Czytaj książkę: «Сойка. Выше чужих слов»

Введение

Утро началось с потерянной серьги.

Маша нашла её под креслом, когда визажист уже попросила не вертеться, не трогать лицо и хотя бы минуту посидеть спокойно. Теперь серьга лежала у зеркала рядом с кистями, шпильками и раскрытым футляром. В нём на потёртом бархате расправляла алые крылья маленькая сойка.

– Подбородок чуть выше. Вот так.

Маша послушалась. За окном хлопнула дверца машины, кто-то громко поздоровался. Ей сразу захотелось посмотреть.

– Это ещё не он, – сказала визажист, заметив движение её глаз. – Жениха уже увели в зал.

– Я просто…

– Знаю. Все сегодня просто.

Они встретились взглядами в зеркале и улыбнулись.

Солнечное пятно медленно ползло по паркету. Светлогорск словно решил возместить им все ветреные дни: небо было чистым, море за крышами блестело, у ступеней дворца бракосочетаний даже листья почти не шевелились. Гости собирались под белой колоннадой, поправляли друг другу воротники и прятали телефоны, едва замечали направленный на них объектив фотографа.

Дворец стоял на возвышении над приморской улицей. Светлый фасад с высокими окнами, тяжёлые двойные двери, каменные вазоны по краям широкой лестницы. Внутри прохлада старого здания смешивалась с запахом роз. Солнце проходило сквозь стеклянные двери церемониального зала и ложилось на ковровую дорожку длинными прямоугольниками.

Маша посмотрела на себя ещё раз. Привычные светлые волосы уложили мягкими волнами; пряди у лица визажист уже дважды поправляла, а одна всё равно упрямо выбивалась. Белое платье доходило до пола. Ткань на коленях казалась настолько чистой, что Маша боялась положить на неё ладони.

– Эту прикрепим сюда? – спросила женщина, осторожно взяв заколку.

– Да. Пожалуйста, только крепко.

Сойка легла над креплением фаты. Маша повернула голову, чтобы увидеть её в боковом зеркале. Золото потемнело от времени, на красном крыле оставалась крошечная царапина. Всё знакомое. Настоящее.

Она коснулась птицы кончиками пальцев.

– Теперь можно, – тихо сказала Маша.

* * *

Кирилл стоял у стола регистратора и уже третий раз проверял, застёгнута ли пуговица пиджака.

Тёмный костюм сидел хорошо, но сегодня мешало всё: воротник, часы на запястье, руки, которые некуда было деть. Короткие каштановые волосы он пригладил перед выходом, и теперь они снова чуть топорщились. Обычно собранное лицо выдавало его с головой. Кирилл смотрел на закрытые двери так пристально, будто мог заставить их открыться.

Мать из первого ряда беззвучно сказала: «Дыши».

Он выдохнул. Отец рядом с ней улыбнулся и показал большой палец.

С другой стороны сидели Катя и Рита. Катя держала телефон на коленях и время от времени поправляла очки. Рита уже убрала свой в сумку: она хотела увидеть Машу сама, а не через экран.

Три места оставались пустыми.

Кирилл знал, кому Маша хотела их оставить. Для Настасьи, которую никогда не помнила живой. Для Веры Павловны, которая наверняка сейчас велела бы ему перестать мять рукав. Для Петра. Хотя с отцом всё было сложнее, чем с пустым стулом.

Утром Маша долго молчала, глядя на список гостей. Он не стал спрашивать, не передумала ли она. Только сел рядом.

За дверями стихли голоса.

Первые звуки свадебного марша заставили Кирилла выпрямиться. Гости поднялись. На дорожку вышла маленькая девочка с корзинкой; сосредоточенно нахмурившись, она бросила перед собой горсть белых лепестков. Посмотрела, куда они упали, и сделала следующий шаг.

А потом появилась Маша.

Кирилл забыл и про пуговицу, и про собственные руки.

Шлейф скользил по дорожке за её ногами. Тонкая фата пропускала свет, у волос вспыхивала знакомая заколка. Маша шла медленнее, чем ей хотелось: подол мешал шагать широко. Она нашла Кирилла взглядом и улыбнулась так, будто они наконец увиделись после долгой разлуки, хотя расстались всего несколько часов назад.

У него защипало глаза.

На мгновение он увидел другой проход. Между школьными партами стояла растерянная девочка с чужим, слишком большим рюкзаком. Она искала своё имя, а он ждал, когда учитель покажет ей свободное место рядом с ним.

Теперь Маша подошла сама.

Кирилл протянул ладонь. Её пальцы оказались холодными.

– Ты красивая, – прошептал он.

– А ты плачешь?

– Нет.

Маша улыбнулась ещё шире, но больше поддразнивать его не стала. Сжала руку.

Регистратор дождалась, пока гости сядут.

– Дорогие Кирилл и Мария. Сегодня вы пришли сюда, чтобы стать семьёй. За вашим решением стоят годы знакомства, общие воспоминания, доверие. Пусть всё это останется с вами и в счастливые дни, и тогда, когда понадобятся терпение и поддержка друг друга.

Маша слышала слова и одновременно замечала странные мелочи: солнечный блик на часах Кирилла, ниточку на краю папки, дрожащие от волнения пальцы его матери. На пустые места она посмотрела только раз. Затем повернулась к нему.

– Кирилл Озеров, согласны ли вы взять Марию Демидову в законные жёны, любить её, уважать и быть рядом на протяжении всей вашей жизни?

– Да.

Он ответил сразу. Маша почувствовала, как его большой палец погладил её руку.

– Мария Демидова, согласны ли вы взять Кирилла Озерова в законные мужья, любить его, беречь вашу семью и быть друг другу поддержкой и опорой?

Перед глазами вдруг возникла бумажная валентинка. Кирилл протягивал её с таким видом, будто всего лишь возвращал забытую тетрадь. А край сердечка был вырезан неровно.

– Да, – сказала Маша.

Кольца лежали рядом, совсем маленькие в руках регистратора. Кирилл взял одно, осторожно надел Маше на палец. Она посмотрела на золотой ободок и почему-то засмеялась коротким, растерянным смешком.

– Мария, теперь ваша очередь.

Её кольцо налезло ему на палец не сразу. Маша прикусила губу, Кирилл чуть согнул руку, помогая. Наконец получилось.

– Объявляю вас мужем и женой. Можете поздравить друг друга.

Кирилл обнял её за талию и поцеловал. За их спинами зашумели, захлопали, кто-то крикнул что-то радостное. Маша почти ничего не разобрала.

– Я тебя люблю, – сказал он ей на ухо.

– Я сильнее.

– Даже сегодня споришь?

Она кивнула и потянулась поцеловать его ещё раз.

* * *

Ресторан выходил окнами на Балтийское море. Между залом и пляжем тянулась деревянная терраса, вдоль её перил стояли кадки с травами. К вечеру двери открыли, и прохладный воздух временами шевелил белые салфетки на ближайших столах.

Под потолком горели небольшие подвесные лампы. Цветы в низких вазах не мешали гостям видеть друг друга, на стекле отражались свечи. За окнами солнце медленно опускалось к воде. Люди выходили на террасу с бокалами, возвращались за забытыми пиджаками и снова задерживались у моря.

После первого танца Маша наступила Кириллу на туфлю уже просто так, когда они сходили с площадки.

– Последний контрольный, – сказала она.

– Я понял. Чтобы не расслаблялся.

Ведущий поднял микрофон:

– Ну всё, торжественную часть выдержали. Теперь тусим, народ!

Катя первой потянула Риту в центр зала. Следом вышли друзья Кирилла, его двоюродный брат, родители. Маша успела выпить воды и оказалась между подругами. Катя что-то кричала ей поверх музыки, смеялась, сама же не слышала ответа.

Позже Кирилл присел за стол рядом с братом. Тот рассказывал историю, которую Кирилл уже знал, но сегодня почему-то и она казалась смешной. Он оглянулся в поисках Маши. Минуту назад её белое платье мелькало у дверей террасы.

Телефон на столе загорелся и погас.

– А теперь, – объявил ведущий, когда музыка стала тише, – приглашаем сюда наших молодожёнов! Кирилл, Мария, ваш выход!

Кирилл поднялся. Остановился у края площадки, пропуская гостей, и посмотрел на вход.

Маша не появилась.

– Так, жених на месте. Где невеста? Признавайтесь, кто украл?

Кто-то за столами засмеялся. Кирилл улыбнулся ведущему и показал: сейчас.

– Рит, Маша где?

– В туалет пошла вроде.

– Давно?

Катя посмотрела на подругу.

– Минут десять? Может, с платьем возится. Сходить?

– Я пока позвоню.

Из-под салфетки возле Машиной сумочки послышалась вибрация. Кирилл сбросил вызов и поднял её телефон. Улыбка сошла с лица.

Пароль он знал. Маша сама продиктовала его, когда просила ответить на сообщение за рулём. Он не привык смотреть её переписки и сейчас несколько секунд держал аппарат, надеясь, что она войдёт и спросит, чего он такой серьёзный.

После разблокировки на экране открылся приостановленный прямой эфир.

Центральный банк Светлогорска. Полицейские машины поперёк улицы. Красная плашка о заложниках.

Кирилл сел на ближайший стул.

– Понятно, – сказал он тихо.

Из зала снова донёсся голос ведущего.

Кирилл посмотрел на пустое место рядом со своей тарелкой.

– Маш, у нас же свадьба. Мне-то что говорить?

* * *

У банка уже перекрыли движение. За лентой толпились люди, на противоположной стороне улицы остановился новостной фургон. Сотрудник полиции оттеснял от проезда мужчину с телефоном, который никак не мог решить, чего ему хочется больше: подчиниться или доснять.

Внутри, под высокими потолками операционного зала, лежали посетители и служащие. Женщина у стойки прижимала ладонь ко рту. Пожилой мужчина всё пытался подтянуть под себя больную ногу, но замирал всякий раз, когда вооружённый человек поворачивался в его сторону.

Грабителей было двое. Чёрные маски, тёмные куртки; у одного пистолет, у другого компактный автомат. Пока они шли сюда, всё казалось простым. Теперь за окнами мигали синие огни, и старший уже несколько раз повторил один и тот же вопрос:

– Кто, сука, на кнопку нажал?

Ему никто не ответил.

– Всё, нам пиздец, – сказал второй у окна.

– Хоть ты не начинай.

– Там спецназ.

– Я вижу!

Первый приблизился к нему, понизил голос, хотя в наступившей тишине его всё равно слышали:

– Я тебе что сказал? За людьми смотреть. Чтобы никто волну не поднял.

– А ты на меня чего так смотришь? Будто я виноват!

– Не ори. Дай подумать.

Тот развернулся к заложникам и сорвал злость на них:

– Морды в пол! Все! Ещё кто-нибудь дёрнется, перестреляю на хрен!

Девушка возле стойки судорожно наклонила голову. Первый заметил её, подошёл и схватил за плечо.

– Встала.

Она поднялась не сразу: ноги затекли, ладони скользнули по гладкому полу.

– Быстро!

– Пожалуйста, не стреляйте.

– Ты её грохнуть решил? – спросил второй.

– Заткнись. – Грабитель повернулся к девушке. – Слушай внимательно. Выйдешь к полиции. Скажешь: два миллиона долларов наличными. Частный самолёт, один пилот. Деньги на борт. Нам машину до аэропорта и свободный проезд. Поняла?

Она кивнула.

– Повтори, блять.

Девушка повторила. На слове «самолёт» голос сорвался.

– Час у них. Начнут штурмовать, первых пятерых убью. Так и передай. Всё, вали.

Он толкнул её к выходу.

Снаружи офицер заметил движение за стеклом и поднял руку. Девушка вышла, щурясь от солнца, с пустыми ладонями, прижатыми к груди. К ней подбежали, отвели за машину. Она сразу заговорила, путаясь, повторяя про час и первых пятерых.

– Сколько их? – спросил полицейский, присев перед ней. – Посмотрите на меня. Сколько человек?

– Двое. Там двое. У них…

По асфальту скользнула большая тень.

Офицер поднял голову. Его напарник уже смотрел вверх.

Над улицей зависла девушка с алыми крыльями. Крупные перья разошлись на концах; несколько сильных взмахов сменились коротким скольжением. Она опустилась возле ограждения, коснулась земли сапогами и сложила крылья за спиной.

В солнечном свете бордовый костюм отливал тёмным красным. От высокого воротника к талии тянулись золотые линии, на груди расправляла крылья птица. Короткая юбка была собрана из отдельных плотных полотнищ; узкие металлические накладки защищали предплечья и верх высоких сапог. Красная маска обрамляла глаза. Светлые волнистые волосы после полёта растрепались, одна прядь прилипла к щеке.

– Здравствуйте, офицеры, – сказала Сойка.

Девушка за машиной вцепилась в рукав полицейского.

– Их двое. Вооружены. Люди на полу…

– Поняла.

– Стойте, – начал офицер. – Мы сами. Там заложники, мы ещё…

Сойка уже повернулась к зданию. Через стекло были видны стойки и лежащие люди. Один грабитель стоял у окна отдельно от них. Второй ходил между колоннами.

Она пригнулась и взмыла над капотом.

– Что там? – спросил человек с пистолетом.

Его напарник отшатнулся от окна.

– Да ну на…

Верхняя часть стекла лопнула с резким звоном. Сойка влетела в зал, выставив плечо и прикрыв лицо предплечьем. Осколки осыпались на свободную полосу пола возле фасада. Воздух ударил по рекламным стойкам, одна опрокинулась.

Грабитель вскинул автомат слишком поздно. Сойка сбила его в сторону от посетителей. Он ударился о колонну и сполз к её основанию; оружие со стуком скользнуло по плитке.

Она приземлилась, расправленные крылья на миг заслонили окно.

– Решили таким образом заработать, мальчики?

– Ах ты сучка!

Второй поднял пистолет.

Сойка вытянула руку. Жёлтая вспышка заполнила пространство между ними, на полированном камне на секунду проступили резкие тени. Мужчина зажмурился, дёрнул головой. Когда он снова открыл глаза, девушка уже была рядом.

Короткий удар сбил его с ног. Пистолет вылетел из руки и остановился у стены.

Сойка проследила за ним взглядом, потом повернулась к залу.

– Всё. Лежите пока, сейчас войдёт полиция. Кто-нибудь ранен?

Ей ответили не сразу. У стойки кто-то плакал, пожилой мужчина тяжело дышал, опираясь на локоть. Молодая служащая покачала головой, словно только сейчас поняла вопрос.

– Я… не знаю. Они не стреляли.

Сойка кивнула. Оба нападавших дышали. Тот, что лежал у колонны, попытался приподняться и выругался.

– Полежи, – посоветовала она. – Уже уходишь.

Она взяла обоих за ремни, подняла и направилась к дверям. По дороге один потерял кроссовку. Сойка оглянулась, посмотрела на неё и решила, что возвращаться не будет.

Полицейские у входа отступили, освобождая место.

– А вот и злодеи.

Она опустила мужчин к ногам офицеров. Один что-то простонал. На запястьях сразу защёлкнулись наручники.

– Оружие внутри. Люди у стоек. Проверьте, пожалуйста, пожилого мужчину, ему тяжело вставать.

Командир дал знак группе входить. Офицер, который пытался её остановить, снова повернулся к Сойке, но она уже раскрыла крылья.

Поднявшись над улицей, она задержалась на несколько секунд. Из банка вывели первых посетителей. К девушке за машиной подбежала женщина, обняла так крепко, что обе пошатнулись. Пожилому мужчине помогали двое сотрудников. Он запрокинул голову и что-то крикнул ей; слов Сойка не услышала.

Зато заметила камеру у новостного фургона.

Объектив смотрел прямо на неё.

Сойка помедлила, затем махнула крыльями и ушла вверх, над крышей соседнего дома. Люди ещё долго стояли, глядя туда, где она исчезла.

* * *

Когда Маша добралась домой, в прихожей было темно.

Она осторожно закрыла дверь и опустила на пол сумку с костюмом. Зацепившийся за молнию кончик пера пришлось освободить пальцами. Из гостиной доносился голос корреспондента.

Кирилл сидел на диване в свадебном костюме. Галстук был ослаблен, верхняя пуговица рубашки расстёгнута. На журнальном столике стояли нетронутая чашка и тарелка с куском торта в смятой салфетке.

Большие окна отражали комнату. За ними темнело море, вдоль берега тянулись огни. Над кухонным столом горели три стеклянных светильника; их тёплый свет доходил до края дивана и терялся в складках брошенного пледа. В открытых полках стояли книги, между ними зеленели растения. Здесь всё давно было общим: чашки, фотографии, оставленная на подлокотнике кофта. Сегодня Маша особенно остро это заметила.

– Милый, ты не спишь?

Кирилл повернул голову.

– Нет, конечно. Тебя ждал. У нас свадьба же.

Она присела рядом, поджав под себя ногу.

– Прости.

На экране за спиной корреспондента светился фасад банка. Внизу бежала строка Светлогорск News. Мужчина в расстёгнутой куртке объяснял в микрофон, как девушка с крыльями разоружила преступников, и помогал себе руками.

– Я увидела эфир, – сказала Маша. – Там люди лежали. Я подумала, пока будут договариваться… Кирилл, это могло плохо закончиться.

– Я понимаю.

Она замолчала, потому что он сказал это без раздражения.

– Правда понимаю, Маш. Только скажи мне в следующий раз. Два слова. Я тебя ищу, телефон на столе, никто ничего не знает. Сначала решил, что тебе плохо.

– Я хотела быстро.

– У тебя каждый раз быстро.

Он посмотрел на сумку в прихожей, потом снова на неё.

– После банка куда?

– За платьем. Я оставила его в комнате для переодевания у ресторана. Пришлось дождаться, пока из коридора уйдут. Потом всё собрать… Такси ещё не сразу приехало.

