Czytaj książkę: «Достичь вершины»

Часть первая
ИСПЫТАНИЕ

Когда поселится пришелец в земле вашей, не притесняйте его: пришелец, поселившийся у вас, да будет для вас то же, что туземец ваш; люби его, как себя; ибо и вы были пришельцами в земле Египетской. Я Господь, Бог ваш.

(Тора, Левит гл. 19, ст. 33–34)

 
Поистине, те, кто уверовал (в Коран),
И те, кто следует иудаизму,
И назореи, и сабеи,
Кто верует в Аллаха и Последний День
И (на земле) творит добро,
Найдут у Господа награду.
На них не ляжет страх,
Печаль не отягчит.
 

(Коран, сура 2 Аль Бакара, ст 62)

Глава 1

День близился к своему завершению, отсчитывая последние минуты солнечного света, бьющего косыми лучами по небесному своду, словно лазерный спецэффект на увеселительном мероприятии, окрашивая неплотные облака разнообразной конфигурации в немыслимые цвета и оттенки. Картина поражала воображение богатством красок и форм. Огромная, непостижимая небесная мозаика, созданная невидимой дланью Творца. Было холодно, что вовсе неудивительно: март на Средней Аляске не самый теплый период, даже если находится в последней фазе и скоро уступит законное место немногим более теплому апрелю.

Ави Гурвич любил Аляску, независимо от времени года, суток, обилия атмосферных осадков и иных стихийных проявлений природы. Каждую командировку в этот холодный и столь же притягательный своею красотою штат, он ждал с особым нетерпением, чтобы подготовить очередной очерк или статью для «Нешнл джеографик», где печатались его размышления о странах, городах, пустынях, горных цепях и океанах, которые он исколесил вдоль и поперек, за свои 53 года, насыщенной на события жизни.

Статьи сопровождались красочными снимками, и черно-белыми зарисовками. Большой любитель природы нередко выступал и в телевизионных программах компании, хотя все же больше предпочитал писать статьи, чем появляться на экранах. Тем не менее результатом был доволен не только он сам, но редакция журнала и телевизионное начальство. «Нешнл Джеографик» стабильно пополняла число своих читателей и зрителей благодаря экзотическим рассказам Гурвича. Вот и на этот раз за первые восемь дней исследователь успел запастись неплохим материалом для своего журнала.

Оранжевый диск делал последний вдох, перед тем как погрузится за горизонт, чтобы вновь вынырнуть на поверхность другой части света и дать начало новому дню поисков, находок, разочарований и обретенных надежд. Ави наслаждался закатом, слегка щурил глаза и непроизвольно улыбался. Отражение лучей небесного светила в витринах городских зданий не столь притягательно и романтично, как их отблеск на заснеженных вершинах гор и глади девственных озер.

Где-то вдалеке послышался звук горна, напоминающий хриплый голос самца оленя. Опытный слух мог отличить рев животного от незамысловатого инструмента, который часто использовали местные охотники. Кому взбрело в голову трубить в это время суток? Обычно это делается за час или два до захода солнца. Хотя звуки вовсе не мешают, даже наоборот, вносят разнообразие в оглушающую тишину, в которой он пребывал.

Ученый сидел на переносном стуле, уперев правую ногу в ствол вековой ели и скрестив на груди руки. Теплый пар дыхания вырывался на свободу, быстро скрываясь уже в темнеющих зарослях.

– Мистер Гурвич, мистер Гурвич, – послышался голос молодого провожатого, – вы скоро, мистер Гурвич? Темнеет, пора в дом.

Провожатый явно нервничал. Наступление сумерек сулило ничего хорошо, за исключением красивого заката.

– Я здесь Шеен, – крикнул в ответ профессор, помахав для убедительности рукой.

Шеен заметил в полумраке волнообразное движение темно-синий куртки, сливающейся с колючей хвойной растительностью. Со слухом у провожатого тоже не было проблем, а потому бодрый голос Ави с расстояния примерно в двадцать шагов должен был его успокоить. И все же, лучше заставить гостя войти в помещение. Мало ли что может произойти в такое позднее время. Аляска не всегда гостеприимна, особенно это касается ее четвероногих обитателей.

– Я прошу вас… – чуть запинаясь выговорил Шеен, – войдите в дом.

Он уже стоял рядом, временами судорожно озираясь по сторонам, будто ждал нападения на охраняемого им человека. Какой позор если с гостем случится что-то страшное. Как он сможет смотреть после этого в глаза сородичей? Лучше самому умереть.

– Почему ты так взволнован, Шеен? – спросил Гурвич. – Со мной все в порядке. К тому же здесь так тихо и спокойно, что слышен каждый шорох. В случае опасности я смогу добежать до дома.

На самом деле он вряд ли бы успел преодолеть и половину расстояния, если какой-нибудь хищник заинтересовался бы его персоной.

– У вас даже нет ружья, – справедливо заметил проводник.

– Зачем оно мне нужно, друг мой? – Ави потирал руки, чтобы согреть слегка размякшие мышцы. – Чему быть, того не избежать.

Шеен, молодой алеут, великолепно знал местность, так же как возможную опасность – резкий, скользкий спуск, неожиданный обрыв, случайное падение в бурный речной поток или нападение зверей, особенно знаменитого гризли. Всего того, что могло подстерегать неподготовленного человека в этих нелюдимых местах.

Гурвича сковывало постоянное присутствие его экзотичного бодигарда, и все же он прекрасно отдавал себе отчет, что без помощи провожатого ему не обойтись.

– Ладно, Шеен, – человек с большой земли неохотно встал с насиженного места, – ты меня убедил.

– Я успел сделать кое-какие заметки. Думаю, они мне пригодятся для моих работ в журнале, – он посмотрел на небо, словно выплывшее из доброй сказки темную шаль, бесконечной сыпью мерцающих звезд. – День прожит не зря.

– Можно и отдохнуть, сэр, – посоветовал Шеен.

– Это прекрасно, когда каждый день ты можешь назвать полезным, независимо, сколько тебе лет двадцать или девяносто. Я прав, друг мой?

Профессор часто называл своего собеседника «мой друг» или просто «друг», пытаясь создать между ними нормальные человеческие взаимоотношения. Не хотелось видеть в Шеене только охранника. Это больше мешало работе, чем помогало. Так считал Ави, которому, однако, так и не удалось убедить провожатого называть его по имени, без всяких многозначительных приставок. Слова «мистер» или «сэр» сильно въелись в мысли Шеена, и он то и дело вставлял их перед именем или фамилией профессора биологии.

– А какие изумительные снимки я сделал! Ты даже не представляешь! – хвалился ученый, раздвигая приставучие ветви елей. – Так близко к гризли я еще никогда не подходил.

– Они сейчас очень опасны, мистер Ави.

– Знаю, Шеен. К тому же это была самка с детенышами.

– Вам повезло, что она оказалась умной самкой. Они понимают, что встреча с человеком не принесет им никакой пользы. Медведица хотела защитить детенышей и нашла лучшее средство – убежать от человека подальше.

– Видимо, она была не голодна, иначе бы мне несдобровать, – Гурвич весело рассмеялся, поглаживая бородку, служащую дополнительной защитой от холодного ветра.

Они прошли еще несколько шагов по вытоптанной дорожке к небольшому деревянному домику, служащему им походным офисом и «пятизвездночным» отелем, одновременно. Лицо провожатого, как обычно, не выражало никаких эмоций, но его душа успокаивалась, обретая спокойствие с каждым шагом, приближающим их к спасительному убежищу. Еще один день его ответственности можно было назвать завершенным, хотя до полуночи достаточного времени. Дверь с ужасающим скрипом открылась, и двое вошли внутрь. Крохотный огонь в отведенном углублении не слишком отапливал две небольшие комнаты деревянного строения, а потому, помимо верхней одежды и головного убора, снимать ничего не рекомендовалось из-за опасности схватить пневмонию.

На круглом столе покоился нераскрытый лаптоп. Из-за отсутствия источника питания хозяин пользовался им нечасто и заносил в компьютер скомканную информацию обычно в последний день своего пребывания. К тому же он больше любил делать записи в тетради непосредственно с места событий, испещряя мелким почерком не одну страницу. Строчить приходилось только при дневном свете, так как электричества в лесном домике в глуши Аляски. не было, а портить глаза при свете керосиновой лампы не хотелось. Они ему были еще нужны.

Рядом с отдыхающим лаптопом находилась недопитая бутылка водки, заблаговременно припасенная Ави. Она служила ему как успокоительным средством после изнурительных походов по лесным массивам, скалам и иным местным достопримечательностям, а также источником внутреннего тепла.

– Ты не голоден, храбрый воин? – профессор снял куртку и налил в металлическую кружку содержимое бутылки.

– Нет, сэр – лицо провожатого было твердым и холодным, как льдины вершины Мак-Кинли.

– Ху…, -фыркнул Гурвич, опустошив залпом всю кружку.

– Вы кажется, немного устали, мистер Гурвич, – сквозь полумрак на профессора смотрела пара суженных глаз Шеена.

– Да…слегка, – покачал головой Ави, – но это приятная усталость друг мой. Усталость исполненного долга.

– У вас грустные глаза, сэр. Вы плохо себя чувствуете? – от внимательного Шеена не ускользало ничего. – Может быть, я могу вам чем-то помочь?

– Меня удивляет твоя способность видеть в темноте мои погрустневшие глаза. Как тебе это удается?

– Я обязан чувствовать человека, которого охраняю.

– Вот как, – закряхтел профессор. – Может, ты и прав. Возможно, это трудно скрыть даже во мраке сумерек…или же ты непревзойденный провожатый. Скорее всего, верно и то и другое.

Гурвич грустно улыбнулся и налил еще водки. Пил он медленно, ощущая как прожигает горло легкое, приятное тепло.

– Ху…Сколько тебе лет, Шеен?

– Двадцать один.

– Совсем еще мальчик. Пройдет лет десять и у тебя, наверное, будет своя семья.

– Я женат, мистер Гурвич.

– Женат? Неужели? – поднял брови профессор. – Какой ужас… Мы столько дней вместе, и я о тебе ничего не знаю. Работа отнимает все время. Обещаю к следующему приезду подготовить статью о твоем народе. И дети есть?

– Сын.

– Сын? Поразительно. – Ави снял перчатки и подышал на руки, согретым спиртом дыханием. – Думаю, он еще не совсем взрослый?

– Ему нет еще года, – все так же без мимики ответил Шеен.

– В вашем роду всегда так рано создают семьи?

– Как придется.

– Ты старше моей дочери всего на пять лет. И уже отец.

– У вас, кажется, тоже есть сын? Простите, но я видел вашу семейную фотографию рядом с кроватью.

– Точно, – Гурвич прошелся по комнате и сел на хрупкий стул с шатающимися ножками. – Скажи мне, Шеен, как долго ты не видел свою семью?

– Неделю, – сухо ответил провожатый, – с того момента пока я с вами.

– Скучаешь?

– Стараюсь про это не думать. – глаза провожатого смотрели на языки пламени.

– Напрасно, друг мой. Семья – это то, ради чего человек существует. Иначе теряется смысл самой жизни, – тело слегка согрелось и профессора стал одолевать сон, но он пытался отогнать его беседой. – Это здорово, что у тебя есть семья, которая ждет твоего возвращения.

– Я с вами согласен, мистер Гурвич.

– Я не видел свою жену и детей уже больше месяца. Может быть, поэтому я кажусь грустным? Кто знает?

– Почему бы вам тогда не вернуться домой? Зачем торчать здесь, в этих темных, лесных дебрях?

– Работа, парень, работа, – ущипнул себя за бородку Ави. – Без нее нормальный человек не способен качественно функционировать.

– Если вам когда-нибудь придется выбирать между семьей и работой…

– Не хочу даже думать про это, – перебил ученый. – И то и другое для меня очень важно. Я не смогу жить без этих двух составляющих моей жизни. Надеюсь, ты меня понял, Шеен?

– Думаю, что понял, – пламя стало набирать обороты, прибавляя освещения в темной комнате.

Профессор потер руки, чувствуя разницу между долгим пребыванием на холодном воздухе и несколькими минутами около спасительного огня.

– Кстати, как зовут твоего сына?

– Ленни.

– Ленни? Леонард?

– Да, Леонард, – кивнул Шеен. – Не хочу, чтобы он оставался здесь, на Аляске.

– Почему? – удивился Ави. – Чем тебя не устраивает родина предков?

– Он должен расти и развиваться, не отставая от темпа большой земли, – дальновидно размышлял алеут. – Может, он станет таким же хорошим ученым, как вы, или банковским служащим.

– Лучше банковским служащим, – Гурвич периодично давал щелчки опустевщей металлической кружке.

– Убивать китов и тюленей, обшивать их шкурами охотничьи лодки – это вчерашний день. Я не хотел бы для него такой однообразной жизни.

– Банковская жизнь намного скучнее, Шеен…Хотя это твое право отца, и то, что ты желаешь дать ему хорошее образование – это весьма похвально. Ты молодец, Шеен.

Честолюбие молодого папаши, самого не получившего сносного образования, приятно удивило профессора биологии. На самом деле, за целую неделю он не смог еще толком узнать своего провожатого.

– Хочется прилечь, – подумал вслух Гурвич.

Водка вместе с накопившейся усталостью делали свое дело. Сон незаметно подкрадывался к векам ученого. Его уютная спальня с деревянной кроватью находилась в смежной комнате. Она была больше самого ложа всего в два раза. Пару шагов – и можно упереться носом в бревенчатую стену. Но для профессора она сейчас была равносильна королевским апартаментам. Чего ему не хватало? Лишь семьи.

Ложе провожатого находилась в так называемой гостиной, там, где они сейчас находились, напротив круглого стола.

Профессор зажег керосиновую лампу, и комната слегка озарилась янтарным светом. Переносной компьютер, стеклянные бутылки, кружка, исписанные клочки бумаги постепенно испарялись из будничного сознания Ави.

– Шеен, не забудь под утро набрать в кружку снег, – крикнул он напарнику.

Снег подтапливался на огне, и образовавшаяся вода служила для чистки зубов. Для других, более значимых целей использовалось металлическое ведро. Таким образом, они экономили на питьевой воде, купленной в супермаркете Фернбенкса.

– Не беспокойтесь, сэр, – провожатый поспешил успокоить попутчика. – Я все сделаю. Спокойной ночи.

Этому коренастому пареньку не стоило напоминать о его обязанностях. Он прекрасно исполнял их без лишнего предупреждения.

– Спокойной ночи, Шеен.

