Czytaj książkę: «Фавориты Екатерины Великой»

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Курукин И. В, 2024

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2024

Предисловие

Герои этой книги – вовсе не великие люди, но когда-то они были весьма известны и влиятельны. Современники им завидовали; многие знатные и выдающиеся персоны искали их расположения, а иностранные дипломаты считали нужным сообщать своим правительствам об их поступках и пристрастиях. По-иностранному их называли фаворитами, а по-русски – любимцами или временщиками. (Конечно, в других обстоятельствах должны были существовать и фаворитки, но так уж распорядилась судьба, что в российской истории XVIII столетия существовала целая эпоха женского правления, а до нынешних гендерных чудес было ещё далеко.)

При обращении к истории долгого царствования Екатерины II (1762–1796) неискушённый читатель едва ли не в первую очередь обращает внимание на череду придворных красавцев, приближенных к великой государыне. В своё время библиограф, историк и по совместительству главный цензор империи Михаил Николаевич Лонгинов (1823–1875) составил список этих персон, много лет спустя опубликованный издателем журнала «Русский архив» и поклонником императрицы (современники даже называли его «посмертным любовником» Екатерины) Петром Ивановичем Бартеневым:

«1. Сергей Васильевич Салтыков. 1753 – октябрь 1754.

2. Князь Понятовский. 1756–1758.

3. Князь Григорий Григорьевич Орлов. 1759–1772 (летом).

4. Александр Семёнович Васильчиков. 1772 (сентябрь) – 1774 (летом).

5. Князь Григорий Александрович Потёмкин. 1774. С ноября 1774 супруг Екатерины.

6. Граф Пётр Васильевич Завадовский. 1776 (ноябрь) – 1777 (июнь).

7. Семён Гаврилович Зорич. 1777 (июнь) – 1778 (июнь).

8. Иван Николаевич Корсаков. 1778 (июнь) – 1779 (до 10 ноября)…

9. Василий Яковлевич Левашов. 1779 (октябрь).

10. Николай Петрович Высоцкий. 1780 (март).

11. Александр Дмитриевич Ланской. 1780 (апрель) – 1784 (июля 25).

12. Мордвинов. 1781 (май – июль).

13. Александр Петрович Ермолов. 1783 (февраль) – 1786 (июня 28).

14. Граф Александр Матвеевич Мамонов. 1786 (июль) – 1789 (июль).

15. Князь Платон Александрович Зубов. 1789 (июль) – 1796 (ноябрь).

Кроме того, упоминаются: в конце 1779-го и в начале 1780-го г.: Ранцов, Страхов, Стянов (?), армянский купец»¹.

Видимо, знаток истории XVIII столетия собрал все встретившиеся ему упоминания о любимцах императрицы. Некоторых из названных персонажей трудно идентифицировать, о других почти ничего не известно; сведения о близости иных к Екатерине едва ли достоверны – трудно представить, например, даже вполне достойного «армянского купца» на церемонии императорского выхода или в избранном обществе, собиравшемся в покоях государыни. Но большинство перечисленных особ – фигуры более или менее известные и даже не раз описанные в научной, околонаучной и художественной литературе. Зачем же о них писать? Хотя бы для того, чтобы лучше понимать историю российского XVIII века, когда преобразованное Петром I Московское царство превратилось в великую державу с мощными армией и флотом, новыми структурами управления, европейскими науками и искусствами. «Фасадом» государства стали новая столица, дворцы-резиденции и блестящий императорский двор, участвовавший не только в череде официальных церемоний и празднеств, но и в принятии важных решений, вершении судеб подданных, внедрении культурных инноваций.

В популярной публичной интерпретации придворный мир и фаворитизм оцениваются скорее негативно, а сами фавориты воспринимаются как персоны, незаслуженно получавшие титулы, чины, поместья, деньги и интимные милости². Маститый историк Н. И. Павленко писал про самое блестящее царствование XVIII века: «Ни до Екатерины, ни после неё распутство не достигало столь широких масштабов и не проявлялось в такой откровенно вызывающей форме»³. Относительно недавно изданный школьный учебник для седьмого класса противопоставил фаворита-иностранца Бирона «богатырям-красавцам» братьям Орловым – «любителям кулачных боёв, вина и карт» – и Потёмкину, имевшему привычку «бить кулаком по зубам седых генералов». Ответить на предлагаемый в этом же издании вопрос, кто из них принёс «больше вреда или пользы»⁴, при сравнении «личных качеств, поступков и интересов наиболее известных фаворитов» весьма затруднительно. Другой учебник, уже для десятого класса, отметил «гениальность» Потёмкина, несколько меньшую годность «голантов» Елизаветы Петровны и заклеймил всё того же Бирона, который внедрял «распущенность нравов и безвкусную роскошь, казнокрадство и взяточничество, беспардонную лесть и угодливость, пьянство и азартные игры, шпионство и доносительство», чем, очевидно, заразил до того исключительно трезвых и чистосердечных россиян⁵. На уровне массового сознания фаворитизм является любимым сюжетом для киношников и сочинителей романов об альковных тайнах петербургского двора⁶. Начало фильмографии было положено немой картиной «Фавориты императрицы Екатерины II», снятой Антонием Воротниковым в революционном 1917 году⁷.

Между тем люди XVIII века в отношении фаворитов не были единодушны. Желчный министр, князь Михаил Михайлович Щербатов, удостоенный императрицей звания официального историографа, давал её любимцам нелестные характеристики: «…каждый любовник, хотя уже и коротко их время было, каким-нибудь пороком за взятые миллионы одолжил Россию (окроме Васильчикова, который ни худа, ни добра не сделал). Зорич ввёл⁸ в обычай непомерно великую игру. Потёмкин – властолюбие, пышность, подобострастие ко всем своим хотениям, обжорливость и, следственно, роскошь в столе, лесть, сребролюбие, захватчивость и, можно сказать, все другие знаемые в свете пороки, которыми или сам преисполнен и преисполняет окружающих его, и тако дале в империи. Завадовский ввёл в чины подлых малороссиян, Корсаков приумножил бесстыдство любострастия в жёнах; Ланской жестокосердие поставил быть в чести, Ермолов не успел сделать ничего, а Мамонов вводит деспотичество в раздаянии чинов и пристрастие к своим родственникам»⁹. В то же время младший из «птенцов» Петра I, администратор и учёный Василий Никитич Татищев полагал: «…Таковый, ежели не льстец и хищник казны, а народу не обитчик и довольно себя по правилам мудрости содержит, не токмо в жизни счасливы, но и по смерти похвалу вечную оставляют»¹⁰.

Уже существуют документальные публикации и историко-биографические работы об А. Д. Меншикове¹¹, Э. И. Бироне¹², И. И. Шувалове¹³, братьях Орловых¹⁴, П. А. Зубове¹⁵ и других «случайных людях»¹⁶ славного столетия российской истории. Предлагается даже незатейливая классификация фаворитов – «государственный служащий» или «любимец»: первый действует «не только в своих личных интересах, но и для блага государства», а второй «пользуется своим положением в личных целях»; впрочем, автор этого ранжирования замечает, что даже хороший фаворит плох тем, что «мог стать причиной грусти императора, отстранив его от важных дел»¹⁷. В недавно опубликованной книге с обязывающим названием «Верховная власть и фаворитизм в России», содержашей биографии Меншикова, Бирона, Орлова и Потёмкина, делаются выводы о личной близости фаворитов к монаршим особам как «особенности русского абсолютизма» и констатируется, что среди них были и «труженики», и случайные люди «без способностей и мыслей», а то и открытые «антигосударственники»¹⁸.

Такое деление едва ли плодотворно для понимания сути фаворитизма. Однако тема представляет интерес в плане понимания механизма функционирования власти, ведь иные фавориты на самом деле были государственными деятелями; другие же, пусть и не столь выдающиеся, являлись важными «пружинами» в системе управления, своеобразной неформальной государственной институцией.

Возлюбленная государя или фаворит королевы с незапамятных времён являлись фактором политики. Однако именно в эпоху перехода от позднесредневековых королевств к монархиям Нового времени фигура «министра-фаворита» стала весьма важным элементом управления. Выдвижение в XVII веке таких фигур (кардиналы Ришелье и Мазарини во Франции, герцоги Лерма и Оливарес в Испании, канцлер Гриффенфельд в Дании, кардинал Клесль в Австрии, герцог Бекингем и герцогиня Мальборо в Англии) было вызвано увеличением объёма правительственной деятельности в эпоху строительства национальных государств, когда административный аппарат только формировался, а власть монарха ограничивалась сложившимися корпорациями подданных и группировками знати со своими клиентами. Перед ними стояли масштабные задачи: создать централизованную систему управления вопреки традиционным местным учреждениям и практикам наследственного замещения или покупки должностей, преодолеть последствия раздробленности с многообразием локальных законов и привилегий, сломить сопротивление аристократии и сделать всех дворян подданными. Эту-то тяжелую, а порой даже грязную работу и делали «министры-фавориты», что позволяло избавить их королевские величества от обвинениий в нарушении божественных и человеческих законов.

