безупречно.

Поскольку никаких заслуг перед отечеством Мохаммед Реза пока не имел (а многие считали, что он не обладает и задатками, необходимыми для завоевания подобных заслуг), шах справедливо полагал, что, выходя к толпе, собравшейся у Тегеранского университета, он, по крайней мере, должен идеально выглядеть.

– Свободен, – вяло произнес шах.

– Слушаюсь, – кивнул парикмахер и бесшумно удалился.

– Поехали, Мухтадир, – так же вяло скомандовал Мохаммед Реза и неторопливо направился к двери.

* * *

– Едут!

При появлении кортежа толпа загудела, как будто кто-то постучал палкой по дремавшему прежде улью.

В числе взглядов, любопытно и жадно устремленных в сторону приближавшихся автомобилей, был и холодный взгляд Фахрарая, как бы между прочим смотревшего в видоискатель своего фотоаппарата – оружия смерти с затаенным пистолетным стволом. Кто бы прочел его мысли, глядя на эту непроницаемую, начисто лишенную всяких эмоций физиономию? Это сегодня, с помощью специальной техники легко вычислить вызвавшего подозрения странного типа из многотысячной толпы – по едва уловимым движениям, взглядам, жестам, но в ту пору, в середине двадцатого века, это было за гранью возможного.

Итак, никто не обращал внимания на парня с фотоаппаратом. И уж тем более никому не приходило в голову, что Фахрарай имеет столь дерзкое намерение – убить правителя Ирана!

– Да здравствует шах! – взорвалась толпа криками, когда Пехлеви вышел из машины.

Шах слабо улыбался, приветствуя свой народ едва заметными кивками. Охрана образовала плотное кольцо вокруг монарха, ограждая его от ликующей, безудержной толпы.

И тут вдруг вся эта суета с протягиванием рук, взвизгами, бросанием цветов, вся эта давящая сутолока приобрела в глазах Насера Фахрарая вид некой отстраненной пестрой картинки, в которой ему была отведена роль непричастного к происходящему наблюдателя. Он видел все, что творилось, и даже предугадывал каждое новое движение в толпе со стороны, словно из иного пространства, причем одновременно с разных точек – и справа, и слева, и сзади, и сверху…

Толпа теснилась. Все они были словно марионетки – с разинутыми ртами, смеющимися лицами… А вот и тот, с плотно стиснутыми челюстями – молодой репортер с зажатым в руках фотоаппаратом. Он пробивается к шаху как можно ближе, ближе…

В какой-то момент Насер поймал на себе испуганный взгляд монарха… Щелк. Мохаммед Реза зажмурился, отшатнулся, лицо его исказилось… и так же мгновенно исказились лица офицеров охраны. Теперь он видел их замедленные, как в старом кино, движения: руки тянулись к кобурам, чтобы выхватить оружие и направить на этого молодого репортера с камерой в руках… Репортера? Да нет же – террориста, из фотоаппарата которого начали вылетать не милые «птички», а смертоносные пули!

Затем он увидел облака дыма, застлавшего взор, услышал несколько оглушительных выстрелов. Зато вой испуганной толпы почему-то ускользнул от его слуха. Люди разбегались, кто-то прятался за колонны, кто-то просто ложился на землю, наивно полагая, что если он обхватит голову руками, то спасется от шальной пули. Женщина упала прямо на лестнице! – ничего страшного, обыкновенный обморок…

Он с интересом следил за тем, как охранники шаха дырявили пулями тело террориста. Он не только видел это окровавленное тело, но и неким странным образом ощущал на себе стекающие горячие струйки крови, его ноздри щекотал этот дурманящий запах парной крови… Неужели вот эта безжизненная плоть совсем недавно была им самим?… Выходит, это он истекает кровью, наблюдая за собой откуда-то сверху и не понимая, почему нет боли?… Неужели он уже умер? Так быстро и легко? Невероятно!.. А что же тогда случилось с шахом? Ведь он явственно видел, как этот, недвижно лежащий сейчас в луже крови парень все же успел сделать несколько выстрелов! Убил ли он Пехлеви? Совершил ли задуманное? Стал ли героем? Нарекут ли его мучеником, погибшим за великую идею?…

Об этом Насеру Фахрараю оставалось лишь догадываться – если, конечно, мертвые способны хоть о чем-нибудь догадываться. Равно как и о том, какие последствия вызовет только что случившееся покушение в судьбе великой страны, готовой на очередном витке своей истории снова окунуться в пучину хаоса, политических убийств, интриг, сиюминутных свержений и монархических реваншей.

Не успел дым рассеяться, а шахский кортеж уже сорвался с места, унося с собой шаха, получившего незначительное ранение в щеку. Кортеж умчался, растворившись в улицах, как растворяется в кустах заяц, счастливо избежавший охотничьей пули.

Движение уже было перекрыто, площадь оцеплена, и случайные прохожие уже не раз пожалели, что оказались в той толчее, – теперь-то им стало известно, что означает оказаться под подозрением полиции в соучастии в заговоре…

Окровавленный труп Фахрарая лежал на асфальте. Фотограф доделал последние снимки. Один из офицеров охраны брезгливо поднял голову убитого за ухо, внимательно посмотрел в его остеклевшие глаза.

– Явный тудеист, – заключил он вслух, а затем, оставив голову в покое, извлек из кармана Фахрарая стопроцентное подтверждение своей догадки – членский билет коммунистической партии Ирана «Туде». Обшаривая карманы, офицер по неосторожности замарал кровью свою белую перчатку. Выругался, пнул труп ногой. «Чертов тудеист! – подумал он. – Из-за этого шакала теперь будут шерстить всю охрану. Опять проверки, дознания…»

И в самом деле, куда подевалась их хваленая бдительность? Как так вышло, что убийца оказался в пяти шагах от шаха? Почему допустили такую оплошность? Непреднамеренно? А может быть, наоборот – с умыслом?… Разве кто-нибудь вспомнит теперь, что они сами стояли под пулями террориста! Только воля провидения помогла им избежать неминуемой гибели! Повернись дело чуть иначе, и рядом с мертвым террористом лежали бы их собственные тела! А то и труп владетеля иранского престола!..

– Забирайте эту падаль, – зло приказал он солдатам. – Уезжаем.

Глава 2

Приручить хищную свору – вот как шахиншах называл необходимость обуздывать гнев… Ему по сану положено хладнокровно относиться и к щедростям судьбы, и к ее ударам. Но в этот час Мохаммеду Резу было не до этикетов великих правителей – смесь ярости, недоумения, страха, злобы одолевали его! Они бурлили в нем и клокотали. Вырвавшаяся наружу, эта смесь способна была бы принести куда больше вреда, нежели пользы. Шах это знал, и потому медлил с вопросом. Он и так не проронил ни слова все это время – пока смывали кровь с лица, пока обрабатывали рану…

Тяжело и громко дыша, шах откинулся на мягкие подушки дивана, расстегнув верхние пуговицы еще не скинутого с себя мундира. Того самого мундира со следами неудавшегося заговора. Промелькнувшая мимоходом мысль на мгновение утешила его: впоследствии этот мундир выставят в Тегеранском офицерском клубе как символ преданности шаха своей стране и его готовности пролить за нее кровь…

Наконец шах заговорил.

– Жду объяснений, – свирепый его взгляд был устремлен в сторону полковника Мухтадира Икрами.

– Мы найдем виновных, Ваше Величество, – побледневшее лицо Икрами выдавало его тревогу, и не только за свое положение, но и за жизнь.

– Один из них мне уже известен, – нарочито вяло, с хрипотцой процедил Пехлеви сквозь зубы.

– Он мертв. Мы застрелили его, – оправдываясь, ответил телохранитель шаха.

– Он меня мало интересует – мертвецы не раскрывают тайн. Я вижу виноватого перед собой, – монарший указательный перст метнулся в сторону Икрами. – Твоя оплошность чуть не лишила Персии своего шаха.

Пехлеви встал с дивана, и голос его стал набирать обороты в такт обвинительной речи:

– Мне нет еще и тридцати, полковник. Я еще не успел произвести на свет наследника престола, и в это проклятое утро все рухнуло бы, будь этот мерзавец немного точен.

…Еще не остудивший его пыл недавний развод с первой женой, дочерью египетского короля Фуада, добавлял гневных ноток в речь Пехлеви. Несмотря на то, что у Мохаммеда и бывшей шахини Фавзийе росла дочь Шахназ, вопрос о прямом наследнике был для него костью в горле. Для Персии необходим был наследник мальчик – за тысячелетия существования различных монарших династий Персии женщины так и не получили права официально наследовать престол великой империи. Чем вызывали явное осуждение английской стороны. Пехлеви, конечно, делали попытки модернизировать свою страну, даже обеспечили женщин равными правами, но назвать дочерей прямыми наследницами персидского трона никак не вязалось с их многовековыми устоями…

Сегодня утром одна шальная пуля могла прекратить ветвь Мохаммеда Реза. Случись так, престол перешел бы к другим его многочисленным родственникам, коих у его отца, основателя династии Реза-шаха, было предостаточно. Да и то при лучшем раскладе для Пехлеви. В худшем – империю ожидало появление новой монаршей фамилии, схожей по рождению с династией Пехлеви. Или же вовсе к упразднению в Иране института монархии в целом. Что и произошло – тридцатью годами позже.

– Куда смотрели мои люди? – шах терял самообладание, лицо его побагровело, но уже не от крови, а от наплыва ярости и злобы. – Как этот негодяй смог войти в толпу и пронести оружие незамеченным? Чем ты это все сможешь объяснить?

– Я верой и правдой служил вам и вашему отцу, правитель, – голос полковника был тверд, хотя он с трудом сдерживал предательскую дрожь. – Я был рядом с вами, когда он стрелял в вас. Хвала Аллаху, все мы живы. Даю слово чести, мы найдем всех, кто замешан в этом гнусном заговоре. Мерзавцы будут наказаны. Им не удастся избежать кары, шахиншах.

Пехлеви отвернулся и устремил взгляд на висящий портрет своего отца – Реза-хана, усопшего в изгнании повелителя… Отец с гордостью взирал на окровавленный мундир сына. Теперь тот выглядел как настоящий шах.

– Кому, кому я успел навредить, Мухтадир?! – он обреченно качал головой. – Кому нужна моя смерть?

– Коммунистам, шахиншах. Ваша корона не дает им покоя. Они до сих пор не могут простить вам свое поражение.

Икрами намекал на потопленное в крови народное движение в провинции Азербайджан два года назад.

– Если бы только коммунистам, – задумчиво произнес Мохаммед Реза, а затем резко повернулся в сторону полковника. – Вы узнали его имя?

– Да, Ваше Величество. Насер Фахрарай. В его кармане мы нашли членский билет «Туде».

– Получается, они решили проверить меня на прочность? Хорошо, я покажу, насколько крепким и безжалостным к врагам Ирана может быть их шах. – Пехлеви одернул свой окровавленный мундир. – Великий Аллах защищает меня, значит, я нужен своему народу. Он посылает мне знаки, которые я должен распознать и решиться на действия. Если я проявлю слабость, Он меня не простит и больше не даст шанса выжить. Всевышний мудр, но не прощает глупых людей. Ты понимаешь меня, Мухтадир?

– Вы имеете в виду репрессии членов «Туде»…

– И не только «Туде», – шах сжал кулаки, исподлобья взирая на своего телохранителя. – Всех врагов Пехлеви! А значит, Ирана в целом.

Чудодейственное спасение монарха в одночасье запустило ржавый механизм в действие: слабый, нерешительный, получивший трон в наследство как разменную монету взамен отказа отца от персидской короны, Мохаммед Реза вдруг неожиданно сам захотел властвовать. В этот час он чувствовал в себе клокочущий зов крови.

– Я требую ввести в стране чрезвычайное положение. Если для наведения порядка нужно будет повесить на улицах Тегерана сотни коммунистов, мы это сделаем. Пусть больше никто не усомнится в моей решимости покончить с предателями в моей стране.

Казалось, что устами известного своим безволием Мохаммеда Реза говорит его воинственный отец. Словно на короткое время огромный казак Реза-хан, добывший власть с шашкой в руке и пулеметом «Максим», вселился в хрупкое тело сына. Сына, осваивавшего науки в швейцарском пансионе «Ле Роси».

– Я полагаю, у нас не так много времени, чтобы медлить, – Пехлеви сделал легкий жест кистью, глядя в пол, что означало конец разговорам и начало новым арестам.

Икрами вышел. Молодой шах присел на диван и прикрыл глаза рукою, стараясь подавить приступы сильнейшей головной боли.

* * *

Помощник советского посла в Иране Рустам Керими не без тревоги просматривал свежие номера иранских газет, главной темой которых стали события последних двух дней. Снимками Пехлеви, шахской охраны и застреленного террориста пестрила вся иранская пресса. Даже иностранные газеты не упустили шанс разместить снимки окровавленного пехлевийского мундира на своих полосах.

Советскому дипломату не нужно было вникать в каждую строчку, чтобы понять, кто станет главным подозреваемым в неудавшемся покушении на Мохаммеда Реза. Несложные умозаключения позволяли сделать вывод, что совсем скоро с ним выйдут на связь – кто-нибудь из близкого окружения Пехлеви.

В случае дипломатического, политического кризиса или подобного рода происшествий некие влиятельные персоны пытаются вне официальных встреч прояснить ситуацию, стараясь найти односложный ответ на главный вопрос: кто повинен? Обычно после таких встреч в дело вступают официальные органы, включая МИД страны с вручением нот и демаршей. Это в случае, если сторонам не удается договориться и убедить друг друга в своей лояльности. Или хотя бы в нейтралитете.

Почти в самом начале рабочего дня в кабинете помощника советского посла зазвонил телефон.

– Это Керими? – грубый мужской голос в трубке напряг и без того натянутые нервы Рустама.

– Да, – помощник посла всегда старался отвечать кратко и по возможности без проявления излишних эмоций.

– С вами говорит Мухтадир Икрами.

– Я узнал вас, полковник, – Керими нередко приходилось встречаться с человеком на том конце провода. Они были знакомы и относились друг другу с определенной долей уважения – насколько могут уважать друг друга солдаты с противоположных окопов.

– Думаю, вы не откажете мне в моей просьбе встретиться?

– Во дворце шаха?

– Нет. Для начала выберем окраину города.

– Я должен прийти один? – насторожился Керими. После того, как его пару раз похищали на улицах Тегерана люди Сейида Зияддина, он стал избегать прогулок.

– Ваше право, – уступил Икрами. – Но будет лучше не привлекать лишних свидетелей. Я тоже буду один.

– Хорошо. Назовите время и место.

– Восемь вечера. О месте вам сообщат за два часа до встречи.

Рустам слегка отдернул штору – как бы ему сейчас хотелось увидеть падающие хлопья снега… «Надо будет сообщить послу и после подготовить отчет о разговоре. Боже, как это мне все осточертело, но выбора нет. Как говорил мой бывший инструктор Яков Привольнов, «или все или конец».

* * *

В таких случаях Рустам нанимал машину с простыми тегеранскими номерами и садился за руль сам. Не обязательно, чтобы на встречах подобного рода автомобили советского диппредставительства засекались на пленку. Он ехал один, без какого-либо сопровождения. Заряженная «ТТ-шка» в кармане его пальто – это скорее так, для самоуспокоения. Хотя в душе Керими понимал, что сегодня использовать пистолет по назначению не придется. Да и вряд ли после личного звонка офицера шахской охраны его стали бы похищать. Или, того хуже, убивать. Рустам Керими стал слишком заметной фигурой, и его насильственная смерть могла бы вызвать не меньшей политической бури, чем покушение на самого шаха.

Рустам уже знал, как развернется их диалог. В глухом, безлюдном месте между советским дипломатом и телохранителем Мохаммеда Реза Пехлеви затевалась хитроумная словесная перепалка. Но он задаст пороху этому матерому тактику…

На встречу Рустам решил приехать чуть раньше назначенного времени, чтобы лучше узнать местность – сказалась наработанная за годы учения и службы предписанная по инструктажу привычка изучать место встречи. Мало ли каких сюрпризов можно ожидать от старого лиса…

Свернув на обочину, Керими выключил фары и стал вдыхать ноздрями февральский холод наступающей тегеранской ночи. Унылый пустырь, отдаленный от людского поселения, напоминал о бренности этого мира. Голые деревья с тонкими скрюченными ветками, вздымающимися к небу, походили на людей с худыми руками и пальцами. Люди-деревья словно вымаливали у Аллаха прощение за земные грехи и просили, чтобы тот послал мир на их измученную политическими дрязгами страну, стоящую на пороге новой братоубийственной войны. Ветер раскачивал ветки, заворачивал дорожную пыль в юлящие шайтаны, подхватывал сухие кусты верблюжьих колючек, унося их прочь, в безвестность.

Чуть вдалеке маячил силуэт трех скучающих кипарисов на фоне тоскливой безмятежности. Наверное, кто-то из путников-зороастрийцев посадил их здесь очень давно. Они прижились и выросли в этом неестественном, глухом, тоскливом окружении. Керими знал, что по зороастрийской вере кипарис – символ жизни. Вот стоят они тут, словно три зеленые свечи, уткнувшиеся в небесную высь, а вокруг сочится кровь…

Бесконечный, почти безжизненный пустырь уносил мысли далеко-далеко. Нахлынули воспоминания далекого детства… Однажды их класс отправили на экскурсию в пригород Баку, в храм огнепоклонников в Сураханах… Позже он сам, будучи лектором университета, стал водить туда своих студентов. Именно во время этих экскурсий он многое узнал о загадочной религии – Зороастризме, последователи которого жили на территории Азербайджана и Ирана. Перед глазами несколько секунд стояли языки зороастрийского пламени, вырывающиеся из строения сураханского храма. Рустам уже стал чувствовать их тепло, пока яркий свет фар не окатил пустырь своей непрошенностью, захлестнув далекие воспоминания и оживив гигантские тени, брошенные на дорогу «молящимися» деревьями.

Машина остановилась позади автомобиля советского дипломата. Керими заметил номера, принадлежавшие шахской охране. Вероятно, их владельцу, в отличие от Рустама, нечего скрывать и нет никакого дела до мнения других – с кем, когда и в каком мрачном месте он назначает свои встречи…

– Давно ждете? – сухо спросил Икрами, после того как пожал руку Рустама.

– Минут десять, – Керими почувствовал силу в этом крепком рукопожатии, и в памяти тотчас всплыл образ чекиста Якова Привольнова.

Мухтадир был крупным мужчиной. Бывший борец национальной иранской борьбы зорхана, силач, прекрасный стрелок, он являлся начальником шахской охраны и слыл на хорошем счету у династии Пехлеви. Личное доверие отца нынешнего монарха и долгая, относительно безупречная служба позволяли Икрами находиться в числе самых приближенных к Мохаммеду Реза персон. Их избирали тщательно.