Хотя был только вечер. Ави поплелся в опочивальню, поддерживая в одной руке горящую лампу. Кровать была убрана опрятно, насколько позволяли походные условия. Простыни, естественно, не было, ее заменял выцветший, шерстяной кусок материи, а поверх лежала сложенная вдвое засохшая шкура гризли. Рядом с кроватьюстоял прямоугольный чемодан ученого. Он мог служить в разных условиях письменным столом или столиком для еды, вешалкой для мокрого белья или даже гладильной доской. В данном случае чемодан играл роль подставки для семейной фотографии Гурвичей. Сам Ави, его супруга Хелен и их дети, дочь Дженифер и сын Мозес.

Свет керосиновой лампы погладил снимок, забавно переливаясь на цветной поверхности, делая невидимыми прически и отдельные части тел. Этому снимку уже почти пять лет, Дженифер там еще одиннадцать – совсем малышка, не говоря о четырехлетнем несмышленыше Мози. А Хелен не изменилась за эти полдесятка лет, только сменила цвет волос для разнообразия. Теперь она блондинка с голубыми глазами. На нее иногда нападает желание сменить образ, несмотря на то, что мужу она нравится всегда, независимо от смены причесок и эмоционального состояния Ави. Главное, она держит форму и не толстеет, а остальное не столь важно. Он помнит этот день, когда у Джени начались каникулы и они отправились на Гавайи. Столько виски и пива, как за все дни пребывания в Гонолулу Ави не потреблял за всю жизнь. Он пел национальные песни и плясал с местными девицами. Да, Аляска – не теплые Гавайские острова, но это не делает ее менее прекрасной. Может быть, когда-нибудь он привезет сюда свою семью, на очередные каникулы. Кто знает?

Ави поставил лампу на пол и взял фотографию в рамке в крепкие руки скалолаза. Он заметил, что сделал это впервые за восемь дней скитаний. Возвращаясь, он ложился и сразу погружался в крепкий, беспробудный сон, а утром – снова за дело. Может, разговоры о семье Шеена или встреча с медведицей с детенышами заставили его вспомнить о том, что у него есть дом, жена, дети?

Он погладил стекло, поцеловал фотографию и поставил обратно. Из «гостиной» доносилось чуть слышное сопение провожатого, беспробудность сна которого была, однако, обманчива. Если бы профессор открыл входную дверь, Шеен тут же бы вскочил на ноги. Настоящий охотник, следопыт и телохранитель таких найти нелегко. В неизбалаванном цивилизацией окружение, такие ребята на вес золота.

Гурвич задул керосинку, руководствуясь теми же принципами экономии. Завтра он встанет рано утром, часов в пять-шесть, сразу же после Шеена, чтобы начать новый день увлекательных поисков. В маленьком убежище в густых лесах Аляски слышался легкий храп профессора биологии.

Глава 2

– Мош-моши, хай, хай, – прерывисто и громко говорил в телефонную трубку Танака сан. Затем последовала длинная тирада не понятных для неяпонцев слов, после чего слегка смущенно глава нефтяной фирмы отключил свой сотовый – Прошу прошения, господа, за причиненное беспокойство. Обычно я не забываю отключать мобильный во время таких серьезных встреч. Наверное, столь любезный, теплый прием и не менее теплая погода в вашем замечательном городе слегка вскружили мне голову. Думаю, вы меня простите, – японец натужно улыбнулся.

Опытный переговорщик мог выкрутиться из любой неловкой ситуации.

– Танака сан, вы столь безупречны, что эта легкая забывчивостьтолько вас красит, – улыбнулся в ответ американский коллега.

– Я могу полагать, что мы уже договорились? – японец поправил очки.

– Нам нужно дождаться конца следующего месяца: цены на нефть не стоят на месте, Танака сан, вам это известно не меньше, чем мне. И если наши прогнозы подтвердятся, то думаю, ничто не помешает нам начать совместные разработки в этой зоне.

– Меморандум о добрых намерениях ни к чему не обязывает кроме подтверждения нашей дружбы, – искусственная улыбка человека, ищущего дружеского расположения, не сходила с лица Танаки.

«Старый прохиндей»– подумал Тоби Пирс, тучноватый мужчина средних лет, с седыми, аккуратно зачесанными, волосами. Откуда, у япошек такая приверженность подписывать всякую чепуху? Меморандум о добром намерении, подумать только! Клочок бумаги, не более! Ну, раз оно действительно ни к чему не обязывает, почему не подписать эти два листа, тем более они действительно хотели работать сообща. Да и обижать старика Ясухиро не очень хотелось. Танака – мужик цепкий и нюх у него острый. Такие обычно всегда добиваются результатов, а это главное в любом деле.

– С большим удовольствием, – развел руками Тоби. – Эрик, кажется, я тоже пострадал от забывчивости, дай мне, пожалуйста, ручку.

– Возьмите, Тоби, и оставьте себе. Это подарок, – Танака изогнулся, протягивая коллеге ручку, которой тот должен был поставить свою подпись на меморандуме, по большому счету не нужном ни тому, ни другому. Но Танака не успел, Тоби уже держал в мясистой ладони ручку своего помощника.

Бумаги были подписаны, дежурные улыбки широко растянуты, а узкие глаза представителей Азии еще больше сужены. Японцы, человек пять помимо босса, гуськом потянулись к выходу. Они ходили как-то необычно, слегка согнув колени. Это всегда удивляло и одновременно забавляло Пирса. По этикету, Танака чуть задержался, чтобы перекинуться напоследок парой слов с другом Тоби, будто получасовой беседы оказалось мало. Правда, пытка длилась недолго, тем более Пирс был приучен к всякого рода проявлениям вежливости – африканским, азиатским, европейским или американским. Сколько людей, столько представлений о норме поведения, которые не всегда совпадают с твоими собственными.

– Обычно после подписания столь важных документов, обмениваются ручками. Возьмите, Тоби, и дайте мне Вашу! – Да-да, конечно, – кивнул американец и протянул азиату «Монблан» Эрика Флаундерса.

На сегодня было достаточно. Знаки дружбы и внимания удовлетворили японца, и он, наконец, избавил Пирса от своего присутствия.

– Эрик, – тяжело вздохнул глава фирмы, – я тебе должен одну ручку.

– Ты можешь дать вместо нее ручку Танаки, – улыбнулся помощник.

– Фу… Этого я не могу сделать. На следующей встрече он припрет меня к стенке, спросив о своей чертовой писалке. Ты же знаешь япошек, Эрик. Дружба, братство, договор и всякая другая ахинея, которыми они пичкают мозги.

– А когда планируется очередная встреча? – поинтересовался Флаундерс, искоса поглядывая на свои записи. – Насколько мне известно, они завтра уматывают домой.

– Не имеет значения, хоть через десять лет. – Пирс держался за живот. – У Танаки целая коллекция ручек, зажигалок и другой мелочи, насильно обмененных. Он точно притащит ее к следующей встрече и про свою спросит. Этот старый лис доконал меня азиатской вежливостью. И кто этому их учит? Все у него на файлах и в записях. Все помнит узкоглазый и ничего упустит.

– Хочешь выглядеть вежливым, Тоби? – заулыбался помощник.

– Знаешь, что я больше всего сейчас хочу, мой мальчик? – тяжело дышал босс.

– Нет…нет, – рефлекторно зажал уши Эрик, будучи прекрасно осведомленным о свойствах главы фирмы.

Громкий выхлоп изпод штанин Пирса эхом отозвался в стенах кабинета.

– Прости, сынок, – извинения вряд ли бы что изменили. – Нос зажимать не стоит.

В комнате автоматически поддерживалась стабильная температура, уровень влажности и легкий вспрыск освежителя воздуха, наполнил комнату чуть заметным запахом морской волны.

– Всегда после встреч меня тянет это сделать, особенно после Танаки. Кажется, полегчало.

Пирс плюхнулся на диван, растянув на техасский манер ноги на кофейном столике, пока Эрик Флаундерс терпеливо ждал дальнейших поручений.

– Займись этим делом вплотную, малыш, – более серьезно произнес босс. – Что тебе об этом напоминать? Парень ты неглупый, дело знаешь. Фу…действительно жарко. – Тоби достал платок и прошелся им по взмокшему лбу. – Придется поехать в залив, Эрик. Возьмешь Тарика, переводчик нужен свой. Узнай об этом проекте от самих арабов и подумай, насколько он реален. Не хочу ввязываться в убыточное дело.

– У Танаки нюх на выгодные сделки, не исключено, что он уже получил разрешение шейха на бурение скважин в запланированной зоне, иначе он не менялся бы ручками, – рассуждал Флаундерс.

– Он меняется всегда. Ты свободен Эрик.

– Когда я должен ехать?

– Скажи Тарику, что вылетаете послезавтра, утренним рейсом. Удачи сынок, – на прощанье шеф взмахнул платком и повторно вытер со лба испарину.

Флаундерс только открыл дверь кабинета, как послышался новый хлопок, немного звучней первого. Секретарь Пирса Каролина Брайт недоуменно взглянула на невозмутимого помощника, как ни в чем не бывало выныривающего из дверного проема.

– Петли скрипят, Кери, – деловито заявил Эрик, плотно прикрывая дверь за собой, – нужно смазать.

– Но их смазали только неделю назад, – удивилась Кери.

– Значит, плохо смазали. Пусть проверят заново.

– Ладно, – секретарь нажала на кнопку коммутатора. Она еще не была знакома со слабостями Пирса. При ней он все – таки этого не делал. Это было бы чересчур.

Глава 3

Авиалайнер сделал последний разворот, перед тем как приземлиться в международном кувейтском аэропорту. Стюардесса пожелала всем приятного времяпровождения, проинформировав заранее о температуре за бортом «Боинга» после посадки.

– Лучше в турецкой бане прохлаждаться, – с кислой физиономией заметил Флаундерс.

– Ты еще не привык к жаре? – спросил Тарик, поглядывая в иллюминатор.

– Не люблю высокую температуру. – облизнул губы помощник. – Мне пришлось года три привыкать к хьюстонскому лету. Первые дни вообще был ужас, сердце будто вот-вот остановиться. – Эрик жестикулировал пальцами, имитируя работу сердца. – Однажды не выдержал и залез под уличный кран, прямо в деловом костюме, с галстуком и портфелем. Это было наслаждение, словно минута с прелестной женщиной после долгого воздержания.

– Представляю, как на тебя смотрели зеваки.

– Никак не смотрели, – буркнул Флаундерс. – сами плескались на уличных фонтанах. Помнишь, года два назад, стояла рекордная температура за последние двадцать лет. Спасались все, кто как мог. Кто в морозильник голову совал, кто пакет со льдом за пояс. Вспоминать жутко.

– Пакет со льдом? – переспросил Тарик.

– Не советую увлекаться. Пробовал. Приятно,…но возникают другие проблемы. Есть риск воздержания на всю жизнь. Выходим.

Сотрудников «Кенойл» встретил невысокий, плотный араб в национальной одежде, провожая их в VIP-салон, где они должны были дожидаться багажа. Кувейтец прекрасно владел английским:

– Меня зовут Джабер, я помощник господина Закарии Аль Мунера. Как долетели, друзья?

– Долетели прекрасно, я Тарик Абдель Саид, это Эрик Флаундерс.

– Господин Флаундерс…

– Просто Эрик. Это облегчит наше взаимопонимание, – Флаундерс почувствовал, как пересохло горло. – На улице очень жарко, Джабер.

Помещение прекрасно охлаждалось, и о невыносимом зное аравийского полуострова можно было только догадываться, вглядываясь в затемненное окно кабинета для особых гостей.

– На улице и в самом деле жарко, Эрик, но думаю, вы не узнаете, как сильно греет наше солнце, если только не вздумаете прогуляться в полдень по раскаленному асфальту местного шоссе, – рассмеялся араб.

– Да, вы правы Джабер, – согласился гость, – мне не нужно измерять ваши дороги, чтобы получить солнечный удар, но от бокала холодной воды не откажусь.

– Неужели вы еще не привыкли к нашему гостеприимству, Эрик? – лицо Джабера исказилось смесью обиды и недоумения, – справа от вас бокалы газированной со льдом. Очень холодные, не простудите горло.

– Чего-нибудь желаешь, Тарик? – по-арабски спросил переводчика Джабер.

– Да, если можно, пачку сигарет… «Парламент-лайт», – Абдель Саид протянул двадцатидолларовую купюру.

– Ты мой гость, Тарик, – Джабер прошелся ладонью по окладистой бороде, терпеливо ожидая, пока гость не вернет ценную бумажку в карман.

Кувейтец что-то скомандовал подчиненным, и вскоре перед Тариком красовался глянцевый пакет, заполненный блоками сигарет.

– Это лишнее, Джабер, – также не шутя заявил Тарик, – я заядлый курильщик, но столько мне не осилить. Чтобы не обижать тебя, я возьму один блок. Это намного больше, чем я просил.

– Здесь не возвращают подарков, брат мой, – глаза Джабера злобно блеснули.

– А я и не возвращаю, – хитрил Тарик, – я их дарю тебе.

– Я не курю, брат мой. Тебе придется их осилить. Ха-ха-ха, – сильный, горланистый смех пронеся вихрем по охлажденному кондиционерами помещению.

Глава 4

– Будьте осторожны, мистер Гурвич. Тропинки скользкие. Одно неловкое движение – и вы скатитесь вниз на бешеной скорости. – предупреждал Шеен, – Я могу не успеть.

– Это означает, что риск свернуть себе шею, резко увеличивается.

– Не нужно так говорить, мистер Гурвич. Даже не представляю, что со мной произойдет, случись с вами несчастье.

– Что же произойдет, Шеен? – профессор, продолжая путь по извилистой лесной тропе, тяжело вздохнул, думая, как объяснить услужливому провожатому, что он, Ави Гурвич, не ребенок и к тому же простой смертный, не застрахованный от неприятностей, как любой другой. И чрезмерная опека, вызванная самими положительными намерениями, может испортить настроение. – Произойдет то, что вначале ты проверишь, жив ли я или всего лишь травмирован, после свяжешься по рации с Фербенксом и вызовешь подмогу. Если мне суждено отдать концы, Шеен, ни ты, ни я, и никто на свете не сможет этого предотвратить. И еще, самое главное, чтобы ты не раскисал, скажу…Я пока не собираюсь сворачивать себе шею и отправляться на тот свет, хотя кто знает, может там намного лучше, чем на Аляске. – Ави рассмеялся на всю глотку. – Кажется, я был краток и вполне понятен.

Шеен хлопал глазами, не понимая смены настроения своего попутчика. Одно было ясно: сегодня не стоит перегружать опекаемого лишними замечаниями по поводу безопасности и самому смотреть в оба, чтобы не кусать потом локти.