К концу столетия великие «министры-фавориты», исполнив свою историческую роль, сошли со сцены. Однако фаворитизм не исчез (при французском дворе у главной фаворитки появился даже официальный статус «мaîtresse en titre», что современные толковые словари трактуют как «официальная любовница»), просто любимцы венценосцев переместились из сферы публичной политики в придворный мир – блистали в обществе, возглавляли дворцовые «партии», задавали тон в модах и развлечениях. В одних случаях это были фигуры проходные (саксонский курфюрст и польский король Август II Сильный от аристократок и простолюдинок имел около двухсот детей), в других – являлись важными картами в придворном раскладе, и тогда малейшие изменения в их отношениях с монархами фиксировались вельможами и дипломатами.

В патриархальной России дело обстояло несколько иначе. Трудно себе представить появление в Боярской думе незнатного министра-правителя, не говоря уже об официальном оформлении статуса любовницы православного государя при дворе. Первыми фигурами такого рода стали боярин князь Иван Телепнёв-Оболенский при овдовевшей в 25 лет великой княгине Елене Глинской, регентше своего маленького сына Ивана IV, и «правитель и конюший боярин» Борис Годунов при царе Фёдоре Иоанновиче. Но судьба не была к ним благосклонна: первый умер в тюрьме; второй после недолгого царствования вошёл в историю с незаслуженным клеймом убийцы царевича Дмитрия и похитителя престола.

Царевна Софья Алексеевна, в конце XVII века фактически правившая Московским царством при малолетних государях Иване и Петре, подарила своему фавориту, «государственные большие печати и государственных великих посольских дел оберегателю» князю Василию Васильевичу Голицыну кровать с зеркалами и писала «свету моему братцу Васенке» трогательные письма: «…подай тебе Господи и впредь враги побеждати, а мне свет мой веры не имеется, што ты к нам возвратитца; тогда веры поиму, как увижу в объятиях своих тебя света моего». По сообщениям иностранных дипломатов, Голицын разрабатывал планы преобразований, включавшие создание регулярной армии, введение подушной налоговой системы, ликвидацию государственных монополий, и даже вроде бы хотел отменить крепостное право¹⁹. Но должность «галанта» ещё не воспринималась соотечественниками как норма; к Голицыну пристало прозвище «временщик», и с этим обращением в 1688 году на него набросился простолюдин. Князь не сумел создать в правящем кругу надёжных креатур, а в решающий момент не смог или не захотел бороться за власть. Итогом стал смертный приговор, заменённый северной ссылкой, где фаворит и окончил свои дни.

При обладавшем разносторонними талантами, железной волей и огромной работоспособностью Петре I должность влиятельного фаворита была не нужна, да и невозможна. Личный друг царя, фельдмаршал, губернатор и президент Военной коллегии Александр Данилович Меншиков или «князь-кесарь» Фёдор Юрьевич Ромодановский получали ответственные задания, в отсутствие часто отъезжавшего государя оставались «на хозяйстве», однако никакой самостоятельной политики не проводили. Но в последующую «эпоху дворцовых переворотов» институт «случайных людей» достиг расцвета, чему существовали объективные причины.

Характерной чертой на первый взгляд стройной системы петровской администрации было постоянное нарушение субординации и нормального течения дел: многие из них, порой весьма незначительные, попадали прямиком на царский стол. Сосредоточение в руках государя огромной власти не только порождало борьбу придворных «партий», но и вызывало необходимость в институтах, призванных облегчить груз забот, ложившийся на плечи некомпетентных и неспособных к повседневному труду преемников Петра – домохозяйки Екатерины I, подростка Петра II, охотницы Анны Иоанновны, любительницы балов и маскарадов Елизаветы Петровны.

С одной стороны, для координации работы правительственного аппарата при государях и государынях создавались высшие совещательные органы: Верховный тайный совет (1726–1730), Кабинет министров (1731–1741), Конференция при высочайшем дворе (1756–1762), Императорский совет (1762). С другой стороны, утверждался институт «случайных людей». В 1725–1727 годах одни царские любимцы, подобно Петру Сапеге, сходили со сцены; другие, как братья Карл и Рейнгольд Лёвенвольде, занимали свою нишу в придворном мире; третьи, подобно А. Д. Меншикову, неудачно претендовали на место у руля государства. Пожалуй, первым «правильным» фаворитом в России можно считать Эрнста Иоганна Бирона – сомнительного происхождения курляндского дворянина, служившего при дворе бедной вдовствующей герцогини и природной русской царевны Анны Иоанновны, призванной на отеческий престол в 1730 году.

Обер-камергер императрицы успешно руководил её личной канцелярией, выступал информированным и влиятельным посредником между заинтересованными лицами и государыней. Он приучил должностных лиц предоставлять ему информацию «для препровождения до рук её величества» и принимал – сугубо неофициально – иностранных послов. Для общения фаворита с просителями во дворце появилась «аудиенц-камора» с отдельными «палатами» для знатных и для «маломощных и незнакомых бедняков». «Я должен обо всём докладывать», – писал Бирон в 1736 году российскому послу в Саксонии К. Г. Кейзерлингу, называя в числе своих основных забот подготовку армии к боевым действиям против Турции, снабжение её провиантом, обмундированием и амуницией. Должность ночного «временщика» Бирон превратил в настоящий институт власти с неписаными, но чёткими правилами.

К середине столетия фигура фаворита встроилась в систему российской монархии, взлёты и отставки «случайных людей» уже не сопровождались опалами и ссылками. Выработанные Бироном нормы поведения стали общепринятыми. «Не будучи ни к чему употреблён, не смею без позволения предпринимать, а если приказано будет, то вашему сиятельству отпишу» – так обозначил своё место фаворит Елизаветы Петровны Иван Иванович Шувалов. «Генерал-адъютант, от армии генерал-поручик и действительный камергер» не занимал должностей в государственном аппарате, но курировал образование и культуру. Именно эта его деятельность широко известна. Однако в конце елизаветинского правления Шувалов являлся чем-то вроде «министра без конкретных обязанностей», играл важную роль во внешней политике и даже сочинил проект о введении в России «фундаментальных и непременных законов». В конце жизни он писал императору Павлу I о своих заслугах:

«…В царствование блаженной и достойной памяти императрицы Елисаветы Петровны я был случаем возведён в знатность, имел её милость всё время её жизни; не был никогда ослеплён самолюбием, отказывал великие чины, деревни и другие награждения; чем[у] все оставшиеся люди свидетели. Сия моя бескорыстность, усердие и преданность удостоили меня доверенности во всех важных государственных делах! Был употреблён в иностранных переписках, при заключении трактатов с Франциею, Венским и Датским дворами за что от оных предлагаемы мне были великие подарки и графство от императора, которого диплом граф Цинцендорф здесь с собою имел; но я оные все по совести моей отказал. Малые мои, но усердные услуги отечеству были в основании Московского университета, Академии художеств, гимназии в Казани, учреждение банка; которые при установлении ордена Св. Владимира почтены были услугами от Сената и от коллегиев, и удостоен, по большинству голосов кавалером ордена Большого креста. По кончине блаженной памяти государыни Елисаветы Петровны был поставлен у меня сундук с золотою монетою; но как я об оном особливого приказания не имел, то я его в тот же день отдал, чему свидетельствовать может Катерина Константиновна Скороходова. Всё время моего при дворе пребывания я никогда ни каких откупов, подрядов и заводов не имел…»²⁰

Время Екатерины II считается кульминацией российского фаворитизма. Происходит гласная и публичная институционализация «известной должности» с вменением в обязанность занимавшему её участвовать в придворных церемониях, получением звания генерал-адъютанта и выделением апартаментов во дворцах. Череда «случайных людей» блистает при дворе, притягивает к себе толпу просителей и порой может осчастливить кого-то из них желанным «местом» или наградой.

Екатерина II начала заводить любимцев ещё при жизни супруга-императора Петра III и продолжала до самой своей кончины. Были ли тому причиной её сексуальный темперамент, желание отомстить неверному мужу, нереализованное материнское чувство (заметим в скобках, что отношения Екатерины с собственным сыном всегда были напряжёнными, а все её избранники были значительно моложе её – за исключением Г. Г. Орлова, разница в возрасте с которым составляла всего пять с половиной месяцев), потребность иметь рядом родственную душу? Или в компании очередного гвардейского молодца она хотела вновь почувствовать себя молодой и желанной либо подпитывалась энергией от юных избранников?

Так или иначе, взойдя на престол, Екатерина, как карточный игрок, получивший при раздаче очередного джокера²¹, стремилась сделать из него не просто валета²², исполнявшего её прихоти, а единомышленника, разделявшего её интересы и увлечения, воспитать государственного мужа, помощника в делах управления огромной империей. Если любимец не справлялся со своими обязанностями или начинал вести себя слишком самостоятельно, императрица без колебаний превращала его в шестёрку. «…он беспристрастен и не имеет собственного мнения»²³ – эти слова императрицы о её последнем фаворите Платоне Зубове, зафиксированные в дневнике её статс-секретаря Александра Васильевича Храповицкого, можно отнести ко всем его предшественникам, занимавшим место в покоях и сердце государыни. Пожалуй, лишь обладавший сильным характером и бурным темпераментом Григорий Орлов несколько выбивается из этого ряда.

