Czytaj książkę: «Герои нашей юности»

Name: Герои нашей юности
ISBN: 978-5-00246-452-4

Czcionka:

50-летию создания литературной студии «Зелёная лампа» при журнале «Юность» посвящается эта книга

Встречи под «Зелёной лампой» замечательно запечатлел фотограф Максим Земное… Происходило прощание с юностью, прощание с милой нашему сердцу «Юностью» той поры.
Андрей Яхонтов

Книга издана при финансовой поддержке Министерства культуры Российской Федерации и техническом содействии Союза российских писателей

В гроб сходя, благослови…

Старинное здание напротив памятника Маяковскому, на другой стороне улицы Горького (то есть поблизости, а возможно, и в перекрестье этих литературных имён), фасад – витринный – ресторана «София», на задворках этого гастрономического очага (если обогнуть его справа, потянуть казённого вида не антикварную – скорее фанерную дверь) обнаружится редакция журнала «Юность».

Фото М. Земнова

По затёртым ступеням темноватой лестницы на второй этаж, опять простенькая, не раритетная дверь, попадаешь из городского грохота в тишину гостеприимной коммунальной квартиры (метафора правомерна, ибо рос я в дружно сплочённой коммуналке), та же коммунальная конфигурация: коридоры, большие и малые комнаты, крохотные клетушки – изолированные, смежные, распашонки, с незахлопывающимися (потому что намеренно не закрывают) створками, секретов нет, присаживайся, располагайся, тебе рады, – слева от входа, в импровизированной просторной (по сравнению с остальными помещениями) прихожей сутулится за столиком вежливый старичок-вахтёр, никогда не спрашивает, к кому и зачем, за его спиной – отдел поэзии (заведует Натан Злотников, помощником – Николай Новиков), пять шагов вперёд – и справа, после проёма-перешейка-устья – отсеки главного редактора Бориса Николаевича Полевого (золотая звезда Героя на лацкане, ярчайшее достижение советской классики: «Повесть о настоящем человеке» изучают в школах, при этом создатель легендарной эпопеи пользуется муниципальным транспортом, пренебрегая персональной приданной ему чёрной «Волгой» секретаря Союза писателей СССР) и его зама Андрея Дмитриевича Дементьева (песня «Лебединая верность» и прочие любимые народом шлягеры), в приёмной – неизменная многолетняя сподвижница Полевого Лидия Кузьминична, прямо по коридорчику – актовый зал, здесь проходили занятия знаменитой студии «Зелёная лампа», по правую руку от него – отдел юмора (единственный сотрудник, но какой! – Виктор Славкин), слева – отдел прозы (во главе – дипломатичнейшая Мэри Лазаревна Озерова (ах, как она умела сказать, ничего не сказав!) и три ассистирующие грации: Татьяна Бобрынина, Елена Зотова, Ирина Хургина), отдел писем, отдел иллюстраций (и его колоритнейший, общительнейший, неумолчный завсегдатай Иосиф Офенгенден, каламбур напрашивается: офигенный Офенгенден, разница в возрасте огромная, но сразу предлагает на «ты» и экспромтом, единым росчерком создаёт дивный рисунок к моей новелле), далее – вотчина ответственного секретаря Леопольда Абрамовича Железнова и его соратника Эммануила Борисовича Вишнякова, отдел публицистики (руководит Юрий Зерчанинов, муж артистки Клары Новиковой)… По стенам – картины молодых живописцев, среди них скромно – под стать обладателю – тулится полотно Пикассо, подаренное автором-гением Борису Полевому: лишнее доказательство, что коммунальная обитель воспринимается главредом не побочным, не второстепенным, а подлинно родным кровом, если БэНу (Борису Николаевичу) шутя говорили: «Украдут Пикассо, охраны никакой!» – он флегматично отзывался: «В России Пикассо не возьмут, скорее шапку слямзят». Его реплики стоят отдельного разбора. Когда вызывали в ЦК КПСС на разнос за идеологически не выдержанную линию не умевшего стоять по стойке «смирно» вольнолюбивого ежемесячника, он хмыкал: «Запихну в штаны шахматную доску с фигурами, пущай хлещут, грохоту много, а ягодиц не достанут!» Словечки, разумеется, использовал похлеще приведённых «слямзят» и «ягодиц», изъяснялся доходчиво. Тех, кто его подвёл, отечески корил: «Ну вы насрали… Больше лошади…»

Посчастливилось получать сердечные письма от Бориса Полевого (ко мне, мальчишке, он обращался без котурн, как к равному!), дружить с Натаном Злотниковым (на улице, ещё когда не были знакомы, он подобрал упавшего старика, отвёз в 1-ю Градскую, оказалось, что это мой восьмидесятипятилетний дедушка), повезло публиковаться в отделах юмора и прозы (как-никак четыре повести, среди них много передряг хлебнувшие «Ловцы троллейбусов»), слушать поразительные воспоминания Леопольда Железнова.