Мухтадиру доверяли, несмотря на некоторые его пробелы в работе – он все же был больше костоломом и грубой силой, нежели мудрым тактиком. Однако на эту встречу послали именно его. Взаимопонимание между противниками играло чуть ли не первую роль, так же, как личное доверие. Тут даже запятая без прикрас и изменений будет доложена сюзерену.

– Холодновато, Мухтадир, не желаете сесть в машину? – предложил Рустам и, чтобы не вызвать сомнений насчет лишних ушей, добавил: – В любую.

– Думаю, не стоит. Холодный ветер отрезвляет разгоряченные умы, – Икрами сделал тяжелый вдох, покручивая густые усы. – Мой хозяин в бешенстве, – полковник перешел к сути. – Все эти два дня его мучают кошмары по ночам и страшные головные боли. Я понимаю его состояние, так как сам переживаю примерно то же самое. У меня четверо детей, и в один ничтожный миг они могли остаться сиротами, как и другие дети наших ребят, когда этот ублюдок стрелял в шаха. И в нас, – добавил Икрами с паузой. – Трудно расти без отца, Рустам, не так ли? Сироту может обидеть каждый шакал. Если Фахрараю удалось бы убить шаха, то Иран тоже остался бы сиротой и каждый смог бы безнаказанно обижать и унижать нашу страну. Ведь у Мохаммеда Реза нет еще наследника – после смерти правителя началась бы кровавая битва за персидский трон. Когда же бьются за трон те, кому он не принадлежит по праву, забывается безопасность самой страны…

«Странно, по какому такому праву казак Реза-хан присвоил себе персидский трон?» – Рустам сдерживал ухмылку, слушая напыщенную речь Икрами.

Глухой кашель прервал речь полковника. Керими, заложив руки за спину, сохранял молчание, предоставляя право собеседнику развить логику своей отрепетированной речи.

– Это моя работа, Рустам, – откашлявшись, продолжил Икрами. – И если надо отдать жизнь за Мохаммеда Реза, я это сделаю без раздумий. Я многим обязан Реза-шаху. Это он привел меня к себе, нищего казвинского мальчишку, и сделал из беспризорного борца Мухтадира того, кем я сейчас являюсь – грозным полковником Икрами.

Керими знал про доблести офицера шахской охраны. Не одна душа замучена в этих крепких ручищах, но что поделать – в таком окружении каждый сам для себя определяет правила игры. Икрами, в отличие от многих, эти правила не нарушал. Его называли человеком слова, а потому с ним можно было вести относительно честный разговор.

– Я присягнул своему правителю, пусть душа его покоится с миром, всем своим сердцем. Никогда его не предавал, как не предам и Мохаммеда Реза, что бы там о нем не судачили его недруги. – Мухтадир машинально посмотрел по сторонам, словно искал затаившихся в темноте врагов. – Но четвертого февраля вы перешли красную черту. Это акция намного страшней того, что вы устроили на севере Ирана.

– Безусловно, сущий пустяк, – Рустам понял, что настало время «выпустить паяца», – разве стоит жизнь десятка тысяч беззащитных детей и женщин одного кровавого шахского мундира!

Однако черная ирония Керими разозлила полковника не на шутку:

– Вы тоже переходите грань дозволенного, агайи Керими.

– Я еще не начал свою защитную речь, Мухтадир, чтобы переходить границ. Пока мне только приходится выслушивать поток гневной, обвинительной речи, увы, лишенной логического зерна…

– Может, вы хотите сказать, что террорист, которого мы пристрелили, не коммунист?! – грозная ухмылка появилась на лице полковника. – С легкой руки вашего правительства создана «Туде» – раковая опухоль иранского народа, которая только и тешит себя мыслью скинуть шаха и прибрать власть к своим рукам. Коммунисты все еще не напились нашей кровью? Им мало наших бед? Что еще им нужно от иранского народа?

– Если вы о документе, якобы свидетельствующем о принадлежности Фахрарая к партии «Туде», то это для наивного читателя столичных газетенок. А для здравомыслящего политика и дипломата, который желает выяснить реальную подоплеку случившегося, – обыкновенная фальшивка.

– Что вы хотите этим сказать?

– Только то, что сказал. Слишком много необъяснимого и неясного в поступке террориста. Он выходит на столь рискованное дело, зная, что в лучшем случае его схватят, а в худшем – пристрелят, со спокойной душой кладет в карман свой партийный билет… Вы не считаете это очень опрометчивым шагом с его стороны, полковник? Ну же, призовите свою логику. Зачем человеку, покушавшемуся на жизнь шаха, удостоверять свою личность официальным документом?

– В том-то и коварство коммунистов. Тудеисты все четко вычислили, на несколько шагов вперед.

– О, понимаю. Мудрые тактики заговора тоже мыслили категориями нелогичности, а потому решили пойти на столь рискованный и своеобразный шаг как афиширование собственного заговора. А не кажется ли вам, что это означает попытку запутать следы? Ведь что получается: все подумают, что членский билет – фальшивка, а мы специально привяжем эту приманку так, чтобы те, для кого она припасена, проглотили ее еще глубже. Или наоборот, документа не было вовсе, а его просто подкинули, чтобы развязать репрессии в отношении активистов «Туде».

– Хочу вас разочаровать, Рустам. Мы действительно извлекли партийный билет «Туде» из кармана Фахрарая, иначе терялся бы смысл нашего разговора.

Керими неожиданно вытащил заряженную «ТТшку». В темноте трудно было различить глаза Икрами, слышалось лишь его тяжелое дыхание.

– Было бы очень смешно спастись от пуль террориста и умереть от рук дипломата, – вдруг захохотал Икрами, прерываясь громким кашлем.

Рустам, пропустив мимо ушей слова полковника, сделал выстрел в сторону, громким эхом прокатившийся по тегеранскому пустырю. Все равно здесь ни души, и их никто не заметит. Иногда столь неожиданная разрядка помогает понять, что желает сказать собеседник.

– Поверьте мне, Мухтадир, – Керими опустил дуло пистолета вниз, – у коммунистов очень опытные ликвидаторы. Намного сильнее, чем вы могли бы предположить. Если бы они хотели застрелить Пехлеви, то нашли бы более искушенного стрелка, а не слюнтяя, который умудряется промахнуться с трех шагов. Я никогда не был ликвидатором, но на спор могу даже в кромешной темноте послать точно в цель пять из пяти пуль с расстояния десяти шагов. Не хотите проверить?

– Здесь нет подходящий цели, – буркнул полковник. – Поберегите пули, Рустам, они могут вам еще пригодиться в наше неспокойное время.

– Тем не менее, вы идете по ложному следу. В погоне выдавать желаемое за действительное вы не хотите, или не можете, понять, что Иран снова пытаются втянуть в страшную авантюру. Это неудавшееся покушение – всего лишь прелюдия к будущим потрясениям и новым политическим убийствам, после чего страну начнет лихорадить и бросать из одной крайности в другую.

– И вы, конечно же, хотите нам помочь этого избежать? – усмехнулся Икрами, показывая свое явное недоверие к словам советского дипломата.

– Вряд ли мы будем главными устроителями, полковник. Те, кому нужен хаос в Иране, дадут о себе знать в ближайшие два-три года.

– И кто же это?

– Игроков много. Каждый будет соблюдать свой интерес.

– И шурави не исключение?

– Не хотелось бы вас обманывать, ответив «нет», – Рустам тянул одеяло на себя. – Все будет зависеть не только от нас, но и от желания шаха и иранского правительства учитывать наши интересы. Все-таки мы соседи, Мухтадир, а близкий сосед, как вам известно, роднее дальнего родственника.

– Жаль вас расстраивать, Рустам, но иранцы на своей земле будут действовать исключительно из соображений собственной национальной безопасности и уважения к суверенитету своей страны.

– Смею напомнить, что Насер Фахрарай тоже был гражданином Ирана, – сказал Рустам.

– С предателями разговор у нас будет иным, агайи Керими, – покрутив усы, ответил полковник. – На прощание мне поручено довести до вас слова моего хозяина, что в случае еще одной попытки покушения на шаха мы не ограничимся лишь введением чрезвычайного положения и запрета в стране коммунистической партии. Ответ будет адекватнее, каких бы рисков он нам не стоил, – офицер охраны посмотрел на пистолет Керими. – Спрячьте его, Рустам. Оружие в руках дипломата смотрится нелепо. Лучше держаться подальше от пороха – при воспламенении он может сжечь даже хозяина.

– Я приму к сведению ваш совет.

Обмен мнениями завершился. Каждая из сторон сделала для себя необходимые выводы.

Ветер сменил направление и стал мчаться на запад, неприятно ударяя в лицо мелким песком. Рустам надвинул шляпу на глаза, придерживая ворот теплого пальто левой рукой, а правой продолжал держать заряженный ТТ. Мухтадир был прав: в руках опытного полковника охраны пистолет смотрится куда естественнее. Однако на ночном пустыре тегеранской периферии, в стране, где даже правители не могут спать спокойно, порох лучше держать сухим и не бояться обжечься, когда он воспламеняется… В противном случае ты рискуешь оказаться легкой мишенью.

* * *

«В связи с введением на территории Ирана чрезвычайного положения, а также запрещением деятельности коммунистической партии и санкционированием ареста ее главных активистов предлагаю вывести за пределы Тегерана и даже Ирана некоторых членов партии «Туде», являющихся важным звеном в нашей агентурной цепи. Это поможет уберечь наши связи и использовать их в дальнейшем. Необходимо также принять во внимание, что события в Иране могут иметь самые непредсказуемые последствия в ближайшие несколько лет и влиять на геополитическую ситуацию как в регионе, так в мире целом на долгие годы вперед. Учитывая вышеуказанные факты, было бы целесообразно проводить усиленную работу с иностранной резидентурой по определению дальнейших планов главных игроков в регионе.

Агент «Блюмин»

В шифрограмме в ближневосточный департамент МИД СССР под агентурным именем «Блюмин» скрывался не кто иной, как Рустам Керими. Его шифровки под различными именами – «Дост», «Север»… – периодически информировали Москву о вероятности тех или иных судьбоносных событий в жизни Ирана, могущих иметь решающее значение для определения внешнеполитического курса Советского Союза как в отношении южного соседа, так и главных мировых сил в ближневосточном регионе. Несмотря на предостережение Керими, ряд активистов спасти не удалось: многие были арестованы, некоторые пропали без вести… Кто-то, не выдержав жестоких пыток, погибал или сходил с ума.

Персидский вулкан вновь входил в свою активную фазу, втягивая в свой огненный кратер новые жертвы.

Глава 3

Тегеран. Февраль 1951

Хаджи Али Размара знал цену времени. Умея выждать и полагаясь на волю случая, он получил-таки должность премьер-министра. Впрочем, так же «скоропостижно» он мог потерять ее. Подобное уже происходило до него. И будет происходить после. В смутное время ближневосточной сумятицы легко взойти на олимп власти, но намного легче с него слететь, не говоря уже о том, что порой при этом теряется больше, чем заветное кресло премьера, – теряется здоровье, свобода, жизнь.

Но первое, что терял каждый новоявленный премьер-министр Ирана, пытавшийся по-своему сохранять стабильность в стране, так это свое собственное спокойствие. Такова была дорогая плата, а вместе с ней кара за бремя власти. А власть беспощадна к тем, кому она принадлежит.

Бывший командующий вооруженными силами Ирана генерал Размара понимал это как никто лучше. Это был человек железной дисциплины, привитой ему во время учебы во французской военной академии Сен-Сир, основателем которой являлся великий Наполеон Бонапарт. Али Размара относился к той категории личностей, которые в результате обучения в европейских академиях пытались перенять все самое лучшее из культуры других народов, не забывая традиций, истории и обычаев собственного этноса. Он осознавал пагубность политики Реза Пехлеви, который на свой солдафонский манер прививал западноевропейскую культуру патриархально-консервативному народу Персии. Отдать приказ насильно сдирать с женщин чадру прямо на улицах Ирана, оправдывая это европеизацией одежды своих граждан, мог лишь человек с низким уровнем культуры и кругозора.

Размара был политиком не из их числа, но он и не был шахом. Хотя обладал огромными полномочиями. Он пытался играть на противовесах, стараясь снизить влияние англичан, американцев, шурави и иранской религиозной оппозиции путем поощрений, запретов или незначительных уступок. Порой это вызывало удивление, реже одобрительный ропот, чаще – возгласы недовольства, как со стороны радикальных клерикалов, так и англосаксонских хозяев иранской нефти. Много вопросов, на которые было бы любопытно получить не совсем уклончивые ответы.

Журналисту «Франц-Пресс» тоже было интересно послушать премьера Размара, тем более что французская нефтяная компания имела свои виды на иранские углеводороды.

Двери премьерского кабинета были распахнуты, и в назначенное время, без опозданий журналист «Франц-Пресс» Даниель Жуллен и генерал Размара приступили к интервью. Несколько общих фраз о мировой политике, об отношениях Ирана и Франции, а потом о главном: ситуации в самом Иране, его отношениях с США, Англией, Россией, о трениях в Меджлисе и угрозах физической расправой. Вот что будоражило воображение тех, кто живо интересовался ближневосточной политикой.

Жуллен: Мсье Размара, вас считают очень неудобным человеком для ведения переговоров.

Размара: За свою жизнь я слышал много обидных слов от своих недругов, для которых единственной целью являлось оскорбление генерала Размара. Жаль, что остальное их не интересовало.

Жуллен: Некоторые считают за честь быть неудобным переговорщиком, утверждая, что это почти синоним неподкупности.

Генерал Размара считался кристально честным человеком. Презрение ко всякого рода подношениям, взяткам, ритуальным славословиям, включая склонение головы и лобзание монаршей ладони, отдаляли его от шаха и придворной свиты. Такое достоинство офицера не всегда ценится, и даже напротив – всегда приводит к склокам со стороны многочисленной толпы завистников и недоброжелателей.

Размара: Я понимаю, о ком вы говорите, но требовать справедливости для собственного народа не означает быть неудобным. У меня очень непростая ситуация, мсье Жуллен. Она требует от меня решительных действий во благо Ирана, но некоторые мои сограждане, как и ряд иностранных коллег, воспринимают мою решимость как оскорбление, подрывающее их собственный интерес. Личные дивиденды для них выше страданий миллионов людей, моих сограждан. Только я не могу понять, какие общие интересы могут быть у Белого Дома, Даунинг-стрит, 10 и таких политиков, как Абдол Гасем Кашани, ведущем свои проповеди в стенах Меджлиса так, словно он находится под куполом тегеранской мечети. Такие персоны часто путают политику с религией, и это таит в себе немалую опасность.

О своих внутренних сомнениях относительно шаха и его политики премьер-министр по известным на то причинам в своем интервью умолчал. Равно как и о личных качествах Мохаммеда Реза Пехлеви, отражающихся на его руководстве страной и на отношениях со сверхдержавами.

Жуллен: Весьма образное сравнение Меджлиса.

Размара: Иногда приходится говорить метафорами, чтобы яснее представлять всю драматичность ситуации. Многие требуют от меня национализации нефтяных концессий, не понимая, к каким бедам и несчастьям это может привести. Тысячи людей станут безработными, окажутся без средств к существованию. Они наводнят улицы, протестуя против своего бедственного положения и требуя от правительства кардинальных мер. Угроза политической и экономической изоляции усугубит социальное положение народа еще больше. Легко кричать «Я люблю Иран!», гораздо сложнее доказывать свою любовь на деле. Лжепатриотизм всегда громко слышен, но очень сложно увидеть его благие дела.

Жуллен: Вы против национализации нефтяных концессий, но как понять ваше решение о запрете вещания радиостанции «Голос Америки» на территории Ирана? Насколько этот шаг совместим с заботой о благосостоянии вашего народа? Не усматриваете ли вы в этом риск попасть в политическую и экономическую изоляцию? Оппоненты обвиняют вас в приверженности левым идеям и усматривают в этом угрозу нарастания коммунистического влияния в Иране, хотя очевидно, что отказ от национализации иранской нефти доказывает обратное.

Размара: Я не только запретил антисоветскую и антииранскую пропаганду, которой были напичканы программы «Голоса Америки», но еще и отозвал всех наших молодых офицеров, обучавшихся в США. Я сам прошел обучение во Франции, и такие военные академии, как Сен-Сир, ничем не уступают своим заокеанским учебным заведениям схожего профиля. Никто не может диктовать Ирану свои условия. У моей великой страны всегда найдется выбор, отвечающий ее интересам. И, поверьте, мы всегда найдем достойную замену для учебы своих офицеров. Относительно моей приверженности к левым идеям – это не более чем стремление жить в мире и согласии со своими торговыми партнерами. Хочу заметить, что Советский Союз – наш близкий и влиятельный сосед. Нас не разделяют океаны и государства. У нас общая, протяженная на многие километры граница. Мы вынуждены, невзирая на все проблемы прошлого, продолжать жить и уважать друга в пределах предусмотренных международным правом границ. Мы увеличили торговый оборот с Советским Союзом и, надеюсь, будем увеличивать его впредь. Это, может, кому-то не нравится, но экономическая выгода Ирана и его многострадального народа выше их предпочтений.

На Даниеля Жуллена этот стройный, подтянутый генерал, прекрасно говорящий на французском, произвел впечатление самое что ни есть великолепное. Своим коллегам Жуллен скажет, что за такими политиками как Али Размара будущее Ирана.

* * *

Они познакомились в Париже три года назад. И он тут же потонул в омуте ее сине-зеленых глаз… От очарования и обаяния Сораи Исфандияри не раз теряли голову великие мира сего, включая президента Джона Кеннеди. Ее красота была результатом удивительной смеси – отца Халила Исфандияри, выходца из бахтиарского племени, посла Ирана в Германии, и немецкой матери Евы Карл.

Шах был разведен, наследника-сына у него не было, и единственная дочь Шахназ, от первого брака с египетской принцессой Фавзийей, не могла по закону претендовать на иранский престол… Одним словом, все его надежды были связаны с этой, изумительной красоты девушкой, которая должна была продлить род Пехлеви еще на долгие тысячелетия шахского правления в Иране. Во всяком случае, так предполагал молодой иранский монарх.

Была назначена дата долгожданного дня бракосочетания – 27 декабря 1950 года. Но невеста почувствовала недомогание, и свадьбу пришлось отложить до февраля. Позже Мухаммед расценит это как дурной знак, предостережение свыше, что этому браку не суждено оказаться счастливым.

Прекрасная Сорая не смогла продолжить род Пехлеви. Неспособность к деторождению стала главной причиной их развода. Шах предпримет этот трудный для него шаг с чувством полной горечи…

Однако это произойдет через семь лет, а пока окрыленный любовью монарх готовился к своей второй в жизни свадьбе, получая поздравления и дорогие презенты со всех уголков мира. Ближайшие северные соседи шаха не остались в стороне от столь торжественного события: был приготовлен воистину большевистский подарок – столовый набор, украшенный черными бриллиантами. Все было передано в посольство СССР в Тегеране, с поручением Ивану Садчикову передать новобрачным самые теплые пожелания генералиссимуса Сталина и всего советского народа.

