Czytaj książkę: «Квартал 7-Б»

Глава 1. Отходы — в доходы

Гарт просыпается не от звука, а за полсекунды до него — тем древним, ещё дочеловеческим запасом слуха, который умеет отличать звук будущего от звука настоящего и поднимать тело чуть раньше, чем разум успевает понять зачем, — и потому уже знает, безошибочно, не открыв глаз, что где-то в темноте контейнера сейчас треснет фарфор о бетон: короткий, стеклянный вскрик, за которым обязательно последует пауза, слишком длинная для случайности.

Пако срывается с полки бесшумно — заводной механизм у него в основании крыльев истёрся настолько, что движение выходит не полётом, а падением, изящно замедленным привычкой, — и бросается клювом на блик, скользнувший по боку чайника: третий день голем путает отражения со светлячками, и никто ещё не придумал, как объяснить существу, слепленному из дырокола и упрямства, разницу между насекомым и оптическим обманом, потому что для Пако, вероятно, этой разницы попросту не существует, как не существует разницы между сном и явью для того, кто никогда не спал.

Мастерская-контейнер в семь утра пахнет так, как пахнет всё в этом квартале одновременно: металлом, вчерашним концентратом и — необъяснимо, вопреки трём безоблачным дням подряд — сыростью, тем особым запахом, каким сыреет лей-обшивка изнутри, когда перепад ночной и дневной температуры проходит сквозь металл, будто через кожу, и оставляет на ней невидимую испарину. Гарт тянется здоровой левой рукой не за тряпкой, а за отвёрткой, и это не решение, это условный рефлекс, вбитый годами в самый костный мозг: сначала чинишь, потом убираешь, потому что мир, в котором ты живёшь, не прощает обратного порядка действий.

Правая рука — протез — заедает в локтевом сочленении с тем особым, скребущим звуком, каким говорит металл, вынужденный тереться о металл без смазки: штифт вылетел ночью, пока Гарт спал беззащитным сном человека, которому нечего терять кроме сна, и теперь сустав жалуется на каждый сгиб, как дверь, которую забыли смазать перед долгой зимой. Он находит штифт под топчаном — тот закатился к банке со светоцветом, тускло, почти извиняюще мигающим на пределе заряда, — и вбивает его обратно молотком-отвёрткой, инструментом о двух головах, который выточил сам три года назад из обломка станины, не подозревая тогда, что три года спустя этот же инструмент понадобится ему для вещей, которые сейчас невозможно даже вообразить.

Рука когда-то принадлежала солдату — Марцен снял её с тела в разбомблённом квартале и продал за бесценок, не спрашивая ни имени, ни звания, ни того, простит ли его хоть кто-нибудь на том свете за подобную бухгалтерию, — и по ночам, время от времени, металл под кожей культи начинает ныть с той тупой, необъяснимой настойчивостью, с какой, по слухам, ноют ампутированные пальцы, будто тело помнит не своего, а чужого хозяина, будто боль эта не принадлежит Гарту, а просто временно проживает в его теле, как жилец, не заплативший за комнату. Гарт гонит эту мысль так, как гонят муху в жаркий полдень: отмахнулся, забыл, живём дальше, — потому что позволить себе задуматься об этом всерьёз означало бы впустить в свою жизнь ещё одного призрака, а призраков в его контейнере и без того хватает.

***

Гарт разжимает левую ладонь тем движением, что давно перестало быть жестом проверки и стало ритуалом, сравнимым разве что с крестным знамением бедняка: с тыльной стороны кожа как кожа, ничего не разглядишь, гладкая, тёмная от въевшейся металлической пыли, — а правая рука для подобной проверки вообще не годится, металл индикаторов не держит, синий свет попросту тонет в сплаве, как тонет спичка в проруби. Здесь же, у самого основания большого пальца, там, где кожа тоньше и ближе к кости, под ней медленно, будто нехотя, проступает контур — синий, тонкий, похожий на татуировку, сделанную не чернилами, а самим светом. Баланс: 0. Мана заблокирована — сухая формулировка, за которой скрывается вся архитектура его нынешней жизни. Чуть ниже, мельче, но отчётливее раздражающая, чем сам ноль, потому что ноль хотя бы честен, — цифра задолженности: восемь монет, растущих медленно, но с той неотвратимостью, с какой растёт всё, что тебе не принадлежит, но что придётся однажды оплатить.

Он проверяет ладонь не потому, что надеется на чудо, а потому, что не проверить страшнее: цифра, которую не видишь, разрастается в голове быстрее, чем растёт настоящая, обрастает воображаемыми нулями, как рана обрастает воспалением, если её вовремя не промыть. Рядом с нулём, будто издеваясь над самой природой долга, проступает рекламная руна — мельче основных цифр, но настойчивая, вкрадчивая, как сосед, который стучит в дверь, прекрасно зная, что дома никого нет, и стучать можно долго: «Пополните счёт сегодня и получите пять монет в подарок!» Лей-Телеком умеет улыбаться даже тем, кому нечем платить, — в особенности им, потому что улыбка компании ничего не стоит, а вот стоит она достоинства тому, кто вынужден видеть её каждое утро, прежде чем успевает открыть глаза до конца.