Сопоставляя «Юность» с параллельными ей периодическими изданиями клёклой брежневской эпохи (я наведывался и в выцветшее, казённо пыльное «Знамя» Вадима Кожевникова, и в тусклую «Москву» Михаила Алексеева, и в «Новый мир» постыдного послетвардовского упадка, редакции этих скулосводяще скучнейших департаментов подавляли цепенящей официалыциной), нельзя не вознести хвалу незарегламентированной сабантуйской «коммуналке» и обосновавшимся здесь нонконформизму, весёлой непринуждённости, доброжелательности, экспериментальности. Именно в этой купели хрущёвской оттепели, где громкими новорождёнными криками заявили о себе Евтушенко, Вознесенский, Аксёнов, Гладилин, Горенштейн, Горин, Арканов, должна была уютно примоститься и затеплиться, принимая эстафету завещанного декабристами, Пушкиным, Дельвигом немеркнущего светильника, маяка с зелёным абажуром, студия «Зелёная лампа» – пушкинский лицей, в аудиториях которого многоопытные мэтры могли передать творческий навык и демократические воззрения слетающейся на приветливый огонёк литературной поросли. Эпиграфом подразумевались камертонные, аксиомные строки Евгения Винокурова: «Художник, воспитай ученика, чтоб было у кого потом учиться!»

Помню вдохновенную лекцию Юрия Карякина (актовый зал битком), тончайшее выступление Владимира Турбина, семинарские занятия под дирижированием Виктора Славкина: Виктор Иосифович раздавал школярам наклеенные на библиотечные карточки вырезки из газет – о курьёзных эпизодах, необъяснимых происшествиях, чудаках и их чудачествах, невообразимых глупостях и головотяпствах (эти «блёстки» он коллекционировал в течение всей своей жизни), требовал стремительно сочинить рассказ-вариацию доставшегося чаще всего сюрреалистического сюжета. Скрипевший рядом со мной пёрышком (за письменным столом? нет, партой) Саша Портер блестяще справился с поставленным условием, я не сдюжил.

Чтение-обсуждение нетленок затягивалось до полуночи. «Администрация», сколь долго ни длились бдения, не торопила, не гнала, не стучала ногтем по циферблату. Приобщение вечности не терпит спешки! Напротив, подчёркивалось уважение к начинашкам и их стараниям. Лучшие опусы получали путёвку к читателю. В горниле дружества соперничающие амбиции переплавлялись в братское единство. По праву лицейского товарищества я бывал на спектаклях Славкина «Игра в серсо» и «Взрослая дочь молодого человека».

Многих поразительных подробностей о любимом журнале и его корифеях-патриархах не узнал бы, если бы не камерные чаепития возле «Зелёной лампы». Например, о том, что типографские станки, днём и ночью беспередышечно шлёпавшие многомилионный тираж «Юности», привезены в качестве военного трофея из Германии. Эта деталь логично вписывалась в распахнувшуюся передо мной (и другими студийцами) бездверно-бесперегородочную панораму, существенно дополняла её, выстраивала последовательную логичную цепочку причин и следствий (в молодости ищешь фактические подтверждения разумности происходящего, у наивных притязателей процесс поиска растягивается на более долгие сроки): вместо оголтелой человеконенавистнической гитлеровской пропаганды гуттенберговские прессы оттискивали теперь ироничные фельетоны Галки Галкиной, да и Борис Полевой и Леопольд Железнов закалили свою не-разлей-вода спаянность на фронтах Второй мировой, оба были военными корреспондентами «Правды». Леопольд Железнов (его жена погибла жертвой сфабрикованного обвинения по делу Еврейского антифашистского комитета) поведал однажды: главред «Правды» велел срочно отправляться в командировку в Ленинград, не назвав цель поездки. Маловагонный спецсостав под парами ждал журналистов (из других газет тоже) на Ленинградском вокзале. Прибыли к месту назначения, тут репортёрам объявили: убит Сергей Киров. Следовало по горячим следам, оперативно и разножанрово оповестить об этом население. Но в момент отправления поезда, заметил Железнов, лидер ленинградских коммунистов был жив.