Встреча была назначена в шахском дворце Саадабад. Посла, как полагается в таких случаях, должен был сопровождать его помощник Рустам Керими, который, помимо сопровождения по дипломатическому этикету, выполнял функции переводчика советского посла.

Всякий раз при встрече с шахом Рустаму стоило больших усилий подавлять в себе внутреннюю дрожь, вызванную гневом и злобой по отношению к этому человеку. «Дипломат должен улыбаться» – твердил сам себе Керими, и ему приходилось «скалить зубы» перед этим самонадеянным павлином, страдающим патологической формой нарциссизма и мегаломании. Перед этим монстром, потопившим в крови тысячи невинных детей и женщин, земляков Рустама!..

Благо, их встречи были короткими, и шах особо не удостаивал Керими своим вниманием. Он относился к нему как к техническому персоналу, в функции которого входило доводить до сведения иранского монарха позицию советского правительства. До Мохаммеда доходили слухи, что когда-то его сестра Ашраф благоволила к этому советскому дипломату с благородными чертами и манерами, выходцу из богатой азербайджанской семьи, проживавшей до 1921 года в Персии. Но сей факт лишь усугублял отношение шаха к Рустаму. Были даже попытки объявить Керими персоной нон-грата в Иране, но МИД СССР, учитывая заслуги Керими на ближневосточном направлении, делало все возможное, чтобы не допустить выдворения ценного дипломата за пределы Ирана.

– Что же вы такой хмурый, Рустам? – поинтересовался Садчиков.

– Мигрень, – коротко ответил Керими.

– Таблеточку выпейте, помогает. Подарки готовы?

– В машине.

– Проверено?

– Четко, без изъянов. Блестит и полыхает – все, как любит шах.

Садчиков, улыбаясь, покачал головой. Ему были известны «возвышенный чувства» Керими к шаху, но ничего не попишешь, такова их работа – приказ партии и правительства. Сопровождать Садчикова должен был только Рустам Керими, и никто иной. А что касалось личных эмоций Рустама, то никому до этого, по большому счету, не должно было быть дела – эмоции необходимо, переводя с языка брани, прятать далеко внутрь себя.

«На дворе трава, на траве дрова» – обычно эту скороговорку Рустам проговаривал, когда сильно нервничал. Проговаривал не вслух, а так, про себя. Чтобы не выглядеть чересчур нервозным. Так он делал и сейчас, сидя в автомобиле советского посла на пути к дворцу Саадабад. Это расслабляло его и убивало время, мучительно тянувшееся, словно тягучая смола.

Он и не заметил, как автомобиль посольства подъехал к шахской резиденции.

* * *

В торжественных случаях Мохаммед всегда надевал свое парадное одеяние. Вот и сейчас он позировал перед зеркалом, важно приосанившись и поворачивая свое туловище влево и вправо. Всевозможные ордена и медали украшали его белоснежный военный мундир. Казалось, шах так и ищет повод, чтобы нацепить все блестящее и сверкающее на себя, полагая, что этим можно ослепить недругов, завидующих его венценосному великолепию. Об этом комплексе неполноценности, доставшемся ему из далекого детства, приближенные Пехлеви разумно умалчивали. Это был ни много ни мало комплекс несостоявшегося, несмотря на полученное военное образование, полководца. Сидя на игрушечном коне и размахивая деревянной шпагой, шах отдавал приказ оловянным солдатикам и тешил себя мыслью, что он великий стратег. Это был комплекс труса, чья главная битва заключалась в подавлении безоружного народа. Над головой Мохаммеда никогда не свистели пули, его «голубая» кровь не проливалась на полях сражений.

Попытки покушения на шаха и его окровавленный мундир, как результат одного из таких покушений, разумеется, в планы монарха не входили. Он не участвовал ни в одной военной кампании, которая могла указать на талант верховного главнокомандующего, его способность возглавлять армию и свой народ. Когда же его собственная безопасность ставилась под угрозу, он поступал в соответствии со своим внутренним «я» – просто давал деру. И делал это на протяжении всего своего правления неоднократно.

Теперь же он стоял, гордо приподняв орлиный нос, слушая, как посол страны, желавшей когда-то прибрать к рукам его северные провинции, с ублажающей улыбкой дарил казацкому отпрыску черные бриллианты.

«Нарядился, как новогодняя елка», – мысленно проскрипел Керими в паузе между синхронным переводом. Шах не читал его мыслей. Помощник посла был для него не более чем говорящим шкафом.

– Руководство Советского Союза, – произнес посол Садчиков, – желает вам счастья в вашем браке и просит принять в знак дружбы скромный подарок от имени нашего народа и лично товарища Сталина.

Шах многозначительно кивнул и, получив весьма «скромный подарок», произнес банальную речь, в которой сообщил, что всегда считал генералиссимуса Сталина и советский народ своими друзьями и добрыми соседями, надеясь, что это будет и впредь.

За все время встречи шах ни разу не удостоил Керими своим вниманием. Очевидное игнорирование высокопоставленного дипломата было еще одним камешком в груде комплексов неполноценности монарха поневоле.

Встреча, продемонстрировавшая во всей красе лицемерие и фальшь, была завершена. Советская делегация возвращалась к будням.

– Прямо не шах, а леденец нарядный, – усмехался Иван Садчиков, уже сидя в посольской машине.

– Еще бы. Великий шахиншах. Видали, сколько у него медалей? – поддерживал иронию посла его помощник. – Знать бы, за какие заслуги.

– Да какие у него могут быть заслуги, Рустам? Тщеславный недотепа, вот и все дела. Сдается мне, этот хиляк в мундире не дотянет до своего срока. Не по Сеньке шапка Мономаха, – со вздохом произнес Садчиков, не определив только точное время своего дипломатического пророчества.

Попав к себе в кабинет, Рустам снял с себя нарядный фрак и галстук-бабочку, сел в кресло и заснул минут на пятнадцать. Только так он мог приглушить приступы сильной головной боли, доставшейся ему лет десять назад… Толпа фанатичных иранцев разбила ему булыжником голову на одной из улиц Тегерана. То злополучное событие «увековечено» на его лице легким шрамом.

Глава 4

Тегеран. Март 1951

Молодой плотник Кахлил Тахмасиби находился в главном молитвенном зале тегеранской мечети.

Устланный коврами пол, сводчатые арки, расписанные айатами Корана стены мечети, свисающая из-под огромного купола яркая люстра – все гармонично материализовывалось в теорию о краткосрочности человеческого пребывания на земле. Кахлил стоял посреди этой гармонии, философски поглаживал свою густую бороду, и думы его были о вечности, что уносит душу ввысь – по той самой золотой нити, соединяющей люстру с куполом… Никаких излишеств в аскетическом убранстве мечети. Оно и понятно: ничто не должно отвлекать молящегося в стенах Дома Аллаха.

Совершив свой полуденный намаз, Кахлил оглядел стоящих рядом людей, читающих Коран. Царило идиллическое безмолвие, нарушаемое легким шепотом молящихся и чтецов. Делая легкие маячные движения – для лучшего запоминания, чтецы были погружены в священный текст. Во время таких погружений они могли запоминать по нескольку сур, состоящих из множества айатов.

Кахлил задержался в мечети не только для заучивания молитв и чтений священных стихов. Он ждал человека, который должен был несколькими незначительными фразами дать отсчет началу главной миссии его жизни. Лавры «мученика» Насера Фахрарая не давали покоя многим из тех, кто хотя бы в мыслях не пытался избавить землю Персии от жадных и подлых кяфиров. Более достойного места в истории своей страны они не находили. Не каждому дано быть сыном солдата-конвоира и стать шахом великой Персии, кто-то должен расчищать дорогу, а кто-то – ходить по ней, утверждая новый порядок справедливости и братства. Главное, чтобы хозяин не был чужаком…

Кахлил прошел к сводчатой арке в малолюдной части зала и стал ждать. Через пару минут, бесшумно ступая на ковер и слегка сгибая спину, в зал вошел человек в восточном халате и чалме, приблизительно такого же возраста, что и Тахмасиби. Раздавая почтительные поклоны по сторонам, он тоже направился к арке.

Молящиеся в мечети зачастую были знакомы и, завершив молитву, приветствовали вновь вошедших такими же вежливыми поклонами головы. Знакомства различались по степени взаимоотношений. Чаще знакомство было поверхностным – люди знали друг друга в лицо и не более, реже – по имени, еще реже – по роду занятий, а в отдельных случаях – по помыслам, как правило, тщательно скрываемым.

В каждую пятницу, когда в полдень мусульмане собирались на большую пятничную молитву, происходило еще одно новое знакомство. На одной из таких пятничных молитв и произошло знакомство Кахлила Тахмасиби и человека, приближающегося сейчас к нему мягким, кошачьим шагом и с легкой учтивой улыбкой на устах.

– Агайи передал тебе самые добрые пожелания, – полушепотом произнес он, не указав имени «агайи» в целях конспирации, но Тахмасиби знал, о ком идет речь.

– Благодарю, – прижав правую ладонь к груди, ответил Кахлил.

– Агайи выразил надежду, что все, что мы задумали, будет претворено в жизнь, и мы освободим страну от кяфиров, – голос снизошел ниже молитвенного шепота.

– Сколько человек? – так же шепотом спросил Тахмасиби.

– Четверо. Трое будут тебя прикрывать на случай, если…

– Никаких если, – перебил Тахмасиби. – Я не Насер Фахрарай. Провала не будет. Уж я-то прекрасно стреляю.

– Довожу до твоего сведения приказ агайи, – глаза собеседника Кахлила бегали по сторонам, пытаясь уловить чуткие уши врагов, но никого на расстоянии обычной слышимости не было. – Нас будет четверо. Трое будут ждать в толпе и наблюдать за твоими действиями. В конце все должны покончить собой. Ты не передумал?

– Нет. Я готов. Ради великой идеи.

– Прекрасно. Я тоже иду на это с чистой душой. Персия должна быть свободна от иностранной нечисти. Ни один гяур больше не будет отдавать приказы правоверным мусульманам. Крепись.

– До встречи в раю!

– До встречи в раю, брат!

Собеседники крепко пожали друг другу руки, и вошедший удалился так же тихо, чуть согнув спину, по-кошачьи семеня в сторону выхода из главного зала мечети.

Кахлил наблюдал, как нескольких молодых тегеранцев совершают новые рикаты в полуденном намазе, преклоняя колени и голову перед Аллахом. Его мысли пустились в хаотичный, безостановочный танец, с причудливыми формами и неизвестными ему ранее звуками, отдаленно напоминающими музыку.

Кахлилу не было страшно. Он ощущал вкус смерти как горьковато-сладкую смесь некой неведомой ему ранее пищи, которую вскармливали ему из невидимой большой тарелки. Кончиками пальцев он словно наяву нащупывал ее каемочку с орнаментом, вытесненные на ней узоры и острые края, готовые порезать его пальцы в кровь. Он чувствовал запах и вкус стряпни всей своей молодой физической плотью. Террорист вкушал пищу мученика, которой невозможно было насытиться.

Он готов был уже сейчас принести себя в жертву, но для исполнения мечты нужно было дождаться седьмого числа. Стоя на узорчатом ковре, он рисовал в своем воображении картины наслаждений после земной жизни, в которые он окунется. В раю Кахлил не хотел быть плотником. Агайи ему это обещал.

* * *

– Расступись!.. Дорогу!.. Не приближаться!.. – кричали телохранители Али Размара, рассекая толпу руками. Твердой офицерской походкой стройный, чуть худощавый генерал шел по расчищенному живому коридору. Он направлялся к главным вратам одной из центральных тегеранских мечетей. Шел спокойно, не ощущая тревог и потаенных страхов. Человек, прошедший сквозь горнило кровавых баталий, теряет ощущение скрытого инстинкта самосохранения в мирной жизни. А между тем именно этот инстинкт способен в неуловимый момент уберечь человека от рискованного шага, который может стать для него последним. Ангелы-хранители солдата, видимо, устав от свиста пуль, взрыва снарядов и запаха крови, в этот час были расслаблены… Равно как и телохранители премьер-министра, которые не заметили, как из толпы вдруг выскочил бородатый мужчина с пистолетом в руке.

Первая же пуля, пущенная из пистолета Тахмасиби, попала в затылок премьера, остальные две бессмысленно вошли в тело уже мертвого Размара. В отличие от Насера Фахрарая, террорист из вооруженной группировки «Федаины Ислама» был точен. Нужно ли говорить, что премьер-министр погиб на месте от первого же выстрела… Полицейский, пытавшийся схватить террориста, получил свою порцию свинца, но, к счастью для себя, был только ранен.

Тахмасиби уже почти приставил пистолет к виску, но выстрелить не успел. Те трое в толпе, убедившись, что цель достигнута, с религиозными выкриками вытащили кинжалы, желая вспороть себе животы, как самураи… Но и они тоже не успели.

Сценарий был живописным, с преобладанием красных тонов. Больше крови – чужой и своей. Здесь не один Кахлил Тахмасиби. В толпе – целая россыпь бесстрашных федаинов, готовых умереть за святое дело.

Агайи очень мудрый стратег. Он знает психологию толпы и тех, кто правит ею. Только так можно добиться желаемого. Путем запугивания кровью трусливой серой массы и ее предводителей, бравирующих своей мощью и непоколебимостью в мирное время, но поджимающих хвосты при виде реальной смерти.

Генерал Размара погиб как настоящий воин. Он достойно нес свое офицерское звание. Его мундир не будет выставлен в тегеранском музее или в офицерском клубе, но это мундир настоящего офицера – честного, благородного интеллектуала, генерала Гаджи Али Размара.

* * *

Радио в кабинете Керими было включено. Неожиданно прервалась лирическая персидская мелодия, и эфир заполнил встревоженный голос диктора: «Срочное сообщение правительства Ирана. Уважаемые сограждане, сегодня на премьер-министра нашей страны агайи Гаджи Али Размара было совершено покушение. Террорист, воспользовавшись большим скоплением людей, выстрелил в премьер-министра из пистолета. От полученных ран агайи Размара погиб на месте. Личность покушавшегося и его сообщников уточняется. В этот трагический для страны день мы приносим свои соболезнования родным и близким агайи Гаджи Али Размара, а также всему иранскому народу».

– Началось, – тяжело вздохнул Рустам, дослушав сообщение. – Вернее, все еще продолжается.

Рустам уважал погибшего генерала, считая его одним из светлых умов страны. Ему было искренне жаль генерала Размара, этого благородного человека из среды высшего офицерского состава иранской армии.

«Необходимо срочно доложить послу Садчикову и готовиться к похоронам премьер-министра» – в голове Керими замелькали разные мысли. В том числе мысль о возможной провокации во время прощания с премьером. Каждая из противоборствующих сил в Иране попытается использовать похороны Размара в свою пользу, устроив из трагедии яркое лицемерное представление. Было бы неприятно участвовать и лицезреть этот фарс.

Но деваться было некуда. Таковы были реалии его дипломатической работы.

* * *

– Не могли бы вы мне объяснить, Рустам, откуда у этой пестрой толпы в руках «Голубка» Пикассо? – посол Садчиков беспристрастно наблюдал, как многотысячная людская масса, принимавшая участие в похоронах Размара, скандировала коммунистические лозунги. Это был даже не вопрос, а вполне прозрачный намек на то, кто кукловодил этой многотысячной манифестацией.

– Разве она пестрая? – грустно усмехнулся Керими. – Мне она кажется безнадежно серой и убогой.

– Пестрота – в мыслях и в поступках, а не в одеянии. Никогда не думал, что у левых идей такие ярые приверженцы в Персии и что они так беспрепятственно будут шагать по центральным улицам столицы.

– Может, спросим у Грейди? – к месту спросил Керими.

Посол США стоял неподалеку, наблюдая за похоронами с таким же каменным выражением лица, как и у советского посла.

– Он шуток не понимает. Обидится еще, ноту протеста даст. Сейчас не к спеху, – Садчиков заметил в окружении официальных лиц огромный силуэт личного охранника Мохаммеда Реза. Шаха рядом не было, но верный пес должен быть на страже и, почуяв резкие посторонние запахи и звуки, срочно доносить хозяину.

– Кстати, Рустам, встреч больше не назначали? – Садчиков впервые повернулся лицом к своему помощнику. Вопрос был серьезный.

Керими понял, о ком идет речь, и отрицательно покачал головой. Он давно пытался встретиться взглядом с Мухтадиром Икрами, который, к сожалению, с точностью до наоборот старался от этого взгляда уходить. Икрами не имел понятия, кто такой Пикассо. Его работы вроде «Герника» и «Голубя мира» для казвинского сироты, ставшего волею судьбы приближенным к монаршему телу, были таким же дремучим лесом, как и большая политическая игра, которая разыгрывалась перед его носом.

Белая птица, плывущая в виде транспаранта над марширующей гудящей толпой, не вызывала в нем особых ассоциаций. В его кругозоре не было места произведению великого испанского художника. И потому он видел перед собой лишь вырезанного из картона голубя. А вот лозунги, что гудели у него в ушах, были понятны ему куда лучше. «Да здравствует коммунизм!», «Пусть живет вовеки наша великая Родина без англичан и американцев!», «Долой кровопийц, долой шаха!»… Эти лозунги вносили в его настроение много смуты, печали и злости.

– Да здравствует Ислам! Смерть гяурам! – орал в тюремной камере Кахлил Тахмасиби, вцепившись руками в железные прутья. Он раскрыл рот, будто пытался перекусить их зубами. Казалось, вот-вот он так и сделает, но дубинка надзирателя вовремя отрезвила его ударом по почкам.

Толпа словно слышала своего кумира: «Смерть гяурам!», «Свободу Кахлилу!» – десятки тысяч голосов подхватили лозунг. И уже земля дрожала под ногами. «Свободу Кахлилу!», «Смерть гяурам!»…

Садчиков был прав: серо-черная внешне, эта толпа была разношерстной по своей сути.

– Много бумаги вам предстоит исписать, Рустам, – заметил Садчиков, намекая на пространные отчеты агентуры, которая находилась в этой бушующей страстью толпе. Предупреждения агента «Блюмина» были приняты к сведению. По прошествии двух лет ценные донесения иранской резидентуры, состоявшей главной частью из «американцев» и «англичан», оказывали советской разведке колоссальную помощь. Как в среде «Туде», так и «Федаинов Ислама».

В эти лихие годы счет в Иране шел уже не на годы, а на месяцы, дни, часы и даже минуты.