Особняком стоит фигура Григория Александровича Потёмкина (1739–1791) – виднейшего государственного деятеля екатерининской эпохи, ближайшего советника, фактического соправителя императрицы. Их роман, по-видимому, завершился в 1774 году тайным браком. Через полтора года супруги расстались, но не распался их политический союз. Потёмкин получил чин генерал-фельдмаршала, должности президента Военной коллегии; екатеринославского, таврического и харьковского генерал-губернатора, командовал армией во время Русско-турецкой войны (1787–1791), вёл переговоры с иностранными послами и разрабатывал стратегические планы внешней политики империи. Судя по бумагам и распоряжениям светлейшего князя, он был талантливым администратором, организатором строительства армии и флота, освоения Северного Причерноморья. Он осуществил присоединение Крыма к России и основал города Новороссии – Херсон, Николаев, Севастополь, Екатеринослав. Потёмкин не удовольствовался ролью валета или даже туза в карточной колоде императрицы, а предпочёл стать банкомётом, поставлявшим ей новых джокеров. С. Г. Зорич, И. Н. Римский-Корсаков, А. Д. Ланской, А. П. Ермолов, А. М. Дмитриев-Мамонов попали на «известную должность» из адъютантов светлейшего и по его воле.

До конца жизни Потёмкин оставался ближайшим к императрице человеком и масштабным государственным деятелем. Поэтому его подробной биографии нет в нашей книге – рассказ о столь крупной личности негоже втискивать в рамки небольшого очерка; к тому же ему посвящены несколько добротных и интересных книг, к которым мы и отсылаем читателей²⁴.

На фоне мощной фигуры светлейшего князя Потёмкина-Таврического бледнеют образы других фаворитов. И всё же среди них были люди незаурядные, оставившие след в истории. Григорию Орлову и его братьям императрица была обязана восхождением на трон. Сентиментальный «Петруса» Завадовский искренне любил Екатерину, но недолго удержался в фаворитах, зато стал первым министром народного просвещения России. Платон Зубов сумел дважды – в конце правления Екатерины и в начале царствования её внука Александра I – стать у руля великой державы. Другие, как Семён Зорич, Александр Ермолов Иван Римский-Корсаков, ничем себя не проявили и покинули двор бесславно. Александр Дмитриев-Мамонов добровольно отказался от роли фаворита, а Александр Ланской ушёл в мир иной молодым, на вершине своего «случая».

Что объединяло этих несхожих персонажей? Как и почему они получили роли на сцене истории? Чем, помимо близких отношений с повелительницей, они реально занимались в «известной должности»? Какие достоинства искала и находила в них умная и опытная Екатерина?

Писатель-беллетрист может вдохновенно проникать в душевный мир своих героев, читать их мысли, представлять образы, придумывать диалоги и красочно описывать так нравящиеся читателю бурные страсти и альковные сцены. Историк же этой возможности лишён, а потому в этой книге не будет интимных подробностей отношений государыни со своими любимцами; впрочем, можно полагать, что со времён Екатерины в этой деликатной сфере мало что изменилось… К тому же задача автора осложняется ограниченностью круга источников. Влияние (выражаясь языком той эпохи, «кредит») фаворитов определялось их тесными личными отношениями с государыней. Они жили всегда рядом, но не были видны и слышны тем, кто не допущен в императорские покои. Те же, кто там служил и видел их в повседневной частной жизни, умели молчать и свидетельств почти не оставили – в этом смысле они разительно отличаются от наших болтливых современников, «сливающих» любую информацию.

Да и сами избранники государыни подробностями своего «случая» не хвастались. К тому же личные документы иных фаворитов, не оставивших прямых потомков – Орлова, Зорича, Васильчикова, Завадовского, Ланского – исчезли. Остаётся черпать сведения из официальных ведомостей придворных событий – ежегодных камер-фурьерских церемониальных журналов. Сохранились также разнообразные бумаги тех учреждений, которые по должности возглавляли или к которым имели отношение наши герои; правда, в отличие от имевших целые канцелярии Г. Г. Орлова и П. А. Зубова, иные их «коллеги» служебными обязанностями себя не обременяли. Кроме того, имеются не слишком многочисленные и весьма пристрастные рассказы свидетелей, наблюдавших царских любимцев в публичном пространстве – в императорских резиденциях и на великосветских приёмах. Самыми же ценными источниками являются письма и записочки, которыми государыня обменивалась со своими фаворитами. В беседах с доверенными лицами и посланиях своим российским и заграничным корреспондентам Екатерина охотно рассказывала об очередных любимцах, нередко давая им ёмкие остроумные характеристики, которые стали названиями очерков нашей книги (единственное исключение – прозвище А. П. Ермолова, полученное им от Потёмкина и не встретившее возражений императрицы).

«Неутомимый лентяй»

Капитан переворота

Григорий Григорьевич Орлов (1734–1783) был не первым фаворитом Екатерины и не самым выдающимся – в качестве государственного мужа он оказался несостоятельным. Но до конца своих дней он оставался едва ли не наиболее близким императрице человеком. Даже куда более даровитого Потёмкина она ценила в первую очередь как верного и талантливого «ученика» и сподвижника, тогда как к Орлову, несмотря на его неблагодарность, буйные выходки и неспособность к делам, неизменно относилась с признательностью и какой-то особенной теплотой, никогда не забывая, что тот человек возвёл её на престол и был отцом её ребёнка.

«Случаи» людей XVIII столетия всегда порождали байки и легенды. Неизменно популярным являлся сюжет о «подлом» происхождении новоиспечённых вельмож – тем стремительнее и чудеснее выглядела их карьера. Можно вспомнить хотя бы пирожки с зайчатиной, которыми якобы торговал юный Александр Меншиков… Так случилось и с Орловым. Вышедшее в 1791 году в Германии занимательное сочинение «Anekdoten zur Lebensgeschichte der Fürsten Gregorius Gregoriewitsch Orlow» (Frankfurt; Leipzig, 1791)²⁵ сообщало, что сын безвестного «прусского уроженца» по прозванию Адлер²⁶ выслужился в рядах русской армии в генеральский чин и перешёл в православие, а его дети скрыли своё происхождение и стали именовать себя Орловыми, что помогло им выйти в офицеры гвардии.

Реальные Орловы по моде того времени считали своего родоначальника выезжим немцем «Пруския земли», однако на деле являлись представителями хотя и незнатного, но всё же «честного» рода, известного с XV века, постепенно возвышавшегося за боевые заслуги. Бежецкие городовые дети боярские Владимир Орлов и его сыновья служили первым царям из династии Романовых «с саблею да парой пистолей». Иван Владимирович стал было выборным дворянином, выходил в поход с двумя боевыми холопами и сложил голову в 1659 году в битве с украинскими казаками и татарами под Конотопом. Его сын Иван уже состоял в жильцах государева двора, воевал с турками и закончил жизнь в 1693 году московским стряпчим²⁷.

Триггером карьеры Орловых, как и многих других дворянских фамилий, было петровское царствование с его войнами и преобразованиями. Все дети Ивана Ивановича вышли в люди и стали штаб-офицерами: Игнатий – майором, Никита – подполковником, Михаил – коллежским советником²⁸. Старший же, Григорий (1672–1746), отец будущего фаворита, воевал с татарами на Днепре, прошёл всю Северную войну, во время которой отличился при Полтаве и в сражении при Гангуте «на море при взятии фрегата и галер». Затем были тяжёлый Прутский поход и бои в Померании. Григорий Иванович стал полковником личного полка А. Д. Меншикова – Ингерманландского, но в 1724 году вместе с братом Михаилом попал под суд по обвинению в скупке предназначенного для солдат хлеба, был разжалован и сослан на каторгу в Рогервик. Только после смерти первого российского императора «вины» с Орлова сняли и чин вернули.

В 1726 году 53-летний полковник венчался вторым браком с шестнадцатилетней Ириной Ивановной Зиновьевой, с которой народил славных сыновей. Он ещё успел послужить в Низовом корпусе в «новоприсоединённых» после Персидского похода Петра I провинциях Ирана, затем заготавливал мундиры для армейских полков, описывал конфискованные пожитки кабинет-министра А. П. Волынского, хоронил государыню Анну Иоанновну. Просился в отставку, но отпущен не был и при Елизавете Петровне стал действительным статским советником и новгородским вице-губернатором.

Дети Григория Ивановича уже относились к новому поколению елизаветинских дворян, которые отчасти усвоили европейские моды и нравы, но ещё не слишком тянулись к просвещению и изящным искусствам; основным делом в их жизни оставалась военная служба, а развлечениями – охота и весёлая гульба.

Собиратель сплетен о происходившем при дворе Екатерины II секретарь саксонского посольства Георг Гельбиг указывал, что трое старших братьев Орловых, в их числе второй по возрасту Григорий, «вступили в шляхетский кадетский корпус, где получили очень хорошее военное образование и особенно изучили главнейшие иностранные языки, немецкий и французский. Из корпуса Григорий вышел в гвардейский пехотный полк»²⁹. На деле же он, в отличие от младших братьев Фёдора и рано умершего Михаила и кузена Григория Никитича (1728–1803), сделавшего позднее отличную карьеру при дворе, в Сухопутном шляхетском кадетском корпусе никогда не учился³⁰.