…Александр Иванович Герцен восклицал о декабристах: «Как у молодого поколения недостало ясновидения, такта, сердца понять всё величие, всю силу этих блестящих юношей, выходящих из рядов гвардии, этих баловней знатности, богатства, оставляющих свои гостиные и свои груды золота для требования человеческих прав, для протеста, для заявления, за которое – и они знали это – их ждали верёвка палача и каторжная работа? – Это печальная загадка».

Герцен говорил: «Мы от декабристов получили в наследство возбуждённое чувство человеческого достоинства, стремление к независимости, ненависть к рабству, уважение к Западу и революции, веру в возможность переворота в России, страстное желание участвовать в нём, юность и непочатость сил».

Свет преемственно вспыхнувшей в XX веке в стенах «Юности» новой «Зелёной лампы» перекликается во времени с искрами рыцарского порыва декабристов и обращает память к тем, кто беззаветно служил идеалам добра, чести, благородства.

Андрей Яхонтов

Фото М. Земнова

В студии «Зелёная лампа». Фото М. Земнова

Виктор Шкловский

Титаном XX века, бесспорно, был Виктор Шкловский, человек-век, свидетель и описатель почти всех литературных событий. Историк и теоретик литературы. Обладатель золотого пера.

Фото М. Земнова

Его «поэтизмы» – филигранные фразы – сверкают, как алмазы, и разят, как кинжал. Он был талантливый выдумщик, полный энергии, открытий и формулировок. В нём бурлила жизнь, и он любил жизнь. В энциклопедиях он представлен как прозаик, литературовед, критик, сценарист, киновед. А ещё он – эссеист, формалист, скандалист и прочий «ист». Яркий, неповторимый филологический гений.

Юрий Безелянский

Юрий Левитанский

Руководитель семинара поэзии

Фото М. Земнова

Его стихи – прежде всего добрые стихи, “I добрые по преимуществу. Традиционная __максималистская формула «Нас не надо жалеть, ведь и мы никого не жалели…», моралистическое клише «Жалость унижает» раз и навсегда обесценились в поэзии Левитанского перед лицом выстраданного убеждения: именно жалость возвышает и очищает человека, именно милосердием и добротою скреплён мир – звено со звеном, поколение с поколением, люди с людьми.

Фото М. Земнова

Диву даёшься порою: как удалось поэту, прошедшему войну, навидавшемуся всякого… так не озлобиться, так не накопить жёсткости, цепкости, беспощадности – это ведь тоже судьба, тоже подвиг.

Сергей Чупринин

Андрей Битов

Руководитель семинара прозы

Фото М. Земнова

Многие книги, идеально совпадающие со своим временем, тут же исчезают из интеллектуального обихода и круга чтения сразу после его конца. Битов, писавший почти все тексты очень медленно, не попадавший во время во всех смыслах, остаётся и сегодня очень живым писателем: «Улетающий Монахов» или «Жизнь в ветреную погоду» так же свежи и упруги, как в момент публикации, в них дышит та же музыка русской прозы, играть которую по-прежнему мало кто умеет.

Александр Гаврилов

Олег Чухонцев

Руководитель семинара поэзии

Фото М. Земнова

Если поэзия – служение, если имеется какой-то смысл в рифмовании слов родного языка, то Чухонцев не стремится возвысить простого читателя до себя. Нет: он даёт ему возможность ощутить и себя немного поэтом, осознать, что некое тайное значение содержится в трогательных и жалких воспоминаниях детства…

Бахыт Кенжеев

В середине 70-х мне довелось с друзьями навестить Арсения Тарковского… Мы заговорили о современной поэзии. Выяснилось, что он не знает Олега Чухонцева. И так отрадно мне было потом узнать, что незадолго до своей смерти старый поэт сказал: «Чухонцев – это моя надежда».

Николай Кружков

На семинаре сатиры и юмора.

Фото М. Земнова

В. Славкин и А. Яхонтов.

Фото М. Пазия

О Викторе Славкине и коллекции клетчатых пиджаков

Русло юмористической традиции Чехова, Аверченко, Бухова, Тэффи, Зощенко распалось в конце XX века на два рукава: литературное и эстрадное. Первое, глубинно ироническое (к этому ответвлению отнесу Леонида Зорина, Леонида Лиходеева, Александра Моралевича, Евгения Дубровина), трудно воспринимать на слух, надо читать, перечитывать, проникаться, неторопливо водя по строчкам глазами; второе, репризное, взрывное, рассчитанное на мгновенный отклик (стихия анекдота!), в переложении на бумагу тускнеет. Виктор Славкин принадлежал когорте первых. Да и не стыковался его неторопливый нрав, вдумчивый ритм жизни, основательно сибаритский облик с микрофонным ёрничанием.