– Могла позвонить с ресепшена. Я бы забрал.

– Да. – Маша опустила глаза. – Могла. Я как-то всё сразу перестала соображать. Прости, пожалуйста.

Он помолчал, затем обнял её за плечи. Маша прижалась к нему. От рубашки ещё пахло его одеколоном и немного морским воздухом.

– Вон, смотри. Ты уже во всех новостях.

На экране Сойка выходила из банка с двумя грабителями. Кирилл наклонился вперёд.

– Этот босиком, что ли?

– Кроссовка слетела.

– Неудачный день у человека.

Маша фыркнула. Он провёл ладонью по её плечу.

– Ты цела?

– Да.

Она подняла голову, посмотрела на него.

– А гости?

– Гости поели, потанцевали. Торт тебе привёз.

– Я вижу. А что ты сказал?

– Что у тебя понос.

Маша отстранилась.

– Что?

– Ну а что? Надо было объяснить, почему ты пропала.

– Кирилл!

– Зато никто не пошёл тебя искать.

Она смотрела на него несколько секунд. Потом закрыла лицо ладонями и засмеялась.

– Ты ничего получше не мог придумать?

– Например?

– Что-нибудь менее противное!

– Задним числом я тоже могу много чего придумать.

Маша толкнула его плечом. Он засмеялся вместе с ней, впервые за весь разговор отпустив напряжение.

– Нет, ну серьёзно, – сказала она. – Что ты им сказал на самом деле?

Кирилл приподнял брови.

– А ты думаешь, я пошутил?

– Дурак.

Она произнесла это тепло, уткнулась ему в шею. Кирилл поцеловал её в волосы.

По телевизору снова показывали красные крылья над улицей. Он нашёл пульт и выключил звук.

– Ладно, жена. Пойдём в кровать. Или ты ещё куда-нибудь собралась?

– Сегодня всё.

– Я запомнил.

Маша встала и взяла его за руку. У двери спальни задержалась перед зеркалом, сняла заколку. Фаты на ней давно не было, волосы растрепались, но маленькую сойку она всё-таки вернула на место, когда забирала платье.

Теперь птица лежала у неё на ладони. Золотой край крыла согрелся от кожи.

– Мамина? – спросил Кирилл, хотя знал ответ.

– Мамина.

Она убрала заколку в футляр и закрыла крышку. Потом погасила свет.

Много лет назад этот же футляр стоял на совсем другой полке, в квартире с тесной прихожей и кухонным окном на гаражи. Заколку носила Настасья Демидова. Она ещё не знала, какой вырастет её дочь. Не знала ни про крылья, ни про людей, которые будут смотреть в небо ей вслед.

Маши тогда ещё не было на свете.

За окном шёл осенний дождь, а Настасья ждала мужа с работы, всё никак не решаясь, с каких слов начать.

Глава 1. Пока тебя ждали

Осенью 2000 года в Нижних Соснах дождь оставался надолго. Он набирался в выбоинах между гаражами, темнел на кирпичных стенах закрытой котельной, стекал по балконным рамам. Даже когда над Светлогорском прояснялось, здесь ещё несколько дней обходили лужу у второго подъезда. Доску через неё положили весной. К осени доска успела стать частью дороги.

Пётр Демидов перешагнул через неё с пакетом картошки в одной руке и ящиком инструментов в другой. У двери пришлось поставить ящик на землю. Домофон опять не работал, зато дверь держалась на проволоке и открывалась от хорошего толчка плечом.

На третьем этаже пахло жареным луком. Кто-то оставил у батареи детские сапоги, набитые газетой. Пётр обошёл их, поднялся ещё на пролёт и остановился у двери с номером тридцать два. Из квартиры доносился голос жены.

Настасья пела. Слова он не разобрал, но мелодию узнал: её уже неделю крутили по радио, и теперь она прочно поселилась у них на кухне.

Он нашёл ключ, открыл дверь и сразу задел ящиком низкую тумбу.

– Да чтоб тебя.

Пение оборвалось.

– Тумба опять напала?

– Из засады.

Настасья выглянула из кухни. На ней были домашние брюки и растянутая светлая кофта, сползавшая с одного плеча. Золотистые волосы она собрала на затылке; несколько прядей выбились и прилипли к щеке. В руке у неё была деревянная ложка.

– Я тебе говорила, её надо переставить.

– Куда? К соседям?

– Соседи, между прочим, давно заслужили хорошую тумбу.

Он поставил картошку, стянул мокрую куртку и притянул жену к себе. Она успела поднять ложку над его плечом.

Пётр был высоким, широким в плечах, с крепкими руками человека, который привык зарабатывать ими. Под коротким рукавом футболки виднелась татуировка на плече. Густые тёмно-каштановые волосы после дождя завились сильнее обычного; он смахнул их со лба, и Настасья тут же поправила одну непослушную прядь. У него были густые брови, прямой нос, чётко очерченная челюсть и серые глаза, которые сейчас щурились от улыбки. Он брился через день, следил за одеждой и терпеть не мог запах несвежей рубашки. Даже после тяжёлой смены первым делом шёл мыться.

Рядом с ним Настасья казалась совсем тоненькой. Светлая кожа легко краснела от жары у плиты, на носу и щеках проступали мелкие веснушки. Светлые глаза, мягкие губы, золотистые волосы, которые при вечернем освещении отдавали рыжиной. Пётр любил убирать их с её лица, хотя почти всегда делал только хуже.

– Петя, руки.

– Что руки?

– У тебя на руках вся работа.

Он посмотрел на чёрные полосы у ногтей и отпустил её. Настасья провела ладонью по его щеке, снимая непонятно откуда взявшееся пятно.

– И на лице тоже. Иди мойся.

Ему было двадцать два, ей девятнадцать. Они жили в квартире, где почти каждая крупная вещь была старше их обоих. В гостиной стояла тёмная стенка со стеклянными дверцами, за которыми хранились книги, несколько рюмок и сервиз, слишком нарядный для обычного ужина. Телевизор иногда приходилось выключать и включать снова, чтобы пропал зелёный оттенок. У кресла просело сиденье. Настасья положила туда сложенное одеяло, и теперь Пётр утверждал, что удобнее места во всём городе нет.

Маленькую комнату пока занимали коробки, гладильная доска и старая раскладушка. Окно выходило на гаражи. За ними виднелась труба котельной, а дальше начинались сосны, от которых району досталось название. Из большой комнаты, если встать почти вплотную к стеклу, можно было увидеть кусок дороги к морю.

Настасья любила эту квартиру. Ей нравилось самой решать, где будет стоять чашка, какие занавески повесить, что приготовить к вечеру. На подоконнике она разводила цветы в разномастных горшках. Треснувшую плитку возле мойки закрыла маленькой деревянной доской. На холодильнике появился список покупок, прижатый магнитом в виде лимона.

Пётр собирался заменить кран, который подкапывал по ночам, и выровнять дверцу кухонного шкафа. До крана руки дошли. Дверца ждала уже третий месяц.

В тот вечер на плите варился суп. Настасья налила его мужу, поставила хлеб и села напротив. Себе тарелку не взяла.

– А ты?

– Сейчас.

Пётр зачерпнул ложку, подул. Она смотрела, как он ест, и крутила на пальце обручальное кольцо. Оно было немного велико и легко проходило через костяшку.

– Насть, что?

– Ничего.

Он опустил ложку.

– Ты холодильник сломала?

Она засмеялась слишком быстро и тут же прижала пальцы ко рту.

– Почему сразу холодильник?

– Потому что на стиральную машину у нас пока денег нет.

Настасья посмотрела на его тарелку, потом на окно. За стеклом сосед в гараже включил лампу, и в мокром дворе вытянулась жёлтая полоса.

– Петя, я беременна.

Он не сразу изменился в лице. Только выпрямился и почему-то отодвинул от себя хлеб.

– В смысле?

– В самом обычном.

– Точно?

Она кивнула.

Пётр провёл рукой по волосам. Рот у него дрогнул, и Настасья наконец увидела, как он улыбается. Он встал так резко, что стул ударился о холодильник.

– Ты чего молчала?

– Я вот говорю.

Он обошёл стол, опустился перед ней на корточки и положил ладони ей на колени.

– У нас ребёнок будет?

– Если ты ещё раз спросишь, я начну сомневаться, что понятно объяснила.

Пётр засмеялся. Прижался лбом к её животу, хотя там пока ничего не изменилось, и почувствовал её пальцы в своих волосах. От кофты пахло мылом и луком. Настасья смеялась вместе с ним, а потом заплакала, сама удивившись слезам.

– Ты рад?

Он поднял голову.

– Да ты что. Конечно, рад.

Позднее они стояли в маленькой комнате и прикидывали, куда поставить кроватку. Пётр измерял расстояние шагами. Настасья объясняла, что шаги у него каждый раз разные и ребёнку лучше подобрать мебель другим способом.

– Здесь поставим. Коробки уберу, раскладушку отвезу.

– Ты сначала посмотри, что в коробках.

– Что?

– Твои вещи.

Он оглянулся на неё с притворным возмущением.

– Ребёнок ещё не родился, а меня уже выселяют.

Она обняла его со спины. Некоторое время они молчали, глядя на свободный участок стены.

* * *

Зимой Пётр стал чаще задерживаться на работе. Брал дополнительные смены, соглашался на мелкий ремонт после основной работы. Возвращался усталый, иногда раздражённый, но, увидев жену, обычно вспоминал о чём-нибудь смешном, что случилось за день. Настасья слушала, подогревала ужин и заставляла его садиться, когда он пытался сразу взяться за шкаф или розетку.

Случались и ссоры. Пётр уверял, что лучше знает, какую кроватку покупать, хотя выбирал её впервые. Настасья сердилась, когда он начинал распоряжаться её едой и прогулками. Однажды они полвечера не разговаривали из-за тяжёлой сумки, которую она принесла из магазина. Потом он пришёл на кухню с двумя кружками чая.

– Я испугался, ясно?

– Тогда так и говори. А то я себя школьницей чувствую.

Он поставил перед ней кружку и сел рядом. В тот вечер они помирились. Настасья положила его ладонь на живот и велела подождать.

– Сейчас опять будет.

Пётр сидел, боясь пошевелиться. Когда под ладонью что-то едва ощутимо толкнулось, он посмотрел на жену с таким изумлением, что она прыснула.

– Поздоровалась.

Они уже знали, что ждут девочку.

Имя выбирали несколько дней. Пётр предлагал одно, Настасья вспоминала неприятную знакомую с таким именем. Она предлагала другое, и он начинал рассказывать про соседскую собаку. Наконец, лёжа вечером в кровати, Настасья сказала:

– Маша.

Он повернулся к ней.

– Мария Петровна?

– Демидова.

Пётр повторил полное имя вполголоса, будто проверяя, удобно ли оно ложится на язык.

– Серьёзный человек.

– Ещё какой. Будет тебя строить.

На тумбочке у кровати лежала Настасьина заколка. В свете лампы красные крылья птицы казались тёмными, почти вишнёвыми. Пётр взял её и повертел в пальцах.

– Ей отдашь?

Настасья забрала заколку, провела большим пальцем по длинному металлическому основанию.

– Когда вырастет.

Заколка досталась ей от матери. Золотистое покрытие местами стёрлось, на одном крыле была маленькая царапина. Птица держалась над тонкой веточкой с красными камнями. Настасья с детства знала, что это сойка, хотя настоящие сойки, которых она видела, выглядели иначе. Ей нравилась именно эта: с раскинутыми крыльями и вытянутым вперёд клювом.

Дома заколка редко задерживалась в футляре. Настасья собирала ею волосы, когда готовила, убирала или садилась что-нибудь подшить. Перед мытьём головы клала возле зеркала. Если забывала куда, искала по всей квартире, раздражаясь на себя, пока Пётр не замечал птицу на кухонном подоконнике.

– Твоя опять улетела, – говорил он, протягивая находку.

В конце зимы Настасья достала узкий футляр с потёртой обивкой, вытерла из него пыль и положила внутрь небольшой листок. Писала на кухне, прикрыв ладонью строчки, когда Пётр заглянул через плечо.

– Секреты уже?

– У нас с дочерью. Привыкай.

Она написала: «Моей маленькой Сойке. Пусть ты всегда летишь туда, куда хочет твоё сердце. Мама». Возле подписи нарисовала кривоватое сердечко. Посмотрела на него, хотела исправить и оставила.

Пока Маша была слишком мала даже для рождения, подарок казался смешной затеей. Настасья представляла, как однажды будет собирать дочери волосы перед зеркалом, а та начнёт вертеться и требовать поскорее. Может быть, заколка ей вообще не понравится. Дети любят выбирать сами. От этой мысли Настасья улыбнулась и убрала футляр в верхний ящик комода.

Саму заколку она снова воткнула в волосы. До подарка было ещё далеко.

К весне маленькая комната изменилась. Пётр вынес коробки, подклеил обои у окна, несколько вечеров возился с кроваткой, которую они купили с рук. Настасья выстирала детские вещи и разложила по размерам. Крошечные носки постоянно попадались ему на глаза. Один однажды оказался в кармане его рабочей куртки. Он обнаружил его в раздевалке и долго стоял, держа на ладони.

Шкаф на кухне он всё-таки починил. Дверца теперь закрывалась ровно, и Настасья каждый раз нарочно показывала ему это, пока он не попросил прекратить торжественную часть.

* * *

Роды начались ночью, в конце весны 2001 года.

Настасья разбудила его, сидя на краю кровати. Одной рукой держалась за живот, другой искала тапочку.

– Петя. Вставай.

Он сел и несколько секунд смотрел на неё, не понимая, почему включён свет.

– Уже?

Она кивнула. Потом согнулась, медленно выдохнула и попросила принести сумку.

Сумка стояла в прихожей больше двух недель, но Пётр всё равно сначала побежал на кухню. Вернулся, выругался на себя и снял трубку с телефонного аппарата на тумбе. Палец соскочил с кнопки, пришлось набрать номер скорой заново. Настасья ждала, прислонившись к стене. Он назвал диспетчеру адрес, этаж и сообщил, что домофон сломан. Когда боль отпустила, жена попробовала улыбнуться.

– Только штаны надень. А то тебя тоже примут.

Он посмотрел вниз. На нём была футболка и бельё.

Пока ждали машину, Пётр помог ей надеть куртку. Молния не сходилась на животе. Он тянул её вверх, пока Настасья не остановила его руку.

– Оставь. Мне нормально.

На площадке горела одна лампочка. Настасья спускалась медленно, держась за перила и за его предплечье. Он шёл на ступень ниже, подставляя плечо. У подъезда пахло мокрой землёй. За гаражами уже начинало светлеть.

В приёмном отделении ей задавали вопросы, проверяли документы. Пётр отвечал вместе с ней, пока женщина за столом не попросила дать жене договорить. Тогда он замолчал и стал смотреть на Настасью.

Перед тем как уйти за сотрудницей, она сняла заколку. Волосы рассыпались по плечам. Настасья сунула птицу ему в ладонь вместе с резинкой, тут же забрала резинку обратно.

– Эту возьму. А заколку убери, пожалуйста. Потеряю ещё.

Он положил её во внутренний карман куртки.

– Я здесь буду.

– Я знаю.

Она поцеловала его, на мгновение прижавшись холодным носом к щеке. Он хотел сказать что-нибудь ещё, но у неё снова заболело, и сотрудница поддержала её под локоть. Пётр остался у двери с сумкой, которую у него забыли взять. Пришлось позвать их.

Утро он провёл на жёстком стуле. Смотрел на круглые часы над дверью, вставал, снова садился. В буфет сходить так и не решился: боялся, что его позовут именно в ту минуту, когда он уйдёт. В кармане лежали деньги на обратную дорогу и сложенный листок с рабочим номером мастера. Нужно было предупредить, что на смену он не выйдет. На посту ему разрешили ненадолго воспользоваться телефоном.

Из отделения сообщили, что роды идут, нужно ждать. Позже вышла сотрудница и передала просьбу Настасьи: пусть поест и перестанет каждые десять минут спрашивать про неё.

Пётр улыбнулся. Узнал жену в этой просьбе и наконец немного успокоился. Он всё же купил в буфете чай в толстом стакане и булочку, которую потом долго держал на коленях в бумажной салфетке.

К полудню больничный коридор наполнился людьми. Кто-то выяснял, где получить справку. Мужчина у окна радостно объяснял приехавшим родственникам, сколько весит сын. Принесли букет, завёрнутый в шуршащую плёнку. Пётр вспомнил, что тоже хотел купить цветы, и решил, что успеет позже.

Потом ожидание изменилось.

Он не смог бы объяснить, в какую именно минуту. Сначала ему перестали говорить, что всё идёт своим чередом. Потом попросили оставаться на месте. Врач, вышедший к нему, сказал об осложнениях и необходимости срочной операции. Пётр задавал вопросы, но ответы не складывались в понятную картину. Он услышал только, что сейчас женой занимаются.

– А ребёнок?

– Мы делаем всё необходимое.

Он попросил передать Настасье, что никуда не ушёл и ждёт её здесь. Сотрудница кивнула, но вскоре снова поспешила за дверь. Пётр так и не узнал, дошли ли до жены его слова.

За окнами стемнело. Пётр уже не садился. При каждом звуке шагов оборачивался, потом возвращался к стене. В кармане пальцы наткнулись на заколку. Острый край крыла зацепил подкладку. Он осторожно высвободил его и сжал птицу в кулаке.

Женщина в медицинском костюме вышла к нему вместе с другим врачом. Они спросили его фамилию, хотя за день он называл её несколько раз.

– Девочка жива, – сказала женщина. – Сейчас она под наблюдением.

Он ждал продолжения.

Врач говорил о сильном кровотечении, об операции, о том, что спасти Настасью не удалось. Он не торопился и не прятал глаза. От этого Пётр разозлился ещё сильнее.