– Разрешите пройти вперед, – осмелился провожатый, – и еще… Возьмите это и обвяжитесь, – он протянул моток крепкой веревки, другой конец которой перекрутил вокруг собственного предплечья.

– Зачем, Шеен? – удивился Гурвич.

– Я настаиваю.

Взгляд алеута был слишком серьезным и требовательным, чтобы дать волю новым философским излияниям.

– Хорошо, – смирился Ави. – Только как я буду ходить? Это очень сковывает движения. Вдобавок я могу упустить очень интересный кадр.

– Я вам помогу. – Шеен, как всегда, был краток и категоричен.

Исследователь природных красот тяжело вздохнул и согласился на страховку.

– Не жмет? Поднимите руки, так, – провожатый проверял прочность узла, обмотав длинную веревку вокруг теплой, пухлой, как свежеиспеченная булочка, куртки профессора. – Я похож на беспомощного теленка, – улыбался Ави, придерживая рукой фотоаппарат.

Шеен ничего не ответил, продолжия идти вперед. Он обещал сегодня показать Гурвичу место, где вода пробивается через центр скалы, словно кто-то вмонтировал в нее водяной насос. По сведению ученых, напор очень сильный, порядка четырех атмосфер. Сила, генерирующая столь мощный всплеск, осталась пока неразгаданной. Чтобы изучить этот феномен, необходимо, как минимум, разрушить гранитную скалу высотою сто девяносто с лишним футов. – Сколько нам еще туда идти? – тяжело дышал профессор.

– Если будем продолжать такими темпами, то примерно час. Может, чуть меньше.

Ави только сейчас заметил, что его попутчик не носит часов.

– Жмет на запястья, – ответил Шеен. – Однажды мне подарили компас в виде наручных часов. Так хотелось от него избавиться, будто в кожу въедается липкая змея. Не выдержал и двух дней. Снял. Да и зачем он мне нужен? Я без него прекрасно обхожусь. И по времени не ошибаюсь. Звезды, солнце – вот мой компас, самый безошибочный и верный, – это было не простое хвастовство, а самая настоящая правда. Шеен никогда не сбился бы с пути, потому, что он был прекрасным проводником, обладая всей техникой системы выживания.

– Жаль, что у нас осталось не так много времени. – Ави посмотрел под ноги и остановился. – Научил бы и меня так ориентироваться.

– Это не так уж сложно, сэр. Несколько уроков – и вы сможете без труда найти дорогу по звездам в нужном направлении.

– Я большой лентяй и не люблю учиться, – профессор похлопал по плечу попутчика, и они продолжили путь к чудо-фонтану.

Глава 5

Первое, что он увидел, раскрыв веки после операции, это улыбку лечащего врача. Слегка нагловатую и добрую одновременно, с небольшим изгибом влево. Немного прищуренные глаза создавали впечатление близорукости, но оно было обманчивым. Глаза у доктора были безупречны во всех отношениях, притягивая и обвораживая собеседника. Взгляд исподлобья не упускал ни малейшего намека, штриха, движения на невнимательность, в случае которой наступал черед дежурного вопроса «ясно ли я выражаюсь?»., А голос «дока Лиама», как его называли пациенты, был насколько плавным, размеренным и весьма убедительным, что не слушать его было невозможно. Он вполне мог бы лечить фразами, смешивая объяснения курса лечения с пошлыми шутками, не имеющих видимых границ нецензурных словосочетаний и не очень корректной жестикуляцией. Не имело значения, был ли его пациентом несовершеннолетний ребенок или пожилая леди, в момент объяснений исцеляющей методики он называл в сленговых выражениях все интимные части тела, будь то мужского или женского пола. Более или менее благовоспитанных больных вначале шокировала дерзкая, грубая речь «дока Лиама», но на второй или третьей день они свыкались и сами переходили на говор злачных улиц.

– Как себя чувствуешь, амиго? – подмигнул Лиам. – Que te passa?

В ответ амиго устало кивнул головой, заставив себя улыбнуться, хотя силы были изрядно подточены. Устает не только хирург, но и оперируемый, несмотря на то, что отключается под действием наркоза.

– Ты счастливчик, Хоакин. – врач слегка потрепал пациента за прямые, черные волосы. – Операция была успешной, без всяких осложнений. Это благодаря тому, что опухоль у тебя выявили на ранней стадии. И еще, у тебя железные я…а парень. В противном случае нам бы пришлось несладко, – он посмотрел в глаза больному. Они чуть «заплыли», но не свидетельствовали ни о каких дополнительных проблемах. Чистые, без ненужных покраснений, – А зачем нам мучения, если от них можно запросто избавиться. Отрезать – и готово. – Лиам небрежно взмахнул рукой, улыбнулся, излучая уверенность и жизнерадостность.

Док даже присвистнул для убедительности.

– Спасибо, Лиам, – прохрипел Хоакин Мендез, мальчик с диагнозом злокачественной опухоли желудка в начальной стадии. Коварная болезнь не успела разыграться и была усмирена острым скальпелем Лиама Боннера, спасшего не одну душу. Спасал он не в келье католического пастыря, ибо по отцу являлся ирландцем, а в своем кабинете или на хирургическом столе.

– Ты же знаешь, Хоакин, я не люблю это слово, – вполне серьезно заявил Лиам, проверяя пульс.

– Все равно спасибо. Вы меня спасли, – в горле мальчика скрежетало от долгого вынужденного молчания. – Я ваш должник.

– За операцию я получил деньги, значит, ты мне ничего не должен. Это во-первых, а во-вторых, старайся много не болтать. Ты сильно ослаб после операции, – пульс больного был нормальный. – Постарайся уснуть и подзарядить батарейки. От острых мексиканских блюд, придется ненадолго воздержаться.

– Я ваш должник, – не унимался Хоакин.

– Ладно-ладно, – Боннер несильно сжал плечо мальчика, – подаришь мне бутылку текилы. По рукам?

– Угу.

Хоакин устало улыбнулся в ответ, после чего закрыл глаза и погрузился в глубокий послеоперационный сон. Батарейки требовали постепенного восстановления при помощи волнообразных пробуждений ото сна и новых в него погружений.

– Верно, малыш. Спи, – Боннер зевнул и закрыл ненадолго ладонями изможденное лицо. Только сейчас он мог слегка расслабиться, не показывая посторонним свою человеческую натуру, которая, также как, и его больные, способна расточать силы. – Силы тебе еще понадобятся. Я даже немного тебе завидую.

Док чуть приподнял одеяло и проверил перевязку. Кровотечения не было, пульс как упоминалось, был в норме, дыхание ровное. Давление немного упало, но это было вполне естественно после серьезной операции. Все опасения остались позади. Исцеление Мендеза можно было смело записать в очередной актив Боннера. Мальчик, без сомнения, пополнит список победителей страшного недуга, калечащего множество судеб человеческих, и не будет больше страдать. От этой мысли становился невероятно легко и приятно, будто освобождаешь душу от шлака и накопившегося гноя переживаний.

Они были вдвоем в палате, спящий спасенный и бодрствующий спаситель – брюнет среднего роста, с легкой проседью, появившейся совсем недавно, пару лет назад, когда Лиам перешагнул за сорокалетний рубеж. Он лениво прошелся по шевелюре руками, потеребил ее и подошел к окну. Было утро, одиннадцатый час. Немного клонило ко сну, учитывая, что он с 6.30 корпел за хирургическим столом. Предстояла еще одна операция в четыре дня, немногим более сложная. А потому неплохо передохнуть. Час сна в своем кабинете вовсе не помешал бы, а вечером можно расслабиться по полной программе, благо, все шло неплохо. Две операции в день – не самый насыщенный график «дока Лиама», но даже этого достаточно, чтобы добавить ложку дегтя в бочку радостного состояния души. Он ненавидел операции, прибегая к хирургическому вмешательству, когда оно крайне необходимо больному, и не остается другого выбора. Сегодня оно, безусловно, было нужно мальчику. Лиам отрезал опухоль, пока она не увеличилась и не пустила метастазы.

Он постоял молча несколько минут, вглядываясь по ту сторону прозрачного стекла, занятый своими мыслями, не вникая в посторонние формы. Раздался звук открывающейся двери. В палату вошла невысокая медсестра:

– Мистер Боннер, родные Мендеза хотят с вами поговорить.

– Зачем я им понадобился? – пожал плечами док. – Скажи, что все прекрасно, и операция прошла очень удачно. Поверь мне, что я сказал бы то же самое.

– Они настаивают, – виновато, будто оправдываясь, отвечала медсестра.

– Господи, Боже Праведный, – в сердцах выпалил Боннер, – избавьте меня от сопливой сентиментальности.

– Хорошо, я постараюсь объяснить, что вы очень устали, – девушка решила не доканывать хирурга, понимая причины его раздражения. Она развернулась и только собиралась выйти, как Лиам ее остановил.

– Постой, Арета, – он обречено склонил голову. – Не стоит. Сколько их там собралось? Десять, пятнадцать?

– Не думаю, – пожала плечами Арета. – Кажется, человек пять или шесть, не более.

– Скажи им, что буду через пять минут.

– Хорошо, – медсестра кивнула, покорно скрестив руки чуть выше пояса, будто слушала проповедь.

– И еще…наблюдай через каждые полчаса за графиком ритма сердца. Когда проснется, проверишь давление. Все данные в конце дня доставишь мне в кабинет. Кто будет тебя заменять?

– Роза. – кратко ответила Арета, добавив. – Роза Паталаки. До утра будет она.

– Скажешь ей, чтобы сменила ему повязку.

– Когда?

– Утром, – он посмотрел на нее, чтобы убедиться насколько точно она усвоила данные ей распоряжения. Взгляд медсестры непреднамеренно скользнул мимо глаз Боннера.

– Ясно ли я выражаюсь, Арета? – чуть строже спросил Лиам.

– Да, предельно, – быстро ответила медсестра.

– Рану не стоит теребить, чтобы вызвать ненужное кровотечение. У него очень мягкие мышечные ткани живота. Мизер жировой прослойки. Счастье хирурга, а не пациент. Кстати, это его первая операция, после сна у него может возникнуть первичный стресс. Реакция на наркоз. Если уж очень будет хныкать, сделаешь снотворную инъекцию, – записывать не было необходимости. Рутинные, послеоперационные процедуры, которые все же, не лишне было повторить. – Но парень вроде не проблематичный. Настоящий мачо. Вдобавок, обещал мне текилу.

* * *

Первым на Боннера напала полноватая, смуглая женщина. По ее пухлым щекам непроизвольно текли слезы, а короткие, мясистые ручки импульсивно жестикулировали в унисон быстрой, не совсем понятной речи, состоящей из ломаных английских вопросов и испанских благословений Господа Бога. Она то и дело крестилась, сжимала вместе кулаки, после чего снова и снова обращалась к Боннеру. Сомнений быть не могло. Даже не знающий ее человек, мог бы догадаться, кем приходилась эта женщина больному. Никто не может так эмоционально переживать за результат операции, как мать. Ей ужесказали, что все обошлось, и ее сыночек будет жить. Однако, матери хотелось услышать приятные вести из уст самого хирурга.

– Сеньора Мендез, я полагаю? – поздоровался Лиам.

– Да, да сеньор сирухано (по испански – хирург), я мать Хоакина. Расскажите как он себя чувствует? Как мой мальчик? Умоляю вас, сеньор сирухано, ответьте несчастной матери, с ним будет все в порядке? – она держала в руке скомканный влажный от слез платок.

– Ваш сын, сеньора Мендез настоящий джентльмен…мачо. – улыбался Боннер. – Не забудьте пригласить на его свадьбу.

– Он будет жить, не так ли, доктор? – вопросы так и сыпались.

– У меня никогда на этот счет не было сомнений.

Боннер лениво почесал левую щеку, с трудом сдерживая самообладание. Плач стал ему порядком надоедать.

– Спасибо тебе Иисус, Дева Мария, ты услышала мои мольбы.

Слезы сеньоры Мендез усилились, она в очередной раз перекрестилась и в порыве неудержимой радости бросилась на шею врача.

– Спасибо вам, сеньор сирухано, Господи как я вам благодарна, – она душила его своими короткими, крепкими ручонками, придавливая пышной грудью диафрагму Лиама.

– Сеньора…сень…ора…Мен…Мендез, – запыхался Боннер, – отпустите меня. Мне тяжело дышать. Это мой долг…Черт возьми…Не стоит меня за это благодарить. Отпусти меня, толстая сучка.

Последние слова были высказаны хриплым шепотом и не услышаны никем, даже самой мексиканкой, чьи уши были заложены потоком радостных известий. Неизвестно, сколько еще бы продолжалась «пытка» врача, не подоспей на помощь седовласый мужчина с редкими тонкими усиками. Это был отец Хоакина, Хорхе. Он взял под руку жену и сказал ей пару слов, значения которых Лиам не понял. Перевод был не столь важен. Главное, она от него отстала, хотя и продолжала пускать слезы радости.

– Простите, ее г-н Боннер, – мужчина пожал руку Лиама, – материнское сердце.

– Понимаю, – отдышался Лиам.

– Она очень впечатлительная. А когда речь идет о собственном ребенке, эмоции усиливаются в сто крат, – отец вздохнул. Он держался достойно, хотя глаза выдавали пережитое потрясение. – Благодарю вас, доктор. Мы все вам очень верили, и вы нас не подвели.

Глава Мендез стал подзывать по очереди остальных членов семьи, чтобы и они выразили врачу чувство признательности.

– Карлос – старший брат Хоакина. Изабель – сестра…то есть моя дочь.

– Я догадался, – засиял Лиам, чуть прищурив кобелиные глаза. – Очень рад.

Девушка в туго натянутых джинсах и синей блузке, с отчетливо вырисованным рельефом верхней части тела, заставила Лиама ненадолго позабыть об усталости.

– Орнелию вы знаете, – сеньор Мендез имел в виду свою супругу, не подпуская ее близко.

– О да, конечно. – Боннер вскинул обе руки. – Простите, но я должен вас покинуть. Ваш сын скоро встанет на ноги, но ни в коем случае не пичкать его мексиканскими специями, перцем и чем-нибудь в этом роде. Ясно ли я выражаюсь?

– Мы будем выполнять все ваши инструкции, – торжественно заявил Хорхе Мендез.

– Вот и прекрасно. – Лиам обрадовался финишной прямой в разговоре, стараясь более не растягивать ее лишней любезностью. – Берегите себя.