Глава 5

– Мне казалось, что я о вас все знаю. Но в последнее время стал задумываться: а так ли это? Вполне возможно, в вашей биографии есть много чего интересного, что я мог бы упустить. Не хотите сами что-то добавить, Рустам? Мы соперники, но, думаю, все-таки не враги. Могу поклясться, все личное останется в пределах этой машины.

Икрами вел свой «мерседес», подаренный шахом, по ухабистой дороге. Он пригласил Рустама на чай, обещая преподнести небольшой сюрприз. Проигнорировать это приглашение Керими не мог. В свете последних событий каждая мельчайшая крупица информации оценивалась на вес золота. Временами даже закоренелые противники пожинают плоды успешного сотрудничества. Вычислить шаги врага намного легче, чем действия предателя в собственном стане. Поэтому такие встречи, хоть и были редки, все же имели место. Во время таких нечастых встреч каждая из сторон вымывала свои гранулы золота в мутном иле.

Март возвестил о себе началом бурных событий. Прогнозы советского дипломата двухлетней давности относительно новых политических убийств стали сбываться. Список высокопоставленных жертв не остановился на премьер-министре Али Размара. После него был убит министр образования… Не говоря уже о десятках потерь рядовых людей, как на улицах, так и в тюрьмах шаха. Ситуация накалялась и пока не достигла своего пика, как бы нелепо это ни звучало. Март еще только распускал почки…

– Вы не похожи на человека, который пускает слезу, выслушивая грустные истории на вечере воспоминаний, – Рустаму совсем не хотелось выворачиваться наизнанку перед полковником шахской охраны.

– Полноте, Рустам. В этом большом теле, – Икрами стукнул себя кулаком в грудь, – живет ребенок. Большой, наивный и честный ребенок. Многие считают меня грозным псом охраны, но я лишь верный хозяину офицер. А в жизни я не такой страшный и беспощадный. Поэтому вы можете раскрыть ваши маленькие тайны доброму джину-великану. Возможно, это поможет нам лучше понять друг друга.

– Понять в чем?

– В образе мышления шурави и иранца.

– Чтобы рассказать о себе что-то новое, неплохо бы знать, что же из старого вы знаете о Рустаме Керими. К тому же я не стопроцентный шурави, Мухтадир. Я тоже родился в Персии и рос здесь до десяти лет.

…Рустам смотрел в свое боковое стекло, наблюдая, как пробегает мимо дорога – как и сама жизнь… Ничтожными сантиметрами, метрами, превращаясь в километры до финишного конца. Как в песочных часах – по песчинкам и очень быстро…

– Этот факт вашей жизни мне известен, – потеребил усы Икрами. – Вашего покойного отца, да упокоится его душа в мире, я не знал, но слышал о нем много интересного. Все, кто был с ним знаком, называли его достойным человеком.

– И шах тоже? – Рустам круто развернул разговор.

– Мохаммед Реза не знал вашего отца, – глухо ответил полковник.

– Его отец тоже не знал Шафи Керими? А Сейид Зияддин? Все они не знали про марку «Толедате Керими»? Могу спорить, что у каждого из них в доме красовались ковры производства моего отца.

Полковник слегка закашлял. Не стоило затрагивать болезненную для Рустама тему. Это было ошибкой. Пришлось выпутываться.

– Знаю, как относится к вам принцесса Ашраф. Хозяин ее на дух не переносит, но эта девочка потягается в мужестве с сотней крепких мужиков, и ее благосклонность дорогого стоит.

– Вы владеете обо мне достаточно большим объемом информации, намного большим, чем известно самому Рустаму Керими. Лучше расскажите о себе, Мухтадир. Честное слово, я вас знаю в сто крат меньше, чем вы меня.

– А что рассказывать? – грустная трель коснулась голосовых связок полковника. – Детство вспоминать не хочется, хотя по ночам снятся несчастные лица родных братьев и сестер. Сколько их у меня, даже сам не помню. Но вам я попытаюсь что-нибудь наскрести из своего жалкого отрочества. Не знаю, чем вы меня обезоруживаете, но, похоже, не одна Ашраф видит в вас порядочного человека.

Икрами вздохнул, продолжая крепко держать руль автомобиля.

– Кем мы были?! Грязными, голодными оборвышами, выкинутыми жизнью и бедными родителями на произвол судьбы. Побирался каждый кто как мог. Не помню, сколько мне было, когда я шел по казвинскому базару, смотрел на ряды сочных фруктов, овощей, изюма, кураги, висячих туш молодой говядины и барашка. Запах свежеиспеченного хлеба до сих пор дразнит мои ноздри. Я был ужасно голоден. А был ли я когда-нибудь сытым? Сытый желудок был для меня чем-то вроде доброй сказки. Однажды вот эта, тогда еще детская рука непроизвольно потянулась к горячей лепешке. Я просто не мог удержаться. Голодный ребенок хотел есть… Но сильные руки схватили меня за ворот рубахи. «Красть грешно, сынок», – сказал мне незнакомец. Тогда он казался мне огромным, этот мужчина с толстым брюхом. «Есть хочу», – заскрипел я ему в ответ. Я не видел своих глаз, но его взгляда мне не забыть. Сильный был взгляд у этого человека, как и его руки. Черные, как уголь, глаза – не бегающие, как у хитреца. «Пойдем со мной», – сказал он мне. Мне было без разницы, убьет этот толстый человек меня или нет. Один из моих братьев, Мустафа, пропал к этому времени без вести. Мы о нем так больше ничего и не узнали. Жив он или нет, мне до сих пор не известно. Одним ребенком больше в семействе Икрами, одним меньше – какая разница?… Меньше ртов – больше сытых желудков. Поэтому я повиновался и пошел за ним. У него в руках был большой мешок. Он вытащил оттуда целую, не успевшую еще остыть лепешку и протянул мне. Я не стал дожидаться – жадно вцепился в лепешку своими зубами. Я знал: надо ее сожрать, пока этот добрый толстяк не передумал. Я жевал и жевал… Растягивал удовольствие. Вот это и есть наслаждение, Рустам. Это и есть счастье. Никакое золото, ни миллионы горошин бриллиантов, ни этот дорогой автомобиль никогда не смогут мне дать то ощущение счастья, когда твой желудок насыщается теплым, вкусным хлебом… Бриллианты не слопаешь, как ту вкусную лепешку. Чего гляди, застрянут в горле. Но халал-лепешка – никогда.

Мухтадир замолк. Тяжелое дыхание свидетельствовало, что воспоминания ему даются нелегко.

– И что дальше? – не смог далее выдерживать паузу Керими.

– Человека этого звали Джанетали, – продолжил полковник. – Дядя Джанетали. Он тренировал ребят зорханы. Поэтому у него и были такие крепкие руки. Не руки, а кувалды железные. Он взял меня под свою опеку. У него тоже была многодетная семья, но мне он частенько разрешал оставаться у него дома. Спал я на полу вместе с его сыновьями, ел вместе с ними. Не знаю, чем я ему приглянулся. Таких, как я, беспризорников бродило сотнями по улицам Ирана. Однако Всевышнему было угодно послать ангела в виде толстого Джанетали нечастному казвинскому мальчугану Мухтадиру.

Лицо советского дипломата по мере рассказа Икрами мрачнело примерно так же, как опускались сумерки над Тегераном. Детство Рустама, в отличие от рассказчика, было счастливым… Нынешние хозяева Ирана лишили его этого счастья. И после всего того, что случилось с ним, они хотят дружеского расположения к Пехлеви?! Черта с два.

– Я рос, становился сильнее, – голос полковника становился веселее. Его история входила в фазу радужных воспоминаний. Он даже слегка улыбнулся. – Мухтадир стал побеждать многих здоровенных ребят. Дядя Джанетали мной гордился. В Казвин стали приезжать борцы из других городов и даже из столицы. Были и проигрыши, но в большинстве случаев победителем становился я. Потом наступили счастливые двадцатые.

«Проклятые двадцатые», – сжав зубы, чуть не произнес Рустам.

– Реза-хан сверг Ахмед-шаха Каджар. Вот-вот он должен был надеть корону шаха. Персию ждала новая династия. Империи нужны были новые воины и верные люди. И Реза-хан начал посылать своих казаков для поиска нужных ребят, сильных, бесстрашных. Он формировал свою личную гвардию.

В один из светлых весенних дней к нам пожаловали люди в казацкой форме – папахи, кинжалы, пистолеты, нагайки. Все на красивых конях. С закрученными усами…

– Так вот у кого вы переняли моду носить пышные усы? – вклинил Рустам.

– Точно заметили, – захохотал Мухтадир. – Ну так вот: они выстроили нас, тогда еще молодых ребят, и стали присматриваться к каждому своим опытным глазом. Один из них, высокий, красивый офицер персидских казаков, подошел к дяде Джанетали. Беседовали они довольно долго. Мы не слышали их разговора, но, видно, диалог был душевный. Они громко смеялись, словно знали друг друга сто лет. Потом Джанетали подозвал меня и еще пятерых ребят зорханы: «Агайи Мохдавикия ищет хороших, крепких ребят для службы у агайи Реза-хана. Я предложил вас. Вы готовы принять это лестное предложение и направиться в Тегеран вместе с агайи Мохдавикия?» Мы, конечно же, слышали о бравом сартибе Реза-хане – нешуточное дело скинуть Каджар одной казачьей бригадой. Мне так не хотелось покидать дядю Джанетали, его зорхану и моих друзей… Но мой ангел-спаситель был мудрым человеком. Он сказал, что мужчина должен уметь смотреть не только на забор своего дома, но и далеко за его пределы, если хочет добиться большего, чем одни победы в зорхане. Скрепя сердце, я повиновался. В Тегеране нас, как и многих других молодых рекрутов из разных уголков Персии, представили Реза-хану. Мне вновь повезло. Судьба, отнявшая счастливое детство, щедро восполнила свои недочеты. Я понравился ему больше остальных парней. Он приблизил меня к себе, как когда-то приблизил меня к себе дядя Джанетали. Этот огромный казак любил своих солдат, а преданных оружию, силе и своему сартибу любил еще больше. Так рядом с ним и проходили мои годы в Тегеране. В 1925 году я воочию наблюдал рождение новой персидской династии. Сказка стала былью, Рустам. И я был не самым последним участником и творцом этой сказки. Вот так-то, земляк.

– Земляк? – удивился Керими.

– Ты же из Тебриза, а я из Казвина. Мы же оба северяне, Рустам.

– Я южанин, Мухтадир, – с грустью в голосе сказал советский дипломат, сын бывшего иранского промышленника.

– Вот мы и пришли к различию между шурави и иранцем, – ухмыльнулся Икрами, поворачивая машину круто влево по пыльной дороге.

Они приближались к месту назначения.

* * *

«Мерседес» Икрами подъехал к ветхому зданию с большим зеленым куполом, окруженному могучими стволами чинар и тополей. На фасаде черной краской было выведено персидское изречение: «Опоздал, но пришел как лев». Свет фар бил прямо на эту самую персидскую мудрость, написанную определенно не восточным каллиграфическим почерком. Корявые буквы не меняли сути. Легкая издевка мудрецов для молодых, которые имеют обыкновение опаздывать. Или же намек на долгожданный приход хозяина, которого все заждались и без появления которого невозможно ни одно достойное мероприятие. Пусть каждый выбирает сам, кто он – никчемное существо, опоздание которого ничего не решает, или властный правитель, почитаемый и ожидаемый всеми.

Открылась металлическая дверь. В проеме появилась фигура массивного человека с объемной «талией». Это был пожилой человек с седой бородой и мусульманским «чепчиком» на голове, в белой рубашке навыпуск поверх легких мятых брюк. Длинные четки с мелкими звеньями свисали с его правого запястья.

Заметив машину, этот широкопузый мужчина радостно улыбнулся, направляясь медвежьей походкой в сторону поздних гостей. Он шел, раскачиваясь по сторонам и все время сохраняя благодушное выражение лица. Рустам догадывался, кто бы это мог быть.

– Был бы ты лет на тридцать моложе, отхлестал бы я тебя плеткой, но ты сейчас занятой человек, и тебе простительно, – старик обнял своего ученика.

– Как же давно я тебя не видел, дядя Джанетали! – сиял от радостной встречи Икрами.

– Если время быстротечно, то, получается, не так давно, – философски заметил Джанетали.

– Разреши представить тебе моего дорогого гостя.

– Добро пожаловать в убежище старого Джанетали, сынок, – он пожал руку Рустаму, который почувствовал, насколько прав был Икрами, говоря о силище в руках этого человека, даже в столь преклонном возрасте.

– Простите, что беспокоим вас, почтенный…

– Никаких беспокойств, сынок. Ступайте вперед. Руки у меня не потеряли былой силы, но ноги не такие быстрые, как в молодости.

Гости вошли внутрь. Миновав небольшой коридор, они спустились по четырем ступенькам вниз. Уже у самого входа были слышны голоса атлетов, звучащие в унисон стуку тонбака и пению декламатора – муршида. Аромат восточных благовоний и горелых кустиков можжевельника заглушал витающий в этом многолюдном закрытом пространстве запах пота. По преданию, идущему с языческих времен, запах горелого можжевельника изгонял дьявола. Однако на практике он был обыкновенным антисептиком – дым его убивал болезнетворные вирусы.

Рустам слегка опешил, заслышав лирику муршида:

 
«Имей друзей поменьше,
Не расширяй их круг.
И помни: лучше близких
Вдали живущий друг».
 

Почему именно эти слова великого Омар Хайяма звучали сегодня в атлетическом зале? Восточная мудрость не бывает случайной, и каждому времени присущи свои изречения-знаки… Воистину, как найти хорошего друга в столь неспокойное время? Опору, которую не смоет волной революций, товарища, который не всадит нож в спину. По-видимому, здесь воспитывались не только силачи, но и дипломаты и философы.

Рустам не любил силовые единоборства и не посещал мероприятия, где собирались люди, помешанные на культе силы, где ценилось превосходство мышц над мозгами. В Азербайджане тоже существовали свои школы зорханы – бакинская, гянджинская, ордубадская, ширванская… Рустам был однажды случайным свидетелем таких единоборств в Баку. Очень схожие с тегеранскими ритуалы. Стуки сдвоенных барабанов гоша нагара и азербайджанского гобоя зурны разогревали борцов – раскачивающихся, припрыгивающих. Их оголенные по пояс тела блестели в лучах света. Одежда тоже была схожей – короткие брюки, украшенные вышивками с национальным орнаментом.

– Ну как, нравится? – Икрами уже успел переодеться. – Я сейчас покажу тебе, на что способен казвинский Мухтадир.

Перед Рустамом стоял крепкий, разменявший шестой десяток мужчина с нагроможденной грудой мышц. Небольшое брюшко не разбавляло общего впечатления о прекрасной физической форме полковника.

– О, вы похожи на льва, – рассмеялся Рустам, намекая на огромный волосяной покров, охватывающий не только грудь Икрами, но и плечи и даже спину.

– Я он и есть, – Мухтадир сильно стукнул кулаком себе в грудь и отшутился: – Жажду крови.

Полковник направился в зал, по ходу здороваясь со всеми знакомыми ему людьми. Их было немало. Сыновья Джанетали тоже тренировались здесь. Став влиятельным человеком в свите Пехлеви, Икрами привез своего учителя и его многодетную семью в Тегеран. Полковник предоставил ему такой же зал, как и в Казвине, даже лучше, и сам временами наведывался сюда, чтобы не забыть пары десятков приемов, которым учил его дядя Джанетали.

Рустам отошел в сторонку, стараясь не мешать тренировочному процессу и меньше бросаться в глаза, хотя все были настолько увлечены физическими нагрузками, что мало обращали внимания на гостя в неподходящей для борцовского зала одежде. Да уж, его строгий, цивильный костюм был явно не по случаю. Рустама звали на чай, а попал он в атлетический зал. Хороший сюрприз приготовил для него Икрами!..

Зал был двухъярусным. Внизу, в самом центре, похожем на цирковой манеж, разминались старшие по возрасту. Человек пять крутили огромные, с утонченными ручками продолговатые булавы под персидским названием мил. Вес их, как стало известно Рустаму позже, достигал порой двадцати пяти – сорока килограммов. Молодые разогревались в ряду повыше, не мешая взрослым и более опытным товарищам. Соблюдалась четкая иерархия. По краям стен стояли другие, экзотические для глаза иностранца атлетические орудия, а сами стены были украшены портретами знаменитых в прошлом борцов Персии. По слухам, многие тренировочные приспособления причудливой формы дошли до современных залов зорханы еще со времен Дария и Александра Македонского.

Икрами подключился к старшим товарищам. После небольшой разминки он схватил 25-килограммовую булаву и стал ее крутить, будто тростинку.

– Казвинский лев не утратил былой силы, – Джанетали подмигнул Рустаму. – У меня есть борцовские штаны для тебя. Не хочешь примерить?

– Мешать мастерам грех, почтенный Джанетали, – учтиво отказался Рустам.

– Тогда дядя Джанетали угостит тебя таким чаем, которого ты нигде и никогда в жизни не выпьешь, – старик грозно помахал указательным пальцем, словно он раскрывал тайну эликсира молодости.

– С удовольствием.

– Ступай за мной, – подмигнул гостю владелец зорханы.

* * *

Через открытую дверь небольшой комнаты Джанетали можно было наблюдать за происходящими в зале событиями, попивая ароматный чай с корицей.

– Корица помогает согревать живот, – пояснил старик. – Помни, если болит живот, добавляй в чай эту специю, и боль как рукой снимет. Не забывай мои советы, сынок. Мухтадир всегда им следовал, и видишь, кем он стал. Правая рука шаха – это тебе не шутка.

Рустам знал про целебные свойства корицы столько же, сколько о приближенных шаха, – без лишних преувеличений. Тем не менее, сделав глоток, он одобрительно закивал головой, дескать, да, чай что надо.

Неожиданно тонбак замолк, как и голос самого муршида. В зале воцарилось молчание.

– Затишье перед бурей, – заговорщицки шепнул старик.

Рустаму стало интересно. Он слегка приподнялся с табурета, наблюдая, как борцы отложили огромные булавы и, скрестив ноги, стали медитировать. Через пять минут абсолютного безмолвия вновь зазвучала трель муршида. На этот раз без стуков тонбака. Это была не песня и не лирика Омар Хайяма. Декламатор тихим голосом исполнял молитву, которую так же тихо повторяли атлеты. Потом муршид вскрикнул: «Аллаху Акбар». Борцы громко повторили слова и встали на ноги. Началось главное – борьба.

Икрами здесь знали и почитали. Ему дали право первому показать свое мастерство. В знак уважения более натренированные и молодые старались не усердствовать в схватке с полковником шахской охраны. И тем не менее, Рустама поражала физическая подготовка Икрами. Никакого тяжелого дыхания или признаков усталости. Он раскидывал соперников легко, с улыбкой на лице. На его теле был виден каждый узел напрягающихся мышц, словно это были корабельные канаты.