– Что значит не удалось?

Ему ответили. Он услышал те же слова и перебил.

– Вы мне утром сказали ждать. Я здесь с утра сижу.

Женщина придвинула стул. Он оттолкнул его ногой, не сильно, но грохот получился таким, что в конце коридора обернулись.

– Мне не надо садиться. Мне к жене надо.

Он всё ещё держал руку в кармане. Металлическое крыло впилось в ладонь. Пётр чувствовал эту боль отчётливо, почти с облегчением: здесь было понятно, откуда она взялась.

Когда его провели к Настасье, он сначала посмотрел на её волосы. Они лежали иначе, чем обычно, убранные с лица. Ему захотелось поправить прядь возле виска. Он протянул руку и остановился.

В комнате не было ничего похожего на их кухню, на тёплую кровать, на женщину, которая ночью шутила про его штаны. И всё же это была она. Маленькая родинка возле ключицы, знакомая линия бровей, губы, которые он целовал утром.

– Насть, – сказал он.

Ему дали время. Он не знал, что с ним делать.

* * *

Дочь он увидел на следующий день.

Перед этим долго мыл руки. Сотрудница показала, как держать ребёнка, напомнила поддерживать голову. Пётр слушал с напряжённым вниманием человека, которому поручили работу, требующую точности.

Маша оказалась маленькой, красноватой, с припухшими веками и тонким светлым пушком на голове. Под плотно завёрнутой пелёнкой почти не угадывалось тело. Круглые щёки, крошечный нос, мягкая складка под подбородком. Когда она приоткрыла глаза, Пётр увидел мутноватый серо-синий цвет и попытался вспомнить, какими бывают глаза у новорождённых. Верхняя губа показалась ему Настасьиной. Он вгляделся пристальнее, но Маша пошевелила ртом и повернула голову к его груди. Он сразу замер.

– Вот так. Хорошо держите.

Пётр посмотрел на её пальцы. Они выскользнули из пелёнки и раскрылись возле его рубашки. На ногтях были крошечные светлые полумесяцы.

Несколько месяцев он представлял эту встречу. В тех мыслях рядом всегда была Настасья. Она смеялась над тем, какой он неловкий, поправляла его руки, говорила, на кого похож ребёнок. Теперь ему некому было задать даже этот простой вопрос.

– Имя выбрали? – спросила сотрудница.

– Мария.

– Красивое имя.

Он кивнул, не поднимая головы.

Девочка начала беспокоиться. Лицо сморщилось, рот открылся, и Пётр ощутил первое движение раздражения. Оно испугало его своей неуместностью. Он передал Машу обратно слишком поспешно и тут же посмотрел, не заметила ли женщина.

– Ей пора есть, – спокойно сказала та.

Он вышел в коридор и машинально направился к посту: хотелось попросить телефон, позвонить домой и рассказать Настасье, как держал дочь. Только возле стойки понял, что делает. Остановился, потёр ладонью рот и пошёл обратно.

Следующие дни прошли в чужих кабинетах и разговорах. Нужно было подписывать бумаги, выбирать, оплачивать, отвечать. В какой-то момент его спросили, какого цвета должна быть обивка, и он едва не рассмеялся. Он помнил, как Настасья две недели выбирала занавески, прикладывая к обоям куски ткани. Теперь от него тоже ждали выбора, и человек напротив терпеливо держал раскрытый каталог.

После похорон кто-то налил ему водки. Пётр выпил, не почувствовав вкуса. Позднее выпил ещё. На несколько минут стало проще сидеть за столом и слушать, как другие говорят о его жене. Дома он поставил недопитую бутылку в кухонный шкаф, рядом с маслом.

За дочерью приехал трезвым, в чистой рубашке. Ему объяснили, как кормить её, выдали бумаги, повторили то, что уже говорили раньше. Он складывал всё в пакет и старался запомнить. Конверт для выписки выбрала Настасья. Увидев вышитый край, он отвернулся к окну.

До Нижних Сосен ехали молча. На поворотах Пётр придерживал детскую переноску. Водитель один раз спросил, не дует ли из окна, и больше не пытался заговорить.

У дома всё было на месте. Лужа, доска, гаражи с облупившимися воротами. На скамейке сидели двое мужчин. Один поднял руку, здороваясь, но Пётр сделал вид, что не заметил.

На лестнице он останавливался дважды. Переноска оттягивала кисть, пакет с вещами соскальзывал с плеча. Перед своей дверью он долго не мог попасть ключом в замок.

В квартире пахло застоявшимся воздухом и детским порошком. На сушилке ещё висела пелёнка, которую Настасья выстирала перед родами. На холодильнике остался список: хлеб, молоко, губки. Последнее слово она подчеркнула, потому что он постоянно забывал их купить.

Пётр снял куртку и занёс дочь в маленькую комнату. Уложил в кроватку, поправил одеяло. Маша спала, чуть приоткрыв рот. Он постоял над ней, потом пошёл на кухню.

На столе стояли две кружки. Одну он убрал в мойку. Вторую, с мелкими цветами, оставил.

В куртке нашлась заколка. Пётр достал её и увидел на ладони две неглубокие ранки, уже затянувшиеся. Несколько секунд смотрел то на них, то на птицу. Потом открыл верхний ящик комода, где Настасья хранила футляр.

Под крышкой лежала записка.

Он прочитал первые слова, опустился на край кровати и наклонился, уперев локти в колени. Заколка оставалась у него в руке. Пётр плакал тихо, стиснув зубы, и всё пытался остановиться, потому что из маленькой комнаты уже доносилось недовольное сопение.

Он положил птицу на листок, закрыл футляр и задвинул ящик.

Маша заплакала громче.

Пётр подошёл к её кроватке. Девочка двигала руками, тёрлась щекой о простыню, искала еду. Он знал, что нужно приготовить смесь: в больнице ему показывали. На кухне были бутылочки, чистая вода, всё необходимое.

Но он продолжал стоять.

В памяти возникла Настасья, сидящая на полу среди детских вещей. Она поднимала к свету маленький комбинезон и спрашивала, неужели люди бывают такими крошечными. Он тогда сказал, что их точно будет крупнее. Настасья бросила в него носком.

Пётр посмотрел на дочь. Она была здесь, в комнате, которую он приготовил своими руками. Настасьи не было. Мысль о том, что одно случилось из-за другого, пришла без слов, и он не отогнал её.

– Тише, – сказал он.

Девочка, конечно, не поняла.

Он резко выдохнул и вышел на кухню. Включил чайник, достал бутылочку. Руки дрожали, немного порошка просыпалось на стол. Пришлось перечитать инструкцию, поднести упаковку ближе к лампе. Из комнаты всё ещё плакали.

Когда он вернулся и поднял Машу, она сразу повернула лицо к нему. Пётр сел в кресло, устроил её на сгибе локтя и дал бутылочку. В квартире стало тихо. Было слышно, как щёлкает остывающий чайник.

Он смотрел поверх дочериной головы на тёмный телевизор. В стекле отражались его плечи, край одеяла и лампа возле окна. Рядом оставалось пустое место, где обычно сидела Настасья.

Маша наелась и уснула. Её ладонь лежала на его большом пальце. Пётр осторожно высвободил руку, перенёс дочь в кроватку и остался у двери.

Потом выключил в комнате свет.

* * *

За следующие три года Пётр сильно изменился.

Сначала соседи говорили, что ему надо прийти в себя. Он перестал стричься вовремя, пропускал бритьё, мог несколько дней проходить в одной футболке. Потом его начали замечать у магазина посреди рабочего дня. Постоянная работа сменилась случайными заработками; деньги то появлялись, то кончались раньше, чем он успевал купить всё необходимое.

Пить он стал дома. Уже не ждал гостей и не искал повода накрывать стол. Стакан стоял возле кресла, рядом с пепельницей. Иногда Пётр засыпал, не выключив телевизор, и просыпался под утро от собственного кашля. На следующий день долго сидел на кухне, щурясь на свет из окна. Завтрак оставался нетронутым, зато он выкуривал одну сигарету за другой.

К двадцати пяти годам он сохранил широкие плечи и сильные руки, но начал сутулиться. Когда-то подвижное, открытое лицо стало одутловатым, особенно по утрам. Под глазами залегли тени, веки припухли, на скулах держалась неровная краснота. Щетина отрастала клочьями; Пётр сбривал её, только когда она начинала мешать. Волосы свисали на лоб слипшимися прядями. Он по-прежнему откидывал их знакомым движением, но теперь почти сразу опускал голову.

Иногда, вымывшись и надев чистую рубашку, он на час становился похож на прежнего себя. В такие дни Маша могла подойти ближе, поставить игрушку ему на колено. Отец даже спрашивал, что это. Она отвечала торопливо, радуясь, что он слушает. Потом он уставал от её голоса и включал телевизор громче.

Маша росла светловолосой. К трём годам тонкий младенческий пушок сменился мягкими золотистыми прядями, которые завивались у шеи и всё время лезли в глаза. Лицо оставалось круглым, с пухлыми щеками, маленьким носом и светлыми серо-зелёными глазами. В её губах и повороте головы всё яснее проступало сходство с матерью. Пётр иногда задерживал на ней взгляд, но, стоило девочке заметить это, отворачивался.

Дома она ходила в выцветшей кофточке с растянутыми рукавами и розовых штанишках, которые приходилось подтягивать. Под мышкой почти всегда висел потрёпанный заяц с длинными ушами. Маша таскала его за собой, усаживала рядом, когда ела, и укрывала краем собственного одеяла. Ей нравилось надевать отцовские тапки и осторожно двигаться по коридору, не отрывая ног от пола. Когда отец спал, она старалась не шаркать.

Теперь квартира пахла табаком. На подоконнике засохли два цветка; пустые горшки так и остались среди живых. На кухонном шкафу снова разболталась дверца. Пётр каждый раз с раздражением приподнимал её, чтобы закрыть, и обещал себе взять отвёртку.

Футляр с заколкой лежал в глубине комода. За эти годы Пётр ни разу его не открыл.

Глава 2. Три свечки

Солнце добралось до Машиной кровати и остановилось у подушки. Сквозь тонкую занавеску на простыню ложились светлые полосы. Одна пересекала зайцу ухо, другая грела Машину щёку. Девочка лежала с открытыми глазами и прислушивалась.

Сегодня ей исполнялось три года.

Вчера она несколько раз спрашивала об этом отца. Он сначала сказал, что да, завтра, потом велел отстать. Но первого ответа было достаточно. Маша запомнила: нужно поспать, а когда проснёшься, будет день рождения.

Она осторожно высвободила руку из-под одеяла. Отогнула три пальца, посмотрела, правильно ли получилось, и спрятала обратно. Заяц лежал носом к стене. Маша повернула его к двери, чтобы он тоже всё увидел.

Торт будет большой. С розовыми цветочками по краям, белый сверху. В середине три свечки. Она ещё не решила, какие лучше: красные или жёлтые. В фильме, который однажды смотрел папа, свечки были разных цветов, а девочка в красивом платье смеялась, когда все начинали петь. Возле неё сидели дети. На столе стояли стаканы с соком, и кто-то держал подарок в блестящей бумаге.

Маша не знала, что лежало внутри того подарка. Папа переключил канал раньше, чем девочка успела его открыть. Но бумага осталась в памяти. Синяя, с маленькими звёздами и огромным бантом.

Под одеялом стало жарко. Маша вытянула ноги, потом снова поджала. Если встать слишком рано, можно всё испортить. Папа, наверное, ещё готовит.

За стеной зашумела вода. На улице завелась машина. Кто-то внизу громко позвал Серёгу, и Маша приподнялась, решив, что зовут её. Потом легла обратно.

Дверь не открывалась.

Она немного полежала на другом боку. Нащупала ногтем жёсткий шов на заячьей лапе. Посчитала пальцы ещё раз.

А вдруг папа ждёт её в большой комнате? В том фильме девочка ведь сама вошла, а все уже сидели за столом.

Маша тут же села.

На стуле висел свитер. Она натянула его поверх пижамной кофты, сначала попав рукой не в тот рукав, высунула голову и пригладила волосы ладонью. Зайца взяла с собой. У двери остановилась, обхватила пальцами край и выглянула в коридор.

– Пап? Уже можно выходить?

Она улыбнулась заранее.

Ответа не было.

Маша переступила порог. В гостиной стояло пустое кресло. Одеяло сползло с подлокотника на пол; под столом лежал один отцовский носок. Телевизор был выключен. На тёмном стекле отразилась маленькая девочка с растрёпанными волосами и зайцем, которого она держала за шею.

На кухне торта не оказалось.

Маша заглянула в ванную. Потом зачем-то отодвинула занавеску: иногда папа мылся тихо, а дверь оставлял открытой. Ванна была сухая. В прихожей не было его ботинок.

Он ушёл.

Она постояла возле тумбы и посмотрела на замок. Отец часто прикрывал дверь, не запирая: говорил, что брать у них всё равно нечего. Маша уже умела нажимать ручку двумя руками. Сейчас дверь поддалась легко.

На площадке пахло сыростью и чужим завтраком. Она высунула голову.

– Папа?

Голос тихо отозвался на лестнице. Маша потянула дверь к себе, но снизу послышались шаги и шуршание пакета. Она замерла, придерживая дверь плечом.

Первой показалась сетчатая сумка с длинным батоном. Следом из-за перил поднялась Вера Павловна.

Соседке было сорок пять. Она носила тёмные волосы собранными наверх, но к концу любого похода в магазин причёска начинала распадаться. Сейчас одна прядь прилипла ко лбу, другая выбилась над ухом, где покачивалось небольшое золотое колечко. У Веры было живое, чуть полноватое лицо, карие глаза и тонкие складочки у их уголков. Она часто щурилась, когда смеялась или разглядывала мелкие стежки. Очки для шитья почти всегда забывала на голове и потом искала по квартире.

Из-под расстёгнутой куртки выглядывала блузка с мелкими цветами. Ручки второго пакета врезались в пальцы, и Вера поднималась боком, сердито поглядывая на груз.

– Здравствуйте, – сказала Маша. – А вы папу не видели?

Вера подняла голову.

– Машенька, привет. Нет, не видела.

Она дошла до своей двери напротив, опустила покупки и несколько раз сжала и разжала ладонь.

– А ты что, потеряла его?

– Он за тортом пошёл. И за подарком. Скоро придёт.

– Вот как. У тебя день рождения сегодня?

Маша кивнула с таким достоинством, что Вера улыбнулась.

– Целых три.

Она подняла руку. Безымянный палец никак не хотел оставаться согнутым, пришлось прижать его большим. Заяц закачался под другой мышкой.

– Ну всё, взрослая барышня. Скоро меня учить будешь.

– Чему?

– Как в магазин ходить и лишнего не набирать.

Маша посмотрела на батон, торчавший из сумки.

– А хлеб надо.

– Надо, – согласилась Вера. – С хлебом я не ошиблась.

Она знала Демидовых ещё до рождения Маши. Помнила Настасью, приходившую попросить нитки, и Петра, который однажды без лишних разговоров починил ей розетку. Потом были похороны, первые запои, обещания, что он возьмётся за ум. Вера несколько раз оставалась с маленькой Машей, приносила еду, стирала то, что Пётр сваливал в таз. Поначалу он благодарил. Теперь чаще делал вид, что всё так и должно быть.

Она снова посмотрела на девочку. Свитер был надет задом наперёд, волосы с одной стороны примялись после сна. Вера хотела спросить, завтракала ли она, но Маша уже оглядывалась в квартиру, будто там кто-то появился.

Может, Пётр действительно вышел в магазин. Хотелось хотя бы сегодня поверить, что он способен вспомнить о дочери сам.

– Ты ко мне заходи, если что. Чаю попьём.

– Когда папа придёт.

– Хорошо. И с днём рождения тебя, Машенька.

Девочка улыбнулась и закрыла дверь. Вера ещё немного постояла на площадке, потом подняла пакеты.

* * *

Маша принесла из кухни стул и поставила его рядом с отцовским креслом. Забралась с ногами. Отсюда было видно прихожую, и папа сразу бы заметил, что она ждёт.

Некоторое время она сидела ровно, положив зайца на колени. Потом стала качать ногой. Слезла, сходила к двери, вернулась. Солнечный свет переместился с ковра на нижние дверцы стенки. Пыль в нём летала так медленно, будто вовсе не собиралась опускаться.

Когда захотелось есть, Маша пошла на кухню.

В первой кастрюле была вода с приставшими ко дну макаронами. Во второй лежала ложка. Девочка заглянула в хлебницу, приподняла полотенце возле плиты. Там тоже ничего не оказалось.

Холодильник открылся с тугим чмокающим звуком. На дверце качнулась пустая полочка. Внутри стояла банка солёных огурцов.

Маша любила огурцы, особенно когда к ним была картошка. Сейчас картошки не было. Она потянулась к банке, но достала только до холодного стекла и побоялась уронить. Пришлось подтащить табурет.

Взобралась на него, взяла банку обеими руками, прижала к животу. Потом долго думала, как спуститься. Поставила банку на край стола, повернулась и осторожно нащупала ногой перекладину.

Крышка лежала сверху неплотно. Отец уже открывал её. Маша сняла крышку, опустила пальцы в холодный рассол и выловила небольшой огурец. Откусила. Кисло, солёно, внутри приятно хрустит.

Она съела ещё один, потом понесла банку в гостиную. Рассол плескался о стенки и попал на свитер. Маша вытерла мокрое место ладонью.

Торт всё равно ещё будет. Огурцы ему не мешали.

* * *

Пётр освободился до обеда. Вместе с двумя знакомыми он разбирал старые стеллажи на складе; хозяин рассчитался наличными и сказал, что на сегодня хватит. Деньги Пётр сунул в карман, даже не пересчитав.