В литературе встречаются утверждения, что Орловы служили в Преображенском полку³¹. Братья действительно вступили в ряды гвардии в 1749 году, но в её старейшем полку состоял только старший, Иван; к 1756 году он дослужился до сержанта, но уже в 1761-м считался «в отпуску». Григорий же с младшим братом Алексеем с 1749 года числились сверхкомплектными «без оклада» (то есть без жалованья) рядовыми гренадерской роты не в Преображенском, а в Семёновском полку и в 1756 году также стали сержантами. Братья могли себе позволить столичую службу, поскольку за ними числились 2020 душ³². Так что старшим Орловым не суждено было овладеть ни военной теорией, ни иностранными языками. Как и у многих других дворянских недорослей той поры, их образование ограничилось караулами, учениями, парадами, торжественными церемониями во дворце. Свободное время молодые люди посвящали «веселию и роскошеству» и карточной игре…

Братьев ожидала обычная карьера гвардейцев, не замеченных при дворе и не имевших влиятельных родственников: получение первых офицерских чинов, перевод капитанами в армию и в лучшем случае выход в отставку полковниками. Но началась Семилетняя война, и оба поспешили в действующую армию – в созданный по инициативе влиятельного вельможи П. И. Шувалова Обсервационный корпус. Спешно набранные полки оказались не самыми стойкими и дисциплинированными, что не помешало молодому поручику Григорию Орлову отличиться в бою. В кровопролитном сражении при Цорндорфе 14 августа 1758 года он, трижды раненный, остался в строю. В этой схватке в плен к русским попал флигель-адъютант прусского короля Фридриха II граф Шверин, и Орлов с двоюродным братом Степаном Зиновьевым были назначены сопровождать знатного пленника в Петербург.

В Кёнигсберге, находившемся в тылу российских войск, с Григорием свёл знакомство такой же молодой армейский подпоручик Андрей Болотов. Он вспоминал, что Григорий с братом были «первые и наилучшие танцовщики на балах и как красотою своею, так щегольством и хорошим поведением своим привлекали на себя всех зрение»: «Ласковое и в особливости приятное обхождение их приобрело им от всех нас искреннее почтение и любовь; но никто тем так не отличался, как помянутый господин Орлов. Он и тогда имел во всём характере своём столь много хорошего и привлекательного, что нельзя было его никому не любить».

Высокий, широкоплечий и с «прекрасной талиею», Орлов был настоящей душой празднеств в доме генерал-губернатора. Болотов восхищался не только его красотой, но и выдумкой: на одном из маскарадов Григорий и Степан изображали «арапских» невольников в платье «чёрного бархата, опоясано розовыми тафтяными поясами; чалма украшена бусами и прочими украшениями, и оба они, будучи одеты одинаково, скованы были цепьми, сделанными из жести». В другой раз Орлов предстал «в платье древних римских сенаторов». «…мы, – вспоминал Болотов, – любуясь, ему несколько раз говорили: “Только бы быть тебе, братец, большим боярином и господином; никакое платье так к тебе не пристало, как сие”. Таким образом говорили мы ему, не зная, что с ним и действительно сие случится и что мы сие ему власно как предсказывали»³³.

Весной 1759 года Григорий оказался в Петербурге, где продолжил вести рассеянную жизнь. Красавец оказался дерзким – состоя адъютантом генерал-фельдцейхмейстера П. И. Шувалова, соблазнил его любовницу, известную легкостью поведения княгиню Елену Куракину. Пикантная история, как граф Шувалов случайно застигнул их врасплох, наделала шуму в Петербурге, а лихой адъютант вылетел в обычные армейские капитаны. Считается, что именно тогда на него обратила внимание великая княгиня Екатерина Алексеевна – нелюбимая жена наследника престола Петра Фёдоровича, последний возлюбленный которой, молодой саксонский посланник Станислав Понятовский, недавно отбыл в Польшу.

Обстоятельства их первой встречи до нас не дошли, а потому придётся довольствоваться романтическим рассказом Гельбига:

«Екатерина после одной из неприятнейших сцен, которые она имела иногда с императрицей или с своим супругом, открыла, чтоб освежиться, окно, и ея взгляд упал на Орлова. Это мгновение решило всё. Взгляд красивого юноши был электрическим током, одушевившим Екатерину. Одна мысль о нём заполняла в ея сердце ту пустоту, которая образовалась вследствие отъезда графа Понятовского из Петербурга. С тех пор многое производило на неё впечатление, но лишь мимолётное. Григорий Орлов, вполне сознававший свою красоту и поэтому уверенный, так сказать, в своём успехе, очень скоро и не без удовольствия заметил как знаток, какое сильное впечатление произвёл он на великую княгиню. Так зародилась между Екатериной и Орловым интрига, шедшая обычным ходом. Ночныя потёмки прикрывали в комнатах Григория запретные свидания, остававшиеся тайною для дневного света. Последствия этого стали заметны ещё при жизни Елизаветы Петровны и вынудили великую княгиню притворяться, что у неё болит нога, и под таким предлогом показываться императрице не иначе как сидя»³⁴.

Сама же Екатерина 12 лет спустя в «Чистосердечном признании» Потёмкину многозначительно объяснила свою прежнюю любовь «старательствами кн[язя] Гр[игория] Гр[игорьевича], которого паки добрые люди заставили приметить»³⁵. Остаётся только гадать, какие «добрые люди» и с какой целью смогли заставить великую княгиню избрать себе любовника – или же влюблённая в Потёмкина Екатерина старалась представить дело таким образом, будто она-то не очень хотела оказаться в объятиях его предшественника, но мужчины такие коварные…

Единственным подтверждённым событием этой истории стало рождение 11 апреля 1762 года Екатериной, уже ставшей к тому времени императрицей, незаконного сына Алексея Бобринского. Младенец, появившийся на свет во дворце в результате тайных родов, был отдан на воспитание в семью камердинера Василия Шкурина, затем попал в дом другого доверенного лица Екатерины И. И. Бецкого, а оттуда для завершения образования в Сухопутный шляхетский кадетский корпус. По выходе из корпуса он был произведён в поручики Конной гвардии и отбыл за границу, где вёл разгульную жизнь и наделал долгов; после возвращения отправлен матерью в Эстляндию, в Ревеле женился на баронессе Анне Унгерн-Штернберг и жил в имении Обер-Пален под Дерптом. При императоре Павле Бобринский стал генералом, графом и владельцем столичного дома Григория Орлова, но нигде и ничем себя не проявил. «Реабилитировались» его потомки: сын Алексей стал крупным сахарозаводчиком; внук Александр – столичным губернатором и ученым-генеалогом; другой, Алексей – министром путей сообщений; правнук Алексей Александрович – известным археологом.

А вот относительно предполагаемых дочерей Орлова ясности нет, когда они были рождены и являлась ли их матерью Екатерина. Таковыми считаются «девицы Алексеевы» – Наталья, Елизавета и Екатерина, воспитывавшиеся в семействе многодетного полковника А. И. Алексеева и ставшие фрейлинами. Первая, если верна одна из называемых биографами дат её рождения (1758-й или 1759 год), не могла быть дочерью Орлова. Тем не менее в 1777 году тот выдал её замуж за своего адъютанта Фридриха Вильгельма (Фёдора Фёдоровича) фон Буксгевдена, впоследствии боевого генерала от инфантерии; после смерти Орлова им достался его замок Лоде.

Вторая якобы дочь Орлова и Екатерины II, Елизавета, в 1788 году стала женой Фридриха Максимилиана Клингера (1752–1834), немецкого писателя и драматурга, а по совместительству российского генерал-майора и директора Первого кадетского корпуса при Павле I. Младшая из сестёр, Екатерина родилась в ноябре 1763 года и только в 1798-м в 34-летнем возрасте по прямому приказанию императора была обвенчана с полковником Павлом Петровичем Свиньиным³⁶. Какие-либо новые обстоятельства, могущие пролить свет на их родство с императрицей, нам неизвестны.

Как бы то ни было, ко времени воцарения Екатерины её с Орловым связывали уже не только интимные отношения, но и заговор против нелюбимого мужа и неудачливого политика Петра III. Сама Екатерина после переворота в не предназначенном для публики письме Понятовскому от 2 августа 1762 года призналась: «Уже шесть месяцев, как замышлялось моё восшествие на престол». Таким образом, временем начала событий, приведших к свержению Петра III, можно считать февраль. У нас нет оснований в этом вопросе не доверять Екатерине, тем более что австрийский посланник граф Мерси д’Аджанто в депеше от 13 июля 1762 года ссылался на свои зимние донесения о том, как Н. И. Панин, воспитатель великого князя Павла Петровича, вёл переговоры с его матерью о низложении её супруга³⁷.

Однако в рассказе датского посланника барона Ассебурга тот же Панин называет иную отправную точку: он якобы «за четыре недели до переворота озаботился предоставлением престола другому лицу без пролития крови»³⁸. Подруга императрицы, честолюбивая княгиня Екатерина Романовна Дашкова, в повествовании о перевороте подчеркнула, что «не спала последние две недели», а до того сообщила, как «в течение десяти дней число заговорщиков увеличивалось, но окончательный и разумный план всё ещё не созревал»³⁹.

