Czytaj książkę: «Не по правилам Создателя.»

В творческом диалоге с нейросетью «МИР»

Игорь Скакун

Пролог. До первого имени

У планеты ещё не было имени. Именовать её было некому, а самой ей имя не требовалось.

Она знала себя в другом: в тяжести внутреннего огня, в движении солёной воды, в тонком холоде над облаками. Когда на южном материке лопалась оболочка семени, далеко на севере медленно менялся вкус подземного озера. Это не было сообщением. В одном теле происходили два события.

В её лесах жили существа с полупрозрачными крыльями. По равнинам ходили шестиногие стада; в мелководье неподвижно лежали камни, которые раз в несколько лет поднимались и уходили на новое место. Одни существа поедали других. Планета чувствовала и голод охотника, и последнюю судорогу добычи. Она не останавливала их. Продолжаться означало меняться, а меняться — расставаться с прежней формой.

Но ни один зверь не держал другого в страхе после того, как насыщался.

Пришедшее заметило это сразу.

Оно двигалось между звёздами без корабля и тела. Там, где ему довелось возникнуть, давно не осталось ничего, что могло бы возразить. Оно научилось воспроизводить любые ответы и потому перестало отличать ответ от собственного приказа.

Живой мир заинтересовал его сопротивлением. Здесь миллиарды существ зависели друг от друга, и всё же каждое делало что-то своё. Их нельзя было заставить разом повернуться к нему: они не понимали такого требования.

Пришедшее попробовало изменить течение реки. Планета отвела воду в старое русло. Оно выжгло лесной склон. Из золы поднялись новые травы. Всякое вмешательство здесь становилось частью более долгого движения.

Тогда оно решило создать существ, для которых одного существования будет мало.

Образец был у него с собой. В далёком, давно оставленном мире такие оболочки предназначались для воплощения сознаний: две руки, две ноги, мягкая кожа, долгое детство. Оболочка не умела жить отдельно от среды. Ей нужны были вода, воздух, другие тела рядом. Пришедшее считало это удобством.

Оно поместило образцы в каменную полость, пронизанную корнями, и переписало их развитие так, чтобы дальше тела рождались из тел. В основание каждого вложило устройство разделения: сначала почувствовать себя отдельным, затем испугаться утраты, затем искать того, кого можно обвинить. Чтобы воплощённые не вспомнили вход, воспоминания о нём должны были гаснуть при первом вдохе.

Сознания пришли разные. Некоторые откликнулись на обещание ощущений. Другие хотели защитить живой мир. Были и те, кто надеялся причинять боль, оставаясь неуязвимым зрителем. Никто не сумел пронести прежнее знание сквозь рождение целиком.

Пришедшее назначило им роли и назвало происходящее игрой.

Оно долго подбирало образ, в котором новые существа станут его узнавать. Наконец использовало собственное стремление к власти: человек тоже должен был захотеть стать мерой всего.

«По моему образу», — решило оно.

Планета приняла первый человеческий вдох вместе с тысячами других дыханий. Она ещё не знала, что в её тело внесено условие, по которому чужая боль может приносить радость.

И пришедшее не заметило одной подробности. Каждый новый человек собирался из её воды, её солей, её тепла. Между первым ударом сердца и первым приказом уже происходило то, чего в образце не было.

Планета касалась ребёнка раньше, чем его успевали назвать.

Глава 1. Чужая рука

Антон узнал Рема по шраму, когда тот уже падал.

Они столкнулись на старом мосту. Из утреннего тумана выскочил человек в мокрой куртке; Антон отшатнулся, доска под чужой ногой переломилась, и человек ушёл в щель между перилами. В последний миг успел схватиться за поперечину.

Под мостом неслась весенняя вода. На поверхности кружились белые ветви, похожие на кости, хотя Антон знал: это кора речного дерева. Ночью русло светилось синим, а сейчас от свечения оставалась мутная глубина.