Родственники Хоакина уходили под сдерживаемый, плач счастья матери. По мере их удаления, тишина вновь воцарялась в полупустом коридоре нью-йорского госпиталя. Почему-то резкий переход от семейного хаоса к практическому безмолвию стал угнетающе давить на Лиама. Наверное, сказывалось легкое нервное истощение вкупе с физической усталостью. Противно заурчал желудок, извещающий о давно наступившем вакууме. Необходимо сходить в больничный буфет и заказать себе что-нибудь легкое перед полуденным сном. Лиам прошел по коридору направо, в сторону лифта.

– Боннер, – послышался женский голос, эхом отозвавшийся в почти безлюдном помещении.

– Дорин? – голос слишком знакомый, чтобы его спутать. – Неужели? Не думал, что ты свободна.

– Ты прав, Боннер. У меня нет на сегодня никаких запланированных операций. – Дорин стервинно улыбнулась, не вынимая рук из боковых карманов медицинского халата. – Хотя, кто знает? День только начинается.

– Рад за тебя, – брови Боннер выгнулись дугой, придавая его лицу несчастное и одновременно забавное выражение. – Я в буфет. Можешь составить мне компанию. Если есть такое желание.

– Не рановато ли для ланча, док?

– Нет, если ты с шести часов на ногах и поддерживаешь себя исключительно освежителем дыхания. Кстати, могу предложить, – он вытащил из нагрудного кармана рубашки крохотный опрыскиватель с изображенным на нем лимоном.

– Какая наглость! – возмутилась Руаби. – Когда это у меня пахло из-за рта?

– Допустим, в прошлом году, после Рождества, когда ты обожралась маринованным чесноком. – Боннер ехидно заулыбался. – О, это был шедевр!

– Я была пьяна, и ты сам меня напичкал этой гадостью. Ты воспользовался моим состоянием, чтобы поиздеваться надо мной. Поиздеваться в очередной раз.

– В очередной раз?! Вот как, – процедил Лиам. – Если ты намекаешь на Ники…

Он остановился, чтобы пристально посмотреть в глаза Дорин. За эти годы она тоже чему-то научилась. Хотя бы тому, чтобы не опускать глаза и вызывать на бой любого, кто посмел ее обидеть. Словно самец гориллы, почуявший неладное.

– К тому же чеснок вовсе не гадость, а довольно полезная вещица, – переключился Боннер, – я сам ужасно вонял два дня. Были праздники, и больные отдыхали. Почему бы ни расслабиться?

– Удивляться не стоит, Боннер. Ты в своем амплуа.

– Верно, – согласился док Лиам. – Нужно оставаться самим собой, при любом стечении обстоятельств. Кажется, это твои слова, миссис Руаби, или это до тебя говорил еще какой-нибудь умник? А, в конечном итоге, я вовсе не хотел тебя обидеть, и ты права, зачем перебивать аппетит дезодорантом для рта, когда можно найти что-нибудь повкуснее, – он положил свою руку ей на плечо, нежно подталкивая вперед. – Пойдем, я угощу тебя клубничным йогуртом. Это приятнее маринованных специй.

Со стороны могло показаться, что это обычный диалог двух флиртующих разнополых особей, познакомившихся дня три назад, и усердно протаптывающих дорогу к большой кровати. На самом деле все было гораздо сложнее и смешнее. Может, здесь и был флирт, напоминающий подступы к спальным апартаментам, но все же несколько иного рода. У Лиам и Дорин росла прелестная, трехлетняя дочь. Результат неоднократных ночей без применения контрацептивов. Однако, даже этого многозначительного факта было недостаточно, чтобы заставить кобеля жениться. Дальше случки дело не шло. Хотя стоит признать, что именно он настоял на сохранении ребенка, запретив даже думать о искусственном прерывании. Ребенок только освежил чувства, а несостоявшийся брак не загубил взбалмошный, необычный, нелогичный, но где-то очень красивый роман. Лиам был доволен, Дорин делала вид, что довольна на все сто процентов. Хотя зачем быть абсолютно счастливым, это даже как-то неинтересно.

– Клубничный йогурт и булочку с изюмом. – Боннер обратился к стоящей за прилавком девушке. – Тебе?

– Кофе, – коротко ответила Дорин.

– От кофе воздержусь, он меня сильно будоражит, – он посмотрел по сторонам, выискивая удобное место. – Сядем за тот столик у окна.

В буфете было так же немноголюдно, как в самих больничных коридорах – парочка врачей и несколько посетителей.

– Что это была за сцена? – Дорин старалась быть равнодушной.

– Сцена? – переспросил Лиам, чмокая первой ложкой йогурта. – Ах да, как же, Мендез. Только не напоминай. Там такая импульсивная матрона, что чуть не переломала мне шею и ребра.

– И миленькая девица впридачу, – она теребила мочку уха, немного склонив голову влево. Легкий признак волнения.

– Сестра больного, – без лишних эмоций ответил Лиам. – Видел ее в превый раз.

– Я видела только твою спину, когда она протягивала руку, хотя отчетливо представляла выражение твоего кобелиного лица. Как жаль, что не она бросилась тебе на шею. Ее бы ты не оттолкнул ни за что на свете, даже если она вцепилась бы зубами в твою сонную артерию, словно вампир. – Дорин сама напоминала сейчас вампира, готового растерзать Лиама.

– Ее зовут Изабель. – Боннер не терял самообладания, несмотря на всю свою раздражительность. – Да, она не похожа на свою матушку. Очень уравновешенная особа. – Лиам говорил с полным ртом, преднамеренно усиливая чавканье.

– Нельзя ли есть чуть помедленнее?

– Я же голоден, Дорин.

– Перестань Лиам, это некрасиво.

– Опять замечания, – сокрушенно повертел головой Боннер. – Кажется, у тебя кофе стынет.

– Ники вчера мне все уши протрезвонила. Если мне не изменяет память, ты обещал ей прогулку.

Лиам перестал жевать, степенно проглотив кусок, после чего внимательно уставился на Дорин.

– Да, это правда, – кивнул он в ответ. – У тебя не должно возникать никаких сомнений в том, что я безумно люблю собственную дочь, или ты забыла, кто заставил тебя воздержаться от аборта! – лицо его сморщилось. – Слово – то какое, аборт. Тьфу.

Он глотнул еще йогурта и соскреб со дна остатки.

– Наверное, я не самый хороший папаша, – продолжил Лиам, – сладострастный любовник и вовсе никудышный муж, но если я даю слово, то стараюсь его выполнить, чего бы это мне ни стоило. В особенности, когда это слово дано самому любимому существу в мире. Ради которого я готов пожертвовать всем.

Я обещал Ники отвести ее в зоопарк в субботу. В субботу, заметь, – Боннер приложил салфетку к губам. – Срок еще не настал. До него еще целых четыре дня. Раз, два, три, четыре, – он пересчитывал на пальцах для большой убедительности. – Девяноста шесть часов. Примерно десять операций и не менее пятидесяти утомительных встреч с родственниками больных.

– Не стоит перечислять, что можно сделать за четыре дня. – насупилась Руаби.

– Хорошо. Тем не менее, мне кажется лишним спекулировать словами ребенка, который еще не совсем точно понимает разницу между рабочим днем и уик-эндом, между обычной прогулкой по многолюдным улицам и походом к зверушкам. Она требует это от плохого папули немедленно и сейчас. А когда он не приходит, никто не может ей объяснить причины его отсутствия только по той причине, что с этим папочкой у кого-то есть свои личные счеты.

– Ошибаешься, Лиам. – запротестовала Дорин. – Я пыталась ей это объяснить, но она очень упрямая девочка. Ей хочется видеть своего отца. Каждый день. Ники действительно не понимает разницу между праздниками и рабочими днями, но она имеет право это требовать.

– Я пошел спать, – еще немного и у него затрещит голова, а это совсем не к чему. – Мне предстоит еще одна сложная операция, дорогая. Увидимся.

Боннер встал из-за стола и быстрым шагом вышел из буфета. Дорин осталась одна. Она даже не притронулась к кофе. Он был уже холодный и невкусный.

Глава 6

– Следуйте за мной, господа, – подзывал рукой долговязый инженер из Голландии. – Вам необходимо самим ознакомиться с этой буровой установкой. Это последний писк научно-технического прогресса. Он скорее напоминает фешенебельный отель, чем приспособление по выкачиванию нефти. Она вам обязательно понравится. Только предупреждаю, что ее строительство еще не завершено.

– Во сколько обойдется сдача? – поинтересовался Флаундерс.

– Примерно в двести восемьдесят миллионов, – сразу ответил инженер. – Цифра не совсем точная, но будем пока плясать от нее. Как специалист могу вас заверить, что она продержится намного дольше, чем все остальные буровые установки, существующие до нынешнего времени.

– То есть вечность, – без мимики на лице выпалил Эрик.

– Ха-ха, – закудахтал европеец. – Можно так сказать. Если не больше.

– Нам не нужно больше, – все тем же лишенным эмоций голосом, продолжал Флаундерс. – Мы не собираемся столько жить. Вечности вполне достаточно.

Флаундерс, Тарик и тощий, непропорционально вытянутый голландец, по имени Рой Ван Схип шагали по необъятному заводу, специализирующимся на производстве технического оборудования, получая в основном заказы от зарубежных нефтяных и строительных компаний.

– А что это такое? – Эрик показал рукой на большое пустое пространство.

– Планируем отвести это место для спортивной площадки, – ответил Ван Схип. – Мы можем себе это позволить, после того, как уже есть три вертолетные. По моему мнению, двух площадок было бы вполне достаточно, но господин Закария настоял на трех. Арабы любят комфорт, – улыбнулся голландец. – Вы согласны с этим, Тарик?

– Все любят комфорт, – взглядом изучал строение переводчик, – учитывая, что на этой установке будет использована в основном черная рабочая сила из экономически отсталых стран Азии и Африки. Иначе как же окупить расходы?

– Бросьте, Тарик, – возразил инженер, – если бы расходы окупались только за счет несчастных бедолаг, ищущих не бог весть какую работенку, то вряд ли возникла бы необходимость в создании этого сказочного шельфа.

– Что ж, придется с вами согласится, – деловито покачал головой Тарик, и потянулся за сигаретой.

Ван Схип установил на заводе железную дисциплину, в рамки которой входил строгий запрет на курение.

– Тарик, не могли бы вы с этим повременить? – инженер сделал жест рукой изображающий вредную привычку. – Хотя бы до выхода из помещения?

– Простите, Рой. Я немного увлекся. – Абдел Саид сломал сигарету, бросив ее в ближайшую урну.

– Спасибо, Тарик. – засиял Ван Схип. – Ну что ж, продолжим.

Они сделали большой круг, внимательно разглядывая громадину со всех сторон, обсуждая ее положительные и отрицательные стороны. Последних, по общему заключению, практически не было. Мелкие технические недоработки, которые можно легко исправить в процессе монтажа. Деловая прогулка заняла немногим более сорока минут. Внутри было прохладно за счет кондиционированного воздуха. Тем не менее гости из Америки держали в руках по бутылке холодной, минеральной воды, периодически смачивая пересохшее аравийским зноем горло. Ван Схип более или менее свыкся с климатом страны, а потому жажда его не мучила, хотя время от времени он облизывал слегка обветренные губы. Вместо воды в руках он держал проект буровой установки, по ходу показывая на схеме, что и где предполагается размещать. Временами европеец делал пометки прямо на бумаге.

– Душевая планируется на пятьдесят человек в мужской секции и двадцать пять в женской, учитывая, что женщин на оффшорах работает гораздо меньше, чем мужчин, особенно в восточных странах. Мыться будут поочередно. По существующей практике.

– Предусмотрены ли танкеры воды на эти цели? – спросил Флаундерс.

– Безусловно. Однако танкеры используются для питьевой воды, а для технических целей либо морская вода, пропущенная через мощнейшие фильтры, либо из артезианских колодцев пустыни. Здесь есть все необходимое. Система может быть использована как на воде, так и на суше.

– Сколько примерно рабочих занятых на этом строительстве? – глотнул газировки Флаундерс.

– Около тысячи, вместе с офисным персоналом, создающим проекты, контактирующим с местными властями, отвечающим за своевременные поставки комплектующих частей для станков, труб и т. д.

Инженер подправил на голове каску сигнального желтого цвета.

– У меня здесь очень строго относительно работы. Малейшая оплошность – до свиданья. – Ван Схип взмахнул рукой. Не хватало только платка. – Ищи новую работу.

– Без права на ошибку? – злобно ухмыльнулся Тарик.

– Можно и так сказать, – не почувствовав холодка в голосе переводчика, продолжал Ван Схип. – Однажды я уволил рабочего за то, что он был в не надлежащей обуви. Все должны быть в униформе, все до единого и соблюдать нормы международных стандартов HSE. (Health, Safety, Environment), – указательный палец строгого голландца грозно метнулся ввысь,

– Ваша дисциплина распространяется только на цветных? – процедил Абдель Саид, – Или приезжие европейцы тоже подвластны вашей строгости?

– На всех, Тарик. Может, у вас возникли сомнения на этот счет? – только сейчас голландца стала удивлять интонация переводчика.

– Довольно большие, – араб не спускал агрессивного взгляда с Ван Схипа.

– На чем же они основаны, смею вас спросить?

– Сегодня утром, когда мы явились к вам в офис, я как заядлый курильщик заметил пепельницу, набитую окурками. Курящий был европеец, наверное, ваш соотечественник или что-то в этом роде. Позади него висела табличка «Не курить». Но он, кажется, на нее наплевал, также как и на строгую дисциплину, которая теряет свое значение, как только цвет кожи плавно переходит в более светлые тона. Он даже не удосужился выбросить накопившуюся гору выкуренных сигарет в мусорное ведро, ожидая, что за него это сделает несчастная уборщица, гнущая спину за гроши.

– Я что-то не очень вас понимаю, господин Абдель Саид, – «сторонник строгой дисциплины» глупо хлопал глазами, пытаясь выяснить для себя невестьоткуда взявшуюся враждебность стороны гостя.

– Вы меня прекрасно понимаете, Рой, – злобно сжал губы Тарик.

– Меня обвиняют в расизме, – голландец переключил взгляд на Флаундерса, который присосался к бутылке и делал вид, что продолжает изучать буровую махину.