– В гараж пойдём? – спросил один из мужчин. – У меня там осталось.

Пётр посмотрел на часы на проходной. До вечера далеко. Дома его ждали немытая посуда, пустой холодильник и дочь, которая всё время чего-нибудь хотела. В гараже можно было сесть и ни за что не отвечать.

– Ненадолго, – сказал он.

Ворота открыли наполовину. Из глубины вынесли табуретки, поставили на верстак стаканы. На газетном листе нарезали колбасу. Пахло железом, бензином и сырым деревом. Пётр закурил, вытянул ноги и почувствовал, как от первой выпитой водки отпускает напряжение в плечах.

Говорили о работе, о деньгах, о человеке, который обещал достать дешёвые запчасти и пропал. Когда бутылка закончилась, сходили за другой. Пётр дал на неё часть заработанного. Потом вспоминали армию, спорили, кто кому должен, смеялись над одним и тем же рассказом.

Про день рождения дочери он не вспомнил.

К вечеру свет в воротах стал косым. Пётр встал, зацепил ногой табуретку и некоторое время смотрел на неё с досадой, будто она сама встала ему на пути. На улице стало холоднее. Он застегнул куртку не с той пуговицы и пошёл через двор.

У магазина его окликнули милиционеры.

– Мужчина, остановитесь.

Он остановился слишком резко, качнулся и схватился за металлическое ограждение.

– Чего?

Один из милиционеров подошёл ближе, спросил документы. Пётр полез в карман, нашёл смятую пачку сигарет, выронил её. Наклониться не получилось. Он выпрямился и начал объяснять, что живёт здесь, что идёт домой и вообще никого не трогает.

Слова слипались. На просьбу пройти к машине он ответил руганью, попытался отмахнуться, но руку ему удержали. Когда посадили внутрь, Пётр ещё несколько минут возмущался, потом прислонился лбом к холодному стеклу.

Его отвезли в вытрезвитель. Там пришлось отвечать на вопросы, снимать куртку, отдавать вещи. Он сердился, что его не отпускают домой. О том, что дома остался трёхлетний ребёнок, так и не сказал.

* * *

Вера вернулась со своих дел ближе к вечеру. Перед выходом она слышала движение за дверью Демидовых и решила, что Пётр уже пришёл. Сейчас на площадке было тихо. Она внесла сумку в квартиру, переобулась, поставила чайник. Нужно было дошить заказ: укоротить брюки и заменить подкладку в кармане куртки. На столе лежали распоротые вещи, нитки цеплялись к рукавам.

В дверь постучали, когда она вдевала нитку в иглу.

Тихо, с большими промежутками. Вера сначала даже не поняла, откуда звук. Потом услышала ещё два удара и пошла открывать.

На площадке стояла Маша. Свитер на животе потемнел от высохшего рассола, пальцы блестели. Зайца она держала за лапу. Глаза были мокрыми, но девочка старалась не плакать.

– Тётя Вера, я буду чай.

Вера посмотрела через её плечо на приоткрытую дверь.

– Папа ещё не пришёл?

Маша покачала головой.

– За тортом, – добавила она.

Соседка опустилась перед ней на корточки. Теперь она почувствовала запах огурцов и увидела, как ребёнок облизывает пересохшие губы.

– Ты сегодня что ела, милая?

– Огурчики.

– А ещё?

Маша задумалась, словно ответ был, только его нужно было вспомнить.

– Они в банке.

Вера на секунду закрыла глаза. Утром надо было зайти. Просто войти следом, посмотреть, что на плите, спросить про отца как следует. Она сама дорисовала благополучное утро там, где его не было.

– Проходи скорее. Сейчас поедим.

Она взяла девочку за руку, провела на кухню и поставила у раковины устойчивую табуретку. Помогла забраться, подвернула рукава. Вода из крана сначала пошла холодная; Вера прикрыла струю ладонью, дождалась тёплой.

– Мыло держи двумя руками. Скользкое, хитрое.

Маша сжала кусочек так крепко, что тот тут же вылетел в раковину. Она испуганно посмотрела на соседку.

– Вот видишь, – сказала Вера. – Я предупреждала. Характер у него отвратительный.

Девочка тихо засмеялась.

Пока Маша возилась с пеной, Вера достала из холодильника яблочный пирог. Пекла позавчера, накрыла тарелкой, чтобы не подсох. Отрезала два куска и поставила перед собой. Потом открыла ящик с мелочами.

Свечки должны были остаться. Она помнила бумажный пакетик, который никак не доходили руки выбросить. Под резинками, пробками и запасной ручкой от кастрюли нашлись две тонкие свечи: жёлтая и красная.

Вера посмотрела на них, потом на Машину спину.

Достала нож. Красную разрезала поперёк, осторожно освободила фитиль у нижней половины от воска. Получились две коротенькие. Жёлтая была почти вдвое выше. Она воткнула все три в большой кусок пирога, подвинула тарелку подальше от края стола и чиркнула спичкой.

– Руки помыла? Поворачивайся.

Маша повернулась прямо на табуретке. Вода капала с пальцев, но она перестала её замечать.

На столе горели три огонька.

– Это мне?

– Тебе, Машенька. Загадай желание.

У пирога не было розовых цветов. Сбоку торчал кусочек яблока, одна свеча стояла криво. Маша смотрела на них так, что Вере пришлось заняться полотенцем, чтобы скрыть лицо.

– А потом дуй. Только сначала загадай.

Девочка зажмурилась.

Пусть папа придёт. С подарком. И чтобы бумага была цветная.

Она попросила это про себя очень быстро, потом повторила медленнее, потому что вдруг желание не успело услышаться. Наклонилась вперёд. Вера придержала её за бок.

От первого выдоха погасли две короткие свечки. Жёлтая качнулась и продолжала гореть.

Маша растерянно посмотрела на соседку.

– Ещё разок. Эта у нас упрямая.

Она дунула сильнее. Последний огонёк исчез, над столом потянулась тонкая серая струйка.

– Вот умница. Садись теперь.

Вера сняла девочку с табуретки, вытерла ей руки и усадила за стол. Пододвинула тарелку, налила некрепкого чая, разбавила прохладной водой. Маша взяла пирог обеими руками и сразу откусила большой кусок.

– Не спеши. Он никуда не денется.

Но она всё равно ела быстро. Яблоки были мягкие, сладкие, тесто пахло маслом. Крошки прилипали к губам. Вера налила в небольшую миску суп и поставила рядом остывать, пока ребёнок доедал праздничный кусок.

– Вкусно? – спросила она.

Маша кивнула с набитым ртом.

– Лучше огурчиков?

– Они тоже хорошие.

– Не сомневаюсь. Но завтра обойдёмся без такого завтрака.

Девочка подняла голову.

– А завтра ещё день рождения?

– Завтра уже нет. Зато завтрак будет.

Маша приняла это как обещание и вернулась к пирогу.

Потом они ели суп. Вера рассказывала, как однажды пришила карман вверх ногами и заметила только тогда, когда заказчик попытался положить туда ключи. Маша не всё поняла, но соседка так смешно изобразила удивлённого мужчину, что девочка засмеялась и чуть не пролила чай.

Когда тарелки опустели, она стала смотреть на дверь.

– Мне домой надо.

– Побудь ещё. Я тебе книжку найду.

– Папа придёт.

– Мы услышим. Я ему открою.

Маша сжала заячью лапу. Объяснить про желание она не могла. Его ведь нельзя рассказывать, иначе не сбудется. Но свечки она задула, значит, сейчас нужно сидеть дома. Вдруг папа уже там, с подарком, а её нет.

– Я домой.

Вера некоторое время смотрела на неё, потом вздохнула.

– Хорошо. Пойдём, я тебя провожу.

Она перешла площадку вместе с Машей. В гостиной на полу стояла банка, возле неё лежала мокрая тряпка. Пахло старым табаком. На кухне Вера открыла холодильник, закрыла, ничего не сказав. Принесла из своей квартиры хлеб и миску супа, убрала банку со стула, вытерла рассол.

– Я напротив, слышишь? Станет грустно или страшно, сразу ко мне.

– Мне не страшно.

Маша уже устраивалась возле кресла. Ей хотелось, чтобы всё осталось так, как было утром: она ждёт, папа входит.

Позже Вера ещё раз заглянула. Предложила ночевать у неё, но Маша упрямо замотала головой, и соседка не стала спорить. Посидела рядом, пока девочка перебирала заячьи уши. Уходя, оставила свет в прихожей.

Маша слушала шаги за дверью. Каждые казались нужными. Одни поднимались выше, другие останавливались этажом ниже. Несколько раз хлопнула дверь подъезда.

Папа задерживался.

Девочка перебралась в его кресло. Здесь можно было свернуться целиком, подтянуть колени под свитер. Подушка пахла папой. Она прижала к себе зайца и посмотрела на прихожую.

Может быть, всё дело в высокой свечке. Она же не сразу погасла.

Маша пошевелила губами, повторяя желание. Потом решила, что ещё подождёт, совсем немного.

* * *

Пётр спал на жёсткой лавке, свесив руку. В комнате пахло перегаром, влажной одеждой и дезинфицирующим средством. Кто-то храпел. Другой мужчина время от времени поднимался, просил выпустить его и снова садился.

Пётр просыпался от шагов в коридоре, менял положение и проваливался обратно в тяжёлый сон. Под утро его начало знобить. Во рту было сухо, голова болела так, что он старался не открывать глаз.

Когда отпустили, солнце уже поднялось над крышами.

Он вышел, остановился у стены и закурил. Руки дрожали. От первой затяжки стало хуже, но сигарету он не бросил. Проверил карманы, пересчитал оставшиеся деньги.

По дороге домой купил выпить. После нескольких глотков дрожь немного отпустила, и идти стало легче. Теперь сильнее всего хотелось своего кресла и тишины.

У двери квартиры его встретила Вера Павловна. Она вышла сразу, едва услышала, как он поднимается.

– Ты где был?

Пётр не ответил. Стал искать ключ, хотя дверь была не заперта.

– Петя, посмотри на меня. У тебя ребёнок вчера целый день один просидел. В день рождения.

Он поднял мутные глаза.

– Ой, иди на хуй, а.

Вера застыла.

– Ты с кем так разговариваешь?

– Будешь мне ещё рассказывать, что делать. Домой иди.

Она посмотрела на его куртку, на грязный ворот футболки, на пальцы, которыми он никак не мог удержать связку. Ей хотелось тряхнуть его, заставить услышать. Но он уже отвернулся, дёрнул ручку и толкнул дверь плечом.

Вера осталась на площадке. Потом медленно закрыла свою дверь. Прижимаясь ладонью к дереву, слышала, как напротив радостно закричала Маша.

– Папа! Ты пришёл!

* * *

От грохота входной двери Маша проснулась сразу. На мгновение не поняла, почему сидит в кресле. Заяц упал ей под ноги. Она схватила его, соскочила и побежала в прихожую.

Отец стоял, опираясь о стену, и стягивал ботинок носком другой ноги.

– Папа!

Она обняла его за колено. Пётр качнулся.

– Тише ты. Привет. Спала, что ли?

Маша уже смотрела на его руки.

В одной была связка ключей. Другая пустая. Она выглянула за него: может быть, пакет остался на площадке. Там ничего не было.

– Пап, а где подарок?

Он наконец снял ботинок.

– Какой подарок?

– У меня же день рождения.

Пётр потёр лицо. Слова соседки вернулись к нему с неприятным запозданием.

– А. Ну да. И сколько тебе?

Маша выпрямилась и подняла руку. На этот раз три пальца получились сразу.

– Три!

– Растёшь.

Он провёл ладонью по её макушке, ещё сильнее растрепав волосы, и пошёл в гостиную. Маша поспешила следом. От прикосновения стало тепло: папа вспомнил. Сейчас, наверное, объяснит.

Пётр опустился в кресло и закрыл глаза.

– А подарок?

– Маш, отстань. Папа устал.

Она прижала зайца к животу.

– Я ждала.

– Я всю ночь работал. Иди поиграй в комнате.

Маша осталась на месте. У отца на щеке была красная полоса, словно он спал, прижавшись к чему-то твёрдому. Она хотела показать ему, где ещё лежит пирог, рассказать про свечки. Может быть, тогда он поймёт, что день рождения был настоящий.

– Пап…

Он открыл глаза.

– Ты не слышишь? В комнату иди.

Теперь Маша услышала.

Она вышла, стараясь не задеть дверной косяк зайцем. В своей комнате забралась на кровать и легла лицом к стене. Подушка ещё хранила вмятину со вчерашнего утра. Тогда она лежала здесь и думала, какого цвета будут свечки.

Маша подтянула зайца под подбородок. У него загнулось ухо, и она осторожно расправила его. Потом закрыла глаза так крепко, как вчера у Веры на кухне.

Папа пришёл. Значит, желание уже начало сбываться.

Наверное, подарок будет, когда он проснётся.

Глава 3. День знаний

К концу августа на холодильнике пожелтел листок со школьным списком. Пётр прижимал его магнитом каждый раз, когда хлопал дверцей, и всякий раз смотрел на него так, словно список успел потребовать ещё денег.

До первого сентября оставалось три дня.

– Цветные карандаши, простые карандаши, бумага цветная, бумага белая… – читал он вслух. – Им там что, фабрику открывают?

Маша сидела напротив. Её босые пятки цеплялись за перекладину стула. Она знала, что сейчас лучше не спрашивать про пенал.

За четыре года она вытянулась, похудела, и рукава почти всех кофт стали короткими. Светлые волосы потемнели у корней, но на солнце всё ещё отдавали мёдом. Если собрать их назад, открывались тонкая шея и маленькие уши, одно чуть заметнее оттопыривалось. Глаза остались большими, серо-зелёными. Теперь Маша чаще смотрела исподлобья, заранее проверяя, какое у отца настроение, и только у Веры Павловны могла забыться настолько, чтобы смеяться с открытым ртом.

Ей было семь. В школу она собиралась всё лето, хотя собирать до последней недели было почти нечего.

Пётр поспрашивал мужиков на работе. Один принёс пакет с канцелярией, оставшейся после сына: деревянную линейку с обломанным уголком, ножницы, ластик, насквозь проткнутый карандашом. Другой отыскал на антресолях старый рюкзак. Несколько лет тот лежал среди зимних шапок и пах пылью, чужой квартирой и чем-то сладковатым. На переднем кармане облезала картинка с машиной. Одну лямку держали грубые чёрные стежки.

Маша долго оттирала рюкзак намыленной тряпкой. Машина от этого стала ещё бледнее, зато вода в тазу потемнела. Значит, получалось.

Тетради и прописи Пётр купил сам. Вернувшись, бросил пакет на стол и выложил рядом сдачу.

– На книги уже нет. Пойдёшь, скажешь, чтобы в библиотеке дали. Я не печатаю деньги.

– Хорошо.

– У нас всё выдавали. Пришёл, сел, учись. Сейчас за каждый чих плати.

Она осторожно вынула прописи. По страницам шли ровные палочки, крючки и петельки. Хотелось немедленно обвести хотя бы одну, но Маша боялась испортить тетрадь раньше времени.

Платье шила Вера Павловна.

Вечерами за стеной стрекотала машинка. Соседка звала Машу на примерку, ставила посреди комнаты и поворачивала за плечи к свету. Тёмно-синяя ткань сначала была просто отрезом на столе, потом у неё появились рукава, складки, белый воротничок. Маша видела всё это своими глазами и всё равно не вполне понимала, как такое возможно.

– Руки опусти. Ты у меня не самолёт.

– А уже можно посмотреть?

– Сейчас. Дай подол проверить. В школе будешь сидеть, а не стоять столбом, так что коротко делать нельзя.

Вера опустилась перед ней на колени, придерживая ткань у булавки. Ей шёл пятидесятый год. В тёмных волосах прибавилось седины, и, вдевая нитку, она всё дальше отводила её от лица. Но двигались её руки по-прежнему быстро. Маша любила смотреть на эти руки: они всегда знали, что делать.

У зеркала девочка задержалась надолго. Провела пальцами по воротнику, расправила юбку, повернулась боком. Никто до неё не носил это платье. Не растягивал рукава, не оставлял пятен, не вырастал из него. Оно с самого начала было Машиным.

На полу стояли приготовленные Верой чёрные ботинки. На столе лежали два белых банта.

– Это тоже мне?

– Нет, мне. На работу в них пойду, клиентов пугать.

Маша засмеялась и тут же прикрыла рот ладонью.

– Конечно тебе. Примеряй. Только пальцы не поджимай, если тесно.

Ботинки оказались впору.

Вечером перед первым сентября Маша поставила их рядом с кроватью. Платье повесила на спинку стула и несколько раз поправила, чтобы не касалось пола. Рюкзак ждал у двери. В переднем кармане лежал карандаш, заточенный Петром кухонным ножом.

Она ещё не знала никого из будущих одноклассников. В садик не ходила, а во дворе знакомство обычно заканчивалось вопросом, почему у неё опять чужая кофта. Последнее время Маша гуляла мало. Но в школе всё должно было начаться заново. Там никто не видел её старых кофт.

* * *

Утром моросило.

Капли садились на банты, на рукава, на чёрный нос ботинка. Маша старалась обходить лужи и оттого постоянно отставала. Отец шёл впереди, засунув руки в карманы куртки. Подошвы его рабочих ботинок тяжело шлёпали по мокрому асфальту.

Пётр ещё не был старым, но лицо его по утрам выглядело помятым и нездоровым. Под глазами лежали припухшие тени. Тёмные волосы торчали над воротником, на затылке слипались в пряди. Он брился, когда начинала чесаться шея, и сегодня на щеках оставались неровные полосы щетины. От куртки тянуло табаком. Маша привыкла к этому запаху и замечала его только после Вериного дома, где пахло утюгом, мылом и едой.

– Пап.

– Чего?

– Вчера Виталик меня толкнул.