Наблюдая за Икрами, Рустам мысленно соглашался с тем, что говорил о себе сам полковник. В этом огромном, сильном теле действительно жил ребенок. Возможно, не тот казвинский оборвыш, но чистой души человек, сохранивший себя вопреки служебным предписаниям.

«Можно ненавидеть его хозяев, – размышлял Рустам, – но за свою преданность, которую не так легко встретить в шахском окружении, полковника Мухтадира Икрами можно и нужно уважать. Это не только верный друг, но и достойный соперник».

Единственное, что смущало Рустама в этой поездке, так это то, что он не знал, о чем писать в отчете послу Садчикову. Описание толкотни борцов и жонглирование булав в тесноватом спортивном зале вряд ли станет предметом пристального изучения главы диппредставительства. Никаких требований, просьб, обид и предостережений с противной стороны – Рустам не понимал, почему никто не пытается загнать его в рамки. Смутное время, черной тучей висящее над Тегераном, словно и не имело вовсе никакого отношения ко всему, что происходило в этой поездке. Рустам окрестил это «поездкой в воспоминания полковника Мухтадира Икрами», и не более.

Декламатор возобновил свое пение в такт громкому стуку тонбака:

 
«Окинь спокойно взором
Всех, кто сидит вокруг.
В ком видел ты опору,
Врага увидишь вдруг»…
 

Глава 6

– Если меня спросят о самых подлых существах, я с чистой душой скажу, что это англичане. Они зачинщики всех наших бед и несчастий. Они сеют раздор и вражду между нашими братьями, отцами и сыновьями. Они как вампиры пьют нашу кровь. Пьют не захлебываясь, так же как они выпивают нашу нефть, добытую тяжким трудом рабочих Ирана. Посмотрите, как ведут себя эти кяфиры на иранской земле, словно они хозяева этой страны! Они получают миллионы от иранской нефти, а нашим гражданам платят гроши, считая их людьми низшего сорта. Когда же прекратится этот англосакский грабеж многострадальной Персии? Когда же, наконец, возмущенный голос иранского народа будет услышан мировым сообществом, молча потворствующим бесчинствам англичан и их приспешников? Мы и дальше будем закрывать глаза на все это пиршество Иблиса? Ни в коем случае! Мы обязаны показать всем, кто является истинным хозяином Ирана, иначе…

– А разве англичане не хозяева иранской земли? – прервал пламенную речь Абдол Гасема Кашани один из депутатов иранского Меджлиса.

– Для меня существует один хозяин – Всемогущий Аллах. И придет время, народ Ирана с помощью великой силы Создателя скинет это английское ярмо с шеи нашего несчастного народа.

– И кто же тогда станет хозяевами иранской нефти?

– Что за глупый вопрос? – рассердился оратор.

– Вопрос действительно глупый, – послышался голос другого депутата. – Все ведь ясно: иранской нефтью будет владеть мулла Кашани и его «Федаины Ислама».

– Не смейте со мной разговаривать подобным образом.

– Не надо бояться правды, агайи Кашани.

– Такие продажные лизоблюды и привели на иранскую землю англичан.

– Как только вы завладеете иранской нефтью, вы спокойно перестреляете всех ваших врагов, так же как приказали застрелить Размара. Или вы считаете, что все слепы, глухи и не понимают, что происходит вокруг?

«Федаины Ислама» имели свои вооруженные отряды, ставя себе целью физическое устранение всех, кто, по их мнению, предавал интересы Ирана в угоду иностранным капиталистам. Аятолла Кашани имел тесные связи с «Федаинами Ислама» и их лидером Навабом Сафави, хотя открыто не признавал этого, что было вполне объяснимо. Министр образования, декан юридического факультета Тегеранского университета Абдул Хамид Зангенех был также в числе ярых противников национализации Англо-Иранской Нефтяной Компании (АИНК), после чего вслед за премьер-министром Размара пал очередной жертвой подручных террористов Наваба Сафави.

– Я не буду отвечать на клевету.

– Какой пафос!

Зал Меджлиса забурлил в несмолкаемом волнении. Несмотря на редкие замечания в адрес муллы Кашани, сделанные личными его недругами, многие в стенах иранского Меджлиса и за его пределами разделяли антианглийские взгляды. У самого аятоллы были личные счеты как с британцами, так и с шурави. Именно после ввода англо-советских войск в Иран духовный лидер шиитов Ирана был изгнан из своей Родины за пропаганду ксенофобии и национализма. Он не прекращал своей антианглийской и антикоммунистической деятельности за пределами Ирана. После суровых лет изгнаний его чувства ненависти к иноземцам не схлынули, а увеличились стократ. Изгнать британцев любой ценой и не подпускать к власти «Туде» было главным смыслом жизни аятоллы. Как и заиметь личный доступ к иранской нефти.

Мохаммед Мосаддык встретился взглядом с Абдол Гасемом Кашани, дав ему понять, что настало его время выступить. Мосаддык возглавлял партию Национального Фронта. Он был прекрасным оратором, артистичным политиком, способным завораживать публику своими «кудрявыми» речами, неожиданными экспрессивными поступками, будь то припадок, обморок или истошные крики. Во время эмоциональных выступлений из его глаз нередко текли слезы. Никто не мог определить, когда эти чувства были искренними, а когда это была неподражаемая актерская игра. Мосаддык вырос в обеспеченной семье чиновника, являясь по материнской линии потомком династии Каджар, свергнутого в 1921 году Реза-шахом. Получив прекрасное образование в парижской Сорбонне, он сумел защитить докторскую диссертацию в Швейцарии. Различные годы он занимал министерские посты. Нередко Мосаддык критиковал Реза-шаха и, вполне естественно, попал в немилость Пехлеви. Неприязнь была взаимной и позднее закрепилась на наследственном уровне. Отношения с сыном Реза-шаха у Мосаддыка были тоже далеко не безоблачными.

Глава партии Национального Фронта прекрасно владел французским языком и был великолепным мастером политической игры. В отличие от радикального религиозного лидера Кашани и более умеренного европейца, покойного Размара, Мосаддык был примирительной фигурой для большинства депутатов Меджлиса. Народ, ожидающий важных решений на улицах Тегерана ранней весной 1951 года, тоже считал его своим. Устав от английской экономической тирании, люди ждали окончательной национализации главного богатства страны – Англо-Иранской Нефтяной Компании. Мосаддык это чувствовал, ощущая своим острым политическим чутьем, что настает его звездный час, который ни в коем случае нельзя упускать. Так не имеет права упускать раненую жертву изголодавшийся хищник. Мосаддык применит все свое искусство оратора и политического лицедейства, чтобы убедить принять Меджлис то решение, которое ждет от него простой иранский люд, а значит и он сам. Разделять участь Размара и других несогласных с национализацией АИНК для доктора философии Лозаннского университета было бы чересчур легкомысленно. Толпа сиюминутно требовала национализации. Какие последствия вызовет такое решение – это вопрос, не имеющий в сиюминутной политической конъюнктуре большого значения. И именно он, Мохаммед Мосаддык, добьется признания этой национализации, даже если ему завтра придется столкнуться лицом к лицу с мощной коалицией внешних сил. Это был несомненно умный, смелый, коварный игрок, способный обвести вокруг пальца даже таких матерых дипломатов-переговорщиков как англичане и американцы.

Вялым жестом Мосаддык восстановил тишину в зале и начал свою речь тихим голосом, который с каждым предложением набирал обороты, как снежная лавина увеличивает свою скорость, спускаясь с горных вершин к ее склонам, неся разрушения и завалы.

– Дорогие мои братья. Неужели мы собрались сюда для того, чтобы обливать друг друга грязью, клеветать, оскорблять своих коллег и самих себя? Опускаться до взаимных унижений, когда народ Ирана ждет от нас важных решений, которые дадут нашим гражданам надежду на достойное будущее, непростительно и преступно. Разве мало нам крови наших друзей? Сколько еще мы будем оплакивать смерть наших братьев и сестер, которые тысячами гибнут на улицах городов нашей страны только потому, что внешним врагам необходимы хаос и паника в Иране? Этим темным силам нужно бесконечное страдание иранского народа, беспорядки и гибель ни в чем не повинных людей. Потому что во время кровавого хаоса легче стащить то, что принадлежит этому гибнущему народу, выстрадавшему свое счастье. Счастье, которое так близко и осязаемо, но которое ему не дают испытать, всякий раз силой вырывая из рук. Неужели мы будем спокойно взирать на то, как иноземцы, унижающие и обирающие народ Ирана, безнаказанно набивают свои толстые кошельки? Этого вы хотите? – он прошелся взглядом по залу, терпеливо выжидая паузу. – Я жду вашего ответа, друзья. Говорите смелее. Будьте мужественны в эту историческую минуту.

– Нет, – загудели депутаты.

– Тогда что же мы обсуждаем уже несколько дней? Почему мы не придем к логическому заключению наших дебатов? Вы пришли сюда, чтобы использовать трибуну Меджлиса для выяснения личных отношений, вместо того чтобы решать судьбу народа? Не самое лучшее место и время для склок и взаимных обид. Может, кто-то боится высказаться против порабощения иранского народа? Пусть скажет честно. Мы не будем никого преследовать. Только те, кто поджимают хвосты, должны уйти и не мешать храбрым сынам Ирана отстаивать интересы своей Родины.

– Отличные слова! – крикнули однопартийцы Мосаддыка и их союзники.

– Пора ставить точку в этом затянувшемся нефтяном фарсе, – голос Мосаддыка звучал куда громче, чем в начале речи. – Иран сам должен владеть своими недрами и природными богатствами, щедро дарованными нам Всевышним во благо нашего народа. Мы не имеем права медлить, ибо каждая минута нашего промедления – это еще одна минута страданий рабочих, гнущих спину во благо иноземных пожирателей. Очнитесь от летаргического сна, друзья! Мы слишком долго и крепко спали. Так долго, что вор ворвался в наш дом. Он без стеснения крадет наше имущество, и самое удивительное, не торопится покидать чужое владение. Изгоним вора из нашего дома, дорогие братья! Изгоним дьявола из наших душ! Дьявола страха и лести перед наглыми грабителями Ирана, почуявшими себя хозяевами нашей страны.

Руки оратора затряслись, глаза заблестели от потока нахлынувшей влаги. Он четко видел и слышал, как ему аплодируют. Мосаддык стал медленно оседать под громкие рукоплескания депутатов Меджлиса. Заподозрить его в актерской игре было почти невозможно – настолько она была блестяще сыграна… Скачущее давление, конечно, частенько доставляло ему хлопот, но только не сейчас – это был не тот случай. Сегодня он прибегнул к трюку, как и во время других «представлений» желая подчеркнуть всю важность происходящего.

Кашани бросился на помощь поникшему союзнику, пока никого не было близко. Аятолла взял Мосаддыка за руку, пытаясь измерить его пульс, когда тот открыл глаза, хитро подмигнул Кашани, а затем снова прикрыл веки. Чтобы никто не заметил подвоха, Мосаддык тяжело задышал и затряс руками. Игра была настолько виртуозной, что даже мелкие капли пота выступили на лысой голове доктора.

Абдол Гасем Кашани понял, насколько надо быть осторожным, имея такого союзника-лиса в борьбе с внешним и внутренним врагом. Он задумчиво погладил свою бороду, понимая, что, и сам того не ведая, попал под чары великого актерского мастерства Мосаддыка. Вот как надо излагать свою мысль, чтобы даже твои недруги кричали: «Мосаддыка в премьеры!»…

Было неудивительно, что после такой речи не оставалось ничего другого, как принять закон о национализации АИНК. Народ на улицах Тегерана, услышав весть, постепенно собирался у здания Меджлиса, чтобы приветствовать своих бесстрашных героев, бросивших вызов самим британцам. «Мосаддыка в премьеры!» – скандировали люди, встречающие этого пожилого лысого мужчину с большим носом. Толпа взяла его на руки и понесла к машине.

Давление крови будущего премьер-министра Ирана было в норме. Самочувствие в целом напоминало приближающийся день весеннего равноденствия. На глазах у восторженной публики падать в обморок было уже не разумно. За слишком болезненным старцем могут не последовать…

* * *

Тегеран. Апрель 1951

Шах снова впал в уныние. События развивались не по тому сценарию, который предполагал Пехлеви. Нарастание бунтарской атмосферы в беднейших слоях иранского народа, постоянные покушения на лиц, придерживающихся проанглийских настроений, активность террористических группировок во главе с Навабом Сафави и фанатизм его федаинов, а главное – возрастающий престиж Мохаммеда Мосаддыка ввергали молодого монарха в отчаяние. Круг его соратников в такие моменты существенно сужался. Некоторые резко переметнулись в сторону Мосаддыка, набирающего с каждым новым днем больше политических очков, а кто-то просто не выдерживал накала обстановки. К тому же один из его доверенных людей должен был вскоре покинуть арену борьбы и заняться своим здоровьем.

– Вы оставляете меня? – сокрушался шах.

– Ваше Величество, на этот шаг я иду исключительно ради вашего же благополучия. – Гусейн Ала виновато разводил руками, хотя понимал, что сейчас он уже ничем не может помочь своему сюзерену. – В тяжелое время вам необходим здоровый премьер-министр, а не человек, у которого сердце висит на тонкой нити. Бесконечная тяжба за Азербайджан в ООН вконец подорвала мое здоровье, – Ала тяжело вздохнул. – Всякий раз, когда приходится подписывать какой-либо документ, я ощущаю, что мое сердце вот-вот тяжелым камнем упадет мне под ноги. Я очень ослаб.

– Сколько вам нужно времени, чтобы поправить здоровье?

– Это долгий процесс. Вначале мне нужно притупить память прошлого. Пять лет пролетели как один миг, но я как будто снова каждый день слышу голос Громыко. Куда бы я ни ходил, что бы ни делал, я ощущаю на себе его взгляд. Надо признать, у Громыко был грозный взгляд и сильный голос. Самое обидное: я пытаюсь очистить память, – Ала провел рукою по своему челу, – не получается.

– Мы же победили.

– Безусловно, шахиншах. Здоровье несчастного Гусейна Ала – ничтожно малая цена за эту великую победу.

Пост премьер-министра на короткий период с марта по апрель 1951 года занял именно Гусейн Ала. В 1946 году он являлся послом Ирана в США и постоянным представителем своей страны в ООН. Именно тогда разгорелась дипломатическая битва за Азербайджан между СССР и Ираном. Это был первый в истории ООН спорный вопрос. Здоровье иранского постпреда действительно пошатнулось после этих дипломатических дебатов. Врачи в США посоветовали ему на время отойти от дел и лететь в Аризону для тщательного обследования сердечнососудистой системы. Невооруженным глазом были видны последствия подорванного физического состояния премьер-министра. Серый костюм Ала гармонировал с болезненным цветом его лица. Дыхание было учащенным, словно ему постоянно не хватало воздуха.

– Выпейте, прошу вас, – шах указал на столик с белыми фарфоровыми чашками.

– Врачи рекомендуют воздержаться от кофе. Это будоражит и без того расшатанную нервную систему. Не могу уснуть без снотворного.

– Как я вас понимаю. Скоро у всего Ирана наступит период бессонных ночей.

– Мне кажется, что этот период уже начался давно, шахиншах.

– Да, вы правы, – закивал Мохаммед Реза. – Двухголовая гидра, почувствовав свою силу и безнаказанность, выползла из своего укрытия. Теперь медленно, но уверенно движется к трону Пехлеви. Она хочет сожрать меня, покончить с нашим родом и установить свои звериные законы.

Аллегория шаха ясно указывала, кого он имел в виду под двухголовой гидрой. Аятолла Кашани и Мохаммед Мосаддык рисовались в воображении шаха именно так – древней мифической змеей. В самых дальних уголках шахского дворца уже не шепчась обсуждали притязания политических союзников на лидерство всего иранского народа.

– У гидры, кажется, девять голов, шахиншах, – осмелился подсказать министр.

– Остальные головы подоспеют к пиршеству. И будут рвать с моего тела оставшиеся после звериной трапезы куски.

– Не все так просто, Ваше Величество, – закачал головой Ала. – Значит, надо создать такую ситуацию, при которой головы гидры стали бы пожирать друг друга, а не вашу плоть, иначе вместо одной отрубленной головы у нее будут вырастать новые. Надо лишь запастись терпением и нанести удар в подходящий момент. У каждой бестии есть своя смертельная точка.

– Безграничное терпение приводит к необратимым последствиям, – Пехлеви отвернулся, положив руку на спинку стула. – Мы можем опоздать.

– Время само будет вам подсказывать, как надо действовать дальше. Надо только прислушаться, что оно вам нашептывает, – Ала сделал небольшой полукруг в комнате, подойдя почти вплотную к Мохаммеду Реза, и внимательно посмотрел в лицо монарха. – Мы уступили СССР в 1941 году – и нас обвинили в предательстве. Вы же помните, как радовались русские, предвкушая, как Азербайджан отойдет под их юрисдикцию. Но спустя пять лет мы взяли убедительный реванш. Мы выждали, прислушались к зову времени – и победили. Можно проиграть одно сражение, но выиграть всю войну, шахиншах. Поверьте моему опыту, что так будет и сейчас. Наступит тот момент, когда вы расправитесь со всеми своими врагами, потому что обстоятельства сами подведут вас к этому. Время лучший лекарь и самый мудрый советчик.

Мохаммед Реза устало закрыл лицо руками и после недолгого молчания обратился к мудрому собеседнику.

– Поправляйте свое здоровье и возвращайтесь на Родину. Рядом с Пехлеви для вас всегда найдется достойное место. Слово шаха.

Гусейн Ала склонил голову, после чего Мохаммед Реза обнял на прощание одного из своих самых опытных дипломатов.

Шах тщетно искал лояльную фигуру на пост премьер-министра. Он даже готов был назначить на эту должность злейшего врага своего отца – Сейид Зияддина Табатабаи, полагая, что проанглийский премьер поможет ему одолеть общих противников в лице Мосаддыка и религиозных клерикалов. Однако Меджлис не принял кандидатуру Сейид Зияддина.

Наступала эра Мосаддыка, который и возглавил кабинет министров в конце апреля 1951 года.