– Когда я только начинал работать, – продолжил Тарик, – то мне «посчастливилось» столкнуться с одним очень «чистым белым» парнем, который то и дело ставил себя выше, только потому, что родился в нужное время в нужном месте. Это был очень высокомерный тип и любил всех поучать. Говорил красивые слова о порядочности и благочестие, хотя и сам слышал о них понаслышке. Однажды он забылся и обозвал всех мусульман отсталым стадом мракобесов. Все до единого, не делая никаких оговорок. Примерно как некоторые ваши евросоотечественники, которые удачно собирают голоса в парламент на исламофобии или идее неонацизма… Как же раздосадован был парень, когда я плеснул стакан воды в его наглое, самодовольное лицо, с которой смылась сатанинская улыбка.

Тарик сильно сжал в руках бутылку, а затем начал перебрасывать ее с одной ладони на другую. Он пронзал глазами оптические стекла Ван Схипа, пытаясь дойти до его мыслей и расшифровать их. Мысли инженера было нетрудно прочесть. История со стаканом могла повториться, думал голландец и ошибался. Тарик был не слишком импульсивным человеком, если дело не доходило до прямых религиозных, этнических или личностных оскорблений.

– Только не думайте, что я был уволен или арестован за этот поступок, – улыбку на устах Тарика трудно было назвать дружелюбной. – Меня на работе уважают не за религиозную или этническую принадлежность.

– Это какое-то недоразумение, – вяло отбивался Ван Схип. – Вы ошибочно наклеиваете на меня ярлык расиста, Тарик. Все что я делаю, это ради общего блага. Ради нашего проекта, – язык стал немного заплетаться, а речь менее уверенной.

– Уволить несчастного азиата, трудящегося за горстку монет, только за то, что он надел обувь, не отвечающей международным стандартам, не так сложно, как умника из Евросоюза, игнорирующего правила и получающего зарплату двадцати специалистов из стран третьего мира не худшей квалификации.

Воцарилось молчание во время которого инженер чуть заметно вертел головой, будто искал слова оправдания в свой адрес. Да и должен ли был он оправдываться, если полагал, что не сделал ничего предосудительного.

– Рой, – наконец заговорил Флаундерс, пытаясь разрядить обстановку, – а что планируется сделать вот там?

– Где? – Ван Схип еще не совсем пришел в себя.

– Подойдем ближе, – Эрик взял под руку голландца, незаметно подмигнув своему переводчику.

– Не возражаете, если я пообщаюсь с рабочими, Рой? – спросил Тарик.

Потенциальные утверждения о срыве рабочего ритма выглядели бы после пламенной, изобличающей тирады Абдель Саида весьма неуместными. К тому же до начала перерыва оставались считанные минуты.

– Нет, нисколько, – Ван Схип снова подправил каску и чуть спадающие на кончик заостренного носа очки.

– Спасибо, – бушующие волны стали отходить, уступая место небольшому штилю. – Эрик, свистни, если будет нужна моя помощь.

– Без проблем.

За спиной слышался гул работающего оборудования, который заглушал голоса рабочих. Тарик обернулся, чтобы посмотреть на них повнимательнее, прежде чем начать разговор о вечных проблемах человечества, в основу которых входила самая главная из них – поиск хлеба насущного. Именно он привел этих людей сюда, заставляя прилагать все физические и моральныесилы, чтобы выполняемый ими тяжелый труд понравился их боссам, и они вновь не оказались бы выброшенными на улицу без всяких средств к существованию.

В основном это были молодые люди. Наверняка, были среди них семейные, имеющих кучу детей, каждый день поджидающих своего отца с работы или вообще оставленных на своей родине, так как не было возможности взять их с собой.

– Здравствуйте. Да поможет вам Аллах, – Тарик подошел ближе, вызвав удивленный и слегка запуганный взгляд трудяг. – Меня зовут Тарик. Я работаю в компании «Кенойл», которая является одной из участниц этого проекта. Мне интересно посмотреть, как движется дело, и поинтересоваться условиями труда.

Молчание. Никто первым осмеливался заговорить с незнакомцем. Мало ли, что он может сделать. Вдруг он пожалуется Ван Схипу, и тогда можно остаться без работы. Абдель Саиду пришлось проявлять инициативу дальше.

– Откуда ты? – обратился он по-английски к худому невысокому пареньку. Тот молчал, и сконфузившись, быстро хлопал глазами.

– Он не понимает по-английски, сэр, – пришел на помощь другой рабочий.

– По-арабски он тоже не понимает?

– С трудом. Он с Вьетнама.

– Ясно. Ему не трудно приспосабливаться к чужой обстановке?

– Главное, есть работа, сэр, – резонно подметил рабочий. – А привыкнуть можно к чему угодно.

– Ты прав, – согласился Тарик. – Как тебя зовут?

– Анвар, – ответил рабочий. – Я из Пакистана.

– Сколько тебе лет, Анвар?

– Двадцать восемь, сэр.

– Ты здесь давно?

– Два года.

– Два года, – задумчиво повторил Тарик. – Семья у тебя есть?

– Я не женат, сэр, но у моего отца большая семья. Пять сыновей и две дочери. Я не мог найти работу в Лахоре, и мне пришлось приехать сюда чтобы найти что-то и не умереть с голоду. Хвала Всевышнему! Он услышал мои молитвы. Теперь я могу обеспечить себя и немного помогать своей семье.

– Ты молодец, Анвар, – Тарик был тронут откровениями молодого парня и не мог сдержаться, чтобы не пожать ему руку. Смуглое лицо пакистанца озарилось широкой улыбкой.

– Ты тоже из Пакистана? – вопрос был к стоящему рядом. Он утвердительно кивнул головой, назвав свое имя – Мухаммед. – Имя нашего Пророка. Я тоже назвал сына в его честь, – засиял Тарик. – Ты, наверное, тоже из Пакистана?

– Нет, сэр из Индии, – отвечал парень, одного с Анваром и Мухаммедом этнического типа. Они исповедовали разные религии и были выходцами из враждующих стран, но жизнь, а, вернее, поиск работы привел их всех на этот завод. Здесь не было места взаимным обвинениям. Они здесь ради общей цели. Выжить. Думать о ненависти не было ни времени, ни желания.

Тарик пообщался еще несколько минут с рабочими, интересуясь их проблемами, условиями труда и заработной платой, которая была мизерна, но умудрялась покрывать их расходы. Наверное, подумал Абдель Саид, умение ограничивать себя тоже где-то безгранично. Разговаривая с ними, он все больше и больше проникался уважением к этим измученным жизнью людям и еще больше ненавидел Ван Схипа и ему подобных.

Вскоре зазвучала сирена, извещающая о начале перерыва. Удерживать рабочих дальше было бы неэтично, а потому они попрощались. Тарик вернулся к своим обязанностям, а рабочие неторопливо потянулись к выходу, направляясь в столовую.

* * *

В ресторане играла арабская музыка. Певец в национальной одежде кружил на сцене, делая временами немыслимые для его комплекции пируэты. Рядом была группа поддержки из пяти женщин, также в восточных, поблескивающих одеждах, с закрытыми лицами. Они исполняли припев, когда смолкал солист, и можно было еще поспорить, кто кого больше поддерживал.

Джабер, сидящий рядом с Флаундерсом, монотонно щелкал пальцами в такт музыке. Иногда он тоже подпевал себе под нос, плавно вертя головой.

– Обожаю его исполнение, – признался Джабер, надкусив дольку апельсина. – Как он вам, Эрик?

– Жаль, что не понимаю слова, – ответил Флаундерс, откинувшись на спинку кресла.

– Попросите Тарика, – закудахтал Джабер, – чтобы он вам перевел их.

– Думаю, не стоит, – помощник Пирса флегматично разжевывал набор экзотических фруктов, – это только испортит впечатление. А музыка действительно прелестна. Хотя я и не большой знаток восточных мелодий.

– Не нужно быть знатоком, Эрик, для того, чтобы вам что-то нравилось, – философствовал Джабер. – Наслаждение не требует университетского образования или репутации большого специалиста. Музыку все любят. Это как мода. Она может устареть, потом снова вернуться, а потом снова устареть. Но ваш стиль может остаться неизменным, только потому, что он вам нравится. Вы создаете себе моду, а не она диктует вам свои условия. Вы согласны, Эрик?

– Безусловно, учитывая, что я действительно не слежу за модой и покупаю то, что мне нравится.

– Мы, наверное, братья, – рассмеялся араб, – во всяком случае, у нас схожие взгляды.

– Не знаю, не знаю, – скрестил руки Флаундерс. – У меня есть брат, и наши взгляды коренным образом отличаются друг от друга. Нет никаких точек соприкосновения. Лучше останемся честными партнерами, Джабер. Это намного лучше.

– Ваша правда, – согласился араб и проглотил еще один кусок сочного цитрусового.

Тарик молча закуривал очередную сигарету, отрешенно глядя в одну точку.

– Кажется, ты не своей тарелке? – Эрик заметил слегка подавленное состояние Абдель Саида.

– Повтори, пожалуйста, вопрос. Я его прослушал, – он витал слишком высоко в облаках, чтобы сразу понять, о чем спрашивал его попутчик.

– Да что с тобой? – Флаундерс провел ладонью перед лицом Тарика. – Вернись на землю, мальчик. Я еще не совсем выучил арабский, чтобы обходится без переводчика. Нам здесь еще два дня околачиваться.

– Я скоро вернусь, – Тарик загасил недокуренную сигарету и вышел из-за стола.

Тучный Джабер был слишком увлечен любимой музыкой, чтобы заметить отсутствие переводчика. Флаундерс был не на шутку встревожен состоянием Абдель Саида. Он никогда не имитировал плохое самочувствие и обычно всегда был прекрасной физической форме. Может, перепалка с Ван Схипом подействовала на него так? Не исключено.

У Тарика был сильный приступ тошноты, которую он никогда не испытывал беспричинно. Некачественная еда? Об этом не могло быть и речи. Таких высоких гостей не кормят чем попало. Усталость? Вздор. У него бывали дни и потяжелей. Фактор бессонной ночи отпадал: спал он все это время как убитый, выматываясь до предела. Наверное, стрессы стали давать о себе знать. Дома необходимо обязательно пройти тщательное медицинское обследование.

Тарик посмотрел в зеркало, заметив болезненный цвет лица и непривычную синеву под глазами. Запах стерилизующих химикатов туалета больно ударил по носу. Живот автоматически сделал несколько скачков, и уже ничего не оставалось сделать, как метнуться в сторону первой открытой кабинки.

Они сидели почти в таком же положении, в каком он их оставил. Мужчина-певец с пятью девушками уступил место женщине, репертуар которой, кажется, тоже был полностью известен Джаберу. Он не уставал подпевать, неустанно разжевывая под такт музыки что-то вкусное. На этот раз это были восточные сладости с берегов залива.

– Тарик, Тарик, – заметил он возвратившегося гостя, – ты слышал слова этой песни? Нет? Неудивительно. Это из ее новой программы. Ты только прислушайся, Тарик! – Джабер схватил его за локоть. – Какой божественный голос!

– С тобой все в порядке? – спросил Флаундерс.

– Не знаю, Эрик, со мной такого никогда не случалось, – Тарик был встревожен своим состоянием и даже не пытался этого скрывать. – Что-то непонятное.

– Тебя тошнило?

– Неужели это так заметно?

– Когда обильно ополаскивают морду и говорят, что «состояние непонятное», в 99 из 100 это предвосхищается блеванием в унитаз. – логично подметил Флаундерс. – Если успеваешь до него дойти.

– Ты прав, Эрик, – захрипел Тарик. – Мне очень плохо.

– Ясно. Выметаемся отсюда! – Флаундерс хотел было, но рука попутчика остановила его.

– Постой, не торопись, дай отдышаться, – Тарик сделал несколько глубоких вздохов и выдохов, судорожно схватив себя за ворот пиджака.

– Джабер, Джабер, вы слышите меня? – Эрик отвлек внимание араба. – Вы можете вызвать машину?

– Сейчас? – вскинул брови араб.

– Желательно.

– Но вечер только начинается, и у нас завтра встречи только во второй половине дня. – не понимая спешки, Джабер пытался отговорить гостей. – Успеете выспаться, Эрик.

– Знаю, но если вы не вызовите машину, то я могу остаться без переводчика.

– Машину не нужно вызывать, она на парковке, я только прикажу, чтобы шофер подъехал к входу. А что случилось?

– Долго объяснять. Тарику необходим отдых.

Глава 7

– Ты только посмотри на это, Шеен! – восторженно кричал Ави, пытаясь заглушить шум выплескивающейся воды. – Это действительно чудо природы.

– Прошу вас, мистер Гурвич, не подходите слишком близко к воде. – не напрасно опасался проводник. – Она очень холодная. Не хватало еще того, чтобы вы упали, – лицо Шеена исказила обычная тревожная гримаса, пока его подопечный щелкал объективом фотокамеры.

– Как ты мог не показать мне его сразу, Шеен? – по-дружески возмущался профессор. – Это большая промашка с твоей стороны, очень большая.

Ави разговаривал с попутчиком, не поворачивая к нему лица, полностью сконцентрировав свое внимание на огромной скале, из середины которой выбивалась мощная струя воды, охлаждающая ветви близлежащих сихтинских елей. Под скалой полукругом образовалась большая «лужица. Глубина микроозера доходила до двух и более метров, скрывая с головой даже самого высокого любителя поплавать. Хотя, вряд ли можно предположить, что кто-нибудьосмелится зайти в ледяную, парализующую движения, воду, которая не согревалась даже летом. Лучи солнца с трудом пробивались через плотные, густые ветви, теряя силу лишь нежно поглаживали темную гладь, не согревая ее глубину.

Шеен облюбовал пень обвалившегося несколько десятилетий назад дерева, в то время как профессор, как озорной мальчишка, кружил на подступах к скале.

– Как ты сказал, она называется, Шеен? – Гурвич кричал, чтобы быть услышанным.

– Скала? – также повышая голос, переспросил провожатый. – Ее назвали «китом». Не знаю, кто первым дал название, но даже во времена моего прадеда оно существовало.

– Точно. Она в самом деле похожа на выныривающего на поверхность океана, кита, – профессор сделал кое-какие записи в блокноте, после чего отложил его и фотокамеру в сторону. – Поразительно! Как столь безжизненный материал может аккумулировать столь бешеную энергию, которая способна выплевать воду с такой силой, будто кто-то сидит внутри с пожарным шлангом? – Ави затряс плечами от смеха.

– Не знаю, мистер Гурвич, – хмуро отвечал Шеен. – Этот «кит» – большая загадка, которая не любит, чтобы ее отгадывали.

– Кто-то проводил здесь научные эксперименты?

– Была пара смельчаков, но им так и не удалось что-то выяснить.

– Когда это было, Шеен? – заинтересовался профессор.