Екатерина в процитированном письме вслед за фразой о вовлечённых в заговор 30–40 офицерах и десяти тысячах солдат заявила: «Не нашлось ни одного предателя в течение трёх недель». И в этом письме, и в мемуарах она акцентировала внимание на 9 июня, когда император публично обозвал её дурой и собрался арестовать. Тогда-то Екатерина, по её признанию, и стала «прислушиваться к предложениям» недовольных и «дала знать различным партиям, что пришло время соединиться». В данном случае императрице было важно подчеркнуть, что она честно исполняла супружеский долг и только прямая угроза беззаконного развода и заточения заставила её пойти навстречу заговорщикам.

На основании этих свидетельств можно сделать вывод, что расширение круга заговорщиков до итоговых размеров произошло именно в последние недели перед переворотом. Разная «протяженность» заговора в приведённых сообщениях Екатерины, Дашковой и Панина, похоже, означает их неодновременное подключение к событиям и различную степень вовлечённости.

Чёткого плана у инициаторов заговора как будто не было, или же Екатерина обсуждала с каждым своим союзником разные сценарии. В письме Понятовскому она сообщила о замысле схватить мужа и «заключить, как принцессу Анну и её детей» в 1741 году, но упомянула и идею Панина совершить переворот в пользу наследника Павла, с которой, по её утверждению, категорически не соглашались гвардейцы⁴⁰. Сам Никита Иванович о таком варианте по понятным причинам умолчал и лишь неопределённо сообщил о некоем «решительном действии»⁴¹. Однако о плане провозглашения Екатерины «правительницей» знал датский дипломат Андреас Шумахер – но с более радикальным завершением: заколоть императора во время специально организованного пожара и замаскировать убийство под «несчастный случай»⁴².

Заговорщикам предстояло заручиться поддержкой «солдатства», при этом до поры не расширяя круг посвящённых. Придворным заговорам XVIII столетия не хватало организованности и конспирации, характерных для более поздних времён. Не случайно Екатерина опасалась предательства, почти неизбежного в придворно-карьерном мире.

Избрана была наиболее удачная тактика. На начальном этапе в заговор, по-видимому, была вовлечена узкая группа близких людей (в том числе Григорий Орлов с братьями и Панин), которая за счёт своих связей и недовольства политикой Петра III смогла за три-четыре недели развернуть его в солидное предприятие; отсюда и разница в точках отсчёта времени подготовки «революции».

Сам же Григорий после назначения А. Н. Вильбоа генерал-фельдцейхмейстером занял при нём в январе 1762 года должность цалмейстера (казначея) Канцелярии главной артиллерии и фортификации, что давало доступ к значительным денежным суммам. А отмеченные Болотовым удаль, обаяние и «в особливости приятное обхождение» блестящего офицера способствовали привлечению сторонников.

Екатерина II указывала на «четыре отдельных партии, начальники которых созывались для приведения [плана] в исполнение»; «узел секрета находился в руках троих братьев Орловых». Такой представляется структура заговора «по горизонтали». «По вертикали» же он включал недовольных вельмож; некоторые из них (например, гетман, фельдмаршал и подполковник гвардейского Измайловского полка К. Г. Разумовский) были связаны с Екатериной ещё с 1756–1757 годов. Эти-то два «этажа» заговора и имел в виду бывший секретарь французского посольства в Петербурге Клод Рюльер, книгу которого о «революции» 1762 года всеми силами стремилось запретить российское посольство. А писал Рюльер о том, что Екатерина «управляла в одно время двумя партиями и никогда их не соединяла»⁴³ – пока это не стало необходимым. К примеру, амбициозная княгиня Дашкова до конца своих дней считала себя центральной фигурой переворота и не подозревала об истинной роли Орловых – для неё они были простыми исполнителями; восемнадцатилетняя княгиня даже считала себя вправе вечером 27 июня отдавать им указания⁴⁴.

Вельможи же, подобные Панину, Разумовскому, генерал-поручику и подполковнику лейб-гвардии Конного полка М. Н. Волконскому, преображенским подполковнику Ф. И. Ушакову и майору А. А. Меншикову, семёновским майорам Ф. И. Вадковскому и Я. А. Брюсу, в сходках и «вербовке» не участвовали. В привлечении людей такого ранга главную роль сыграла сама Екатерина, но об этом умалчивала: молодые офицеры представляли собой более выигрышный фон переворота, чем придворные интриганы. Императрица же умело связывала горячих гвардейских поручиков с «генералитетом»; Дашкова писала, что офицеры-измайловцы Рославлёвы и Ласунский чуть ли не шантажировали своего полковника тем, «что и он завлечён в заговор».

Состав названных Екатериной II «партий» гвардейцев указан в наградных документах – списках пожалованных за участие в перевороте в 1762 году и получивших за то же серебряный сервиз в 1765-м. В них выделяются три группы офицеров: преображенцы во главе с капитан-поручиком П. Пассеком, измайловцы с премьер-майором Н. Рославлёвым и конногвардейцы с ротмистром Ф. Хитрово. По непонятной причине в списках отсутствуют семёновцы; но в то же время миссию доставки арестованного «бывшего» императора в Ропшу возложили на двух семёновских офицеров – Щербачёва и Озерова. Похоже, четвёртую «партию» составляли братья Орловы, ведь Григорий и Алексей с 1749 года служили именно в Семёновском полку.

Екатерина знала больше, чем рассказала Понятовскому. Спустя 27 лет после переворота она писала графу Алексею Орлову: «Никогда не забуду 24, 26 и 28 июня». Что именно сделали Орловы 24-го и 26 июня, мы уже не узнаем. Непонятно также, каким образом участвовали в событиях некоторые лица, в том числе французский граф Сен-Жермен, которому через несколько лет отдадут должное вошедшие в силу Орловы: «Вот человек, который сыграл большую роль в нашей революции»⁴⁵. Чем-то важным была обязана Екатерина и актеру Фёдору Волкову, которому вместе с его братом после переворота пожаловала дворянство и 700 крепостных душ. Мемуарист А. М. Тургенев назвал знаменитого комедианта «секретным деловым человеком» императрицы, получившим от неё пожизненное содержание и право входа без доклада⁴⁶.

Накануне переворота, в июне, Екатерина, нуждавшаяся в средствах, обратилась за помощью к французскому послу Бретейлю. Просила она не то чтобы много – 60 тысяч рублей; однако дипломат, собиравшийся выехать из России, уклонился от деликатной операции, поручив её секретарю посольства Беранже. Но теперь уже отказалась сама просительница, пояснив во вручённой Беранже записке: «Покупка, которую мы хотели сделать, будет сделана, но гораздо дешевле; нет более надобности в других деньгах»⁴⁷.

Очевидно, Екатерина нашла иной источник финансирования. О получении ею «ссуды» в 100 тысяч рублей у английского купца Фельтена сообщают только французские авторы сочинений о перевороте Лаво и Кастера⁴⁸. Любопытно, что в числе главных героев переворота оказался скромный разночинец, кассир банковской конторы Алексей Евреинов. Как и Фёдор Волков, он стал потомственным дворянином, к коронации был награждён капитанским чином и в придачу десятью тысячами рублей (эквивалент трёмстам душам), закончил же необычную карьеру в 1765 году майором, получив при выходе в отставку четыре тысячи рублей за неведомые нам заслуги⁴⁹.

Внешняя сторона переворота известна и подробно освещена⁵⁰. Ранним утром в Петергофе якобы ни о чём не подозревавшую Екатерину разбудил прискакавший из столицы Алексей Орлов и повёз в город, где у слободы Измайловского полка их встретил Григорий. Измайловцы дружно принесли присягу государыне и во главе с ней, Орловыми и Разумовским двинулись на Фонтанку. Там их встретили выбежавшие навстречу семёновцы. Затем процессия вышла на Невский проспект к Зимнему дворцу, куда прибыли преображенцы и конногвардейцы. Во время молебна в Казанском соборе царицу окружали уже не только солдаты и офицеры, но и подоспевшие вельможи – К. Г. Разумовский, А. Н. Вильбоа, М. Н. Волконский; туда же явился Панин с наследником Павлом.

Заговорщики сумели правильно настроить солдат и не допустить никакого замешательства, что требовало предварительной подготовки и благожелательного отношения большинства офицеров. Сопротивление, если и имело место, было быстро сломлено.

Без какого-либо выражения недовольства на сторону Екатерины перешли Сенат и прочие учреждения. Утром 28 июня Пётр III даже не подозревал, что его власть уже не распространяется за пределы петергофской резиденции. Даже бегство в расположение действующей армии было уже невозможно. Посланный приказ о присылке из ямских слобод пятидесяти лошадей дошёл по назначению тогда, когда его никто уже не собирался исполнять, и был доставлен в Сенат⁵¹. Ночью гвардия двинулась на Петергоф, в пять часов утра гусары под командованием Алексея Орлова заняли посты в Ораниенбауме. Григорий Орлов и генерал-майор М. Л. Измайлов явились к императору, и Измайлов убедил его написать отречение от престола. К вечеру бывший государь был отправлен под конвоем во главе с Алексеем Орловым к месту своего последнего заключения – в пригородную «мызу» Ропшу.

Трагическая судьба пленника вызвала немало вопросов и предположений относительно обстоятельств его смерти и степени участия в ней Екатерины и её окружения. Уже современники отвергали и официальную версию кончины свергнутого императора от «прежестокой колики», и дату – 6 июля. Недавно обнаруженные документы ропшинского караула из библиотеки Зимнего дворца подтверждают, что к 5-му числу Пётр был уже мёртв⁵². Как бы ни хотелось иным авторам считать его гибель итогом «пьяной нежданной драки», поверить в это трудно. Но и современные исследователи могут только строить догадки, последовала ли гибель монарха с молчаливого согласия его супруги или явилась результатом действий «вельможной партии», желавшей обезопасить себя и связать руки императрице⁵³.

