Czytaj książkę: «Архив чужих чувств»

Все персонажи, организации, события и технологии в этой книге вымышлены. Совпадения с реальностью случайны.

1. Клавиша под ладонью

Сава вытряхнул из рукава латунную птицу. Она стукнулась о стол, раскрыла клюв и осталась лежать на спине.

— По-прежнему носишь работу в одежде, — сказал Мирон.

Первое, что он сказал Саве за шесть лет, оказалось почти прежней шуткой. Сава приготовился ответить, но Мирон уже отодвинул птицу от края. Длинные пальцы, белая черта старого шрама на костяшке. Сава помнил эту руку лучше, чем собственный вчерашний ужин.

— Это здешняя. В холле не работал звонок.

— И ты не смог войти, пока не разобрал?

— Войти смог. Сидеть не смог.

Мирон коротко усмехнулся. Потом опять стал человеком, с которым Саву разделяли шесть лет и прямоугольный стол архивной комнаты.

Комната была небольшой. Два кресла смотрели чуть в разные стороны, словно их развернули после неудачного разговора. У каждого правого подлокотника лежала широкая охристая клавиша. Между креслами, в неглубокой выемке стола, помещалась молочно-янтарная пластина. Сейчас она не светилась. За матовым стеклом коридора проплывали размытые силуэты; сюда не проникало ни единого слова.

Сава снял красные круглые очки, протёр их краем рубашки. В зеркальной полосе шкафа блеснула его выбритая голова. Ему было сорок восемь, но рядом с Мироном он неприятно почувствовал себя тем тридцатилетним толстяком, который вечно первым предлагал: сейчас всё устроим.

Мирон постарел иначе. Сухое лицо вытянулось, седые волосы касались воротника, и он по-прежнему убирал их за уши двумя пальцами. Под глазами появились глубокие складки. Сава не знал, какие из них вправе отнести на свой счёт, и злился на саму привычку так считать.

В пятницу Мирон прислал первое за долгие годы сообщение: короткую просьбу исправить старую бумагу. Сава предложил встретиться в архиве Таля. Ему казалось, что слова они уже истратили, а сохранённые впечатления позволят наконец договорить. Мирон согласился при условии, что после приёма они останутся и поговорят. Оба сохранили переписку, словно боялись, что другой потом иначе вспомнит даже эту договорённость.

Архивист Нина Эрт принесла две серебристые дуги.

— Кто-нибудь раньше принимал чужую запись?

— Я, — сказал Сава. — Учебную. При настройке хранения.

— Я только сдавал, — сказал Мирон.

Нина положила дуги на чистые салфетки. Они охватывали затылок; две овальные площадки должны были лечь у висков. Никаких шлемов, ни одной иглы. От этого процедура выглядела почти домашней, что тревожило Саву сильнее медицинской строгости.

— Обсудим, что именно вы разрешаете. Здесь два шестиминутных фрагмента, записанных в один день, шесть лет назад. Оба получены регистраторами в момент события. Выбрать воспоминание из головы мы не можем. То, что тогда не записалось, сейчас не появится.

— Знаю, — сказал Сава.

Нина взглянула на Мирона и продолжила:

— Шесть минут записи сжимаются до семидесяти двух секунд приёма. Мы передаём рисунок напряжения, облегчения, телесного ожидания, направление внимания. Ни слов, ни изображения, ни ваших мыслей другой человек не получит. Он будет искать объяснения в собственной памяти. Иногда очень убедительные. Убедительность ничего не подтверждает.

На столе она открыла две полосы записи. В Савиной несколько коротких участков были белыми; Миронова почти целиком сохраняла цвет.

— Белое — утраченный канал. Его не достраивают. Переключение может ощущаться как пустота. Интенсивность ограничена, но неприятно всё равно бывает. Одна принятая запись в день. Если остановитесь раньше, остаток сегодня не дослушаете.

Мирон положил ладонь на клавишу.

— Нажать?

— Да. Сейчас попробуйте.

Под его ладонью щёлкнуло.

— Поток прекращается сразу. Ощущения могут некоторое время оставаться, как после обычного волнения. Если нужно, посидим. Остановить может и владелец записи, и я. Продолжение — только с новым согласием. В любой момент можно отказаться от всей процедуры. Объяснение не требуется.

— А если он остановит мою запись? — спросил Сава.

— Значит, она остановится.

В ответе не было ни строгости, ни утешения. Сава кивнул слишком быстро.

Архивист дала им прочитать названия фрагментов. «Коридор у распределителя». «После закрытия двери». Названия они когда-то придумали сами, в разные дни, уже после ссоры. До сих пор Сава считал Мироново название упрёком, предназначенным лично ему, хотя никто не обещал, что он когда-нибудь его увидит.

В тот год городской архив собирал впечатления мастеров перед открытием новых работ. Они с Мироном готовили запуск ветровой машины: воздух шёл через деревянные язычки, железные чашки и тонкие мембраны, каждый посетитель мог изменить звук поворотом рукоятки. Регистраторы выдали на неделю. Сава забыл снять свой, когда его вызвали к распределителю. Мирон оставил свой на голове, когда узнал, что мастерскую закрыли окончательно. Позднее оба согласились сохранить короткий личный фрагмент. Общего первого звучания в архиве не оказалось.

— Вы хотите что-то сказать до начала? — спросила Нина.

Сава посмотрел на Мирона.

— Я хочу понять, почему ты даже не ответил. Я предлагал помещение. Деньги на перевозку. Ты исчез, будто всё, что было до этого, тоже стало неправильным.

— А я хочу, чтобы ты наконец назвал то, что сделал.

— Я уже называл.

— Нет. Ты объяснял, почему тебе пришлось.

Птица на столе издала слабый хрип. Сава, сам не замечая, придерживал пальцем её пружину.

Нина подождала, пока он убрал руку.

— Запись не даст вам готового ответа на эти вопросы. Мы можем её воспроизвести.

— Для этого и пришли, — сказал Сава.

Мирон не ответил сразу. Его взгляд упал на птицу.

— У неё хвост зажат.

— Я видел. Там втулка.

— Не втулка. Перо согнуто внутрь.

Сава перевернул птицу. Мирон протянул ладонь, но не взял её, пока Сава не подал. Ногтем отогнул узкую пластинку, чуть повернул хвост и выпустил пружину. Птица свистнула двумя чистыми нотами, затем чихнула.

Они рассмеялись одновременно. Смех оказался неожиданно громким в тихой комнате, и Нина тоже улыбнулась, не спрашивая, что смешного. Сава помнил: третий звук всегда портил торжественность, ради него они и любили такие механизмы.

— Теперь годится, — сказал Мирон.

— Для звонка?

— Для объявления чрезвычайно важных гостей.

Он поставил птицу на лапки. Сава впервые за утро почувствовал не страх и не досаду, а голод: хотелось после сеанса куда-нибудь пойти, заказать что-нибудь горячее, спорить о втулке ещё час.

— Я разрешаю этот фрагмент, — сказал Мирон, глядя на экран с шестиминутной полосой. — Один раз, сегодня, Саве Рудину.

Сава повторил разрешение для своей записи. Каждый отдельно подтвердил, что согласен принять другую.

Нина повернула его кресло ещё немного к окну.

— Первым вы. Не пытайтесь удержать всё. Если появится собственная картинка, помните: это ваша картинка.

Овальные площадки были прохладными. Сава положил ладонь рядом с охристой клавишей и вдруг подумал, что ещё минуту назад они вполне могли бы уйти вместе, не включая ничего.