– Три года назад была осуществлена первая попытка, еще через год другая. Первыми прибыли шведы, вторыми – американцы. К сожалению, все попытки оказались безрезультатны. – Шеен опустил голову, будто в гибели названных людей была частица его вины. – Это экспедиции, о которых нам известно. Мы не знаем о попытках людей изучить скалу в прошлые века.

– Но что-то же они должны были выяснить. – почесывал бородку Ави. – Даже в самой неудаче можно искать ответ. Были ли какие-то статьи в журналах, научные гипотезы или обсуждение причин из-за которых невозможно изучить этот феномен и пролить свет самую загадку.

– Я не читаю научных журналов, мистер Гурвич, – поглаживал ружье Шеен, – а потому не могу вам ничего посоветовать, – он поднял взгляд на попутчика, – кроме одного. Не увлекаться этим «китом». Он не прочь когда им любуются, но становится безмерно злым, когда ему начинают сильно досаждать. «Кит» предпочитает спокойствие, поэтому он и скрылся в этих непроходимых зарослях. Не нужно его слишком терзать, сэр, это чревато плохими последствиями. Неужели вам не хватит того что вы его увидели воочию.

– Жаль, что мы не взяли с собой надувную лодку и специальные принадлежности скалолаза, – не вникая в слова попутчика, сокрушался профессор.

– Зачем они вам нужны? – испуганно спросил провожатый.

– Я в молодости увлекался альпинизмом и скалолазанием. Можно было вспомнить навыки и взобраться на эту громадину, – он измерял взглядом скалу, определяя сложность поставленной задачи. – Как считаешь, стоит попробовать? – Ави подмигнул попутчику и вновь переключился на скалу.

– Господи! – испугался Шеен. – Зачем вам это понадобилось? Оставьте его в покое. Он не любит, когда его трогают. Не стоит к нему прикасаться, мистер Гурвич.

– Не любит, когда его трогают, – только сейчас он услышал нотки волнения в голосе Шеена. – Видно, скала с характером. Что ты хочешь этим сказать, дружище?

– Сфотографируйте его и пойдемте отсюда, – умолял Шеен. – Не нужно искать беду, она сама вас найдет, если захочет.

– Может, он и фотографироваться не любит, Шеен? – самоуверенно захохотал профессор.

– Может быть, – обречено ответил алеут. – Я этого еще не проверял, но то, что «кит» не любит, когда к нему прикасаются, это доказанный факт.

– Он начинает вилять хвостом и пускать из дышла кровь вместо воды, – иронизировал Ави, – Шеен, никогда не иди на поводу предрассудков, если хочешь чего-то добиться. Мы пришли не убивать его, а только поближе с ним познакомится. Он не должен за это на нас злиться. Мы друзья, а не враги. Мы придем сюда завтра и притащим с собой лодку вместе с видеокамерой, потому что я должен это обязательно заснять на видео и прокрутить на телевизионном «Нешнл Джеографик». Люди должны увидеть это скрытое чудо света и мы с тобой обязаны им в этом помочь. Прочь предрассудки, храбрый воин, смелей вперед! – неизвестно насколько возымели действие убедительные аргументы профессора, но из всего сказанного было ясно одно: им снова придется сюда вернуться, притом очень скоро. Не позднее завтрашнего дня.

– Воля ваша, мистер Гурвич, – смирился провожатый, не забыв в очередной раз повторить. – «Кит» не любит, когда его трогают.

Они возвращались обратно в деревянную «штаб-квартиру», где их поджидало все необходимое для завтрашнего похода оборудование. Ави не думал, что ему могут пригодиться резиновая лодка, веревки, каска, ледоруб средних размеров и другой инвентарь, сложенный в подсобном помещении лесного домика, находящимся прямо под прогнившей лестницей. Они были там на всякий случай, который настал за два дня до конца запланированного похода. Однако Ави еще не знал точно, стоит ли брать с собой набор альпиниста, так как взобраться на скалу без помощи опытного партнера-специалиста практически невозможно. При всем уважении к Шеену, алеут не смог бы ему помочь, так никогда не взбирался никуда кроме высоких елей. Оставалось уповать на лодку, при помощи которой он подплывет вплотную к скале и сможет изучить ее вблизи. А восхождение на «кита» можно отложить на потом, приготовив все необходимое и пригласив опытных скалолазов. Да и то если возникнет такая уж острая необходимость.

Темнело. Они уже покрыли половину обратного расстояния, ступая по скользким, коварным тропам, готовым в любой момент «подставить ногу» человеку. Профессор, не слишком приученный к местному ландшафту, то и дело подворачивал ступни, но при этом сразу же чувствовал, как туго затягивается вокруг его талии крепкая веревка, покорно слушающаяся Шеена. Алеут не зевал, придерживая стальной хваткой страховочную веревку, которая спасала Ави от случайных падений. Ави безумно хотелось ослабить узел, но он не хотел докучать парню лишней нервотрепкой. Где-то вдалеке послышался рев.

– Гризли? – остановился профессор.

– Угу.

– Он близко? – спросил Ави, ощущая, как неприятно першит в пересохшем горле.

– Не очень, – спокойно ответил охотник, не ослабляя захват веревки. – Но он сможет нас догнать в два счета, если мы будем топтаться на месте.

– Я устал, друг мой. Мне нужно слегка отдышаться.

– Не самое лучшее место для привала, мистер Гурвич! – опасность быть настигнутым голодным зверем была весьма реальной.

– Тем не менее, мне необходим небольшой отдых, – он давно так не уставал, объясняя это возрастными причинами. – Хотя бы, минут пять. Мы прошли такое большое расстояние сегодня, но я безумно доволен, – он подмигнул попутчику и сделал глубокий вдох и выдох.

– Нам осталось совсем немного, – настаивал Шеен. – Скоро мы будем дома. Нужно только чуть напрячься. Надо успеть до заката, потому что ночь в лесу без палатки – дело неприятное.

– Уговорил, идем, – отмахнулся профессор, – через две минуты, – Ави хрипло рассмеялся и присел на корточки. – Ух ты. Фу. Кажется, старею.

Они стояли в нескольких шагах от крутого обрыва, ведущего в русло реки. Был отчетливо слышен ее шум. Река была излюбленным местом лесных хищников, вроде местного гризли, где они с удовольствием рыбачили, вытаскивая на берег извивающихся лососей и палтусов. Могли мишки полакомится и человечиной, попадись двуногий им навстречу, а потому нужно было идти, и побыстрее.

– Я готов, Шеен, – Гурвич грузно встал на ноги, вдыхая кислород полной грудью.

– Дайте мне вашу сумку, – предложил свою помощь Шеен. – Вам будет легче идти.

– Не нужно. Ты и так нагружен, чем попало, вдобавок и меня ведешь на поводу, как кокер-спаниэля на выгуле, – он перекинул рюкзак за спину, вновь почувствовав ее немаленький вес. – Постараюсь справиться сам.

– Мне не тяжело, сэр, – не унимался провожатый, – я привык.

С правого плеча профессора свисал походный рюкзак средних размеров, набитый блокнотом, ручкой, небольшим биноклем, фляжкой, наполненной водкой и еще грудой необходимой в чрезвычайных условиях мелочи. На левом плече висел фотоаппарат с почти израсходованной ленточной катушкой. Вещи действительно мешали, но нагружать провожатого громоздкой сумкой было очень совестно. Он и так тащил ружье, полный патронташ и профессора на привязи. К тому же действия провожатого в походных условиях не должны сковываться, иначе какой в нем прок?

– Возьми лучше фотоаппарат, Шеен, – предложил Ави. – Окажешь мне большую услугу. Вещичка не тяжелая, но мешает двигаться в полную силу.

Гурвич снял с плеча фотокамеру и устало протянул алеуту. Шеен не успел ее вовремя схватить, в то время как Ави поскользнулся на коварной тропинке, и аппарат вылетел из рук, полетев вниз со скоростью гоночного болида. Он упал на землю, скатываясь дальше и дальше, скорее всего, к реке, круша все надежды профессора проявить заснятые кадры. Вряд ли он уцелел бы после столь жестокого падения: обрыв был устлан камнями.

– Проклятье, – вскрикнул Шеен, провожая взглядом исчезающий в сумерках предмет. – Я сейчас его достану.

– Остановись, – Ави был внешне весьма спокоен, хотя внутри у него все кипело.

– Я быстро, – не унимался раздосадованный алеут. – Не успеете досчитать до ста – и я вернусь.

– Забудь про него, – успокаивал попутчика Ави. – У меня в чемодане лежит «Олимпус». Любительский, но снимки делает не хуже профессионального. Полагаю, настал его черед вступить в дело.

– Весь ваш труд пошел насмарку, – сокрушался провожатый. – Я все же найду его.

– И оставишь меня на медвежий ужин? – Ави спекулировал на боязни. Он сам был неплохо вооружен и вовсе не боялся наступления темноты. «Браунинг» хоть и не ружье, но дает определенную психологическую уверенность. Убить или, в крайнем случае, сильно напугать непрошеного гостя, он мог бы без проблем. – Я же не вкусный Шеен, пожалей мишек.

– Но ваш труд…

– Там только снимки последних двух дней, а заснятые катушки в домике, рядом с отдыхающим фотоаппаратом. Не велика потеря, за исключением «кита». Но ничего страшного, думаю, «Олимпус» меня завтра выручит.

– «Кит», – проглотил слюну Шеен. – Как же я мог про него забыть? Это его дело, мистер Гурвич.

– О чем ты, Шеен? – нахмурился профессор.

– Вот вы и ответили на свой вопрос, – провожатый судорожно сжимал ружье, сверля Ави своим смелым, но слегка встревоженным взглядом.

– Прошу тебя, перестань, – скорчил физиономию Ави. – Сейчас не самый подходящий момент для гипотез. Я слишком устал, чтобы слушать средневековые поверья. Уйдем отсюда.

– Он сделал это, – лепетал Шеен. – Он не хочет, чтобы вы его снимали. Поэтому вы и не встречали статей в журнале про эту скалу. Он не позволяет о себе многого говорить. В этом его неразгаданная тайна.

– Не могу оценить гениальность логической последовательности твоих мыслей, напарник, так как не верю в предрассудки. И еще раз хочу тебе напомнить: мы пришли сюда как друзья, а не как враги. «Кит» должен об этом знать, если обладает сверхъестественной силой.

– Он не хочет, чтобы его снимали. Он не хочет, чтобы его видели чужие люди, – монотонно повторял Шеен, не ослабляя захвата ружья. – Он не хочет, чтобы его снимали…он не хочет, чтобы к нему прикасались…

– Шеен, смелый мой попутчик, – чуть коснувшись рукава куртки, Ави будто пытался разбудить провожатого. – Мы кажется, задержались. Нам нужно успетьдо темноты.

– Идемте скорей, – решительно заявил алеут и двинулся вперед. Разбитый фотоаппарат был напрочь забыт.

Примерно через полчаса путники вернулись в свое убежище. Можно было перевести дыхание и поразмыслить. К примеру, о планах на завтра. Глаза профессора слипались, и он для бодрости отхлебнул содержимое походной фляжки. Теплота стала плавно обволакивать размякшее тело. Шеен сделал несколько челночных рейсов в подсобное помещение за дровами. Нужно было растопить огонь и согреть воду для чая, подслащиваемого большими кусками сахара, хранящегося в пластиковой банке из-под шоколадного масла.

Ави вспомнил про любительский «Олимпус», который служил ему в основном во время семейных отпусков. Фотография семьи Гурвич на чемодане была сделана именно им и выглядела ничуть не хуже профессиональных фоторабот для «Нешнл Джеографик». НеохотноАви встал с шаткого стула и направился в спальню. Нужно было приготовить все заранее, чтобы не терять драгоценные минуты утром. Все как обычно: кровать со шкурой убитого медведя, керосиновая лампа у подножия, многофукциональный чемодан, в чреве которого хранился заменитель пропавшего без вести фотоаппарата, и семейная фотка…Только почему-то снимок лежал на полу, хотя никогда не падал со своего места. Да и как ему упасть, если нет сквозняков и незаделанных щелей. Да и землетрясений здесь не наблюдалось за последние пятнадцать лет.

– Шеен, Шеен, – Ави громко позвал попутчика. – Попутчик, где ты?

Скрипнула дверь. Алеут вошел с очередной охапкой дров.

– Друг мой, ты случайно не трогал мою семейную фотографию?

– Вашу фотографию? – переспросил провожатый. – Что вы, мистер Гурвич, как я могу без разрешения прикасаться к вашим вещам?

– Я верю тебе, напарник – профессор гладил лица самых близких ему людей внешней стороной ладони, стараясь не оставлять отпечатков чуть потрескавшихся от холода пальцев. – Она никогда не падала с места. Почему-то сегодня она оказалась на полу. Странно. Будто кто-то наведывался к нам в домик.

Шеен тяжело, но беззвучно дышал.

– Только не говори, что это сделал «кит», ладно? – голос профессора был спокоен, без нотки раздражения. – Я слишком вымотался за сегодняшний денек. Остается пожелать всем нам спокойной ночи. Завтрашний день будет более трудным.

Ави положил снимок на место и лег на кровать. Не снимая одежды, прямиком на шкуру гризли, решив все-таки оставить приготовления на утро, учитывая, что они не должны отнять много времени. Сейчас необходим отдых, каждая секунда которого очень дорога.

Глава 8

Отец с дочерью находились у клетки с орангутангом уже целых десять минут. Всякие попытки родителя отойти от набившего оскомину примата заканчивались неудачей. Ники прыгала на месте, кричала, корчила всевозможные рожицы, которым позавидовал бы рыжий Блаон, апатично рассматривающий своих двуногих дальних родственников по другую сторону клетки. Блаон, так звали обезьяну, свыкся с издевательством несовершеннолетних и их не менее шумных родителей.

– Блаон, Блаон, Блаон, – орала Ники, пытаясь угостить его банановой долькой. – Блаон, подойди ближе, обезьянка. Я дам тебе бангунг. Ну подойди ближе, Блаон.

Обезъяна и не думала подчиняться капризу трехлетней девочки, несмотря на большой соблазн в виде вкусного фрукта. Животное было выдрессировано не брать еду от посетителей.

– Почему он не подходит? – захныкала Ники. – Почему он не хочет, чтобы я угостила бангунгом?

– Не бангунг, а банан, – поправил Лиам. – А то что он не хочет есть…наверное он на диете.

– Я не хочу диету, – закричала Ники, не понимая смысла этого слова.