Глава 7

Тегеран. Май 1951

По полученной информации, заслуживающей доверия, в стане союзников наметился разлад, который может способствовать созданию новых коалиционных сил, как в стенах Меджлиса, так и в окружении премьер-министра и самого шаха. Было бы уместно усилить работу с религиозными группировками, включая «Федаинов Ислама», учитывая, что их лидер Наваб Сафави объявил о своем разрыве с аятоллой Кашани и партией Национального Фронта. В подпольных собраниях Наваб Сафави открыто признается в своей непримиримости с новым правительством, угрожая очередной волной терактов по отношению лиц, предавших, на его взгляд, их общее дело по созданию теократического государства. Премьер сильно взволнован, на что указывает редкое его появление в местах массового скопления людей и увеличение численности его охраны. Угрозы Сафави касаются не только премьера и его окружения, но также близких родственников шаха. Принимая во внимание вышеуказанные факты, прогнозирую скорый арест Наваба Сафави, как самую неудобную фигуру для всех задействованных в противостоянии сторон, и вероятность его сдачи властям посредством передачи информации о его явках, месторасположении и передвижениях. Нашим людям в кругу «Федаинов Ислама» соблюдать крайнюю осторожность, так как в случае ареста самого лидера группировки могут пострадать и они, что может привести к раскрытию целого ряда агентурных связей. Помимо всего, необходимо в будущем внимательно следить за сообщениями о вероятном приемнике Сафави и при возможности установить с этим лицом тесный контакт. Не исключено расформирование «Федаинов Ислама» и разделение этой организации на многочисленные звенья, представляющие интересы не единого центра, а отдельных лиц. В период политического хаоса такие события могут оказаться вполне реальными. Для нашей тегеранской резидентуры этот расклад событий может иметь как положительные, так и отрицательные стороны. Сбор информации при таком положении дел значительно усложняется, и в плане ее получения, и в методах обработки. Однако количество завербованных лиц может увеличиться путем их внедрения в эти многочисленные отдельные звенья, которые будут нуждаться в дополнительных людских ресурсах.

Агент «Блюмин»

* * *

В тускло освещаемом керосиновыми лампами помещении трудно было разглядеть лица собравшихся. В своем мрачном одеянии, в одинаковых бородах и чалмах все они были похожи друг на друга.

Обычно для таких встреч выбирался ничем не примечательный дом в одном из неприметных тегеранских дворов, куда можно было незаметно попасть с продолговатых, узких улочек. Так и теперь – «федаины» собрались в конспиративном доме одного из членов группировки, в комнате с наглухо запирающимися дверями и окнами на крохотный дворик. Жилище – в подчеркнуто восточно-аскетическом стиле, со скудным домашним обиходом, без лишнего нагромождения мебели и утвари. Разве что напольные подушки мутекке в дальнем углу комнаты скрашивали ощущение пустоты. Там же стояли и синие лампы со стеклянным продолговатым абажуром, пускающие в потолок легкий темный дымок, наполненный запахом керосина.

Наваб Сафави сидел на иранском ковре ручной работы, скрестив ноги. Человек пятнадцать его последователей, среди которых были и агенты советской разведки, так же скрестив ноги, сидели напротив и внимали словам наставника. Им не было никакого дела ни до качества ковров, на которых они расположились, ни до символики их узоров, ни до того, что это были за школы ковроткачества… Сафави и его собратья явились сюда для более масштабных целей, нежели для любования редкостной красоты ковров – произведений искусных иранских мастеров. Между тем как ковры были чуть ли не единственной ценностью в доме «федаина». Был бы здесь Рустам Керими, уж он-то прочел бы им лекцию о культуре, истории и технике древнего восточного ковроткачества.

Однако помощника советского посла здесь не было, но пару осведомителей посольства СССР и советской разведки присутствовали. Все они внимательно слушали инструктаж основателя «Федаинов Ислама», переживающего один из самых сложных и опасных периодов своей жизни. Он чувствовал слежку, как чувствует травлю загнанный охотниками волк. Мысли о скорой поимке одолевали его, но он старался не показывать товарищам своего страха, который испытывал, даже когда находился вдали от шумных улиц.

– С каждым новым днем нам становится сложнее претворять в жизнь наши святые замыслы, – Сафави говорил тихо. – Люди, которые клялись нам в дружбе, достигнув высоких политических постов, отвернулись от нас. Для них главное не идея всеобщего братства мусульман Ирана, а жажда власти, посредством которой они будут порабощать свой народ так же, как его порабощают проклятые гяуры-англичане. Это клятвопреступники, и наш святой долг остановить их. Многих наших братьев арестовали, некоторые пали от рук шахской своры. Наше требование освободить Кахлила Тахмасиби не находит достойного ответа, и наш брат все еще в неволе. Ежеминутно мы сами ходим по тонкой веревке, отделяющей нас от черной пропасти. Но мы не должны сдаваться, иначе вся проделанная нами работа обратится в прах.

– Вчера убили моего брата, – с грустью произнес парень лет двадцати, сидящий рядом с лидером «федаинов».

– Знаю, Абдулла, – Сафави положил руку на плечо соратника. – Он святой мученик, и его место в раю. Многих из нас ждет та же участь – быть погибшим за великую идею, которая превознесет нас в рай.

– Если всех нас перестреляют или арестуют, как мы сможем осуществить наши планы? – спросил другой «федаин».

– Не так-то просто им удастся нас запугать, – встрепенулся Сафави. – Это они нас боятся! Посмотрите, как затрясся Мосаддык. Он закрылся в Меджлисе и не появляется на людях. Боится повторить судьбу Размара и Зангенеха. Они все нас боятся, потому что мы – сила. Хвала Аллаху.

Сафави прочел молитву и продолжил:

– Собрал я вас сюда, чтобы определить наши новые цели.

– Мосаддык? – спросил Абдулла.

– Не только. Все, кто отступил от святой идеи, ответят за свое предательство.

– Назови имена, Наваб, – потребовал Абдулла.

– Они вам известны, братья. Мосаддык, Кашани, шах и его приспешники. Англичане, включая работников посольств и сотрудников Англо-Иранской Нефтяной Компании, – хриплым голосом перечислял Сафави, вспомнив свои трудные дни на нефтезаводе в Абадане. – Не забудьте про шурави, которые жаждут получить свободные после англичан жирные куски иранской экономики.

– А что, если мы не сможем провести такую масштабную акцию? – потеря старшего брата немного отрезвила «федаина» Абдуллу, он уже не так слепо доверял своему лидеру. – Мы и так несем потери. А новые убийства только озлобят власти. Народ следует за Мосаддыком. Он обещал прогнать англичан…

– Ты не хочешь отомстить за брата, Абдулла? – Сафави еле уловимой ноткой угрозы в голосе перебил товарища по оружию.

– Я не хочу новых смертей, Наваб. Десятки наших ребят гибнут на улицах или гниют в застенках шаха, но ничего не изменилось.

– Великую цель невозможно достичь сразу и без потерь, брат мой. И если б не такие бесстрашные воины как Кахлил, разве принял бы Меджлис закон о национализации нефтяной компании? Не это ли свидетельство нашей успешной деятельности? – Сафави хитро посмотрел на Абдуллу и спросил: – Может, ты испугался? Я думал, смерть брата озлобит тебя против кяфиров, а ты, наоборот, превратился из смелого воина в трусливого червя.

– Не смей со мной так разговаривать, Наваб, – вспыхнул Абдулла, резко встав на ноги. «Федаин» тяжело дышал, в глазах отражались небольшие огоньки керосиновых ламп.

– Сядь, брат мой, – спокойно и без эмоций попросил Сафави.

Его голос, его манера убеждения производили на подчиненных магическое действие. Одной фразой или плавным жестом Наваб мог охладить пыл своих последователей или, напротив, зажечь в них огонь страстной борьбы против недругов «великой идеи». Он продолжал спокойно взирать исподлобья на стоящего над его головой товарища. Абдулле пришлось повиноваться. Он снова занял свое место рядом с Сафави, сжав ладонями голову.

– Нам нужны будут новые люди, Наваб, – вступил в разговор другой «федаин».

– Пополнение есть, Бахайи, – ответил Сафави. – Я сам привлек к работе еще восемь ребят из разных регионов Ирана. Я проверял их несколько месяцев. Они оказались надежными воинами. Имена называть пока не буду, но скоро вы о них узнаете. Нельзя позволить, чтобы в наши ряды втесались предатели.

Сафави прошелся по лицам окруживших его молодых террористов, словно пытался показать взглядом, что он знает обо всех их потаенных мыслях. Его взгляд красноречиво говорил одно: если кого-нибудь заподозрят в отступничестве, то с ним поступят так же, как и с другими предателями: его найдут на следующий день в сточной канаве или на окраине города с перерезанным горлом или пробитой головой.

– Я доверяю каждому из вас, братья мои. Знаю, что в этот нелегкий час вы не разомкнете ряды, и вместе мы отстоим идеалы нашей великой веры. Все предавшие интересы иранского народа разделят участь генерала Размара и ему подобных.

Сафави знал, что имеет на своих слушателей гипнотическое влияние. И собрания подобного рода были для молодых членов группировки дополнительной зарядкой «святыми идеями Сафави». Чтобы те не забывали о своих обязанностях. Их удел – подчиняться приказам, а не обсуждать их. Идеологов не бывает много. Указывающих верный путь намного меньше, чем простых исполнителей, окропляющих путь своей и чужой кровью. Может, поэтому труп «федаина» Абдуллы, который осмелился перечить Навабу Сафави, нашли на одной из окраин Тегерана через три дня после этого собрания.

Никто из собравшихся так и не узнал, кто всадил пулю в сердце Абдуллы. Оставалось лишь догадываться, были ли это полицейские или сподручные основателя «Федаинов Ислама»? Так или иначе, дни на свободе Наваба Сафави постепенно подходили к концу. Огненное кольцо сжималось вокруг загнанного волка. Всякая «великая идея» когда-нибудь да надоедает, если не приносит блага.

* * *

Тегеран. Июнь 1951

Полицейские, солдаты, сыщики в штатском патрулировали проспект имени Реза-шаха Пехлеви. Из полученных донесений различных источников им стало известно о возможном появлении Наваба Сафави в этой части города. Патрулирующие всматривались в лица прохожих мужчин, пытаясь разглядеть в них замаскированного возмутителя спокойствия. Вся иранская верхушка была напугана постоянными угрозами и терактами последователей Сафави. В карманах полицейских и сыщиков лежали фотографии основателя «Федаинов Ислама» и его единомышленников, подозреваемых в участии в группировке. Точными списками они не владели.

– Да нет, это не он, – сказал один из сыщиков, заприметивших на противоположной стороне проспекта мужчину средних лет с бородой и в чалме.

Три часа беспрерывного наблюдения за проходящими мимо гражданами прошли впустую. В жаркий день лучше бы наслаждаться сладким шербетом или горячим кофе, а не глотать городскую пыль в надежде распознать преступника. Но всем чертовски хотелось достать этого самого Сафави, чтобы избавить наконец себя от угроз лидера «федаинов» и нареканий начальства в неумении обезвредить наглого террориста. Да уж, сумел он настроить против себя основную массу иранской элиты.

Внимание сыщиков привлекла подозрительная особа в черной чадре, идущая в ряд с другими женщинами по внутреннему краю тротуара. Походка тяжелая, грубоватая, очень неуклюжая, да и спина, надо сказать, широковата для дамы. Было очевидно, что проходящая рядом с офицерами полиции «женщина» не привыкла надевать мусульманскую одежду. Между тем как во времена Пехлеви уже не существовало закона обязательного ношения религиозной одежды вне дома. Скорее наоборот, поощрялось ношение европейской одежды.

– Видишь ту высокую, в парандже? Давай за ней, – скомандовал сыщик, приспустив темные очки.

И в самом деле, местные женщины, как правило, не обладали высоким ростом. Да и походка показалась сыщику странноватой – «она» шла, обернувшись в чадру с ног до головы, не семеня мелкими шагами, как это делали другие, а широким шагом. Фигура явно выделялась из общей массы тегеранских женщин.

Подойти к женщине и попросить открыть лицо было не в традициях Востока. Однако выхода не было. Пока странная незнакомка не свернула за угол и не исчезла, как пустынный мираж, надо было действовать. «Женщина» заметила, как ней быстрым шагом приближаются двое мужчин в штатском. Она попыталась ускорить шаг, пока один из сыщиков не преградил ей дорогу, а другой встал с боку, продемонстрировав револьвер. «Незнакомка» прижалась к стене.

– Это не праздное любопытство, – обратился один из сыщиков. – Мы представляем охрану Его Величества и ищем опасного преступника. Вам придется показать лицо. Если вы не тот человек, за которого мы вас приняли, мы вас не задержим и вы спокойно продолжите свой путь. Откройте лицо, пожалуйста.

«Женщина» отшатнулась. Но молчала.

– Не испытывайте наше терпение, – сказал стоящий сбоку офицер, раздосадованный нежеланием «незнакомки» подчиниться приказу. – Покажите ваше лицо.

Офицер, стоящий лицом к «подозреваемой», вспомнил, как сдирали чадру с женщин во время Реза-шаха, и, более не дожидаясь разрешения, сам сорвал с ее головы черный платок.

– Все-таки мы тебя нашли! – радостно воскликнул сыщик, смотря на испуганное лицо мужчины, напялившего на себя чадру. – Женская одежда не к твоей бороде, Наваб Сафави.

Поимка лидера террористической группировки вызвала такую же бурю протеста, как и арест Кахлила Тахмасиби. Но над головами митингующих уже не парил «Голубь» Пикассо, хотя лозунги еще слышны были уходящим эхом. На этот раз заинтересованных в освобождении Сафави было гораздо меньше, чем в освобождении его сподвижника, убившего премьера Али Размара. Многие из тех, кого Сафави считал своими союзниками и сподвижниками, вздохнули с облегчением. Из мест заключения ему сложнее будет посылать «черную метку» тем, в ком он разочаровался. Не внимая требованиям протестующих, через четыре года после поимки на проспекте Реза-шаха Пехлеви основатель и идейный руководитель «Федаинов Ислама» был расстрелян.

Последователи «великой идеи Сафави», однако, еще долгое время держали в напряжении высших иранских чиновников.

Глава 8

Баку. Июнь 1937

Автобус стоял возле университета, дожидаясь студентов и лектора. Предстояла экскурсия в загород Баку, в поселок Сураханы. Шофер в белой летней кепке с папироской во рту усиленно вытирал лобовое стекло автобуса, временами отмахиваясь от назойливой мошкары. Он поглядывал то на часы, то в сторону здания университета, нервно дожидаясь группу Рустама Керими. Было жарковато, отчего ожидание казалось еще более утомительным и нудным.

В самом начале недели Рустам предупредил студентов, что пятничный урок древнего восточного искусства пройдет, что называется, в естественных условиях, рядом с наглядным историческим экспонатом – сураханским храмом огнепоклонников «Атешгях». Последние дни перед экзаменами Керими решил посвятить частым экскурсиям по местам древнего зодчества. На примере многочисленных памятников культуры, рассыпанных по всему апшеронскому полуострову, лектор объяснял студентам историю религий Востока, систему архитектуры, планирование древних городов, демонстрировал работы ремесленников и мастеров, оставивших в наследство потомкам огромное количество бесценных предметов, по которым бесконечно долго можно было изучать технику и смысл древневосточного искусства. Студенты любили предмет, который так искусно и профессионально преподавал им молодой лектор.

– Рустам, нам еще семьдесят километров пахать туда и обратно, если не больше. Побыстрей бы, – развел руками водитель, когда группа молодых ребят во главе с Керими приблизилась, наконец, к автобусу.

– Мы как раз вовремя. Все как договаривались – без четверти двенадцать.

– Мне к четырем обратно в город надо.

– Если будешь болтать, тогда точно не успеешь, – рассердился наглости водителя Рустам. – Залезайте в автобус, ребята.

Шофер что-то недовольно буркнул в ответ, выбросил окурок, снял кепку, вытерев ею вспотевшее лицо, и завел мотор.

Автобус рванул с места, и мысли Рустама поплыли в обратном направлении, вызывая в памяти первые годы в бакинской школе, когда он, совсем ребенком, не зная русского языка, с упорством, заложенным в его генах, постигал азы русской грамматики и литературы. Самое сложное было понять, о чем говорят учителя. Знай он русский язык, он схватывал бы все налету. Но это случилось не раньше потраченного, как ему казалось, лишнего года дополнительных занятий…

* * *

Баку. Сентябрь 1921

Елизавета Мальшевска была учителем истории в классе Рустама Керими. Так сложилось, что после вынужденного побега из Ирана несколько месяцев тому назад отцу Рустама, Шафи Керими предстояло решить проблему дальнейшего образования десятилетнего мальчика. Было очень трудно привыкать к новой обстановке, к одноклассникам, учителям, иной системе взаимоотношений между людьми. Ведь в Иране он учился на фарси, а здесь школьное образование можно было получить только на тюркском* или русском. Отдельные горожане из числа имущих, пока еще не спрессованных советской властью, давали своим чадам образование за пределами Азербайджана либо отдавали их под попечительство немецких, французских гувернанток, вызывая учителей на дом. Данная форма образования отживала свои последние годы. Стальная хватка диктатуры пролетариата очень скоро задушит большинство купеческих и дворянских сословий республики. Тех, кто не сможет эмигрировать во Францию, Англию или Турцию, расстреляют или сошлют в Сибирь.

Одиннадцатая Красная Армия уже больше года как свергла законное демократическое правительство. Первое демократическое правительство мусульманского Востока. Большевизм шагал каменой поступью по городам и селам Азербайджана. По всему пространству огромной российской империи шла смертельная борьба между усиливающейся день ото дня кровавой идеологией большевиков и угасающими очагами сопротивления. А в 1922 году Азербайджан вошел в состав Советского Союза.

– Почему вы не хотите отдать мальчика в тюркскую школу? – немного удивилась Елизавета Мальшевска, узнав, что Шафи Керими настаивает на продолжении учебы сына исключительно на русском языке. – Здесь рядом прекрасное учебное заведение, где преподавание ведется на тюркском языке. Вам порекомендуют самый подходящий для вашего сына график учебы, чтобы он смог безболезненно привыкнуть к новой для него системе образования.

Мальшевска знала тюркский. Несмотря на то, что она говорила с сильным акцентом, мысли свои излагала вполне доходчиво и четко. Отец Рустама говорил с южно-азербайджанским акцентом выходцев из Ирана. Но собеседники с каждым новым словом понимали друг друга все лучше, осознавая степень ответственности перед десятилетним мальчиком.

– Нет, ханум. Рустам в совершенстве владеет тюркским и фарси. К сожалению, сам я не говорю по-русски, и мне будет сложно прививать ему этот язык. Только в постоянном общении он сможет выучить русский. Это очень важно, чтобы он выучил этот язык.

– Вы так считаете?

– Когда у человека есть выбор всего самого лучшего из различных культур и этносов, это обогащает его внутренний мир, расширяет рамки восприятия всего остального. Это лишь поначалу может показаться ему чуждым и неприемлемым. После он уже сам начнет проявлять интерес к новой культуре. Только вглядываясь в чужую душу и мысли, легко понять, кем на самом деле являешься ты сам.

Если бы Шафи Керими знал наставника полковника Мухтадира Икрами, то повторил бы его слова: «Если хочешь добиться чего-то в жизни, ты должен смотреть не только на забор своего дома, но далеко за его пределы».