Блаженное время, беззаботные дни: в Пицунде, в писательско-журналистском Доме творчества, Александр Курляндский (создатель мультсериала «Ну, погоди!») соблазняет (после долгого завтрака со многими чашечками турецкого кофе) своего друга-коллегу по жанру приподняться с мягкого обширного обломовского кресла-ложа и домоционить до пляжного лежака: «Витюля, Витюля, Витюля, айда окунёмся!» – но отступает перед монументальной ленивой неподвижностью считавшего, что безразлично, где возлежать, мыслителя и досадливо машет рукой: «Байбак!»

При этом несуетливый «байбак» знал толк в одежде, наряжался с изыском, коллекцией клетчатых экстравагантных пиджаков соревновался с известным модником Аркадием Аркановым.

Удивительной одухотворённостью и светом мужественного гражданства лучились лики представителей второй категории (вкладываю в обозначение, помимо прямого, дополнительный сортировочный смысл) развлекателей, когда отправлялись на промысел – в турне по резиденциям высокопоставленных чиновников и баням челяди политбюровских мастодонтов: хохмачи-аристофаны советской формации и социалистического розлива наперегонки острили (так, чтоб не порезаться) перед полуобнажёнными полупьяными партийными бонзами и льстиво выклянчивали подачки в виде квартир, заграничных круизов, а то и вывезенных из поверженной Германии и стыренных из музейных запасников картин, даже государственных и столичных премий удостаивались после своих заливистых корыстных соло или коллективных подрядов.

Об азартном участии шутников-угодников в неафишируемых концертах, теннисных поддавках и званых обедах для избранной номенклатурной элиты я сочинил рассказ «Король смеха» (фамилий не называя: собирательный образ, с каждого прототипа по ниточке!), он был опубликован «Московским комсомольцем». Каюсь, не уловил тенденцию новых веяний и зреющих в обществе перемен – эпохи лукулловых пиров и корпоративов у олигархов с миллионными гонорарами, ночных хоккейных турниров, агитационных предвыборных бригад «на разогреве» у баллотирующихся в вожди политиков… (Но и сегодня придерживаюсь идеалистической позиции: сатира должна противостоять, перечить, а не ублажать и щекотать.) Срисованное с натуры наблюдение вызвало переполох и ярость асов подобострастной потехи, узнавших себя в персонаже с фальшивой бодряческой улыбкой-гримасой и завидущими глазами. Среди обозлённых, увы, нашлось немало авторов отдела фельетонов «Литературной газеты», которым я руководил, и авторов юмористической странички журнала «Юность», давних личных друзей Славкина. (Сам Виктор Иосифович никогда с ублаготворяющим конферансом по правительственным дачам не ездил.)

Промелькнуло энное время, в ЦДЛ, в Каминном зале, я натолкнулся на шатию задетых мною прихлебаев-пресмыкаев, моих, мягко говоря, недоброжелателей, они гужевались за большим столом и при моём появлении заметно помрачнели. Славкин присутствовал в этой компании. Вдруг он встал и позвал меня присоединиться. Я был потрясён. Но, конечно, приглашение отклонил.

Велико искушение подтасовать в свою пользу (тогдашним или нынешним числом): умудрённый учитель не убоялся пойти поперёк забавляющих власть ковёрных клевретов (а могущество их необозримо и невообразимо!), прилюдно вступился за своего нашкодившего непокладистого ученика, осознал мою правоту, явил себя миротворцем… Не исключаю: так и было. Но, вероятно, обстояло трагичнее: дала о себе знать надвигающаяся беда.

Ещё чуть погодя, на панихиде по Якову Ароновичу Костюковскому, автору сценариев «Кавказской пленницы» и «Операции ,,Ы“», Виктор Иосифович подошёл ко мне (сам я навязываться бы не стал), мы говорили долго, тепло, поверхностно, и я с цепенящим ужасом осознал: он узнаёт меня лишь внешне, в лицо, помнит имя, но не понимает, кто я, не отдаёт отчёта, с кем беседует.

Уход из жизни человека, умеющего (не обязательно напропалую, а вот именно изящно, тонко) смешить, чреват всплеском противоречивых, несовместимых чувств. Привычка приветственно растягивать рот до ушей при встрече натыкается на непостижимую холодную неприступность свершившейся утраты. Последние месяцы Виктора Иосифовича стали мучительным испытанием и для него, и для всех, кого он, на манер Маленького принца (а ведь и верно: был небольшого роста), приручил. Он потерял жену Нину, потерял память…

Darmowy fragment się skończył.