– Ты может, и не хочешь, – спокойно отвечал папаша. – Это твое право, а ему это необходимо. Видишь, какой у него большой живот, будто слопал баскетбольный мяч. Верно? Ну вот так, ему нужно похудеть. А то в зоопарке все называют его толстяком. Блаон-толстяк, Блаон-толстяк. Все издеваются, а ему очень обидно слышать такие слова. Тебе же не понравится, если тебя будут обзывать толстухой. – Ники кивала в ответ. – Вот Блаон и решил сесть на диету.

– Что такое диета? – последовал очередной вопрос.

– Диета, диета, – замялся Лиам, – ну как тебе проще объяснить, дочка. Ну…это когда что-то можно есть, а что-то нет.

– Я не хочу диету.

– Хватит капризничать, Ники, – отец стал терять терпение. – Пойдем лучше к тиграм. Они такие славные полосатые киски. Ты же любишь кисок, таких, как у тетушки Джулии.

– Люблю.

– Ну и прекрасно. Это такие же киски, только побольше и умеют рычать. Вот так вот…воаааааау…,– Лиам рычал сжав для убедительности ладони в «кошачьи лапы». Актерское мастерство доктора не возымело должного эффекта.

– Я хочу покормить обезьянку, – на лице Ники появилась очередная наглая ухмылка. Она уже все прекрасно поняла, просто допекать отца ей безумно нравилось.

– Здесь не разрешают кормить животных, Ники, – терпеливо объяснял отец.

– Хочу покормить обезъянку, – банан в руке девочки уже потемнел и смялся.

– Не трогай себя руками, измажешь платьице, – вскричал Лиам. – Мне и так достается от твоей матери.

– Я не хочу к маме, – завизжала девочка. – Я хочу покормить Блаона.

– Не удивительно. Блаон намного спокойней, чем Дорин, но все же твоя мама красивей.

Лиам достал платок, чтобы высморкаться. Необходимо было решить возникшую проблему. Рядом с клеткой стояла одна из многочисленных надзирателей зоопарка в синий униформе и с прической, отдаленно напоминающей шерстку самого Блаона.

– Простите мэм, – Лиам невольно пришлось к ней обратиться.

– Слушаю вас, – улыбнулась в ответ женщина средних лет. На груди висела табличка с ее именем, но Боннеру было сейчас не до знакомств. – У моей дочки сильное желание покормить вашего чудного орангутана. Я прекрасно понимаю, что его неплохо кормят и без нас, но это трудно объяснить трехлетнему ребенку.

– А если он заболеет и получит очередное расстройство желудка? – с неизменной улыбкой на устах отвечала вопросом на вопрос надзирательница. – Как быть в этом случае?

– Я врач. Обещаю его бесплатно вылечить.

– Наши животные застрахованы, сэр, – вежливо отвечала сотрудник зоопарка. – Их и без вас лечат бесплатно.

– Понимаю, – Лиам почесал лоб.

– Раньше посетителям разрешалось подкармливать зверей. Это забавляет детей, а они наши основные зрители. Но после череды сильных отравлений нам пришлось отменить эту практику, – она жалостливо посмотрела на примата. – Блаон один из пострадавших. У него была сильная диарея, и состояние у него было критическое. Он слабел день за днем, и нам с трудом удалось его спасти. Дети не умеют читать предупреждающих табличек и им абсолютно все равно, что ест на завтрак орангутанг или зебра, поэтому нам пришлось самим отучать животных от опасных подачек.

– Я хочу покормить обезъянку, – не вникая суть разговора, вмешалась Ники.

– Он не будет сейчас есть, крошка, – мила улыбаясь, отвечала надзирательница. – Оставь мне банан, я дам ему это попозже, когда он захочет есть.

Ники неохотно протянула смятую, почерневшую дольку доброй женщине и больше не приставала к отцу с ненужными вопросами.

– Что сказать Блаону? – спросила женщина, чуть склонив голову ближе глазам Ники. – Кто подарил ему банан? Как тебя зовут?

– Николь, – насупилась девочка и отвернулась. – Я хочу посмотреть на кисок.

Радостный папаша послал воздушный поцелуй доброй спасительнице и направился с дочкой к вольеру с бенгальскими тиграми. Четверть часа они провели рядом с хищниками, которые стали надоедать Лиаму не хуже Блаона. Звучали похожие вопросы дочери, на которые приходилось терпеливо отвечать.

«Киски тоже едят банан? Почему они большие, а киски тетушки Джулии маленькие? Почему они полосатые?» и т. д. и т. п.

– Лиам. Док Лиам, – послышался веселый хриплый голос.

Боннер обернулся, чтобы увидеть в толпе старика бодро размахивающего ему широкополой серой шляпой. Это был невысокий пожилой мужчина с большой головой, по краям которой развивались последние остатки седых, жидких волос.

– Я тебя по спине узнал, – старик быстрым шагом подошел к Боннеру и крепко сжал ему руку. Было даже как-то удивительно ощутить силу в столь тщедушном, хилом теле. – Даже не сомневался, что это ты. Как же тебя забыть, док? Ты мне жизнь спас. Все уже думали меня на свалку отправить, даже гроб заказали, твари, а ты взял да оживил старика Джими.

– Джими Порковски, – улыбнулся Боннер, сразу же вспомнив пациента. – Рак яичек. Верно?

– Не забыл, старика, – засиял Порковски. – молодчина.

– Тебя тоже забыть не так легко, Джими. О твоих выкрутасах до сих пор вспоминают в клинике.

– Еще бы! – подмигнул старик. – Помнишь, как я приставал к твоему медперсоналу.

– К женщинам, – поправил Лиам.

– Точно, к молоденьким женщинам в чистых медицинских халатах, – захихикал старик. – Кричал, если ваш док не исправит мне мой инструмент, я вас всех угощу бананами…Кхе, кхе.

– Этот старый дядя любит банан? – вмещалась Ники.

– Ах ты, маленькая негодница, – Порковски поднял девочку на руки. – Тебе не говорили, что нельзя подслушивать разговоры взрослых?

– Они не дали мне покормить обезьянку, – жаловалась Ники. – У меня был банан, а тетя отняла у меня его. Я ей не верю. Она не покормит Блаона.

– Опять за старое, – схватился за голову отец.

– Кто такой Блаон, док? – удивился Порковски. – Твой очередной пациент?

– Орангутан, у которого слабый желудок и сильная диарея.

– Задница его слушает, – ухмыльнулся старик. – Кхе, кхе…У меня на флоте такое часто происходило. Я однажды кока чуть за борт не бросил, когда три дня из корабельного сортира не вылезал.

– Что такое задница? – поинтересовалась Ники.

– Она сейчас один сплошной диктофон, который записывает исключительно ругань, – высморкался Лиам.

– Задница? А вот это что такое, – старик несильно ущипнул ребенка за мягкое место. – Больно?

– Нет, – восторженно визгнула девочка.

– Хочешь покормить Блаона? – спросил у Ники Порковски, на что девочка решительно закивала головой. – Тогда купим банан и покормим обезьяну. Хорошо? – девочка вновь кивнула головой. Старик ей сейчас казался волшебником из очень доброй сказки.

– Бесполезно, Джими. – Лиам пытался отговорить бывшего пациента от ненужной затеи. – Здесь не разрешают кормить зверей, к тому же они выдрессированы не брать угощений от посетителей.

– Бесполезно. Что ты знаешь об этом слове, док? Ты, исцеляющий людей человек, дающий им жизнь и отнимающий боль, – лицо Порковски напоминало сейчас безжизненное, каменное изваяние. – Никогда не произноси это проклятое слово, док. Оно не из твоего лексикона. Оно убивает самое главное в жизни – надежду. Бесполезно – говорили мне до того, как я обратился к тебе за помощью. То же самое говорили мне во время курса лечения, когда я блевал и терял волосы от этой проклятой химиотерапии, хотя стоит ли проклинать гадость, которая тебе помогала. Помнишь мои волосы, док? Волосы это ерунда, яички в 75 тоже не столь важны. Главное, что ты еще дышишь, и отпраздновал дополнительных три дня рождения. Три новых Рождества и Дня Благодарения, – старик глубоко вздохнул. – Ты думаешь, мы с твоей дочуркой не сможем покормить эту чертову мартышку, у которой протекает задница, одним хреновым бананом. Это ничто по сравнению с исцелением рака яичек.

– Что такое «хреновым»? – спросила Ники.

– Сейчас покажу. Пойдем вот туда и купим для мартышки еду, – старик взял Ники под руку и повел в сторону первого попавшегося фруктового магазинчика.

– Джими, – закричал вдогонку Лиам, – там еще смотрительница зоопарка.

– У нее что, тоже задница протекает? – заорал в ответ Порковски, вызывая недоуменные взгляды прохожих. – Мы ей бананом как затычку…больше не будет протекать.

Боннер неторопливо шел следом, наблюдая за тем, как оживленно беседует с его дочкой спасенный им человек. Она была полностью поглощена его интересными рассказами, тема которых была Лиаму неизвестна. Можно только догадываться, о чем беседует старый морской волк с озорным несмышленышем. Джими энергично жестикулировал руками, бегал на ходу вокруг Ники, словно прирученная собачонка, высовывал язык, поднимал одну ногу на манер писающей четвероногой на выгуле под деревом, делал смешные рожицы, которые приводили девочку в неописуемый восторг. Николь хохотала на весь зверинец. Так они дошли до ближайшего магазинчика и через несколько минут направились к клетке с орангутаном. Ники держала в руке красный надувной шарик, любезно ей подаренной администрацией магазина, а старик – целый пакет зеленоватых эквадорских бананов. Боннер не приближался, стараясь не мешать Джими развлекать доченьку. Видимо, работа отбила у него самого способность играть с детьми, включая собственного ребенка.

– Добрый вечер, – поздоровался Джими с той же самой смотрительницей зоопарка.

– Ники, это снова ты? – удивилась женщина.

Лиам, присев чуть поодаль на край скамейки, не слышал, о чем говорил с ней Порковски, Женщина все же заметила Боннера, улыбнулась и покачала отрицательно головой. Шансы казались нулевыми. Однако Джими, закаленный победой над страшным недугом, не думал пасовать перед трудностями в виде строгой, но добродушной леди в униформе. Смотрительница долго качала головой, не внимая мольбам милого старикашки. Он даже вытащил один из бананов, быстренько почистил и мгновенно с ним справился, после чего облизнулся и продолжил мольбы. Смотрительница зоопарка громко засмеялась, прикрыв лицо руками. Пошлые шуточки возымели действие, и женщина на свой страх и риск согласилась. Оставалось договориться с обезьяной.

– Эй, как тебя там, Блаон, держи, а то исхудал. Ты что, сукин сын, не слышишь? – ругал примата Джими. – Мы еще упрашивать тебя должны? Это ты должен нас умолять поделиться. Вот негодяй, бери, кому сказал, получишь по морде, Блаон. Самого скормлю акулам, выродок.

К великому удивленью Лиама, орангутанг взял фрукт из рук Джими и вяло послал его в пасть. Потом очередь угощать дошла и до Ники. Восторгу девочки не было предела. Старичок-волшебник из доброй сказки исполнил самое главное ее желание на данный момент.

– Тебе понравилось, крошка? – спросил Джими.

– Да понравилось, – девочка вновь закивала головой, не забыв улыбнуться «волшебнику» в серой шляпе.

Вскоре они сидели в кафе под открытым небом. Легкий ветерок развивал цветастый шарф доктора, шелковистые, каштановые волосы Ники и все те жиденькие, седые «вермишели» на голове старого моряка, мужественно выдержавшие натиск химиотерапии и спасительных облучений. Джими сжимал в руке широкополую серую шляпу, которой он периодически прикрывал теменную часть своего черепа. Перед ними стояли три стеклянные бутылки фанты с трубочками, по заказу Ники. Взрослым не очень хотелось пить в эту прохладную погоду. Они лишь восполняли возникающие паузы в разговоре, где предпочтение в основном отдавалось трехлетней давности дням, проведенным Порковски в больничной палате. Если бы не сморщенное лицо, сутулость и чуть уловимая в глазах грусть, появляющаяся в минутах откровений, то нельзя было сказать, что этот человек пережил очень много напастей в своей жизни. Он был трижды женат, имел трех детей и пять внуков, но жил один в Куинсе. Одиночество он восполнял как придется. Часто прогуливался по набережной, вспоминая молодые годы во флоте, ошивался в ночных барах, где его хорошо знали, и не упускал случая опрокинуть бокал чего-нибудь крепкого и развязывающего язык. Часто Джими коротал время в местном зоопарке, разговаривая со зверями как с людьми. Несмотря на одиночество, он был счастлив. Он умел радоваться каждому новому дню жизни.

– Часто здесь околачиваешься, Джими? – поинтересовался Лиам.

– Бывает, – взгляд старика метнулся в сторону прохожих. – Два раза в неделю, может, меньше или больше. Я не веду счет своим посещениям. Зверей очень люблю, док. Больше чем людей, вот и брожу здесь, среди клеток и вольеров, может, друга себе найду. Кажется, с мартышкой мы уже подружились благодаря твоей озорнице, – он подмигнул Ники, которая поглощала последние капли своей фанты, начиная заглядываться на полные бутылки папочки и его друга.

– Почему же ты не любишь людей, Джими?

– Почему, почему? – зарычал Порковски. – За что их любить? Зверье четвероногое – и то получше человека. Даже на курицу можно положится, а на человека никогда, – к большому разочарованию Ники, он выбросил трубку и приложился губами к бутылке, пуская внутрь маленькие оранжевые пузыри. – У меня на флоте курочка была, облезлая такая. Я ее на берегу подобрал, в одном из дальних плаваний. Дрожала вся, голодная была. Жалко стало, все же живое существо. Думал, возьму, выживет – останется, не выживет – акулам брошу за борт. Какая ей разница, где подыхать – от холода на берегу или от болезни в океане. Выжила, тварь. Ни на шаг от меня не отходила. Однажды лихорадка меня схватила, пот прошибал вовсю, тело тряслось, словно я змея, извивающаяся на огне. Эта пернатая от меня ни на шаг. Ходила рядом, кудахтала, но не уходила. Хорошая была курочка, верная, ни то что мои двуногие сучки. – Джими облизнулся и продолжил. – Ни одну из своих трех женушек я на нее не променял бы. Стервы проклятые. Твари в юбках.

– Что же с ней стало? – Лиам старался увести разговор подальше от семейных проблем Порковски.

– С Хензи? – так звали курицу. – Капитан распорядился бросить ее за борт. Живьем, в пасть акулы, когда она рядом проплывала. Так, ради забавы. Меня рядом не было, я в машинном отделении вкалывал. Когда узнал, что с ней сделали, врезал капитану по морде. Отсидел три года и вышел, а дальше сама жизнь подсказывала.