– Понимаю вас, – голубые глаза Елизаветы Мальшевска с неподдельным уважением взирали на мудрого собеседника, но, повинуясь долгу учителя – предупредить о трудностях, с которым предстоит столкнуться его сыну, она продолжила: – Вы представляете, как будет сложно самому мальчику? Он потеряет минимум год, прежде чем его зачислят в один из классов. Элементарно, он не сможет понять новую программу без начального курса русского языка. Он не сможет читать кириллицу после арабского алфавита.

– Мы никуда не торопимся, Елизавета ханум, – не отступал Шафи Керими. – Тем более Рустам еще ребенок, и его мозг впитает все очень быстро. Не хочу хвалить собственного ребенка, но он весьма смышленый мальчик. К тому же он сызмальства должен знать, что успех в знаниях приходит только через труд.

Елизавета Мальшевска была представителем довольно многочисленной польской диаспоры, проживающей в Баку до прихода одиннадцатой Красной Армии. Они поддерживали свой язык, посещали католический костел св. Марии, построенный в 1909 году в Баку польским архитектором Плошко, сохраняли свои традиции, обогащая их традициями местными. Это было похоже на изысканное европейское блюдо, приправленное ароматными восточными специями.

– А почему вы хотите, чтобы Рустам попал именно в мой класс?

– Вас порекомендовали мне как прекрасного учителя и доброго человека.

– Ну, насчет доброты!.. – учитель истории сдержанно улыбнулась. – Сами ученики от меня плачут.

Женщина сомкнула ладони, раздумывая перед окончательным ответом. В ней сочеталась природная добросердечность, врожденное дворянское благородство и приобретенная тяжелыми жизненными условиями жесткость. Муж ее погиб во время Первой мировой войны, будучи офицером армии в царской России. Возможно, что гибель на полях сражений против германских войск оказалась для ее мужа достойным избавлением от унизительных большевистских репрессий и офицерских чисток в тридцатые годы двадцатого века. Она понимала, через какие трудности пришлось пройти этому сидящему напротив мужчине, а также его малолетнему сыну. Волею судьбы, пятилетним ребенком, выходцем из польского дворянского рода, она так же попала в необычный для нее восточный город. Может, этот факт сыграл не последнюю роль в принятии ею решения в пользу Рустама Керими. Мальчик был принят в класс Елизаветы Мальшевска.

Начинались суровые школьные будни малолетнего эмигранта из Ирана. Ему было страшно, ведь он не понимал по-русски ни слова. Правописание, спряжения, мнемоника, посредством которой учителя пытались объяснить Рустаму падежи русского языка, кружили юную, не по годам светлую голову.

– Кто, что? Дорога, – зазубривал Рустам. – Кого, чего? Дороги. Кому, чему? Дороги…

– Это дательный падеж, Рустам, – поправлял учитель русского языка и литературы. – Не «дороги», а «дороге».

«Какой трудный язык! – возмущался про себя мальчик. – Какая разница, «и» или «е». Все равно поймут… Дорога, дорога, дорога, – повторял он про себя вновь и вновь. – В конце «а» женского рода. Если будет «о», то получится «дорого». Совсем другое слово. Какой трудный язык, какая замысловатая грамматика! А еще ударения. «Дорога» – ударение на второй слог. А если ударение на последний слог, то получится «дорога». Как, например, в поговорке: «Дорога ложка к обеду». Какой сложный язык! – но тут же оговаривался: – Какой красивый язык! Он такой же красивый, как фарси и тюркский».

Лет через десять с половиной тюркский язык волевым решением «отца народов» Иосифа Сталина переименуют в азербайджанский, так же, как и название самого народа.

Через год усиленных занятий Рустам все понимал, мог спокойно изъясняться на новом ему языке, практически безошибочно писать диктанты и изложения. Еще через год его речь уже не отличалась от речи одноклассников, разве что явным акцентом, который постепенно сходил на нет, а к концу школы исчез полностью, выныривая в момент сильного эмоционального всплеска в виде слегка растянутых словесных окончаний.

* * *

Баку. Июнь 1937

Керими сидел за спиной водителя автобуса, молча наблюдая за пробегающими мимо улицами и зданиями. Многое изменилось с момента их переезда в Баку. Изменились дома, появились новые автомобили, грузовики. Изменился алфавит, в очередной раз, изменились названия улиц и площадей, изменилось название целой нации и ее языка. Изменились сами люди. Все вдруг как-то изменилось – резко и, самое страшное, безвозвратно. И эти изменения были далеко не в лучшую сторону. Это уже была другая страна, другая империя, только вместо короны – кирзовый сапог, вместо двуглавого орла – серп и молот.

Автобус проезжал мимо здания «Исмаилийе», созданного архитектором Плошко. Это было здание мусульманского благотворительного общества, а после вхождения республики в состав СССР его занимала Академия Наук Азербайджанской ССР. Изумительная смесь – венецианская готика и мусульманские стрельчатые арки! Словно гибрид различных культур. А лучше сказать – дитя, впитавшее в себя лучшие качества своих родителей. «Исмаилийе» и теперь поражает своим размахом, благородством, масштабной, но в тоже время утонченной красотой. Здание было воздвигнуто по заказу бакинского нефтяного магната Мусы Нагиева, в честь трагически погибшего сына Исмаила, на улице Николаевской, позднее переименованной в Коммунистическую.

Все изменилось и потеряло свой первозданный вид, а вместе с ним и смысл. Некогда Баку являлся центром смешения культур. Здесь обосновалась не только польская, но также русская, еврейская, немецкая диаспоры, включая представителей малочисленных народов. И каждая из этих диаспор и отдельных личностей были широко вовлечены в активную жизнь города. Никто не чувствовал себя ущемленным, будь то в языковом, культурном или религиозном плане.

Немцы тоже имели в Баку свой храм. Им очень хотелось построить здесь лютеранскую кирху, напоминающую кирху в колонии Еленедорф. Они получили ее в 1897 году. Она была построена по проекту архитектора Эйхлера, вдохновленного масштабами и формами церкви св. Елизаветы в Марбурге. Бакинские миллионеры Тагиев, Мухтаров, Нагиев, Асадуллаев и другие, сделавшие свое состояние в период нефтяного бума, внесли неоценимый вклад во внешний облик города. Баку был этого достоин. Ведь он был колыбелью не только первого демократического правительства, но и родиной первой музыкальной оперы мусульманского Востока. Состоятельные горожане вовлекали в строительство жилых домов, дворцов, мечетей, костелов, кирх, синагог лучших архитекторов Европы, таких как Плошко, Гославский, Эйхлер, Фон дер Нонне, Штерн, Гаджинский, Ахмедбеков. Даже общественные бани города, ощутившие на своих порталах и фасадах дыхание великих архитекторов, являлись произведениями искусства. Благодаря здоровому сотрудничеству больших денег и безграничного вкуса Баку стал жемчужиной Востока, вобрав в себя все самое лучшее из разных культур. Воздвигались чарующие своим великолепием здания, достававшиеся в наследство потомкам, которым пришлось доживать свой век в советское время, ютясь в коммуналках или домах «хрущевского» и «экспериментального» типа. Новые дома ничего общего с готикой или итальянским ренессансом, конечно же, не имели. Безвкусица и упрощенность прямоугольных коробок одержала верх над совершенством форм и изяществом, изуродовав лицо Баку на долгие годы, как навеки уродует оспа молодое, красивое лицо.

Недалеко от «Исмаилийе» находилось здание конторы Ротшильда, ставшее позднее офисом Прокуратуры республики на улице Полухина, ранее называемой Персидской. Чуть ниже, на той же Персидской улице, изящная, небесная французская готика воплотилась в здание Дворца Мухтарова, превратившегося позже во Дворец счастья молодоженов, или, более упрощенно, в обыкновенный советский ЗАГС. На углу Николаевской и Садовой взору открывалось здание летнего Общественного собрания, позднее ставшее филармонией им. Муслима Магомаева*, а напротив стоял особняк Дебура, «переквалифицировавшийся» в Музей искусств.

Были здания в Баку и в стиле модерн, как, например, жилой дом Кербелаи Исрафила Гаджиева по Шемахинской улице или доходный дом Мусы Нагиева на Молоканской. Как и многие другие жилые и коммерческие здания города, эти дома стали наглядным доказательством утонченного вкуса зодчих, выплеснувшись смесью различных архитектурных стилей и направлений.

– Как называлось это здание? – спросила студентка, обратившись к лектору.

– Это первый синематограф, назывался он «Феномен», – ответил Керими, когда автобус проезжал рядом с набережной бульвара. – Построен в 1910 году, еще за год до моего рождения в Персии.

Грустная улыбка коснулась губ Рустама. Синематограф же впоследствии радовал детей как Кукольный театр.

Надо понимать, что все это – не результат милой сказки, в которой некий добрый волшебник одним взмахом палочки создал все это великолепие дворцов и храмов. Нефтяной бум, который помог расцвести городу, имел и оборотную сторону. Восторгаясь красотой центральных бакинских зданий и скверов, нельзя не упомянуть о «Черном городе». Там, на окраине Баку, на более чем ста гектарах расположились нефтеперегонные, маслоочистительные, ангидридные заводы «Товарищества братьев Нобель». Там в поте лица, в условиях, далеких от готики и Ренессанса, трудились, жили и погибали рабочие и их семьи. Да-да, тот самый простой люд, без труда которого невозможно было создать все эти архитектурные шедевры «Белого города» конца XIX – начала XX веков. Только имена тысяч чернорабочих никто никогда не узнает. Они укладывались в короткой формулировке – трудовой рабочий класс. Граница между обоими городами – «Черным» и «Белым» – была не обозначена, но отличие было разительным. Географически «города» находились рядом, но по внешнему облику и своему содержанию были разнополюсными. Ну что ж, без первого невозможно существование второго… Невозможно же все время находиться в ночи без ожидания наступления утра, так же как без созерцания белого утра весьма трудно оценить волшебство черной ночи и ее сказочное безмолвие…

«Опять этот вечный дуализм зороастризма, – поймал себя на мысли Рустам. – Снова борьба черного и белого».

Несмотря на то, что уже почти тысячу лет Азербайджан жил в эпоху принесенного арабами Ислама, зороастризм так и не выкорчеван из сознания и подсознания его жителей, нет-нет проявляясь в обычаях, празднествах, ритуалах, привычках и образе мыслей.

Автобус подъезжал к селению Сураханы, где находился самый главный храм языческого зороастризма – храм огнепоклонников Атешгях.

* * *

История Атешгях уходила корнями в самую глубь далекого прошлого. Еще в четвертом веке до н. э. племена, населяющие полуостров Апшерон, на котором и расположен Баку, стали поклоняться огню, почитая его своей главной святыней. Проходили столетия, в течение которых Азербайджан неоднократно подвергался нападению неприятелей. После прихода арабов, считающих огнепоклонников главными врагами Ислама, а значит подлежащих изгнанию или уничтожению, храмы зороастрийцев опустели и пришли в упадок. Атешгях не был исключением. Однако позже его восстановили на средства индусских купцов.

Сам храм в том виде, в котором он предстал взорам студентов Керими, возник в XVII веке уже новой эры на месте уникального скопления природного газа, являясь главным святилищем зороастрийцев не только Азербайджана, но и других этносов Востока. Здесь жили огнепоклонники-индусы, персы, афганцы. С благородным усердием жрецы-индусы следили за храмом, сохраняя его священный огонь, не давая ему погаснуть. Но, к их великой печали, к концу XIX века в земной коре в районе местонахождения храма произошли изменения, приведшие к угасанию природного огня. Это было воспринято как божья кара, и последние жрецы покинули храм Атешгях. А ведь когда-то огонь безудержно вырывался в небо с высоты Центрального Алтаря*, наполняя сердца жрецов великим чувством благодарности богу Ахурамазде за столь великий и щедрый дар. Позже природный газ вновь дал о себе знать, выплеснувшись наружу, чтобы в очередной раз дать жизнь огню сураханского храма. Алтарь снова ожил. Ночью он напоминал картинку из доброй восточной сказки. Окутанный ночной прохладой и тишиной, храм своим светом озарял и согревал все вокруг. Он словно изгонял злых дэвов Ахримана, восстанавливая в своих владениях могущество Добра и Света и их главного покровителя Ахурамазды.

Завораживающая картина живого огня приковывала к себе внимание многих знаменитостей, не имеющих к язычеству никакого отношения. Атешгях посещали путешественники Афанасий Никитин, француз Виланд, немец Кенфер. Дмитрий Менделеев, будучи в Баку по нефтяным вопросам, подробно изучал сами здания огнепоклонников и почву, откуда выбивался природный газ. Своими впечатлениями от увиденного великий русский ученый-химик поделился в одной из своих многочисленных статей, пытаясь объяснить данный феномен с научной точки зрения и понять, почему Азербайджан называли Страной Огней. Художники Верещагин и Иванов черпали свое вдохновение от энергетики древних языческих святилищ. Александр Дюма во время своего кавказского турне посетил сураханский храм и был пленен и очарован его магнетизмом, материализованной историей древней религии, которую можно потрогать руками, ощутить тепло ее пламени, поразиться величию природной стихии.

Группа студентов Керими неторопливым шагом приближалась к середине святилища, молча взирая на каменное языческое строение, являющееся Центральным Алтарем, внутри которого несколько столетий подряд горел священный для зороастрийцев огонь. К сожалению, он снова временно угас. Как будто именно в этом месте происходила непримиримая борьба между Ахурамаздой и Ахриманом, склоняя чащу весов то в одну, то в другую сторону. Распространяя смерть и мрак по всей территории Азербайджана. Возможно, 1937 год был временем главного пиршества дэвов Ахримана и предстоял очень долгий период ожидания, прежде чем вновь одержат победу силы Добра и Света.

Немного давила тишина, словно над головами студентов парил дух умерших огнепоклонников, чьи кости давно сгнили в отведенных для языческого захоронения местах. По вере зороастрийцев, мертвых не хоронили и не кремировали, чтобы не осквернять священные для них стихии – Огонь, Воду, Землю и Воздух. Трупы оставляли в специальных сооружениях «дахме», чтобы их склевали грифы или же растерзали собаки, почитаемые огнепоклонниками как священные животные. У зороастрийцев не было почтения к умерщвленной человеческой плоти, так как по их вере мертвец – это не человек, а оскверненная материя, символ временной победы сил Зла и Мрака.

– Зороастризм возник в среде арийских племен, еще до завоевания ими плоскогорья Персии и Афганистана, – негромким, плавным голосом начал свою лекцию Керими. – Местом зарождения этой религии справедливо считается территория современного Ирана и, безусловно, Азербайджана, наглядное свидетельство коего факта перед вами, – рука Керими указывала на Центральный Алтарь.

Студенты взирали на четырехугольную ротонду главного храма, подойдя вплотную к одному из арочных входов.

– Это первая пророческая религия, известная человечеству, основателем которой является Заратуштра, или, как многие называют, Зороастр. Само учение Заратуштры нашло отражение в Гатах, древнейших частях священной книги зороастрийцев – Авесте. Согласно этим писаниям, Заратуштра получил от Ахурамазды наказ обновить религию.

– Ахурамазда – это бог? – спросил один из студентов.

– По учению Заратуштры, это единственный и вездесущий Бог добра, света, жизни и правды, – отвечал лектор. – Однако вместе с Ахурамаздой существует дух зла Ахриман, олицетворяющий зло, мрак и смерть. Итак, все, думаю, ясно: Доброе начало Ахурамазда против сил Зла Ахримана.

– Кем же тогда создан человек?

– Хороший вопрос, Надия, – Керими обрадовался пытливости молодой студентки, это был глубоко-философский вопрос, учитывая период, в котором они жили. – Человек создан Ахурамаздой, но он свободен в выборе между добром и злом, как каждый из нас. Мы своими мыслями и поступками должны бороться против Ахримана и его приспешников дэвов, если выбираем дорогу света, а не дорогу тьмы.

– Но зло так часто побеждает в нашей жизни, что очень трудно выбрать верную дорогу, – с грустью в глазах заметила Надия.

– По учению Заратуштры, главная и окончательная победа, без сомнения, останется за символом Добра и Света, – Керими стало немного страшновато от своих слов, как-никак на дворе 37-ой год. Время, где даже в отдаленных мифических образах можно найти много общего с реально существующими «божествами». При желании акценты можно расставить как угодно, и тогда уже судьба огнепоклонников в период арабского нашествия покажется для кого-то милой сказкой. Хорошо, что водитель остался в своем автобусе. Неизвестно, чем он подрабатывает в свободное от работы время. В кровавые 30-ые легче столкнуться с осведомителем НКВД, чем избежать его.

– Что стало с огнепоклонниками после нашествия арабов в Азербайджан?

– Многие из них покинули свои дома и направились в Индию. Их называли парсами – тех, кто не смог уехать, либо принял Ислам, либо погиб от мечей непрошеных гостей. История Бабека, который двадцать лет сражался против арабского халифата и разбил шесть его армий, яркий тому пример.

– Но Бабек в конце проиграл и был казнен, – заметила Надия.

– Да, к сожаленью, – согласился Керими. – В результате предательства он был схвачен воинами Афшина.

– Как это часто и происходит, – прошептала девушка.

– Пройдемте, я вам покажу келья, – лектор не понимал, чем были вызваны столь резкие вопросы Надии. Лучше сменить тему, а поговорить по душам можно будет потом. У него есть что сказать, когда вблизи не окажется лишних ушей.

* * *

Экскурсия завершилась, и автобус возвращался в город. Керими наблюдал, как Надия, раскрыв тетрадь, что-то в ней рисовала. Эта девушка отличалась от остальных студентов большим рвением к предмету и нестандартным образом мысли.

– Можно поинтересоваться, что вы рисуете? – Керими склонился над головой девушки.

– Абсолютно бессмысленные каракули, – ответила Надия. – Это не те узоры, которым вы нас учите.

– Если человек усердно рисует каракули, они не могут быть бессмысленными. Иногда из витиеватых узоров получаются смысловые ковровые рисунки. Главное, что вы сами видите – каракули или узоры…

– Как вы считаете, Рустам Шафиевич, если идея прекрасна, но подается уродливым способом, человек вправе ее не принять?

– Вы исходите из философии зороастризма?

– Исключительно из философии нашей жизни. Если мне не нравится дорога света, потому что слишком грубо мне ее навязывают, могу ли я принять дорогу тьмы?

– Вы думаете, что можете дойти до цели, блуждая в потемках?

– Мне кажется, что порой нужно прибегать к дороге тьмы, чтобы она вывела тебя к свету, так как именно в конце темного тоннеля виден яркий свет. Мы живем в период темного времени, Рустам Шафиевич, – девушка перестала рисовать и посмотрела в глаза лектора.

– Что с вами, Надия?