Приходится согласиться с мнением прусского посла Гольца, 10 августа доложившего в Берлин: «Невозможно найти подтверждение тому, что она (Екатерина. – И. К.) лично отдала приказ об убийстве», – но считавшего, что смерть её мужа слишком выгодна тем, «кто управляет государством сегодня». Это были не столько Орловы, сколько Панин. Помимо исполнения обязанностей воспитателя наследника, Никита Иванович заседал в Сенате, приступил к делам внешнеполитическим и стал кем-то вроде шефа службы безопасности: именно он отправлял в Ропшу Петра, ведал охраной другого царственного узника – Ивана Антоновича – и возглавлял целый ряд следственных комиссий.

Царская благодарность

Лихой переворот стал началом стремительного взлёта артиллерийского капитана. В собственноручно составленном Екатериной списке её награждённых «пособников» Орловы числились первыми:

«Григорий Орлов камергером, александровская кавалерия.

Алексею Орлову быть майором в Преображенском полку, лента александровская.

Фёдор Орлов в Семёновском полку поручиком.

Всем троим в Серпуховском уезде Оболенское село Ильинское с приписными 2929 душами, да пятьдесят тысяч, да российскими графами»⁵⁴.

Уже 28 июня Григорий Орлов был награждён орденом Святого Александра Невского и получил генеральский чин действительного камергера с жалованьем в 1500 рублей, а Алексей 29 июля стал секунд-майором Преображенского полка. 3 августа Григорию, Алексею и Фёдору было пожаловано по 800 душ крестьян, а спустя два дня – 50 тысяч рублей, из которых Григорию «на известное употребление» было выдано три тысячи; от остальных денег братья отказались – но, как увидим, нисколько не прогадали⁵⁵.

В июле был создан корпус кавалергардов, куда включили участвовавших в перевороте лейб-компанцев и вновь отобранных кандидатов не только из гвардии, но и из провинциальных полков. Григорий Орлов стал сначала поручиком, а затем командующим этой личной охраной государыни.

Предосторожности не были излишними. Прусский, французский и голландский дипломаты уже в августе сообщали о волнениях в армейских частях и в самой гвардии и о симпатиях к покойному императору. Кабинетские ведомости подтверждают донесения дипломатов о поощрениях недовольных. Уже 14 июля Алексей Орлов получил для раздачи солдатам восемь тысяч рублей⁵⁶; кроме того, на «секретные выдачи» ушло ещё 12 тысяч и три тысячи «на секретное употребление» через Н. И. Панина⁵⁷.

Ведомости Кабинета за январь – апрель и декабрь 1763 года и за 1765 год показывают, что выплаты «секретных» сумм продолжались и позднее: в марте – апреле 1763-го Алексей и Григорий Орловы получили в общей сложности 13 тысяч рублей для «известных лиц»; прочие «секретные» раздачи составили 12 тысяч рублей⁵⁸. Деньги шли также через других Орловых и К. Г. Разумовского; иногда в расходных документах прямо указывалось, что суммы предназначены для гвардейцев. Так, измайловскому капитану А. Рославлёву в январе – феврале 1763 года было выдано 1300 рублей на 26 человек, а преображенский сержант Толстой удостоился награды в 1500 рублей⁵⁹.

В декабре 1763 года на анонимные «секретные» выдачи ушло ещё девять тысяч рублей, а на обмундирование телохранителей-кавалергардов – 30 тысяч. В 1765 году только «секретные» расходы составили 15 тысяч рублей, к тому же входившие в ближайшее окружение Екатерины Орловы, Панин, Теплов, Шаховской, Чернышёв, Талызин единовременно получили из «комнатной суммы» 246 900 рублей⁶⁰. Ведомости за 1764 и 1766 годы отсутствуют; но по документам 1767 года «секретные» расходы выросли до 136 275 рублей, в 1768-м обошлись в 120 тысяч рублей⁶¹.

В день коронации Екатерины, 22 сентября 1762 года, все братья Орловы были возведены в графское достоинство⁶², а Григорий произведён в генерал-поручики и назначен генерал-адъютантом⁶³. Во время парадного обеда в Грановитой палате Московского Кремля он «исправлял функцию при столе» в качестве форшнейдера – разрезал и подавал мясные блюда. В апреле 1763 года Григорий получил высшую награду империи – орден Святого Андрея Первозванного. Таким образом, за год капитан-артиллерист стал камергером, графом, генерал-лейтенантом, генерал-адъютантом и кавалером высших орденов Российской империи. О его статусе ближайшего и доверенного лица императрицы свидетельствует тот факт, что управляющий Кабинетом Адам Олсуфьев рекомендовал должностным лицам «о нужных делах» писать государыне «под кувертом его сиятельства графа Григорья Григорьевича Орлова»⁶⁴.

Фаворит жил на всём готовом в Зимнем дворце; его покои находились в нижнем этаже, под комнатами императрицы, куда можно было подняться по особой лестнице. Екатерина не раз навещала своего любимца, и в его «квартире» устраивались приятные вечера: «…по прибытии туда забавлялась с кавалерами в карты; в продолжение оного играно на гуслях. Потом вечернее кушанье изволила кушать у его ж сиятельства с дамами, фрейлинами и кавалерами, в 19-ти персонах; после стола возвратилась в свои апартаменты»⁶⁵. На уборку покоев фаворита ежегодно выделялось 1008 рублей из «комнатной суммы» императрицы⁶⁶. Во время пребывания Екатерины в Москве Григорию предоставлялись апартаменты в деревянном царском дворце в Коломенском.

Орловы, строя столичную карьеру, продали ставшие ненужными московские владения своему кузену:

«Лета тысяча семьсот шестьдесят третьяго февраля в четвёртую на десять день ея императорскаго величества генерал адъютант, действительный камергер, орденов Святаго Александра Невскаго и Святой Анны кавалер, граф Григорий; от армии генерал-майор и лейб гвардии Преображенскаго полка секунд-майор и ордена Святаго Александра Невскаго кавалер граф Алексей; ея императорскаго величества камер-юнкер и лейб гвардии Семёновскаго полка капитан граф Фёдор; лейб гвардии подпоручик граф Иван Григорьевы дети Орловы, в роде своем не последние, продали они обще брату своему двоюродному унтер-шталмейстеру Григорию Никитину сыну Орлову в московском его дворе состоящия за Никитскими ворота в Земляном городе в приходе церкви Великомученика Георгия что словёт на Сполье в Гранатной улице надлежащия им в том дворе поля дяди его родного покойнаго майора Игнатия Ивановича Орлова по наследству указанныя части изо всякаго каменнаго и деревяннаго строения и земли, что следует им всё без остатка…»⁶⁷

В 1764 году государыня купила для Григория дом покойного придворного купца («гоф-фактора») Г. Х. Штегельмана. По вкусу нового владельца дом переделывал любимый архитектор Екатерины Антонио Ринальди. Там Григорий принимал гостей, в том числе саму императрицу, а 6 октября по случаю своего дня рождения устроил затянувшийся далеко за полночь бал. В дневнике воспитателя великого князя Павла Петровича Семёна Порошина встречаются записи о таких приёмах – например, 27 декабря 1765 года:

«Вчерась ввечеру её величество изволила быть у графа Григорья Григорьевича Орлова в штегельманском доме, что на Мойке; там, как сказывают, компания была человек около шестидесяти. Её величество возвратиться изволила в час по полуночи. Ужин там был, танцы, песни, пляска и святошные игры. Гости часа в четыре по полуночи разъехались»⁶⁸.

Посещала императрица и дома Алексея Орлова – в Петербурге на Крюковом канале и «новокупленный» на Большой Невке⁶⁹ (бывшую дачу английского консула барона Якова Вольфа с обширным садом на французский манер), – а также в подаренном ею подмосковном селе Остров.

Высокой наградой и свидетельством особой монаршей милости, о котором мечтали все придворные, стал усыпанный бриллиантами миниатюрный овальный портрет государыни, обошедшийся в девять тысяч рублей, пожалованный Григорию в июле 1764 года.

Состояние фаворита и его семьи быстро выросло. Братья Орловы бедными не были – в их владении находились (под надзором старшего, Ивана) вотчины с двумя тысячами душ. За участие в перевороте трое братьев получили в 1762 году 2929 душ. В ноябре 1764-го Григорию было пожаловано имение Ропша с двумя мызами и 1975 душами, а в 1765-м он получил ещё земли с 1845 душами⁷⁰ и огромную мызу Лигово по Петергофской дороге с деревнями Ивановская, Новая, Старое и Новое Паново, Новое Коерово и Сосновка. Только в одном Копорском уезде столичной губернии ему принадлежали мызы Кипень, Греблова, Лапинская, Шундорова, Новая, Скворицкая, Орлина и пустошь Пакость – всего 5929 душ⁷¹.