– Ну и как подсказывала? – улыбнулся Лиам.

– Как видишь, док, – махал шляпой Джими, – без яичек, без волос, без жен. Ха-ха-ха. Это я шучу, док, плевать. Без них обхожусь. Живой – значит, пока все в порядке.

– Джими, тебя никогда не удивляло, что я взялся тебя лечить? – Лиам отдал свою «фанту» дочери. – У тебя не было медицинской страховки, денег, родственники от тебя отказались, и возраст у тебя немолодой,…сколько тебе тогда было, семьдесят два?

– Точно, семьдесят два. – Порковски завертел шаткой челюстью. – Не знаю, может, я для тебя вроде моей курочки был. Пожалел, наверное…

– Чувство жалости у врачей с годами стирается, Джими, – признался Боннер. – Смерть становится простой статистикой. Умер один больной или десять, какое это имеет значение, если их не удалось спасти.

– Не знаю, куда ты клонишь, док? – дернул носом старик.

Боннер замолчал, поглядывая по сторонам.

– Что же ты молчишь, док Лиам? Выдерживаешь паузу перед оглашением страшной новости?

– Не такая уж она страшная, Порковски, учитывая, что эксперимент удался, и ты выжил.

– Кажется, начинаю въезжать, – монотонно закивал головой старик. – Я был для тебя подопытным кроликом. Верно, док?

– То что я вытворял с тобой, я не смог бы сделать ни с одним живым существом, принимая во внимание тот груз ответственности, который ложился на мои плечи. – Лиаму было трудно смотреть в глаза своему бывшему пациенту. – Когда ты поступил к нам, даже я сомневался, что ты выживешь. Ты был плох, старина, очень плох. В больнице не верили, что ты выдержишь и двух недель. Я разрабатывал новую систему лечения, которую первым испробовал на тебе. Если бы я не испытал ее, ты бы все равно откинул копыта в течение двух-трех недель максимум. Но ты прошел тест, Джими и дал мне шанс усовершенствовать эту систему. Она универсальна и подходит к лечению нескольких видов злокачественных новообразований, даже в их поздних стадиях, – Лиам почувствовал, как у него снова потекло из носа.

– Что ты в меня вливал, док? Помню, какие-то смеси. От них у меня страшно болела голова и сильно тошнило.

– Цисплатин, сарколизин, циклофосфан – тебе о чем-то говорят эти названия?

– Не-а, док. Зачем мне их помнить? – Джими тяжело вздохнул и снова надел шляпу. – Ты делал то, что считал нужным, Боннер. Мне плевать, за кого ты там меня держал, главное – результат, все остальное – ненужный мусор для поэтов в минуты алкогольного запоя. Если ты думаешь, что твои откровения меня обидели и я расплачусь, ты глубоко ошибаешься. – он опустил глаза и выдавил. – Я обязан тебе, док.

– Мы квиты, – парировал Боннер.

– Как знаешь, док, – Порковски грустно улыбнулся.

– Хорошо, что я тебя увидел. Давно хотел поговорить с тобой по душам и слава Богу ты меня понял. Приятно освобождать душу от терзающих тебя мучений, даже если в душе ты самый обыкновенный з…ц.

– Кхе, кхе, док, ты чем-то напоминаешь меня в молодости.

– Главное, не напоминать тебя в старости, Казанова.

– Кхе, кхе, – захохотал старик.

– Наверное, мне скоро понадобится твоя помощь.

Они еще долго прогуливались по зоопарку. Сообща время длилось не так долго и нудно. Да и Ники особо не капризничала, лишь заставила посадить себя на шею отца, представляя его в виде скаковой лошади. Субботнюю вылазку к зверям можно было назвать весьма удачной и всесторонне полезной.

– Папа, – заговорила Ники, перед очередным прыжком своей «лошадки».

– Ну, что еще? – чуть не выругался Лиам.

– Я хочу пись-пись, – две полные бутылки фанты давали о себе знать.

Глава 9

– Танака меня доконал, ребята, – мычал Тоби Пирс, грузно разлегшись на диване в своем кабинете, примыкающем к совещательной комнате. – Даже не представляете себе, как трудно от него избавиться. На завтрак, обед и ужин я слушал его надоедливый голос, от которого нет спасения, – глава фирмы в соединил ладони, вспоминая свои диалоги с японским компаньоном. – Молю Господа Бога нашего Всевышнего, чтобы он послал мне избавление, и чтобы эта чертова установка была готова к концу года, иначе я сыграю в ящик. Ой, трудно, мне ребята, – вздыхал тучный мужчина, ослабив ремень на брюках. – Вначале он выражал мне свою благосклонность, затем пожелал приятного аппетита, а еще позвонил в три часа ночи и сообщил гробовым голосом, что мой сотрудник оскорбил инженера строительной компании, который руководит конструкцией этой хреновины. Пришлось взять на вооружение всю свою дипломатию и объяснить разницу во времени между Токио и Хьюстоном. Кажется, он ее так и не понял.

– Они все прекрасно понимают, Тоби, – вмешался Флаундерс, – им выгодно притворяться придурками, ссылаясь на различие национальных менталитетов, хотя они далеко не идиоты. У япошек такой метод работы. Упорство, замаскированное наивностью, дает частенько неплохие результаты. А что касается оскорблений, я тебе уже объяснил суть спора, в котором я полностью поддерживаю Тарика.

– Хе-хе-хе, – затряс плечами Пирс, – он легко отделался, этот Ван…Ван…Сху…Схе…, – Тоби пытался вспомнить имя голландца. От этих попыток лицо хозяина нефтяной корпорации искажалось в мучительной гримасе. – Схи…иии…

– Рой Ван Схип, – пришел на помощь Абдель Саид, до этого хранивший молчание. Помощник и переводчик сидели в противоположных креслах, по краям журнального столика, в полушаге от широкого дивана хозяина.

– Хе-хе-хе, – держался за живот Пирс, – ему повезло, что ты не плеснул в его физиономию холодную воду, как в того университетского кретина. Хе-хе-хе. Держу пари, у этого европейца тоже было такое холенное самовлюбленное лицо, словно мир кружится вокруг его чердака. И откуда такие умники берутся, мать их за ногу?

– Я не хотел конфликта, Тоби, – словно оправдывался Тарик. – Мне очень жаль, если я что-то напортил…

– Ничего ты не напортил, Тарик. – отмахнулся Пирс. – Плевать мне на этого Ван Схи…язык сломаешь… и на Танаку плевать с его несмолкающими звонками. Так что не стоит особо переживать. Каждый волен выражать свое мнение и каждый волен его защищать. Если не умеешь, то ты обыкновенный мудила, не способный достичь в жизни ничего, кроме того, что давать никчемные советы и учить ненужным урокам. Мне мудилы в офисе не нужны. – Тоби вновь рефлекторно схватился за живот, корча забавные гримасы. – А теперь, ребята, убирайтесь прочь, мне Танака звонил утром, а после него мне ужасно хочется…Не должен я вам все дословно объяснять…уходите, уходите…я хочу отлежаться. У меня был трудный день, проваливайте поскорее.

Флаундерс и Абдель Саид зажали руками уши. Свежесть в комнате поддерживалась автоматически, что освободило их от зажатия ноздрей. При всем своем эксцентризме, Тоби был хорошим боссом, сочетая необходимую строгость с панибратским отношением с сотрудниками.

– Простите, ребята, не успел, – Пирс тяжело вздымал к потолку объемное брюхо. – Захлопните эту чертову дверь. Кэри все-таки милая девушка, она не должна знать о моих пристрастиях.

Флаундерс и Абдель Саид вышли из комнаты с легкими улыбками на устах. Это был первый день после командировки в залив. Шефу предоставили пространный отчет о проделанной работе, хотя он и так был в курсе событий, используя каждый день все средства связи. Помимо своих сотрудников, у Пирса имелся еще главный осведомитель в лице вездесущего и всезнающего Ясухиро Танаки, не дающего американцу покоя до тех пор, пока сверхсовременная буровая установка не вступит в действие.

– Как себя чувствуешь? – спросил Флаундерс.

– Лучше.

– Получил результаты анализов?

– Завтра, – Тарик пытался отвечать как можно лаконичней. Мысли о плохом здоровье сбивали его на краткие ответы.

– Тебе нужен отпуск, – посоветовал Эрик. – Эти постоянные поездки выбили тебя из колеи. Возьми семью и смотайся куда-нибудь в Париж, Арубу или на Гавайи. Отдых тебе необходим. Изношенный товар не сильно ценится, Тарик, не забывай это, – Флаундерс многозначительно поднял указательный палец вверх.

– Для начала я должен узнать свой диагноз. – Абдель Саид сильно закашлял. – Меня постоянно одолевает этот проклятый кашель с мокротой, хотя я вовсе не простужен.

– Хочешь еще доброго совета, Тарик. – Эрик положил руку на плечо переводчика. – Бросай курить, почувствуешь облегчение. Знаю по себе, так что можешь довериться. – Флаундерс только недавно избавился от вредной привычки.

Они стояли рядом со столиком секретаря, Керолайн Брайт, имитирующей проверку списка офисного инвентаря, но искоса поглядывающего на очередной номер женского журнала, где давались новые кулинарные советы и рецепты косметических масок для лица. Может, благодаря этим журналам она всегда прекрасно выглядела и готовила изысканные торты на дни рождения сотрудников. Многие знали про внеурочное чтение Кери, но безупречные кондитерские изделия затыкали даже самые недоброжелательные рты. Тоби никогда не забудет двухэтажный шоколадный тортик к юбилею со своим изображением и цифрой «пятьдесят».

– Ты вызывала технический персонал, Кери? – невзначай спросил Флаундерс. – Дверные петли скрипят.

– Технический персонал? – выражение искреннего удивления на лице девушки подходило ей всего. Не самая последняя причина, из-за которой Флаундерсу всегда нравилось выдавать Кери обескураживающую новость. – Опять? Они приходили в прошлый раз и сказали, что петли смазаны и двери вовсе не скрипят. Наверное, это тебе показалось, Эрик, – зеленые линзы секретаря горели изумрудным пламенем.

– Да? Может быть, – оскалился помощник Пирса, невинно раскинув руки в стороны.

– Издеваешься? – шутя нахмурилась девушка. – Твой розыгрыш на первое апреля чуть не лишил меня работы.

– Сам заварил кашу, сам же ее и расхлебал, – оправдывался Флаундерс. – Более того, не забывай, что в конце концов тебе даже повысили жалованье, а цель оправдывает средства.

– Даже не думай, что скажу тебе спасибо, – взъелась секретарь. – Оставь эти глупые попреки до следующего первого апреля.

– Сколько агрессии, – помощник Пирса артистично нахмурился, наигранно покачивая головой. – Пойдем отсюда, Тарик, к нам здесь весьма неблагосклонны.

Стояла обычная солнечная погода. Приближающееся лето заставляло ослаблять галстучные узелки на шее офисных «белых воротничков», как только те ступали на асфальтовое покрытие улиц, первым выдерживающее прямые раскаленные лучи небесного светила. Такую же процедуру пришлось совершить и сотрудникам «Кенойл корпорейшн», как только тем выпала возможность покинуть пределы штаб-квартиры фирмы. Полуденный город укутывался невидимой теплой пеленой. Можно было снять пиджаки и галстуки, аккуратно смотав шелковые куски материи в нетугой рулон. Да и не страшно было смять одежду, так как шеф благосклонно дал им половинчатый выходной после изнурительной командировки, а до посторонних им вообще не было никакого дела.

– У нас короткий день, – напомнил Флаундерс. – Как собираешься использовать свободное время?

– Не знаю, – неуверенно ответил Тарик. – наверное, пойду домой.

– Успеешь. – Эрик озирался по сторонам, как школьник, только что сбежавший с уроков. – Сходим в бар, выпьем пива.

– Я не пью пива, Эрик, ты же знаешь.

– Понимаю, религия не позволяет, – Флаундерс вертел в руках свернутый галстук, словно питчер бейсбольный мяч. – Лучше бы ты пил вместо курения, кашлял бы меньше. В Священном Коране ничего не сказано про сигареты?

– Конкретно про курение ничего не сказано, – сухо ответил Тарик, – но всякое что приносит человеку вред, считается харамом.

– Харам? – удивительно, но начитанный Флаундерс не знал значения этого слова.

– Харам – это то, что вредно для людей, а, следовательно, не угодно Богу. Сахар – не харам для здорового человека, но для страдающего диабетом он самый что ни на есть настоящий харам. Похуже вина.

– Получается, что все в большом количестве – это и есть харам. – брови Флаундерса потянулись вверх. – Сахар в большом количестве вреден даже для вполне здорового человека. И соль, мучное, кофе, гамбургеры и многое, многое другое. Один большой харам.

– Наверное, так. – согласился араб. – Можно просто не перегибать палку и обуздывать свои непомерные желания. А это иногда бывает очень сложно сделать. Намного сложнее, чем построить ультрасовременный шельф.

– А много денег – это тоже харам? – прищурился Флаундерс.

– Как на это посмотреть, – пожал плечами Тарик. – Если они нажиты обманным путем.

– А если нет? – он знал ответ, но хотел услышать мнение собеседника.

– Тогда ты должен делиться, как говориться в Священных Писаниях. Помогать обездоленным, сиротам, калекам и т. д. Простой религиозный стандарт всех времен и народов.

– Ты прав. То же самое я слышал и в церкви, когда посещал воскресные проповеди. – Флаундерс нехотя сморщился. – Все это осталось в прошлом, когда у меня в душе еще играли нотки наивности. Вся эта небесная теория, которая является скорее утопией, чем реальностью. Она не приспособлена для нашего несовершенного мира. Она ставит порядочных людей в неравное условие с подонками.

– То есть? – насторожился Тарик.

– Не делай вид, что ты свалился с луны. Все достаточно просто, – Флаундерс теперь все время смотрел вперед, будто разговаривал сам собой, а не с компаньоном. – Каждый использует религию в нужном русле, подгоняя под свои собственные стандарты и страсти, ища в Святых Писаниях лазейки и оправдания для своих грешков, больших и малых, смертельных и не очень. Религиозный человек будет жить по совести, а его будет обкрадывать каждый второй выродок. Дети первого будут умирать с голоду из-за глупой порядочности своего родителя, когда второй будет наслаждаться всеми благами, и от этого жизнь становится чудовищно несправедливой. Согласись, что это все очень печально и неверно.

– По теории всех монотеистических религий, земная жизнь – всего лишь проверка перед вечной. Я не хочу в ней сомневаться.