Пётр не обернулся.

– Какой Виталик?

– Из второго подъезда. Он всё время. Ещё сказал, что я дура.

– У него отец дурак. Сдачи дала?

– Нет.

– А чего?

Маша перешагнула трещину в асфальте.

– Он большой. И мальчик.

– И что? Я тебе показывал, как в морду бить? Показывал. Раз дашь нормально, отстанет.

Она помнила. Отец велел сжать кулак, поправлял ей большой палец и подставлял ладонь. Когда она ударила, засмеялся: комар сильнее кусается. Потом потребовал ещё раз.

– Мне страшно, пап. Их там много.

Пётр остановился, чтобы прикурить. Огонёк зажигалки спрятался между его ладонями.

– Значит, в секцию пойдёшь. В Доме культуры Егор работает, знакомый мой. Научит тебя. Завтра отведу.

– В какую секцию?

– Рукопашный бой. Будешь знать, как за себя постоять. Потом сама Виталику наваляешь.

Маша поправила сползающую лямку.

Она видела в окне Дома культуры фотографию девочек с микрофонами. У одной было блестящее платье, у другой такая же короткая стрижка, как у Маши несколько лет назад. Они стояли на сцене, открыв рты, и Маша всякий раз пыталась представить, что они поют. Дома она пела негромко, пока мыла чашки. Иногда придумывала свои слова, если забывала настоящие.

Сейчас можно было сказать об этом. Папа сам заговорил про Дом культуры.

– А там…

– Не отставай. Вон уже школа.

Она закрыла рот и поспешила следом.

За мокрой оградой стояло длинное трёхэтажное здание. Розоватые плиты на стенах потемнели от дождя, местами с них сошла краска. Над входом под широким бетонным козырьком было написано: «ШКОЛА № 32». На крыше тянулась железная ограда. В высоких окнах горел свет, хотя на улице давно было утро.

Сосны росли так близко к забору, что корни подняли край дорожки. За зданием виднелись баскетбольный щит и сетка вокруг площадки. Обычно Маша смотрела на эту школу из соседнего двора, и она казалась просто большим домом. Теперь у входа толпились дети, шелестели букеты в прозрачной упаковке, взрослые расправляли кому-то воротник, искали потерявшуюся перчатку, просили постоять спокойно для фотографии.

Маша пощупала собственный воротничок.

Из-за дождя длинной линейки во дворе не было. Учителя собирали классы под козырьком и у ступеней. Молодой рыжий мужчина держал над головой табличку «1 В» и другой рукой прижимал к груди раскрытый журнал.

– Нам туда, – сказала Маша.

Пётр посмотрел на табличку.

– Ну иди. Мне на смену. Обратно дорогу знаешь?

– Знаю. Тут же рядом.

– Вечером буду. Придумай на ужин чего. И дома прибери, там опять свинарник.

– Хорошо, пап.

Он уже поворачивался к воротам. Маша успела подумать, что можно попросить его дойти хотя бы до учителя, но отец вытащил сигарету и пошёл прочь.

Она постояла, пропуская женщину с огромным букетом, потом поправила рюкзак и поднялась на ступени.

– Здравствуй. Ты к нам?

Рыжий мужчина опустил табличку. Вблизи оказалось, что нос и щёки у него в веснушках, а волосы на макушке стоят вихром. Он был плотный, широкоплечий, в клетчатой рубашке и тёмном вязаном кардигане. Галстук чуть съехал набок. На вид ему было лет двадцать семь.

– Я Маша Демидова. А вон мой папа.

Она показала на ворота, но Пётр уже скрылся за чужими зонтами.

– Мария Демидова… Есть. Я Семён Викторович, твой учитель.

Он поставил отметку. Потом переложил журнал, едва не выронив табличку, и поймал её локтем.

– Видишь, тоже ещё не научился носить всё сразу.

Маша немного улыбнулась.

Семён Викторович работал здесь первый год. Сегодня ему впервые предстояло увести в класс детей, за которых он теперь отвечал, и он уже дважды пересчитал их, хотя каждый раз кто-нибудь прятался за родительской спиной.

Рядом стояла девочка с гладко заплетёнными косами. Из её розового ранца торчал брелок в виде пушистого зверька.

– Привет, я Маша.

– Лера.

– Давай дружить?

Лера посмотрела на неё. Маша приготовилась улыбнуться шире.

– Первый «В», слушаем меня! – позвал Семён Викторович. – Все на месте. Один человек заболел, он к нам придёт позже. Сейчас идём в школу. Не бегом. Родители, мы вернёмся к этому входу.

Дети двинулись к дверям. Лера отвернулась, и Маша пошла за ней, решив, что та просто не успела ответить.

Внутри пахло мокрыми куртками, краской и чем-то тёплым, похожим на кашу. Под ногами блестел потёртый пол. У стены тянулись низкие скамейки; над ними висели стенды с фотографиями, грамотами и нарисованными детьми светофорами. По коридору прокатился чей-то крик, сразу подхваченный эхом.

Маша смотрела вверх, на длинные лампы, потом на двери с номерами. За одной звякнуло ведро. Из другой вышла женщина со стопкой книг. Здесь было столько комнат, что Маша перестала понимать, в какой стороне остался выход.

На лестнице она осторожно взялась за гладкие деревянные перила. Хотелось всё запомнить: трещину у окна, цветочный горшок на площадке, зелёные буквы на стене. Она разглядывала их, пока впереди не освободилась ступенька.

Леру удалось догнать у кабинета.

– Ну что, давай дружить?

Та уже открыла рот, но к ней подошла другая девочка. Тёмные волосы были собраны в тугой хвост, на белой блузке поблёскивала маленькая брошь.

– Вообще-то она моя подруга. Отстань, уродка.

Она взяла Леру за руку и потянула в класс.

Маша остановилась. Ещё секунду назад она думала о том, что будет сидеть рядом с новой подружкой. Теперь не знала, куда деть руки. Хотелось проверить, не испачкала ли она платье. Может, сзади что-то прилипло. Или бант развязался.

– Заходим, заходим, – сказал Семён Викторович за её спиной.

Она шагнула через порог.

* * *

На каждой парте лежали две карточки с именами.

– Места уже подписаны, – объяснил учитель. – Найдите своё. Если не получается, спросите меня.

Стулья заскрипели. Кто-то сразу побежал к окну. Мальчик с букетом загородил проход и спорил, что хочет на последнюю парту. Девочка в очках прочитала несколько карточек подряд и позвала знакомого к себе.

Маша двигалась между рядами, стараясь никого не задеть рюкзаком.

Вера учила её буквам. Своё короткое «Маша» она узнавала, даже пробовала писать на обороте квитанций. Но на карточках было много букв. Одни имена начинались одинаково, другие заслоняли чужие руки. Маша боялась наклониться слишком близко и услышать, что это не её место.

Она дошла до задней стены и повернула обратно.

– Демидова, ты чего ходишь?

От голоса учителя стало тихо, и эта тишина оказалась хуже шума.

– Не могу найти, – прошептала она.

– Что?

– Имя своё.

Лера повернулась к подруге.

– Она ещё и тупая.

Слова были сказаны вполголоса, но Маша услышала. Кто-то прыснул. Ещё один мальчик засмеялся просто потому, что засмеялись рядом.

– Егорова, прекрати, – сказал Семён Викторович. – У нас так не разговаривают.

Лера опустила глаза на пенал.

Учитель обошёл стол. Теперь он говорил тише:

– Маша, третья парта у окна. С Озеровым. Видишь, мальчик руку поднял? Тебе туда.

Она увидела руку и быстро пошла к ней.

На карточке было написано «Мария Демидова». Маша узнала первую букву, потом ещё одну. Если бы ей дали немного времени и никто не смотрел, она, наверное, разобралась бы.

Мальчик подвинул свой пенал. Он был худой, с узкими плечами в чуть просторном пиджаке. Тёмные глаза казались глубоко посаженными, под ними лежали слабые синеватые тени. Волосы над лбом были тщательно приглажены и всё равно топорщились одной прядью.

– Привет. Я Кирилл.

– Привет.

Маша села, не глядя на него. В горле стоял комок. Если сейчас сказать что-нибудь длинное, голос мог сорваться.

– А тебя как?

Она повернулась. Кирилл ждал ответа без улыбочки, без того выражения, с которым смотрела на неё Лера.

– Маша.

– Ага.

Он убрал локоть, чтобы ей хватило места, и повернулся к доске.

Семён Викторович написал своё имя крупными буквами. Мел пискнул, сломался и упал на пол.

– Это не я. Это он волнуется, – сказал учитель, поднимая обломок.

Несколько человек засмеялись. Маша тоже почти улыбнулась, но вовремя вспомнила про Леру и уставилась на доску.

Учитель рассказал, что они будут заниматься здесь четыре года. Научатся читать, писать, считать, узнают много нового. Показал, как поднимать руку. Объяснил, где столовая и почему нельзя толкаться на лестнице. Потом предложил каждому назвать любимое занятие.

Кто-то любил футбол. Кто-то рисовать. Лера сказала, что ходит на танцы.

Когда очередь дошла до Маши, она почувствовала, как нагрелись уши.

– Петь, – сказала она очень тихо.

– Петь? Замечательно, – ответил Семён Викторович и перешёл к Кириллу.

Никто не засмеялся.

Маша ещё некоторое время сидела напряжённо, ожидая запоздалого смешка. Потом понемногу начала слушать.

На подоконниках стояли цветы. В шкафу за стеклом лежал глобус, рядом возвышалась стопка старых учебников. На одной обложке угол был заклеен коричневой лентой. Учитель сказал, что книги из школьной библиотеки они получат отдельно, и Маша запомнила это особенно хорошо. Значит, про них отец ругаться не будет.

Она хотела учиться. Ей нравилась мысль, что однажды она сможет прочитать любую надпись, даже очень длинную. Только почему-то уже хотелось домой.

* * *

Дождь закончился, пока они были в классе.

У ворот снова ждали взрослые. Девочку с тёмным хвостом обняла женщина в светлом плаще и спросила, понравилось ли ей. Лера что-то показывала матери в своём ранце. Маша прошла мимо них, глядя на мокрые листья под ногами.

Кирилл садился на заднее сиденье машины. Мужчина за рулём обернулся, о чём-то спросил его. Кирилл заметил Машу, улыбнулся и поднял ладонь.

Она отвернулась раньше, чем успела решить, махнуть ли в ответ.

До дома было совсем близко. У знакомой песочницы она поправила бант и впервые подумала, что завтра придётся идти снова.

Вера Павловна открыла почти сразу.

– Ну, ученица? Рассказывай. Как школа?

– Хорошо.

– Учитель понравился?

– Да.

– А ребята?

Маша потянула лямку рюкзака, закрутила ремешок вокруг пальца.

– Нормальные.

Вера посмотрела на неё внимательнее. На одном банте остался серый след от дождя. Девочка стояла прямая, будто всё ещё была на примерке, и смотрела куда угодно, кроме соседкиного лица.

– Машенька. Расскажешь мне?

Маша пожала плечом.

– Потом. Папа сказал убраться. И приготовить.

Вера сжала губы.

– Подожди здесь.

Из квартиры донёсся звук открывающегося холодильника. Соседка вернулась с круглой коробкой. Под прозрачной крышкой был торт с кремовыми розочками, белыми и розовыми, и зелёными листиками между ними.

Маша забыла про ремешок.

– Это тебе. С Днём знаний.

– Целый?

– Целый. Только коробку снизу держи, крышка ненадёжная.

Маша подставила обе ладони. Торт был прохладный и приятно тяжёлый.

– Какой красивый… Спасибо, тётя Вера.

– Пожалуйста, моя хорошая. И зайди потом. Я дома.

Маша кивнула, всё ещё разглядывая розочки.

В своей квартире она сначала освободила полку холодильника. Переставила кастрюлю, убрала засохший кусок лука, поставила торт. Присела перед открытой дверцей, чтобы посмотреть ещё раз.

Потом переоделась.

Новое платье висело на плечиках, пока Маша собирала по квартире чашки. На столике у отцовского кресла стояла переполненная пепельница. Возле неё засохло круглое кофейное пятно. Маша осторожно ссыпала окурки, вытерла столик, отнесла посуду на кухню. Веник цеплялся за край ковра. Под диваном нашлись крышка от бутылки, носок и две монеты.

Она положила монеты возле телевизора.

К тряпке липли волосы и пыль. Вода в ведре быстро стала серой, и пришлось менять её. Потом Маша долго оттирала с пола след, который оказался старой царапиной. Она всякий раз забывала про него.

Замок загремел, когда она полоскала тряпку.

Девочка побежала открывать, вытирая мокрые руки о штаны.

– Пап, я не успела приготовить.

Он посмотрел на неё, потом поверх её головы, в квартиру.

– Опять? А есть мы что должны?

– Я убирала.

– Я работаю, твоё дело дом. Или мне ещё после смены убираться и у плиты стоять?

От него пахло выпитым. Пётр говорил отчётливо, только слишком громко и с раздражёнными паузами, будто каждое Машино слово заставляло его преодолевать какое-то препятствие.

– Я сейчас… Лапшу заварить?

– Давай. А хули ещё. Придётся её жрать.

Он прошёл в гостиную. Скрипнуло кресло, щёлкнула зажигалка. Маша постояла у двери, потом вернулась на кухню.

В шкафу лежали два пакета лапши. Она достала глубокие тарелки, налила воду в чайник. Пальцы всё ещё пахли мокрой тряпкой, и она снова вымыла руки.

Пока грелась вода, из комнаты донёсся храп.

Отец сидел, откинув голову. Сигарета дымилась на краю пепельницы. Маша подошла, затушила её ложкой и вернулась на кухню. Второй пакет лапши убрала обратно: папа не любил, когда она разбухала.

Своя порция была горячей. Маша дула на вилку, подцепляла короткие скользкие завитки и слушала, не проснулся ли отец. Потом достала торт.

Розовый цветок оказался сбоку, прямо у края. Она вырезала кусок вместе с ним, поддела крем пальцем и лизнула. Сладко. Очень.

Про школу никто так и не спросил.

Перед сном Маша проверила рюкзак. Пенал, тетрадь, прописи. Всё на месте. Она провела пальцем по продавленной машинке на кармане и поставила рюкзак у двери.

Платье было чистым. Завтра можно надеть снова.

* * *

На следующее утро отец разбудил её раньше обычного.

– Вставай. К Егору зайдём.

Маша села на кровати, ещё не понимая, зачем куда-то идти в такую рань. Потом вспомнила про Виталика.

Пётр обещание сдержал.

Дом культуры стоял за площадью с облупившимися скамейками. У центрального входа висели афиши, но отец повёл Машу сбоку, к низкой двери. За ней начинался коридор с холодным плиточным полом. Из дальнего помещения доносились короткие выкрики и глухие удары.

В зале горели длинные лампы. На полу лежали красные и синие маты, у стены висели тяжёлые мешки. Несколько мальчиков разминались, двое постарше работали в паре. Один резко шагнул вперёд, другой отлетел на мат, хлопнув по нему ладонью.

Маша остановилась у порога.

– Егор! Здорово!

Мужчина у окна повернулся. Лысый, крепкий, с короткой тёмной бородой и тяжёлыми надбровьями. На шее висел свисток, из-под закатанных рукавов спортивной куртки выглядывали татуировки. Ему было около сорока пяти. Он не повысил голоса, когда велел мальчикам продолжать разминку, но оба сразу встали.

Они с Петром пожали руки.

– Вот моя дочурка. Научи, чтобы сдачи давала. Во дворе шпыняют, а она стоит.

Егор посмотрел на Машу.

– Как зовут?

– Маша.

– Егор Валерьевич. Можно просто тренер.

Она кивнула.

– Возьмёшь? – спросил Пётр.

– Возьму. Пусть приходит в младшую группу. Эти сейчас перед школой занимаются, у них другой график. Её после уроков жду.

Он снова посмотрел на девочку, оценивая, как она стоит, как держит плечи.

– Будешь заниматься, станешь сильнее. Потом, может, и на соревнования поедешь.

– Ты с ней пожёстче, – сказал Пётр. – Баловаться любит.

– У меня порядок. На занятиях слушать придётся.

Маша сжала лямки рюкзака. Она не понимала, про какое баловство говорил отец. Вчера весь день старалась ничего не испачкать, не потерять, не сделать неправильно. Но возражать при чужом человеке было ещё страшнее, чем дома.

За спиной тренера снова упал мальчик. Мат громко хлопнул.

– А меня тоже так будут? – вырвалось у неё.

Егор оглянулся.

– Сначала научишься падать. Потом остальное.

Он сказал это спокойно, словно падать было таким же обычным делом, как мыть руки перед едой. Маше от этого легче не стало.

Девочек в зале не было.

Пётр развернул её к выходу.

– Дорогу показал. После школы идёшь сюда. Поняла?

– Поняла.

В коридоре они прошли мимо двери с нарисованными нотами. За стеклом висел листок и фотография детей на сцене. Маша повернула голову, но отец уже открывал наружную дверь.

Она пошла за ним.

* * *

В школу Маша успела до звонка. Волосы утром расчёсывала сама, торопилась, и сзади осталась спутанная прядь. Бант держался ниже, чем вчера.

У кабинета Лера что-то сказала подруге, глядя ей вслед. Маша разобрала только «лохматая». Рукой пригладила затылок и сразу пожалела: теперь они увидели, что она услышала.

Кирилл уже сидел за партой.

– Привет.

– Привет, – ответила Маша.

На этот раз она посмотрела ему в лицо.

Он рисовал на черновике дом. Крыша вышла слишком высокой и немного заваливалась вбок. Кирилл прикрыл рисунок ладонью, когда подошёл учитель, а потом аккуратно убрал листок в тетрадь.