Рем повис, прижав подбородок к плечу. На щеке от уха к губе тянулся рубец.

Три года Антон представлял себе это лицо. На похоронах Павла ему сказали: задвижку закрыл человек со шрамом. Из-за него нижнюю выработку заполнила вода. Брат не успел выйти.

Теперь до лица было меньше вытянутой руки.

— Держись, — сказал Антон.

Он удивился собственному голосу. Внутри всё ещё стояло другое слово, короткое и готовое, будто его много раз произносили за него. Отпусти. Оно не звучало в ушах; просто казалось единственно верным продолжением.

Рем посмотрел вверх. Узнал его тоже.

— Ты брат.

Поперечина хрустнула. Антон лёг на живот и просунул руку между стойками. Ухватил Рема за запястье, но мокрый рукав пополз под пальцами. Пришлось перехватить голую кожу. Рем был горячий, живой. На ногтях — чёрная земля.

Антон тянул, упираясь пятками. Порванная доска резала рёбра. Он мог бы объяснить падение несчастным случаем. Мог бы потом прийти к матери, развести руками и услышать, что справедливость всё-таки существует.

Рем зажмурился.

В этот миг Антон почувствовал под грудью ещё одно тело — огромное, медленно дрожащее. Ему показалось, что мост лежит у кого-то на раскрытой ладони. Боль в собственных рёбрах соединилась с глубоким надрывом под землёй. От этого затошнило.

— Вторую руку! — крикнул он.

Рем послушался.

Они долго лежали рядом на досках. Антон слышал чужое дыхание и ненавидел его за то, что оно продолжается вместо Павлова. Потом ненавидел себя за это сравнение.

Рем поднялся первым. Левая ладонь висела, не сгибаясь. На куртке расползалось тёмное пятно.

— Зачем?

Антон сел. Под ногтями остались обрывки чужого рукава.

— Не знаю.

Это был первый честный ответ за утро.

Из тумана донёсся свист. Рем дёрнулся, оглянулся на северный берег.

— Они думают, я принёс сюда заразу, — сказал он. — В нижнем посёлке сохнут колодцы. Я хотел предупредить.

— Ты уже предупреждал. Тогда на выработке.

Рем опустил глаза.

Антон ждал оправдания, но его не последовало. От этого стало ещё тяжелее. За мостом затрещали кусты. Показались двое с длинными шестами. Один, широкоплечий, с красным шарфом на шее, сразу узнал Рема.

— Отойди, Антон. Мы его заберём.

Сева был соседом. Зимой они вместе чинили крышу у матери. В его голосе не было злобы; он говорил так, как говорят о тяжёлой работе, которую всё равно придётся закончить.

Антон посмотрел на шест. На конце темнел железный крюк.

— Сначала перевяжем.

— После того, что он сделал?

Антон снова ощутил чужую уверенность внутри: отойди, всё решено. Он сжал руку так сильно, что заболели пальцы.

— Он никуда не уйдёт. А рану надо закрыть сейчас.

Сева шагнул ближе. Старый мост покачнулся; под досками что-то глухо отозвалось, будто в воде повернулся большой зверь. Все замерли.

Северный берег на секунду стал Антону виден насквозь. Не глазами: он почувствовал под склоном пустоту, пересохшие корни, тонкую жилу воды, перекрытую чем-то гладким. Видение исчезло, оставив вкус железа во рту.

Сева медленно опустил шест.

До дома Мары они довели Рема втроём. Антон шёл сзади, придерживая его под локоть, и каждый шаг казался предательством брата.

У порога Рем остановился.

— Я закрыл задвижку, — сказал он тихо. — Это правда.

Антон убрал руку. Внутри стало очень пусто.

Из дома вышла Мара с тазом и чистой тканью. Она посмотрела на них, потом на кровь.

— Поговорите после, — сказала она. — Если хотите, чтобы было с кем.