В 1765 году Екатерина подарила своему фавориту купленное у наследников покойного князя Б. А. Куракина имение в Гатчине (12 992 десятины, или 140 квадратных километров) с деревянной усадьбой на берегу Белого озера – господским домом с флигелями, служебными постройками, – огородом, двумя десятками окрестных деревень, рыбными ловлями, скотным двором, винокуренным заводом и мельницей⁷².

Братья оказались привередливыми. Алексей в 1765 году попросил заменить подаренное ему село Ильинское и вместо него получил большие подмосковные сёла Беседы и Остров с 1540 душами. 8 сентября 1767 года императрица отдала письменное распоняжение тайному кабинетскому советнику, директору Кабинета и сенатору Олсуфьеву:

«Адам Васильевич! Прикажи сделать золотой кубок тысячи в две с моим медальоном и подписать так, как в старину подписывали, что оный кубок мною пожалован гвардии Преображенского полку графу Алексею Орлову на новоселье в село Остров и прикажи скорее сделать.

Екатерина».

В 1768 году после путешествия фаворита с государыней по Волге по совместному прошению братьев состоялась новая «перемена деревень»: в дворцовое ведомство было взято 7036 душ из орловских имений в Казанской, Тверской, и Ярославской и Московской губерниях, а взамен пожалованы 218,5 тысячи гектаров с 9571 душой на богатых землях в Самарской Луке на правом берегу Волги⁷³. Всего же Орловы получили от Екатерины не меньше 24 тысяч душ⁷⁴ – больше никому из её любимцев такое богатство не доставалось.

Не принятые братьями в 1762 году 50 тысяч рублей – не столь уж существенная сумма по сравнению с последующими денежными выдачами. Алексей Орлов с 1766 по 1796 год получал особый секретный «пенсион» в 25 тысяч рублей⁷⁵. Григорию же 28 января 1764 года по повелению Екатерины было выплачено из Кабинета 20 тысяч рублей золотыми империалами⁷⁶. Надо полагать, по этой причине императрица на следующий год не включила его, в отличие от Алексея и Фёдора, в число награждённых (каждый четырьмя тысячами рублей) основных «пособников» переворота⁷⁷. Но в 1765 году из «комнатной суммы» государыни Алексей получил 40 тысяч рублей, а Григорий – 50 тысяч⁷⁸. Деньги дарились и другим братьям: в 1768 году Ивану достались 50 тысяч рублей «на известное ему употребление», а Владимиру – 100 тысяч на свадьбу⁷⁹.

С 1767 года государыня ежегодно делала Григорию подарок из своей «комнатной суммы» до конца его пребывания в «должности» фаворита: «Граф Григорий Григорьевич. Извольте взять из Кабинета моего сто тысячи рублёв, коими на именинах вам челом бью»⁸⁰. Похоже, их не всегда хватало; во всяком случае, в январе 1768 года Григорий попросил выдать ему ещё 50 тысяч. Екатерина немедленно написала управлявшему Кабинетом А. В. Олсуфьеву: «Адам Васильевич! Отпустите к графу Григорию Григорьевичу Орлову пятьдесят тысячи рублёв, не требуя отчёта»⁸¹, – что и было исполнено в несколько приёмов.

В 1765 году по случаю трёхлетия вступления на престол Екатерина повелела изготовить для основных участников переворота по серебряному сервизу⁸². Но для Григория, Алексея и Фёдора Орловых она ещё раньше заказала «обще тройной сервиз». Уже в декабре 1763 года презент был готов: «сервиз № 8 большой 74 пробы… в 279 штуках весом 8 [пудов]39 [фунтов] 95 [золотников]» (147 килограммов). Сервиз был выполнен ведущими петербургскими серебряниками того времени И. Ф. Кёппингом, И. Фейербахом, Г. Гинцем, З. Дейхманом⁸³.

Тогда же Екатерина отдельно заказала и подарила своему ненаглядному фарфоровый сервиз императорского завода. «Орловский» сервиз состоял из трёхсот предметов (помимо собственно посуды, в набор входили шкатулки, подсвечники, флаконы, табакерки, зеркала), украшенных росписями на военные темы и золочёной монограммой владельца⁸⁴. И это был не последний подарок такого рода.

Общую же сумму трат на Орлова (как и на других фаворитов) едва ли удастся вычислить, поскольку многие из них фиксировались как личные расходы Екатерины; в финансовых бумагах Кабинета обычно указывалась лишь общая стоимость товаров, приобретённых государыней. В этих тратах она не отчитывалась и даже не указывала, на какие надобности изволила взять 5, 10 или 20 тысяч рублей. Порой же суммы были намного более существенными – например, употреблённые «секретно» в 1765 году 200 тысяч. Лишь изредка в подобных записях проскальзывает информация, что приобретения делались не только для императрицы. Так, 18 августа 1769 года она приказала оплатить счёт на 31 743 рубля 72 копейки, выставленный купцом Биллиотом; из записи следовало, что купленные обои и «разные товары» предназначались не только на нужды государыни, но и для украшения «штегельманского» дома Григория Григорьевича. Добавим, что в 1765 году на перестройку этого дома было потрачено 15 тысяч рублей⁸⁵.

Стройный, сильный, мужественный и обаятельный красавец буквально приворожил Екатерину – до такой степени, что она была готова выйти за него замуж. 7 июня 1763 года прусский посол граф Виктор Сольмс сообщил в Берлин, что императрица испытывает к Орлову «страсть самую пылкую и самую решительную» и по столице ходят слухи об их предстоящей свадьбе. Затем он же доложил, что возвращённый Екатериной из ссылки бывший канцлер А. П. Бестужев-Рюмин сочинил «проект», в котором верноподданные просили её сочетаться законным супружеством с достойным кандидатом. Прецедентом мог послужить тайный брак императрицы Елизаветы Петровны.

Тогда в подмосковном Перове ещё стоял нарядный усадебный дом, где протекали счастливые дни дочери Петра Великого и её фаворита Алексея Григорьевича Разумовского. Влюбчивая и капризная Елизавета всё же не до конца прониклась свойственными веку Просвещения рационализмом и снисхождением к человеческим слабостям и была по-дедовски набожна: всё же краткие «любы телесные» – это одно, а многолетнее «блудное» сожительство – совсем другое. Окружение государыни, посвящённое в тайну её личной жизни, умело молчать. Лишь в 1747 году саксонский резидент И. Пецольд написал: «Все уже давно предполагали, а я теперь это знаю достоверно, что императрица несколько лет тому назад вступила в брак с обер-егермейстером». По преданию, венчание состоялось там же, в Перове, в церкви Иконы Божией Матери Знамение.

По рассказу Алексея Кирилловича Разумовского, племянника елизаветинского фаворита, в царствование Екатерины срочно прибывший из Петербурга канцлер М. И. Воронцов явился к его дяде, чтобы тот по просьбе императрицы подтвердил или опроверг слухи о его тайном браке. Разумовский задумался, а потом достал из шкатулки грамоту с печатями, дал её прочитать гостю – и бросил в горящий камин… Фамильным преданиям полагается изображать предков великими и благородными. Таковым и предстал Алексей Григорьевич: подтвердил свой брак с государыней – и тут же уничтожил драгоценную бумагу: «Я не был ничем более, как верным рабом её величества, покойной императрицы Елизаветы Петровны, осыпавшей меня благодеяниями превыше заслуг моих. Теперь вы видите, что у меня нет никаких документов»⁸⁶.

Но после совещания с Воронцовым государыня отвергла «проект»⁸⁷. Екатерина, какой бы страстной она ни была, не могла не понимать опасности непомерного возвышения фаворита. Дипломаты уже в 1762 году отмечали недовольство выдвижением Орловых: против бывшего предводителя заговора интриговали его недавние друзья и сторонники. Так, в дни коронационных торжеств возникло дело поручиков Петра Хрущова и Семёна Гурьева, намеревавшихся возвратить на престол «Иванушку» – свергнутого в 1741 году императора Ивана Антоновича. Инициатива ограничилась «матерной бранью» в адрес императрицы и высказанным в «велием пьянстве» желании похитить Орлова, но власти отреагировали серьёзно: виновные были «ошельмованы», лишены дворянства и отправлены на Камчатку.

Предполагаемый «марьяж» – брак Екатерины и Григория Орлова – спровоцировал следственное дело камер-юнкера Ф. Хитрово и его друзей, измайловских офицеров Рославлевых и М. Ласунского, героев 28 июня. «Орловы раздражили нас своей гордостью», – заявляли недовольные гвардейцы и выражали намерение убить выскочек, а Екатерину выдать замуж за кого-нибудь из братьев заточённого Ивана Антоновича⁸⁸. Наказание последовало без суда – виновные отправлены в ссылку. В свои деревни поехали «титулярный юнкер» Воейков и поручик Пётр Савельев, «разглашавшие» настолько «непристойные слова», что их даже не рискнули оставить на бумаге – следственное дело было сожжено⁸⁹.

Производства в чины и награды обеспечили Орловым сторонников в гвардии. Но оставались недовольные – они обсуждали незаслуженное возвышение братьев и возможность нового переворота: «Не будет ли у нас штурмы на Петров день? Государыня идет за Орлова и отдаёт ему престол»⁹⁰. «Што ето за великой барин? – возмущался в марте 1764 года семёновский солдат Василий Петелин. – Ему можно тотчас голову сломить! Мы сломили голову и императору; мы вольны, и государыня в наших руках. Ей де года не царствовать, и будет де у нас государем Иван Антонович». Гренадеры-измайловцы Михаил Коровин и его друзья заявляли: Орлов «хочет быть принцом, а мы и прочие етова не хотим»⁹¹.