На первом уроке они учились открывать прописи на нужной странице. Маша старалась. Крючки получались разными: один ложился на бок, другой упирался в верхнюю линейку. Она нажимала слишком сильно, и кончик карандаша сломался.

Девочка замерла над чёрной крошкой.

Кирилл молча придвинул к ней точилку.

Она посмотрела на него, потом на маленькую зелёную коробочку.

– Можно?

– Угу. Только крышку держи. Она вылетает.

Маша зажала крышку большим пальцем и осторожно повернула карандаш. Внутри закрутилась деревянная стружка.

К завтраку она проголодалась так сильно, что запах из столовой почувствовала ещё на лестнице.

Там звенели ложки, двигались стулья, над столами стоял густой гул. На стене висела картинка с яблоком. У раздачи женщина в белом халате выставляла тарелки манной каши. В середине каждой таял кусочек масла.

Кирилл сел на длинную скамейку. Маша остановилась рядом, придерживая свою тарелку обеими руками.

– Тут можно?

Он подвинулся.

– Ага.

Каша была тёплая, сладкая, с тонкой плёнкой по краю. Маша размешала масло и начала есть. После утренней спешки от тепла понемногу отпускало живот.

Кирилл выловил ложкой комочек и посмотрел на него с подозрением.

– Я комки не люблю.

– Маленький же, – сказала Маша.

– Он первый. Может, там ещё семья.

Она неожиданно засмеялась. Прикрыла рот ладонью, но Кирилл тоже улыбнулся, и прятаться больше не захотелось.

Через два стола сидела Лера. Маша видела её белый бант, но впервые за утро не пыталась понять, смотрят ли в её сторону.

– Точилку после урока отдашь, – сказал Кирилл. – Я всё равно запасной карандаш взял.

– Хорошо.

Он не просил ничего взамен. Не забирал ложку, не толкал её локтем, не смеялся над рюкзаком. Просто сидел рядом и выбирал из каши комки.

Маша доела ещё одну ложку.

Может быть, спрашивать про дружбу было не обязательно. Может быть, вот так она и начиналась.

Глава 4. Не трогай её

В ту зиму снег в Нижних Соснах перестал таять.

Обычно он быстро серел, оседал вдоль дорог и превращался в тяжёлую кашу, которую машины разносили по дворам. Теперь сугробы покрылись твёрдой коркой. По утрам дворники с грохотом скребли лопатами у подъездов, но к вечеру ступени снова становились скользкими. В новостях говорили об аномальном холоде для Светлогорска. Маша слышала это несколько раз, пока собиралась в школу, и всякий раз думала о ботинках: левый промокал у подошвы, правый натирал пятку, если надеть второй носок.

Из школы они с Кириллом вышли уже после двух.

Он нёс оба рюкзака. Свой висел на одном плече, Машин держал за верхнюю ручку, чтобы не разошлась надорванная лямка. Из бокового кармана выглядывал маленький плюшевый брелок с потёртой мордочкой. Когда рюкзак раскачивался, зверёк бился о молнию.

– Дай сюда, тяжело же, – сказала Маша.

– Не тяжело.

– Ты его об снег сейчас вытрешь.

Кирилл поднял руку выше.

– Так лучше?

Она спрятала подбородок в шарф.

Обоим было по одиннадцать. Кирилл за последний год заметно вытянулся, хотя всё ещё оставался худым. Из-под шапки выбивались короткие тёмные волосы. Когда он задумывался, между бровями появлялась складка, и лицо делалось сердитым, даже если он всего лишь пытался вспомнить, на какой странице задали упражнение. Маша теперь знала эту привычку и не принимала её на свой счёт.

Её светлые волосы доходили до подбородка и завивались у щёк. Под шапкой короткая чёлка примялась, на носу от холода выступили красные пятнышки. Она шагала быстро, засунув руки глубоко в карманы старой куртки. Под ней были растянутая толстовка и футболка с почти стёртой птицей. Вера подшивала Маше джинсы уже дважды, а теперь девочка снова начала из них вырастать.

У Кирилла дома вещи заменяли, когда они становились малы. У Маши сперва смотрели, можно ли распустить подгибку.

Он постепенно научился не спрашивать, почему она просто не купит другое. Перестал с лёгкостью предлагать кино или кафе, не подумав, во сколько это обойдётся. Но иногда всё равно говорил что-нибудь такое, от чего она замолкала. Потом долго пытался понять, где ошибся.

Сегодня он провожал её в Дом культуры. На плавание ему было позже, времени хватало. Родители записали Кирилла в бассейн после того, как он сам попросил, и эту простую последовательность он до сих пор считал естественной.

– А ты когда скажешь ему? – спросил он.

– Что?

– Что петь хочешь.

Маша посмотрела под ноги. На дорожке остался след велосипедной шины, вдавленный в снег до самого льда.

– Он не будет слушать.

– Ты пробовала?

– Кирилл.

– Ну ты же тоже человек. Ты можешь выбирать, куда тебе ходить.

Она остановилась так резко, что он сделал ещё два шага, прежде чем повернуться.

– Хватит, а? Ты моего отца видел?

Кирилл стоял с её рюкзаком в руке. Снег скрипнул, когда он переменил ногу.

– Видел. Прости. Просто я не понимаю, почему он…

– Вот и я не понимаю. Давай не будем.

Маша отвернулась. Во рту оставался неприятный привкус, будто она накричала на человека, который ничего плохого не сделал. Так и было. Но каждый разговор об отце кончался одинаково: Кирилл предлагал слова, которые можно сказать, а Маша представляла, что будет после этих слов.

Они пошли дальше молча.

У Дома культуры она протянула руку за рюкзаком.

– Слушай. Математику дашь? Я задание перепишу и завтра принесу. У меня там страниц не хватает.

– Конечно.

Кирилл поставил свой ранец на низкий бордюр, достал учебник. Обложка была прозрачной, новой, без трещин на сгибе. Он положил книгу в Машин рюкзак и осторожно свёл края молнии.

– На семьдесят четвёртой. Нижние два номера.

– Спасибо. И прости меня.

– Да ладно.

– Я просто про него не хочу. Когда мы идём, я хоть…

Она не договорила.

Кирилл кивнул.

– Понял. До завтра.

Маша помахала ему уже со ступенек. Он поднял руку в ответ, чуть не выронив варежку.

* * *

В раздевалке ещё шумели мальчики.

Маша прислонилась к стене коридора и стала ждать. От батареи несло пылью. За дверью что-то уронили, послышался смех, потом возмущённое: «Да отдай ты!»

Отдельной раздевалки для девочек в секции не было. Маша переодевалась последней. Когда мальчики выходили, тренер проверял помещение и оставался у двери, пока она не закончит. За несколько лет никто так и не придумал ничего удобнее, но он хотя бы не забывал.

– Всё, заходи.

Она быстро сняла куртку и школьные вещи, натянула спортивные штаны, футболку. Левый носок оказался мокрым. Маша свернула его пяткой внутрь, сунула в ботинок и достала из сумки запасной. Вера велела носить с собой.

За дверью кто-то затормозил.

– Я телефон забыл.

– Подождёшь, – ответил тренер.

Маша застегнула сумку и вышла.

– Спасибо, тренер.

– Давай, догоняй. Уже разминаемся.

Ребята бежали по краю матов. Маша пристроилась в конец, чувствуя, как холод постепенно уходит из стоп. На третьем круге дыхание стало ровнее. На пятом она перестала думать о том, что сказала Кириллу.

Драться ей по-прежнему не нравилось. Она умела падать, держать стойку, выполнять знакомые упражнения. Иногда получалось хорошо, иногда тренер сердился и требовал начать заново. За эти годы у неё появилось две грамоты. Отец держал их на виду и показывал гостям, хотя ни разу толком не спросил, как прошли соревнования.

Зато здесь её не дразнили.

В первые месяцы один из мальчиков пытался звать её плаксой. Тренер услышал, остановил занятие и так поговорил с ним в коридоре, что прозвище больше не повторялось. В зале можно было ошибиться. Можно было не успеть за остальными и выдохнуться. За это делали замечание, заставляли повторить, но никто не собирался всей компанией посмотреть, как она заплачет.

Маша ценила это сильнее, чем умела объяснить.

Иногда сквозь удары и команды доносилось пианино из соседнего зала. Сегодня там разучивали одну и ту же мелодию. Музыка обрывалась, начиналась сначала. Женский голос просил взять дыхание, затем вступали дети.

Маша пропустила команду.

– Демидова. Ты здесь?

– Да.

– Тогда работаем.

Она подняла руки.

После занятия тренер назвал тех, кто поедет на соревнования в Калининград. Машиной фамилии не было. Разговор об оплате поездки уже состоялся раньше, и сегодня она просто слушала вместе со всеми.

На улице стемнело. Маша неторопливо застегнула куртку, хотя пальцы замерзали. Возвращаться домой не хотелось. Если отец привёл друзей, ещё у подъезда можно было услышать музыку.

* * *

Веру Павловну она встретила у магазина.

Соседка стояла возле ступеньки, выбирая, куда поставить ногу. В одной руке держала трость, в другой тяжёлый пакет. Мороз сделал щёки яркими, а выбившиеся из-под платка волосы казались совсем белыми.

– Тётя Вера, давайте помогу.

– Машенька. Вот и помощница моя. Только пакет за обе ручки, одна надорвалась.

Маша забрала покупки.

– Из секции?

– Да. Задержались немного. Тренер говорил, кто на соревнования едет.

– Ты едешь?

– Нет. Там за дорогу надо. И ночевать где-то. Отец сказал, денег нет.

Вера осторожно спустилась на дорожку.

– Вот пьянь. На бутылку у него всегда находится.

– Тётя Вера, ну не надо.

– А что не надо? Что я неправильно сказала?

Маша покачала головой и перехватила пакет.

Она и сама злилась на отца. Могла пожаловаться Вере, что опять мыла чужие стаканы, что ночью не дали уснуть, что Пётр потерял деньги и обвинил её. Но когда соседка начинала ругаться, Маше хотелось остановить её. Она ещё не привыкла к тому, что любить человека и бояться его можно одновременно. Иногда ей казалось, будто она предаёт отца, рассказывая правду.

Папой в разговорах она называла его всё реже.

Они шли медленно. Вере было трудно подниматься даже на небольшой уклон, и Маша подстраивалась, делая вид, что рассматривает окна. Соседка давно принимала заказы дома. К машинке садилась с утра, а вечером растирала больные ноги и ворчала на клиентов, которые хотели вчера, подешевле и чтобы ничего не было заметно.

Своих детей у неё не было. Когда-то врачи сказали, что не будет, и с годами вокруг этой новости устроилась вся её жизнь: работа, один стул за кухонным столом, тихие вечера. Теперь второй стул почти всегда занимала Маша. В ванной стояла её щётка. В шкафу лежали запасные вещи. Вера покупала яблоки, вспоминая, какие девочка любит, и ловила себя на том, что прислушивается к шагам на площадке.

На их этаже гремела музыка.

Маша остановилась у своей двери. Изнутри донёсся мужской хохот, затем несколько голосов заговорили сразу.

– Опять, – сказала Вера.

– Мне математику делать.

– У меня сделаешь. И поужинаем.

Маша протянула ей пакет.

– Я переоденусь. Потом зайду, хорошо?

– Конечно. Жду.

* * *

Дым стоял даже в прихожей.

Маша сняла ботинки и поставила их на газету. Из гостиной было видно отцовское кресло, край стола, чужую руку с сигаретой. На полу возле дивана стояли бутылки. Телевизор работал без звука, музыку включили отдельно.

– Привет, пап.

Слово вышло само. При чужих она часто возвращалась к привычному обращению, будто от этого всё выглядело немного лучше.

Пётр повернул голову.

В свои тридцать с небольшим он уже выглядел старше. Лицо осунулось, но веки припухли, под глазами темнели пятна. На щеке была царапина, происхождение которой Маша не знала. Тёмные волосы давно пора было подстричь. Свитер на локтях протёрся, у ворота разошлась петля. Он сидел, широко расставив колени, и стряхивал пепел мимо пепельницы.

– О, дочь. Иди сюда. Дядю Серёжу помнишь? Он тебе рюкзак дал. В первый класс. Или во второй, когда там?

Мужчина на диване оглянулся.

– Ни фига выросла.

Маша кивнула, не подходя.

– Она у меня рукопашным занимается, – сказал Пётр. – Может так врезать, зубы собирать будешь. Вон грамоты.

Он потянулся к полке и чуть не опрокинул стакан.

– Молодец, – ответил Сергей. – Сейчас без этого никак.

Маша ушла к себе.

В комнате было холоднее. Она закрыла дверь, положила рюкзак у стола, достала домашнюю одежду. Хотелось скорее оказаться у Веры. Там будет суп или картошка, телевизор негромко, можно открыть учебник и не ждать, что сейчас позовут искать штопор.

Маша сложила школьные вещи на стуле, расправила рукава, как учила Вера. Она переодевалась и ещё не успела натянуть домашнюю толстовку, когда дверь приоткрылась.

Сначала Маша решила, что это отец.

– Я сейчас к тёте Вере…

На пороге стоял Сергей со стаканом пива.

Она поспешно прикрылась одеждой. Подождала, что он извинится и отвернётся. Взрослые ведь должны были понимать такие вещи сами.

– Я переодеваюсь.

– Вижу, – ответил он и вошёл.

Маша отступила к стулу. Пока Сергей оглядывал комнату, натянула толстовку, запутавшись пальцами в рукаве. Лицо горело. Ей хотелось, чтобы он ушёл, но она почему-то чувствовала себя так, словно сама сделала что-то неловкое.

– Батя там твоими успехами хвастается, – сказал он. – Грамоты показывает. Спортсменка у нас, значит?

Она кивнула.

Сергей сел на её кровать, прямо на край покрывала. Рядом лежал заяц. Мужчина сдвинул его локтем, даже не посмотрев, и игрушка упала между кроватью и стеной.

Маша проводила её взглядом.

– Долго занимаешься?

– С первого класса.

– Надо же. Молодец.

Из гостиной донёсся отцовский смех. Сергей обернулся на звук, усмехнулся тоже, хотя слов отсюда было не разобрать. Потом поднял стакан.

– Будешь?

Маша покачала головой.

– Чего? Даже не пробовала?

– Нет.

– Да тут пиво всего.

Он продолжал держать стакан перед ней. Маша смотрела на пену у края и не понимала, зачем он ждёт, если она уже отказалась.

– Мне уроки делать надо.

– Ой, да ладно. Я в твои годы вообще на уроки забивал. И ничего, вырос.

Он засмеялся. Маша не улыбнулась.

– Выйдите, пожалуйста.

Сергей сделал глоток. Не поднялся.

– Ты чего такая серьёзная? Я поговорить зашёл.

Она сжала край рукава.

В коридоре стоял её рюкзак. Нет, у стола. Она же принесла его сюда. Маша посмотрела на стол и зачем-то проверила: рюкзак действительно был там. Надо взять его, пройти мимо кровати, выйти. Вера ждёт. Можно сказать, что Вера ждёт.

– Мне к соседке нужно.

– Успеешь. Иди сюда.

Она не двинулась.

Улыбка с его лица ещё не исчезла, но Маша уже испугалась её. Он говорил спокойно, почти ласково, и всё равно от каждого слова хотелось отодвинуться дальше. Она помнила его за общим столом. Отец наливал ему, хлопал по плечу, называл другом. Теперь этот человек сидел на её кровати и делал вид, что не слышит просьбы уйти.

Маша шагнула к двери. Сергей перехватил её за запястье.

– Куда собралась? Подожди.

– Отпустите.

Она попыталась высвободить руку. Он удержал. Его поведение уже не оставляло сомнений: это были домогательства. Он пользовался тем, что перед ним ребёнок, который боится взрослого и привык слушаться.

Маша смотрела на щель между дверью и косяком.

Выйти. Нужно выйти.

Но ноги не слушались. Она понимала, что надо кричать, а горло словно сжалось изнутри. В зале тренер предупреждал о начале упражнения. Там знали правила, там можно было остановиться. Здесь был отцовский знакомый, её собственная комната и чужая рука, которая не отпускала.

– Не надо, – выговорила она.

– Тише ты. Чего испугалась?

Он прекрасно видел, что ей страшно. От этого вопроса стало ещё хуже.

Маша ждала отцовского голоса из коридора. Пётр был совсем близко. Мог зайти за зажигалкой, позвать Сергея, спросить что угодно. Она прислушивалась так напряжённо, что на секунду перестала различать музыку.

Потом отец громко засмеялся.

Никто не шёл.

Маша снова потянула руку. Сергей не отпустил. Она перестала видеть всю комнату сразу: только край стола, полоску света у порога, собственный рукав в чужих пальцах. Ей хотелось позвать папу, хотя ещё минуту назад она собиралась уйти из дома именно из-за него.

Изо рта вышел короткий, почти неслышный звук.

Между лопатками заболело.

Сначала Маша приняла это за судорогу. Потом боль пошла ниже, вдоль спины, и в ладонях появился жар. Пальцы пекло, будто она обхватила ими раскалённую кружку. Она попыталась разжать руки.

Сергей потянул её к себе.

– Отстань!

Жёлтый свет ударил так ярко, что на мгновение исчезли стены.

Раздался короткий треск. Сергея отбросило от кровати к шкафу. Древесина лопнула, дверца сорвалась с петли. На пол посыпались вещи, рухнула полка. Стакан вылетел из руки, пиво расплескалось по покрывалу.

Маша отшатнулась, ударилась о стол и оказалась на полу. Над головой качался край скатерти.

Она прижала руки к себе.

На пальцах ещё дрожали светлые искры.

* * *

Несколько секунд никто не входил.

Музыка продолжала играть. Потом её оборвали, и стало слышно, как в разваленном шкафу что-то медленно оседает.

– Серёга! Ты где там?