– Месяц назад арестовали моего соседа. Отца двоих детей. По обыкновенному доносу. Предъявили обвинения, что он служил в доме у миллионера Тагиева. Ему было тогда всего пятнадцать лет, но для тех, кто его арестовывал, это не имело никакого значения. Наверное, это те самые дэвы Ахримана, о которых вы нам сегодня рассказывали, только в человеческом облике.

У Керими бешено заколотилось сердце. Страх, как верный попутчик, не отпускал его даже в окружении своих студентов. Он бросил взгляд на водителя, который «засаливал» очередную папироску и, скорее всего, не слышал их диалога. Очень громко ревел мотор.

– Даже не знаю, что вам ответить, Надия.

– Ничего и не надо отвечать, Рустам Шафиевич. Я знаю, что вы никому ничего расскажете.

– Почему вы так решили? – в голосе Керими ощущалась плохо скрываемая тревога.

– Вы не похожи на дэвов Ахримана, – улыбнулась в ответ Надия.

Девушка опустила голову, вернувшись к выведению узоров. Теперь ее рисунки стали обретать более смысловой оттенок. Она рисовала каких-то чудищ – с уродливыми головами, руками, крыльями, страшными когтями и клювами, невообразимо большими глазами. В ее рисунках не было видно света в конце темной дороги. Такими она представляла себе последователей сил Тьмы и Зла, которые скоро посетят и дом Керими.

Глава 9

Июль. Тегеран 1951

События в Иране и вокруг него протекали так быстро и непредсказуемо, что трудно было предугадать, что готовит день грядущий основным игрокам ближневосточного покера. При всей искусности и опыте собравшихся за единым столом «картежников», никто из них не мог с полной уверенностью определить, сколько тузов и шестерок на руках у соперников и в каком они раскладе. Каждый мастерски проводил свой кон. Блеф не проходил, шулеров не наказывали, даже если ловили за руку. В политическом покере не бывает правил. Самое главное правило – это отсутствие правил или же право сильного на большую часть «свары». Чтобы выйти победителем из такой тряски, нужны профессионалы, которым хорошо знакомы психология и тактика противника, в особенности, когда игра проходит за чужими столами.

Кто как не Аверелл Гарриман мог возглавить переговоры с таким неудобным, скользким и очень сильным соперником, как Мохаммед Мосаддык? Спецпредставитель президента Рузвельта, посол США в СССР 1943–1946 годов, посол США в Великобритании в 1946 году, ныне помощник президента Трумэна по внешнеполитическим вопросам, Гарриман благодаря своему колоссальному опыту дипломата знал, с кем и на каком языке вести беседу. Он был не только прекрасным дипломатом, но весьма преуспевающим бизнесменом и великолепным переговорщиком. Он владел большим объемом необходимой информации, которую мог использовать во время своих встреч и с помощью которой добивался желаемого. Это помогало ему распутывать самые сложные головоломки и развязывать тугие узлы противоречий.

Гарриман собирался в очередной раз дать урок утонченной дипломатии восточным сатрапам. Об этом его попросил его близкий друг, госсекретарь США в администрации Трумэна Дин Ачесон. Только на этот раз задача у гения дипломатии почти тупиковая, если не сказать сюрреалистическая. Премьер Мосаддык не рафинированный молодой шах, которого легко запугать или обмануть, а умудренный опытом жестокой политической борьбы старик, сам способный давать неплохие уроки, невзирая на регалии оппонентов. Старик Моси – так называл его сам Гарриман. Ему придется столкнуться с ним не в кабинете офиса иранского премьер-министра, а в его спальне. Лежа на железной кровати, в полосатой пижаме, Мосаддык встречал и вел переговоры со многими делегациями, включая американскую. Моси создал себе образ болезненного старца. Каким бы комичным ни выглядел он для других, но для достижения результата можно переодеться и в старика с пижамой. Как говорили американские и английские дипломаты, очень трудно пережить, когда тебя дурит карикатура в пижаме. Это больше похоже на нелепицу, чем на серьезные дипломатические переговоры. Тем не менее выбора не оставалось. На кону большие деньги, политический престиж и угроза потери контроля за жизненно важным регионом Ближнего Востока.

* * *

Из дневника переводчика с французского языка Уилла Вальтера.

«Утром мне сообщили, что я должен сопровождать Аверелла Гарримана и Артура Леви в переговорах с премьером Мосаддыком в Тегеране. Мосаддык наотрез отказался общаться с американской делегацией на английском языке, предпочитая близкий ему французский. Это был очередной тактический ход премьера. На тот момент мне это показалось весьма странным желанием. Можно было бы вести переговоры и на фарси. Однако подоплека была в другом. Зная неприязнь англичан к французам, премьер-министр Ирана принял именно это решение. По сравнению с последующими действиями Мохаммеда Мосаддыка это покажется капризом человека, переживающего не первую молодость. Прихоть старого политика была принята во внимание без лишних разговоров.

Нас расселили в шахском дворце, а вечером мы отправились в дом Мосаддыка. Я был удивлен, когда нас проводили в его спальню. Мне никогда не приходилось быть участником столь нелепой дипломатической встречи. Мосаддык встретил нас стоя у своей кровати. Высокий, элегантный Гарриман и маленький пожилой мужчина в пижаме и домашних туфлях смотрелись нелепо в рамках серьезной встречи. Казалось, мы прибыли не на переговоры, а в госпиталь, чтобы навестить больного дедушку. Мосаддык улыбаясь приветствовал нас, после чего прилег на кровать, объяснив это постоянными головокружениями. Позже я узнал, что даже заседания своего кабинета он вел в таком несуразном виде. Нонсенс, воплощенный в реальность. Артур Леви сидел на стуле справа от Мосаддыка, недалеко от изголовья уселся Гарриман, временами нагибаясь вперед, чтобы сделать несколько дружеских похлопываний по плечу Мосаддыка. Мне пришлось сесть на пол, скрестив ноги, и, открыв блокнот, записывать в неудобном положении факира их разговор о будущем Англо-Иранской Нефтяной Компании и о взаимоотношениях правительства Ирана со своими американскими и английскими коллегами…

– Я был бы не против сотрудничества с англичанами, не будь они такими жадными, – удобно подложив руки под голову, заявил Мосаддык. – Они забывают, кто являются настоящими хозяевами нефти, которую они без зазрения совести выкачивают из наших недр.

– Всегда можно прийти к взаимовыгодному соглашению, – заметил Гарриман.

– Смотря что вы подразумеваете под словом «взаимовыгодное соглашение», мсье Гарриман. Девяносто процентов – англичанам, а десять – как собаке кость, несчастным иранцам, гнущим спину за гроши? Так?

– Есть другая система распределения выгоды, господин Мосаддык.

– Неужели поровну?

– Фифти-фифти, – кивнул американский дипломат. – С Саудовской Аравией было подписано такое соглашение, почему бы не заключить схожий контракт с Ираном? Думаю, англичане будут не против.

– Какое щедрое предложение! – с едкой иронией ответил Мосаддык. – Англичане будут не против! А вы спросили о том, будут ли согласны иранцы?

– Вы считаете равную долю несправедливым решением? – удивился глава делегации.

– Это иранская нефть, дорогой мсье Гарриман, а не колодцы Уильяма Фрейзера.

– Фрейзер временное лицо в компании, пусть даже первое. Относительно самой нефти, вы как никто лучше знаете, что ценность ее определяется не столько залежами, сколько ее переработкой, очищением, возможностью доставки на рынки сбыта. Британские геологи под нещадным палящим солнцем разрабатывали ваши месторождения углеводородов, чтобы создать целую отрасль, выгоду от которой получаете и вы. Англичане лучше других могут организовать промышленную инфраструктуру, и поэтому вполне справедливо рассчитывают на свою долю. Не обделяя, естественно, и хозяев земли.

– Странно, что они назначили Фрейзера на пост главы компании, – облокотившись о локоть, сказал Мосаддык. Ему было абсолютно безразлично, на что рассчитывают английские геологи и промышленники.

– Что же в этом странного?

– Фрейзер шотландец, а шотландцы ненавидят англичан не меньше, чем иранцы.

– Вот видите, даже шотландцы смогли ужиться с англичанами. Что мешает иранцам сделать то же самое? – сдержанно улыбнулся Гарриман. – Поверьте моему опыту посла, они не такие демонические, как, вероятно, показались вам с первой встречи. При всей чопорности, они готовы идти на уступки.

– От уступок англичан кровоточит земля, дорогой мой гость.

– Вы ставите целью избавить Иран от англичан, тем самым вредя самому Ирану.

– Возможно, я наживаю себе сильных врагов, но народ Ирана скажет мне за это спасибо, – лицо Мосаддыка исказилось в злой гримасе. – Я готов пожертвовать собой во имя своей Родины, мсье Гарриман.

– Почему вы, если уж так ненавидите англичан, позволили своему внуку получать образование в их стране, а, предположим, не во Франции, где учились сами?

– О, вы пытаетесь меня обезоружить? – хитро улыбнулся Мосаддык.

– Ни в коем случае, стараюсь говорить фактами.

– Смею заметить, я не люблю англичан, но не имею ничего против Англии.

Очередная уловка Мосаддыка заставила Гарримана прикрыть лицо руками и затрястись от смеха.

– Что вас так развеселило, дорогой гость? – так же заразительно смеясь, спросил премьер-министр. – Я не имею ничего против англичан, если они находятся в пределах своих островов, но когда они командуют в моей стране, это кажется мне несправедливым. А если честно, мне по душе Англия времен короля Генриха Второго, когда даже английские короли не говорили на английском. Громадная империя вскружила им головы, и они перестали трезво мыслить, полагая, что все человечество им чем-то обязано.

– Сейчас не двенадцатый век, господин премьер-министр. Мир изменился. Британской империи более не существует, остались лишь ее осколки. Взаимоотношения между странами стали гораздо сложней и жестче. Вам придется столкнуться с большими изменениями.

– Мы не боимся трудностей, если стоит вопрос о национальной гордости Ирана.

– От ваших действий страдаете не вы, лежа в теплой постели, – сдерживая эмоции, произнес Гарриман, – а иранская экономика, которая недосчитается миллионов от будущего английского эмбарго на вашу нефть. Рабочие лишатся своих мест на заводах и не смогут прокормить свои семьи. Какая польза от патриотических лозунгов, которые приводят к экономическому и политическому краху страны? Лучше стать гибче и дать согласие на сотрудничество, чем ввязывать страну в хаос, который охватит ее в результате безработицы и нищеты.

– Это шантаж? – глаза премьер-министра заблестели от кипящего внутри негодования, так как он прекрасно понимал, что в словах его собеседника кроется истина. Англия не будет спокойно взирать, как ее лишают лакомого куска, которая она выстрадала в ожесточенной битве с Советским Союзом и Германией.

– Я не представляю интересы нефтяной компании, мсье Мосаддык, чтобы заниматься шантажом. Не я буду блокировать ваши порты, а кто-то иной, наделенный большей властью и полномочиями. Более того, я стараюсь делать все возможное, чтобы избежать более серьезного конфликта между вами и правительством Великобритании, – Гарриман впервые обратился к премьеру на французский манер «мсье». – Нам, американцам, важно процветание и благоденствие Ирана. Мы не хотим, чтобы наши друзья и партнеры враждовали друг с другом, поставив под угрозу безопасность и благополучие целого региона. Если здесь разразится война, поверьте, кое-кто из ваших очень близких соседей воспользуется случаем для политического реванша. Вы же знаете, какой ценой досталась нам территориальная целостность Ирана.

– Я проголодался, – облизнулся Мосаддык. – А вы?

– С удовольствием воспользуемся вашим гостеприимством, – развел руками Гарриман, понимая, что им всем необходим небольшой тайм-аут: переговоры будут долгими и потреплют нервы.

Иногда, как нам казалось, удавалось убедить Мосаддыка в опрометчивости некоторых его действий и заявлений. Он соглашался с нами по многим пунктам, и это не могло нас не радовать. Мы с нетерпением ожидали конца этих очень странных переговоров. Но к сожаленью, старик в пижаме только водил нас за нос. Продолжать этот торг было бесполезно. Гарриман понял, что Мосаддык сам стал заложником своей антианглийской истерии. Он собственноручно зажег массы на борьбу с «захватчиками», чтобы на волне патриотизма прийти к власти, а малейшее отступление от намеченного пути искоренения английского присутствия будет воспринято иранским народом как предательство национальных интересов. Толпа восторженных сторонников Мосаддыка уже не станет носить его на руках. Она станет топтать его! Народу очень быстро надоедают кумиры, которые не могут выполнить свои обещания.

– Что вы читаете? – разжевывая бутерброд в своей постели, спросил меня Мосаддык.

– Это сказка, мсье, – спокойно ответил я. – «Алиса в стране чудес» и «Алиса в Зазеркалье».

– Вы увлекаетесь сказками? – рассмеялся он.

– Видите ли, ситуация, в которой мы оказались, очень далеко напоминает мне реальность. Поэтому я решил обратиться к творчеству Льюиса Кэрролла.

Оставалось только мысленно распределить роли. Кто будет, Мартовским Зайцем, Болванщиком, а кто Королевой или Чеширским котом. Аверелл Гарриман напоминал Белого Рыцаря, под песни которого плакали зверушки его леса, «а может и не плакали». Как опытный лингвист, себе я смиренно отвел роль Шалтая-Болтая.

– Сказка помогает вам ощутить реальность? – на лице Мосаддыка появилась издевательская ухмылка удивления. Мол, что от вас, американцев, ожидать, если вы реальность воспринимаете сквозь призму сказок и вымыслов.

– Хочу сравнить и оценить концовку, если она наступит, – объяснил я.

– Лучше почитайте восточные сказки, они намного поучительней и мудрей английских. Я подарю вам весьма интересную книжку, если после наших встреч у вас останется желание впредь обращаться к сказкам.

«За вашим авторством, – подумал я. – Кто может быть лучшим сказочником, чем непостижимый старик Моси?», но вслух произнес:

– Мерси.

Мосаддык имел прекрасное европейское образование и знал, что писатель Чарльз Доджсон, сочиняющий сказки под псевдонимом Льюис Кэрролл, был англичанином. А все, что связано с Англией и ее подданными, порочно и глупо.

Гарриман не понимал, о чем мы говорим. Мне казалось, что ему даже безразлична тема нашего разговора. Он пил кофе, сидя на том же стуле рядом с кроватью премьер-министра. Глаза его выдавали сильную усталость. Ему надоело участвовать в этих бессмысленных диспутах. Боже мой! он действительно похож на грустного Рыцаря из леса.

* * *

– Эти переговоры – пустая трата времени, Артур, – недовольно вертел головой Гарриман. – Мы не сможем прийти к какому бы то ни было положительному заключению. Дело не в цене на баррель или улучшении условий труда несчастных иранцев. У него одна цель – вытурить из страны англичан. На этом он делает свою политику. Это его лозунг, который приводит массы в восторг.

Аверелл Гарриман и Артур Леви обсуждали итоги своих ежедневных визитов в спальню Мосаддыка.

– Не он один все решает в этой стране, – вступил в разговор Артур Леви. – Кашани на данном этапе более важная фигура, чем сам премьер. Безусловно, Мосаддык не сможет объяснить своему народу, с чего это вдруг он снова побратался с англичанами, если даже у него возникнет такое желание. Что случается с иранскими политиками, если они раскрывают объятия иностранцам? Их или скидывают, или же убивают, как премьера Размара. Признаюсь, будь я на месте иранцев, я тоже не пылал бы любовью к Англии. Их методы политического воздействия давно устарели.

– Ты прав, Артур, с Мосаддыком можно договориться, если бы не головорезы Кашани. Он боится их как огня. Видал, сколько телохранителей его окружают? – Гарриман длинными шагами измерял кабинет. Скрестив руки на груди, он усиленно пытался найти приемлемый выход из этого запутанного иранского тупика. Наконец он остановился, размышляя вслух: – Религиозный фактор здесь всегда будет иметь первостепенное значение, ибо обуздать религиозно-фанатичное течение намного сложней, чем изгнать из страны иноземцев. Если я приехал сюда, то использую все возможные варианты, даже если вероятность успеха будет равна нулю.

Гарриман остановился, чтобы посмотреть на часы, стоящие в противоположном углу кабинета.

– Время не терпит, Артур. Мне надо поговорить с Кашани. Скажи ребятам, чтобы организовали встречу.

– Кашани намного упрямей, чем Мосаддык. Он не забыл годы своих скитаний на чужбине, по вине тех же самых англичан. Стоит ли убеждать людоеда не есть человеческого мяса?

– Мы испробуем все методы. Даже ужин с людоедом.

* * *

Они прогуливались по живописной аллее под трель соловья и легкий шелест тополей, сквозь пышную листву которых просачивались яркие лучи солнца. Было очень жарко. Гарриман снял пиджак и теперь придерживал его в полусогнутой руке. Абдол Гасем Кашани в своей традиционной одежде аятоллы, в длинном белом халате, черной чалме, с длинными четками на руках степенно перебирал их мелкие костяшки. Он терпеливо выслушивал доводы американского гостя о том, что надо усмирить ненависть по отношению к англичанам во благо своей стране. Проблема заключалась в том, что «благо» Ирана в понимании Гарримана разительно отличалось от понимания данного слова по отношению к его стране самого аятоллы Кашани. Его ненависть к англичанам и шурави была так велика, что самым большим благом для Ирана Кашани видел в отсутствии каких бы то ни было иностранцев на ее территории. Он не чувствовал повышения температуры воздуха, так как привык к жаре. Но прекрасно ощущал, как накалена политическая обстановка в стране, что не могло его не радовать. Он заряжался энергией протестных масс и их неукротимым намерением проучить проклятых гяуров.

Центр противостояния переместился в Абадан. Шла ожесточенная борьба между номинальными и реальными хозяевами крупнейшего нефтеперерабатывающего завода в мире. Ближний Восток снова был на грани катастрофы.

– Национализация компании только вредит вашей стране, Ваше Преосвященство, – Гарриман укорачивал привычные для себя шаги, чтобы не опережать более медлительного собеседника. – Обстановка ухудшается день ото дня. Зачем раскачивать корабль в штиль и искусственно вызывать шторм? Мы ведь все находимся на этом корабле, и если он пойдет ко дну, неизвестно, кто из нас останется в живых.

– Иранцы ближе к родным берегам, агайи Гарриман. Это их море. Думаю, они смогут доплыть до суши, а судьба других меня не интересует, – сдержанно улыбаясь, ответил Кашани.

– Может, не стоит испытывать судьбу и довериться опытному капитану, который поведет корабль по верному курсу?

– Почему капитан корабля обязательно должен быть англичанином, а матросы иранцами? Почему именно иранцам отведена роль исполнителя чужих команд, а не роль самого капитана на собственном корабле?

– Потому что англичане лучшие мореходы со времен Дрейка и Нельсона, – улыбнулся американский дипломат. – Они многому научат иранцев, после чего матросы, в один прекрасный день, сами станут капитанами.