Маша не ответила. Она смотрела на собственные ладони. Кожа была обычной. Ни провода, ни огня. Только жар, который никак не проходил.

Дверь распахнулась.

– Какого хуя?

Отец задержался на пороге, держась за косяк. Увидел Машу под столом.

– Чего ты там? Серёга где?

Она показала в сторону шкафа.

Из-под одежды торчал рукав. Одна дверца накрывала мужчине плечо и часть головы. Пётр шагнул к нему, наступив на выпавшую книгу.

– Серёга? Ты чё, блядь, сделал?

За ним вошли остальные. Один поднял дверцу, другой стал вытаскивать Сергея. Маша подтянула с кровати сползшее одеяло и укуталась. Никто не спросил, почему она сидит на полу. Никто не заметил, что её трясёт.

Слова доносились глухо, будто через закрытую дверь.

– Да держи ты нормально.

– Живой?

– Серёг, слышишь?

Мужчина застонал. Его усадили, прислонив к стене. Он смотрел перед собой мутно и недоумённо, пытался убрать с лица чужую кофту.

– Ты шкаф мне разнёс, – говорил Пётр. – Совсем охуел? Новый покупать будешь. Ты посмотри, он в куски!

Сергей что-то пробормотал.

– Что? Громче говори.

Маша ждала вопроса. Любого. Зачем он вошёл. Почему она плачет. Что случилось до грохота.

Отец поднял обломок полки и швырнул его обратно.

Потом мужчины вывели Сергея из комнаты.

Как только проход освободился, Маша встала. Ноги плохо слушались. Она схватила одежду, сунула в рюкзак вместе с учебником Кирилла. Руки горели так, что молния казалась ледяной. Куртку удалось натянуть только со второй попытки; между лопатками тянуло, будто ткань зацепилась за что-то острое.

Из гостиной донеслось:

– Я его теперь как чинить должен?

Маша открыла входную дверь.

На площадке она бросилась к Вере и застучала кулаком. Потом ладонью. Не могла остановиться, хотя за дверью уже шли.

– Машенька, чего ты…

Она шагнула внутрь и опустилась на пол.

Вера успела закрыть дверь. Трость упала рядом с тумбочкой. Соседка с трудом присела, придерживаясь за стену.

– Девочка моя. Что случилось?

Маша вцепилась в её платье. Прижалась лицом к шее, вдохнула знакомый запах и наконец заплакала так, что стало больно в груди.

Вера чувствовала запах пива. Видела мокрое пятно на рукаве, дрожащие пальцы, школьную кофту, которая торчала из раскрытого рюкзака. Но не понимала, что произошло, и от этого ей было страшно самой.

– Тебя ударили?

Маша не ответила.

– Здесь ты со мной. Слышишь? Дверь закрыта.

Соседка не пыталась разжать её руки. Они долго сидели на полу. Вера гладила девочку по волосам, пока та не смогла дышать чуть ровнее.

В голове Маши снова и снова вспыхивал свет.

Если рассказать про Сергея, придётся объяснять шкаф. Если объяснять шкаф, нужно сказать про руки. А она сама не знала, что с ними случилось. Может, он умер. Он ведь сначала совсем не двигался. Может, сейчас придёт отец и заберёт её обратно.

Она обернулась к двери.

– Я никого не впущу, – сказала Вера.

Вечером они почти не разговаривали. Маша сидела за столом, обхватив чашку, но не пила. Несколько раз Вера начинала вопрос и останавливалась. Наконец спросила только:

– У меня ляжешь?

Девочка кивнула.

Вера постелила на диване. Помогла ей устроиться на боку: на спине было больно. Поставила рядом воду и оставила свет в коридоре.

За стеной ещё некоторое время шумели. Маша вздрагивала каждый раз, когда различала отцовский голос.

Вера не уходила далеко.

* * *

Будильник зазвонил в семь.

Маша потянулась выключить его и вскрикнула. Боль прошла от лопаток к пояснице, резкая, совершенно незнакомая. Она замерла на краю дивана, пока не смогла снова вдохнуть.

На кухне звякнула посуда.

– Проснулась, милая?

– Да. Доброе утро.

Голос был хриплым.

До ванной она дошла маленькими шагами. Над раковиной висело привычное зеркало, на полке стояла её щётка в стакане рядом с Вериной. Всё было на месте. Маша долго смотрела на себя, будто ожидала увидеть вчерашний свет в глазах или на лице.

Ничего.

Только припухшие веки и спутанные волосы.

Она почистила зубы, намочила ладони. Подержала их под струёй. Ночью жар стих, теперь пальцы просто казались чужими.

На кухне пахло яйцами и поджаренным хлебом. Вера поставила перед ней тарелку с двумя сосисками, села напротив. Под глазами у соседки залегли тени. Она почти не спала.

– Как ты?

Маша взяла вилку.

– Спина сильно болит.

– Ударилась вчера?

– О стол. Когда упала.

– Дашь посмотреть?

Маша помедлила и кивнула.

Вера обошла стол, попросила наклониться чуть вперёд. Осторожно приподняла ткань на спине и застыла.

С обеих сторон от позвоночника под кожей проступали странные выпуклости. Они начинались высоко, у лопаток, и тянулись вниз, будто там были сложены длинные суставчатые отростки. Вера ждала синяка. Припухлости. Чего угодно, чему можно было дать знакомое название.

– Что там? – спросила Маша.

Соседка не сразу услышала.

– Тётя Вера?

– Я не знаю, девочка моя.

Она опустила ткань. Руки дрожали.

Маша обернулась, пытаясь заглянуть себе за плечо.

– Там что-то страшное?

– Я не понимаю, что это. Под кожей… словно что-то сложено. Как крылья.

Последнее слово Вера произнесла почти беззвучно и сама испугалась того, что сказала.

Маша уставилась на неё.

– Крылья?

Вера села рядом.

– Расскажи мне про вчера. Пожалуйста. С самого начала.

Маша смотрела в тарелку. За окном проехала машина, скрипнули шины на снегу. Вилка упиралась в ладонь.

– Дядя Серёжа вошёл.

Дальше слова выходили медленно. Она то замолкала, то возвращалась назад, уверяя, что просила его уйти. Несколько раз сказала, что ничего не хотела, что ей нужно было к Вере, делать уроки. Про вспышку рассказала совсем тихо. Подняла глаза только тогда, когда закончила.

Вера плакала.

– Ты мне веришь?

– Верю.

– Я правда сказала ему…

– Знаю. Ты не виновата, Машенька. Ни в чём из этого.

Соседка взяла её за руку, потом остановилась, давая возможность отстраниться. Маша сама сжала её пальцы.

– Вот тварь, – выдохнула Вера, глядя в сторону двери. – Господи, как же так.

Она вспомнила, как вчера отпустила девочку переодеться. Как раскладывала покупки. Как думала, что сейчас поставит греться ужин.

– А отец? Ты ему сказала?

Маша покачала головой.

– Он пьяный был. Ругался из-за шкафа.

На стол упала вилка.

Вера посмотрела на неё и не сразу поняла, что не так. Ручка была смята там, где её держала Маша. Металл согнулся, сохранив неровные вмятины. Соседка взяла вилку, попыталась выпрямить. Не получилось.

Маша спрятала руки под стол.

– Я не хотела.

– Я знаю.

Теперь Вере приходилось следить за собственным голосом. Нельзя было показать весь страх разом. Девочка и без того смотрела на неё так, словно ждала, что её попросят уйти.

– В школу сегодня не пойдёшь.

– Учебник надо Кириллу вернуть.

– Вернём. Скажем, заболела.

Вера посмотрела на телефон в прихожей. Нужно было позвонить в школу, решить, кого звать, кому можно объяснить то, для чего у неё самой не находилось слов. Она поднялась, но Маша ухватилась за рукав.

– Ты куда?

– Здесь я. Только воды налью.

Она осталась рядом. Звонок отложила на несколько минут, потом ещё. Маша то засыпала на диване, то просыпалась от боли. Вера приносила воду, меняла подушку, смотрела на её спину и боялась увидеть новые изменения. К полудню она уже не замечала времени.

* * *

Пётр проснулся от вибрации телефона.

Аппарат лежал между подлокотником и его бедром. Он нащупал его не сразу, выругался, уронил на ковёр. Пока поднимал, звонок оборвался.

Через минуту зазвонили снова.

– Да.

– Здравствуйте, Пётр. Вас беспокоят из школы, классный руководитель Марии. Она сегодня не пришла. Заболела?

Пётр потёр лицо.

– Как не пришла?

– Её не было на занятиях. До вас с утра не могли дозвониться. Подскажите, она дома?

– Сейчас узнаю.

Он сбросил звонок.

– Маша!

В квартире было тихо. На столе засохли остатки еды. Пётр попытался вспомнить, когда легли гости, потом понял, что гостей уже нет.

– Маша!

В её комнате он остановился.

Шкаф лежал разваленный, как после переезда, во время которого передумали что-либо сохранять. Одежда была перемешана с книгами и обломками. На покрывале темнело большое пятно.

– Что за пиздец…

В памяти шевельнулся вчерашний шум. Серёга у стены. Какая-то ругань. Пётр разозлился прежде, чем сумел восстановить остальное.

Рюкзака не было. Куртки в прихожей тоже.

Он пошёл к соседке.

* * *

Стук заставил Машу выпрямиться.

Вера сразу поняла, кто пришёл. Пётр никогда не звонил спокойно. Он бил по двери ладонью, словно его уже успели обмануть и теперь прятались.

– Сиди, – сказала она Маше.

Приоткрыла дверь, оставшись в проходе.

– Чего долбишься?

– Маша где? Мне из школы звонят. Она не ходила сегодня.

– Приболела. Побудет у меня.

– Чем приболела?

– Пётр, не сейчас.

Он упёрся ладонью в дверь.

– Отойди. Моя дочь.

Вера попыталась удержать створку, но он оттолкнул её плечом и вошёл. Соседка задела тумбочку, схватилась за край.

– А ну вышел! Я тебя не приглашала!

Он уже увидел Машу на диване.

Девочка сидела, поджав ноги, в свободной домашней кофте. Лицо было белым. У стены стоял её рюкзак.

– Какого хрена мне учитель звонит? С каких пор школу прогуливаем? И что ты со шкафом сделала?

Маша втянула голову в плечи.

Вера встала между ними.

– Не ори на неё. Видишь, ей плохо.

– Чем плохо? Что она, помирает?

– А ты у Сергея спроси, что он делал у ребёнка в комнате.

Пётр нахмурился.

– Серёга у меня в гостях был.

– Он к ней приставал. Твою дочь трогал, пока ты пил за стеной.

В комнате стало слышно, как Маша судорожно вдохнула.

Пётр посмотрел на неё, затем снова на соседку.

– Ты чего несёшь?

– То, что слышишь.

– Серёга мой кент. Я его сколько лет знаю. Ты вообще головой думаешь, когда такое говоришь?

Маша опустила глаза.

Ещё утром, рассказывая Вере, она боялась именно этих слов. Теперь они прозвучали, и всё же оказалось больнее, чем она успела представить.

– Ты бы хоть её спросил, – сказала Вера. – Хоть раз послушал собственного ребёнка. Мудак ты, Пётр.

Он шагнул ближе.

– Рот закрой. Маша, вставай. Домой.

– Она останется здесь.

– Я не у тебя спрашиваю.

Он обошёл соседку и схватил Машу за руку. Девочка попыталась подняться, вскрикнула от боли в спине. Пётр потянул сильнее.

– Хватит спектакль устраивать.

Вера вцепилась в его рукав.

– Отпусти ребёнка!

Он резко повернулся и ударил её по лицу.

Звук был короткий, сухой. Вера пошатнулась, задела бедром стол. Чашка поехала к краю, но не упала.

Пётр отпустил Машину руку.

– Ещё будешь…

– Не трогай её.

Он обернулся.

Маша стояла возле дивана.

На миг ей показалось, что между лопатками разом затянули тугой узел. Она согнулась, пытаясь вдохнуть, и услышала, как лопается ткань на спине. Что-то тяжёлое раскрылось позади неё, ударило по спинке дивана. Боль была резкой, ослепляющей, но почти сразу сквозь неё пришло другое ощущение: пространство за плечами вдруг стало частью её тела.

Вокруг кистей вспыхнул жёлтый свет.

Тонкие разряды перебегали между пальцами, сходились над ладонями и гасли с тихим треском. Маша смотрела на отца. За ним Вера держалась за щёку.

Пётр отступил.

За спиной дочери поднимались два больших алых крыла. Они были неровно сложены, теснились между диваном и стеной. По нескольким перьям стекали капли крови, оставляя следы на светлой обивке.

Он открыл рот.

– Что за…

Маша подняла руку.

– Отойди от неё.

Голос дрожал. Она сама это слышала и ненавидела дрожь, потому что отец мог принять её за разрешение подойти ещё раз.

– Маша, – прошептала Вера. – Не надо.

Пётр поднял ладони перед грудью.

– Всё. Хорошо, дочка. Ты чего? Что с тобой?

Он смотрел не в лицо. На руки, на крылья, снова на руки. Маша заметила это сквозь боль. Утром Вера тоже испугалась, но потом взяла её за пальцы. Отец пятился.

– Уйди.

– Да успокойся ты…

– Уйди!

Крылья распахнулись.

Одно задело подоконник. Цветочный горшок опрокинулся, разбился об пол; тёмная земля рассыпалась по линолеуму. Другое ударило по полке, с неё посыпались катушки и коробка с пуговицами.

Пётр дёрнулся всем телом.

– Уходи, – сказала Вера. – Сейчас же.

Он отступал к прихожей, не поворачиваясь спиной. Задел обувь, выругался шёпотом. На пороге ещё раз посмотрел на Машу, словно надеялся увидеть вместо крыльев что-нибудь понятное.

Вера захлопнула дверь и повернула ключ.

Маша осталась стоять с поднятой рукой.

– Всё, – сказала соседка. – Он ушёл.

Свет вокруг пальцев стал слабее.

– Ушёл?

– Да, моя хорошая. Ушёл.

Маша попыталась опустить руку. Ноги подогнулись раньше.

Вера успела только подхватить её за плечо и смягчить падение. Они снова оказались на полу, как вчера вечером. Соседка звала её по имени, гладила холодную щёку. Девочка слабо шевельнулась, но глаза не открыла.

Крылья складывались.

Вера смотрела, не в силах отвести взгляд. Большие перья прижимались друг к другу, становились меньше, исчезали за лопатками. Несколько секунд назад они заполняли половину комнаты. Теперь под разорванной кофтой оставались только болезненные припухлости, и те постепенно сглаживались.

– Такого не бывает, – прошептала она.

Маша тихо застонала.

Вера заставила себя перестать смотреть на спину. Поправила ей голову, позвала ещё раз. Девочка приоткрыла глаза.

– Тётя Вера…

– Здесь я.

До дивана было меньше метра. Вера придвинула к себе его край, насколько смогла, помогла Маше приподняться. Та почти не держалась на ногах. Соседка поддерживала её, чувствуя, как простреливает собственную поясницу, и наконец уложила на бок.

На полу хрустнули пуговицы.

Телефон лежал возле разбитого горшка. Вера взяла его, посмотрела на кнопки. Скорую. Нужно вызвать скорую. Но что она скажет? Что у ребёнка выросли крылья? Кто приедет на такие слова и куда потом увезёт Машу?

Она не знала. От этого незнания страх становился только сильнее.

Вера положила телефон рядом, в пределах руки, и села у дивана. Маша дышала ровнее, пальцы больше не светились. Соседка укрыла её, не решаясь даже ненадолго выйти из комнаты.

За дверью было тихо.

* * *

Пётр заперся у себя.

Сел на диван, потом сразу поднялся, подошёл к окну. Во дворе женщина тянула санки, мальчик впереди пинал кусок льда. Всё двигалось как обычно. Подъехала машина, хлопнула дверь. Кто-то крикнул из окна.

Пётр достал сигарету.

Зажигалка не сработала. Он щёлкнул ещё раз, ещё. Когда огонь наконец появился, руки тряслись так, что пришлось придержать одну другой.

Перед глазами стояла Маша.

Не та, которую он водил в школу. Не та, которая молча собирала стаканы после гостей. Он видел свет вокруг её пальцев, огромные алые перья, кровь на чужом диване. Вспоминал, как она подняла на него руку и велела уйти.

Он затянулся слишком глубоко, закашлялся.

В её комнате лежал разбитый шкаф. Теперь Пётр понимал, что Сергей не мог развалить его, просто упав. От этой мысли захотелось выпить. Он посмотрел на стол, нашёл бутылку, но не сразу решился взять.

Дочь была там, за стеной.

Он прислушался и отодвинулся от неё на другой край дивана.

Сигарета догорела до фильтра. Пётр прикурил следующую.

О Сергее, который вошёл к одиннадцатилетней девочке и не вышел, когда она попросила, он так и не подумал.

Глава 5. Ключи от новой жизни

На пятнадцатый день рождения Маша принесла в больницу два пирожных.

Одно помялось в коробке, пока она ехала в автобусе. Крем прилип к прозрачной крышке, и Маша долго пыталась снять его пластмассовой ложкой, чтобы Вере досталось целое. Та наблюдала с подушки и наконец сказала:

– Оставь. Оно уже никуда от нас не денется.

Маша улыбнулась, но ложку не убрала.

Палата была на четверых. Одну женщину увели на обследование, другая спала лицом к стене, третья сидела у окна с наушником в ухе. На подоконнике стояли пакеты, бутылки с водой и маленький телевизор, который никто не включал. Через приоткрытую форточку тянуло запахом мокрой земли. Внизу, возле больничной ограды, распускались деревья.

Вере было уже около шестидесяти. Болезнь за несколько месяцев изменила её сильнее, чем все предыдущие годы. Щёки впали, кожа на руках стала тонкой. На запястье свободно болталась резинка от рукава. Очки лежали на тумбочке: читать она быстро уставала, но убрать их в футляр не разрешала.

Маша поставила коробку на столик.

– Тебе с какой стороны отрезать?

– С любой. Только немного.

Раньше Вера сама выбирала ей лучший кусок, пододвигала тарелку, говорила, что худющая стала. Теперь Маша следила, сколько та съела, поправляла подушку, приносила чистые вещи. Всё время хотелось спросить, что ещё сделать. Если бы нашлось достаточно дел, можно было бы не думать о том, как мало от них меняется.

– С днём рождения, моя хорошая.

Маша наклонилась к ней. Вера обняла её одной рукой, другой придерживая одеяло.

– Пятнадцать уже, – сказала она. – Когда успела-то?

– Сама не знаю.

– Пирожное своё ешь. Не карауль меня.

Маша села рядом с кроватью. Подержала вилку, потом положила обратно.

– Я завтра ещё приду.

– Знаю.

– После занятий сразу.

Вера посмотрела на неё внимательно, как смотрела когда-то в дверях после первого сентября. Маша отвернулась к окну.

Здесь она почти не плакала. Плакать начинала на лестнице, уже выйдя из отделения, или дома, когда ставила на плиту маленькую кастрюлю и по привычке доставала две тарелки.

* * *

После той зимы она так и осталась у Веры.

Сначала на несколько дней, потом на неделю. Потом её вещи перестали помещаться на одной полке. У дивана появились учебники, на подоконнике карандаши в старой кружке, в прихожей вторые тапочки. Вера освобождала место молча, без торжественных разговоров. Разбирая полку с тканями, сказала:

– Стол тебе к окну переставим. Там светлее.

Маша поняла, что возвращаться ночевать к отцу больше не нужно.

Пётр не возражал. Через несколько дней после случившегося он встретил её на площадке, посмотрел на руки, на плечи, будто проверял, всё ли спрятано.

– Смотри, никому этого не показывай.

Маша молчала.

– Слышала? Ни в школе, нигде. Мне ещё проблем с тобой не хватало.

Она кивнула и потянулась к Вериной двери.

– Уродка, – сказал он ей вслед.

Тихо. Почти себе под нос.

Маша услышала.

Позже она ещё не раз вспоминала, что он мог выбрать любое другое слово. Спросить, больно ли ей. Поинтересоваться, как она спала. Даже просто назвать по имени. Но сказал именно это.

За оставшимися вещами она пришла, когда Пётр был на работе. Вера ждала у открытой двери напротив, чтобы Маша могла позвать, если понадобится помощь.

Разбитый шкаф уже вынесли. В комнате стало непривычно просторно, на стене светлел прямоугольник незапылённых обоев. Маша сложила одежду в пакеты, забрала зайца, тетради и коробочку с мелочами. Проверяя нижние ящики комода, нашла старый футляр.

Он лежал под стопкой чужих бумаг. Тёмный, потёртый по углам, с маленькой тугой застёжкой.

Внутри была птица.

Золотистое тело, красные крылья, тонкая веточка с тёмными ягодами. Маша подняла заколку за длинное основание. На ткани под ней остался след, словно птица пролежала здесь так долго, что успела сделать себе гнездо.

Под крышкой обнаружился сложенный листок.

«Моей маленькой Сойке. Пусть ты всегда летишь туда, куда хочет твоё сердце. Мама».

Возле подписи было нарисовано сердечко, немного кривое.

Маша перечитала записку. Потом ещё раз, медленнее. Ей вдруг стало важно не пропустить ни одной буквы, даже наклон, с которым мама написала последнюю строчку.

Мама ждала её.

Не просто знала, что родится ребёнок. Выбрала подарок, придумала обращение, представляла её взрослой настолько, чтобы носить заколку. У Маши не было ни одного воспоминания о Настасье, но эти несколько строк были написаны именно для неё.

Она прижала листок к груди и села на пол возле комода.

Из соседней квартиры донёсся Верин голос:

– Машенька, ты там как?

– Сейчас.

Она осторожно сложила бумагу по старым сгибам. Футляр спрятала в рюкзак, отдельно от остальных вещей. Отец про него давно забыл.

* * *

Четыре года у Веры оказались лучшими в её жизни.

Это не означало, что всё стало легко. В школе по-прежнему могли пройтись по её одежде, спрятать пенал, бросить в спину дурацкую рифму. «Машка-какашка» пережила начальные классы вместе с теми, кому нравилось её повторять. Иногда Маша возвращалась домой стиснув зубы, с горячими ладонями в карманах. Слишком хорошо помнила, что случилось со шкафом.

Но теперь было куда вернуться.

Вера спрашивала, как прошёл день, и действительно ждала ответа. Могла поругаться из-за посуды, а через пять минут попросить передать нитки. После ссоры не приходилось гадать, можно ли выйти из комнаты. Маша постепенно перестала вздрагивать от каждого громко поставленного предмета.

Отец жил напротив. Они встречались у почтовых ящиков, на лестнице, возле магазина. Иногда здоровались. Иногда просто расходились, и расстояние между дверями их квартир казалось длиннее любой улицы.

Бывали дни, когда Маше не хватало папы.

Того, которого она всё ещё могла вообразить: он встретил бы её после выступления, спросил, почему расстроена, сходил бы с ней к морю. Представлять было стыдно. Настоящий Пётр находился в нескольких шагах, и Маша всё чаще ждала, пока он пройдёт, прежде чем открыть дверь.

Из секции она ушла почти сразу после пробуждения силы.

На последней тренировке удержала партнёра слишком легко. Мальчик пытался вырваться, тренер дал команду остановиться, а Маша испугалась собственной руки: ей стоило лишь чуть сильнее сжать пальцы, и она могла причинить боль. Она отпустила его и до конца занятия почти не двигалась.

Больше проверять не хотелось.

Тренер выслушал её сбивчивое объяснение, спросил, точно ли решила. Маша сказала, что да. Он помолчал, потом велел хотя бы не бросать разминку и приходить, если понадобится поговорить.

В соседнем зале всё так же стояло пианино.

На вокал её отвела Вера.

– Попробуем, – сказала она. – Не понравится, уйдёшь. Ничего страшного.

Эта возможность удивила Машу едва ли не больше самого занятия.

Поначалу она пела тихо. Педагог просила не прятать голос, расправить плечи, вдохнуть спокойнее. Оказалось, Маша хорошо слышит мелодию и быстро запоминает. Через несколько недель ей уже хотелось приходить раньше остальных, чтобы ещё немного позаниматься у инструмента.

Маша допевала у раковины, когда заметила Веру в кухонной двери. Та дослушала до конца.

– Настасья тоже всё время напевала, – сказала она. – За делом особенно. Посуду моет, а сама поёт. Иногда даже не замечала.

– У неё красивый голос был?

– Тёплый. Ты бы узнала.

Маша отвернулась к раковине. В тот вечер она спела ещё раз, уже целиком.

* * *

Силу пришлось изучать отдельно от всего остального.

В лес за гаражами Маша уходила одна. Выбирала места подальше от тропинок, прислушивалась, нет ли собак или чужих голосов. Первое время боялась даже снять куртку.

На спине теперь оставался бледно-алый узор. В зеркале он напоминал тонкую татуировку: несколько линий у лопаток, спускающихся вниз и сходящихся в очертания сложенных крыльев. Маша рассматривала их через второе зеркало, которое держала за плечом, и никак не могла привыкнуть к тому, что это её кожа.

Крылья больше не появлялись только от испуга. Понемногу она научилась чувствовать их прежде, чем они раскрывались: странное давление между лопатками, движение мышц, которым она не знала названия. Иногда ничего не получалось. Иногда крылья вырывались слишком резко, цепляли ветки, сыпали ей на голову хвою.

Летать было ещё труднее.

Она представляла, что нужно просто взмахнуть. На деле первый удачный отрыв от земли закончился падением в кусты. Маша долго выбирала из волос сухие листья, потом села на поваленный ствол и неожиданно рассмеялась. Оказалось, крылья можно иметь и всё равно выглядеть ужасно глупо.

Через несколько месяцев ей удавалось подниматься на пару метров. Ненадолго. Она зависала, судорожно искала равновесие, затем опускалась тяжело, с разбега, выставив руки. После дождя перья намокали. Маша стояла на просеке, расправив их навстречу ветру, и ждала, пока высохнут.

В такие минуты вспоминалась записка.

Сойка.

Мама не могла знать, что когда-нибудь эти слова окажутся почти буквальными. Или могла? Маша понимала, что придумывает, но всё равно возвращалась к этой мысли. Ей хотелось, чтобы хотя бы один человек ждал её именно такой ещё до рождения.

С плазмой она была осторожнее. Ставила на старые пни пустые жестяные банки и отходила подальше. Жёлтый импульс то не появлялся вовсе, то срывался слишком сильным. Одна банка исчезла в траве так быстро, что найти её удалось только по блеску смятого металла.

Проверяя силу на сухом стволе, Маша ударила кулаком чуть резче, чем собиралась.

Рука прошла насквозь.

Она замерла по другую сторону дерева, среди летящей трухи, и долго не могла заставить себя вытащить кулак. Кожа почти не пострадала. На земле лежали щепки величиной с её ладонь.

Больше так она не пробовала.

Вера знала о лесных прогулках и каждый раз просила быть осторожной. Никому другому Маша не рассказывала. Даже Кириллу.

Он переехал с родителями в другой район. Они купили квартиру побольше и перевели его в новую школу. В первый день без него Маша машинально положила пенал на свою половину парты, оставив рядом место, хотя теперь там сидел совсем другой человек.

Кирилл приезжал, когда мог. Они гуляли, заходили к Вере на чай. Он рассказывал про бассейн, учителей, новые улицы возле дома. Маша слушала и старалась не злиться на то, что у него появилась жизнь, в которой её почти не было.

На тринадцатилетие Вера подарила ей простой телефон.

– Только на уроках не звони, – предупредила она. – И мне отвечай, когда из леса идёшь.

Маша весь вечер изучала меню. Первый номер, после Вериного, записала под именем Кирилл. Он перезвонил почти сразу.

– Ну наконец-то. Теперь тебя хотя бы найти можно.

– А раньше я где была?

– Ты? Вечно где-то, где нет телефона.

Она лежала на диване, улыбалась в подушку и слушала, как он рассказывает про день. Разговоры стали длиннее. Иногда они просто молчали, каждый занимаясь своим, пока один не вспоминал что-нибудь ещё.

Когда Вере стало труднее работать, Маша села за машинку.

Сначала подшивала простые вещи под её присмотром. Потом сама принимала заказ, записывала размер, уточняла, к какому числу нужно закончить. Пару раз испортила шов и распарывала его до позднего вечера. Вера ворчала, что глаза сломает, и подвигала лампу ближе.

Маша не считала это платой за заботу. Просто теперь могла помочь.

Из магазина они тоже чаще ходили вместе. В один из таких дней у ларька стоял Пётр.

Он протянул руку проходившей женщине. Та порылась в сумке, положила ему несколько монет и поспешила дальше. Пётр что-то сказал вслед, затем пересчитал деньги.

Маша остановилась.

Куртка на нём была расстёгнута. Волосы прилипли ко лбу, у рта темнела неровная щетина. Он наклонился к ладони, щурясь, словно монеты были слишком мелкими, чтобы их различить.

– Не смотри, – сказала Вера. – Сам себя до этого довёл.

Маша пошла дальше. Пакет тянул руку.

Она знала, что Вера права. От этого отца не становилось меньше жалко.

* * *

В больнице Вера перестала говорить о возвращении домой не сразу.

Сначала просила полить цветы, найти квитанцию, напомнить клиентке, что брюки можно забрать. Потом всё чаще уточняла, где лежат документы. Рассказала о завещании. Квартира, машинка, вещи, небольшие сбережения на счёте должны были остаться Маше.

– Не начинай, – сказала девочка, когда услышала это впервые.

– А кому мне оставлять?

– Ты сама вернёшься.

Вера не стала спорить. Попросила подать воду.

После пятнадцатилетия Маша приходила почти каждый день. Делала уроки на стуле у кровати. Читала вслух, когда соседки по палате не возражали. Иногда Вера засыпала на середине страницы, а Маша продолжала читать ещё немного, чтобы та не почувствовала, что за ней следят.

В один из последних визитов Маша принесла в палату блузку из незаконченных заказов. Они долго обсуждали её воротник. Вера объясняла, где нужно убрать ткань, и раздражалась, что Маша не понимает.

По дороге домой девочка улыбалась. Если тётя Вера сердится из-за шва, значит, всё ещё может стать как раньше.

Через несколько дней её не стало.

В больницу Маша приехала с пакетом чистого белья. Потом сидела в коридоре, держа этот пакет на коленях. В нём было полотенце, домашняя кофта и очки в новом футляре, который она купила, потому что старый перестал закрываться.

К ней обращались, о чём-то спрашивали. Она отвечала. Позже не могла вспомнить ни одного вопроса.

Самым невозможным оказалось вернуться в квартиру.

На столе лежал недошитый заказ. В чашке у машинки стояли ножницы и карандаш. Маша сняла обувь, сделала шаг на кухню и уже приготовилась сказать, что пришла.

Сказать было некому.

С похоронами помогли знакомые Веры и родители Кирилла. Сам он всё время был рядом, но не лез с разговорами. Подавал воду, забирал тяжёлые пакеты, ждал, когда она сможет пойти дальше. Маша помнила его ладонь на своём локте и сырую землю, налипшую на подошвы.

Отец тоже пришёл. Стоял в стороне, неловко теребил шапку. Они почти не разговаривали.

Вечером Маша села у швейной машинки и погладила потёртый край стола. Здесь Вера ставила локоть. Здесь оставалась маленькая царапина от ножниц. Девочка провела по ней ногтем, как будто так можно было задержать хоть что-нибудь.

* * *

До конца учебного года она дотянула упрямством.

Восьмой класс Маша прошла экстерном, а теперь заканчивала девятый. Когда согласовывали ускоренное обучение, Вера ещё могла ходить с ней в школу. Потом помогала проверять, всё ли собрано к занятиям, слушала пересказ параграфов. Поэтому бросить сейчас означало бы оставить незаконченным и то, над чем они работали вместе.

Маша сдала экзамены. Получила аттестат, убрала в папку и не сразу поняла, что больше не должна идти в школу № 32.

Поступать решила в художественный колледж в центральной части Светлогорска. Ей нравилось рисовать одежду, подбирать ткани, придумывать, как из неудобной вещи сделать такую, которую захочется носить. На вступительные испытания она привезла папку работ. Среди рисунков был портрет Веры за машинкой.

Когда появились списки зачисленных, Маша трижды нашла свою фамилию, прежде чем поверила.

Потом позвонила Кириллу.

– Взяли.

– Я же говорил!

– Ты всем так говоришь.

– Нет. Тебе.

Он помог найти квартиру недалеко от колледжа. Объявления они смотрели вместе, договариваться с хозяйкой помогала его мама. Маша заранее подсчитала расходы: комната в старом районе оставалась за ней, но каждый день тратить часы на дорогу не хотелось. Наследственные документы ещё требовали времени. Первые месяцы нужно было прожить бережно, на то, что удалось отложить с заказов и с Вериной помощью.

В маленькой мастерской неподалёку от нового дома ей предложили подработку после занятий. Маша показала несколько своих швов и услышала знакомое:

– Аккуратно. Кто учил?

Она ответила не сразу.

– Тётя Вера.

* * *

В день отъезда чемодан никак не хотел закрываться.

Маша села на крышку, потянула молнию, остановилась, чтобы не сломать. Пришлось вынуть одну толстовку. Вещей оказалось немного, но почти у каждой была история, из-за которой оставить её казалось неправильным.

Футляр с заколкой она положила в сумку. Туда же документы, телефон и маленькую фотографию Веры.

В прихожем зеркале отражалась светловолосая девушка с короткой волнистой стрижкой. За последние годы лицо стало тоньше, но привычка настороженно поднимать глаза никуда не исчезла. На ней были широкие джинсы, светлая майка с маленькой бабочкой и выцветшая тёмная толстовка. На плече висела небольшая чёрная сумка. Маша поправила цепочку на шее и отвернулась от зеркала.

Квартира осталась чистой. Машинка была накрыта, цветы политы. За ними обещала присмотреть знакомая Веры из соседнего подъезда.

Маша прошлась по комнатам ещё раз. Коснулась спинки кухонного стула.

– Я поехала, – сказала она тихо.

На площадке долго поворачивала ключ, хотя замок уже закрылся.

Позади скрипнула дверь.

Пётр вышел в коридор и остановился, увидев чемодан.

– Привет, – сказала Маша.

– Привет, дочка.

Она положила ключи в карман.

– Уезжаешь?

– Да. Поступила. В центре квартиру сняла, буду там жить.

Он кивнул, посмотрел на чемодан, снова на неё.

– Молодец.

Маша ждала продолжения. Не дождалась.

– Как ты, пап?

Слово оказалось непривычным. Она произнесла его и почувствовала, как защипало глаза.

– Да пойдёт. На калым вот позвали. Подзаработаю.

Он провёл ладонью по щеке. Пальцы были жёлтые от табака. На куртке не хватало пуговицы, воротник залоснился. Маша вдруг вспомнила, как он нёс её маленькую через лужу. Самого дня почти не помнила, только высоту над землёй и ладонь под коленями.

– Ты береги себя, ладно?

– Да ты чего. Я как кот, у меня девять жизней.

Пётр попытался улыбнуться.

– Знаю, – ответила Маша.

Она смотрела на него и понимала, что сейчас снова начинает ждать. Вот он скажет, что всё изменит. Что бросит пить. Что хочет увидеть, где она будет учиться. В пятнадцать лет ждать этого было так же легко, как в три ждать подарка.