В 1769 году под следствие попали преображенский капитан Николай Озеров и его друзья – бывший лейб-компанец Василий Панов, отставные офицеры Ипполит Степанов, Никита Жилин и Илья Афанасьев. Заговорщики не просто ругали императрицу и её фаворита – критике подвергалась внутренняя и внешняя политика: «народ весь оскорблён»; «государственная казна растащена»; гвардия пребывает «в презрении», а Орловы за границу «пиревели через аднаво немца маора двацать милионов»; в екатерининском «Наказе» «написана вольность крестьяном, это де дворяном тягостно, и буде разве уже придёт самим пахать»; наконец, осуждался разрыв с Австрией, «с коею всегда было дружелюбие». Недовольные офицеры желали возвести на престол цесаревича Павла Петровича, Екатерину же намеревались заточить в монастырь; а если бы она, как царевна Софья, попыталась оттуда вырваться, «во избежание того дать выпить кубок, который она двоим поднесла». Накануне ареста Озеров уже успел приготовить план Летнего дворца⁹²…

Тем не менее уже в 1763 году начались переговоры с венским двором о возведении Григория Орлова в княжеское достоинство Священной Римской империи – то ли в связи с намерением императрицы вступить с ним в брак, то ли в качестве утешения за неудачу этого проекта. В итоге диплом на княжеский титул для Орлова, оформленный 21 июля 1763 года, Екатерина II получила от венского двора с большим трудом, поскольку, писал австрийский посланник Мерси, Орлов не имел перед Австрией «ни малейшей заслуги», да и Россия под конец Семилетней войны не выполнила своих союзнических обязательств. Но объявление о пожаловании пришлось отложить на несколько лет⁹³.

Служба при дворе

Чем занимался близкий друг императрицы, став влиятельным и богатым вельможей? Пожалуй, самой важной и ответственной стала должность генерал-адъютанта. В очередь со своими знатными «коллегами» – фельдмаршалами К. Г. Разумовским и А. Б. Бутурлиным – он заступал на недельное дежурство: ведал дворцовыми караулами, сопровождал императрицу на выходах и выездах, докладывал о рапортах по гвардии, выдавал пропуска мастеровым и прочим людям для входа в императорские резиденции. Главная же обязанность генерал-адъютанта состояла в исполнении распоряжений государыни, как правило, касавшихся дворцовых дел и приказов по гвардейским полкам. Особо ответственной миссией была передача устных повелений государыни, в некоторых случаях конфиденциальных и не допускавших письменного объявления. Так, в апреле 1765 года Григорий Григорьевич опечатал бумаги только что скончавшегося академика М. В. Ломоносова, опередив чиновников, явившихся по поручению академической канцелярии отобрать «надлежащие до Академии книги, письма и инструменты». Не очень понятно, что рассчитывала в них найти императрица, но затем бумаги и библиотеку учёного Орлов «выпросил» (или купил) для себя. После смерти фаворита они попали во дворец, где разошлись по рукам; часть их оказалась у семейства Раевских⁹⁴.

В круг обязанностей генерал-адъютантов входило также заполнение журнала, куда заносились поступившие приказы. Похоже, Григорий Григорьевич относился к делу старательно. Журнал 1763 года показывает, что он записывал не только распоряжения государыни, но и её визиты («соизволили выезжать к англинскому посланнику»), походы в театр («представлена была российская трагедия»), куртаги; иногда же скучавший генерал-адъютант отмечал: «Оного числа в записке ничего не имелось»⁹⁵. Примечательно, что, даже выйдя из «случая», Орлов не потерял августейшего доверия и в 1770-е годы по-прежнему исполнял генерал-адъютантские обязанности.

В качестве доверенного лица, вхожего в апартаменты государыни, приходилось передавать ей прошения тех, кто не был удостоен такой чести. Именно к Орлову обратился фаворит покойной императрицы Елизаветы Петровны Иван Иванович Шувалов – испросить отпуск «в чужие краи», пожаловаться на «худое моё домостроение» и выразить чаяние, чтобы императрица «мой дом под Академию и картины купить повелела», обеспечив полуопальному вельможе заграничную жизнь «с некоторой благопристойностью»⁹⁶.

На протяжении десяти лет Орлов являлся ближайшим к Екатерине человеком. С 1771 года камер-фурьерские журналы стали поимённо указывать присутствовавших за обеденным столом императрицы; согласно этим записям он неизменно оказывался её гостем. Екатерина не единожды оставалась на ужин в покоях своего фаворита⁹⁷, а в марте 1764 года в полковой праздник Конной гвардии там же устроила торжество по случаю получения им нового чина: «27-го числа, в субботу, ея императорское величество, оказывая свое высочайшее и всемилостивейшее благоволение его сиятельству графу Григорью Григорьевичу Орлову, на пожалованный ему чин гвардии Конного полка подполковником, высочайшею своею особою, гвардии всех полков с господами штаб- и обер-офицерами, соизволила быть в комнате его сиятельства и кушать обыденное кушанье в 26-ти персонах»⁹⁸.

В ближайшем окружении Екатерины оказались родственники фаворита: в 1767 году его двоюродный брат камергер Григорий Никитич Орлов стал гофмаршалом двора, а двоюродная сестра Анна Степановна Протасова – доверенной камер-фрейлиной Екатерины.

В качестве начальника охраны («кавалергардского корпуса шефа») Григорий со своими подчинёнными сопровождал государыню в ближних и дальних поездках. В июне 1767 года во время путешествия императрицы по Волге фаворит организовал её высадку с галеры на покрытую красным сукном пристань и визит в вотчину Орловых, где высокую гостью встретил его старший брат:

«…шествовать изволила в каретах в село, имянуемое Вознесенское, принадлежащее его сиятельству графу Ивану Григорьевичу Орлову, в разстоянии от берега в 10-ти верстах. И как ея величество изволила приближаться к помянутому селу, то из поставленных пред домом его сиятельства небольших пушек производима была пушечная пальба из 101-го выстрела. При въезде в помянутое село по обеим сторонам стояли его сиятельства крестьяне, с жёнами и дочерьми, и держали в руках сплетённые из цветов венки, которые бросали под карету ея величества, и от всех восклицаемо было ура. По прибытии к дому у крыльца паки встретил ея величество его сиятельство и приносил ея величеству всеподданнейшую свою благодарность о высочайшем посещении и пожалован к руке; и изволила проходить в покои, где тамошнее дворянство обоего пола паки приносило всеподданнейшия поклонения и жалованы к руке. Обеденное кушанье ея императорское величество изволила кушать с прибывшими в свите своей в 20-ти персонах. При столе пили здоровье ея императорского величества, зачинал его сиятельство граф Иван Григорьевич Орлов; при чём из поставленных пред домом пушек производилась пушечная пальба из 51-го выстрела. Потом ея величество зачинала пить здоровье того дома хозяина, при пушечной же пальбе. Пополудни в 6-м часу ея величество для прогуливания соизволила следовать в шлюпке на другую сторону реки Урени и там в роще дубовой прогуливалась до трёх вёрст, потом возвратилась обратно в покои. По прибытии вечернее кушанье изволила кушать в 19-ти персонах; в продолжение стола играно на валторнах и кларнетах»⁹⁹.

Братья не случайно выпросили себе богатые поволжские земли. От увиденного Екатерина пришла в восхищение и наутро написала Н. И. Панину: «Хлеб всякого рода так здесь хорош, как ещё не видали; по лесам же везде вишни и розаны дикие, а леса иного нет, как дуб и липа; земля такая чёрная, как в других местах в садах на грядах не видят…»¹⁰⁰

Иван Григорьевич при дворе бывал редко. Григорий же в качестве камергера должен был присутствовать на выходах, богослужениях, приёмах иностранных послов, прочих дворцовых церемониях и увеселениях и, конечно, находиться по вечерам в избранном обществе в личных покоях императрицы – этой чести завидовали многие, а добивались далеко не все. Обычным занятием в это время была карточная игра в ломбер, где фаворит всегда составлял компанию императрице.

Орлов в 1760-е годы нередко заходил к юному наследнику престола Павлу отобедать, поиграть в «воланы», поговорить с любознательным мальчиком о славном воре и разбойнике Ваньке Каине, о том, «как вешают в Англии» преступников или как там же «живых скотов анатомят». Фельдмаршал П. С. Салтыков умел повеселить августейшего отрока, вращая «правой ногой в одну сторону, а рукой в другую», но и Григорий Григорьевич не оплошал – «разные такие ж штуки делал»¹⁰¹.

Впрочем, у него были и более серьёзные занятия. Созданный в 1762 году Кавалергардский корпус формально возглавил прежний шеф елизаветинской Лейб-компании камергер И. С. Гендриков; реальным же командиром «избранной стражи при лице императорском» стал Григорий Орлов в качестве поручика, а с 25 марта 1765 года шефа корпуса. Уже летом 1763-го «его высокографское сиятельство» и генерал-поручик отдавал приказы: требовал являться на дежурство в «сапогах без раструбов», заставлял нерадивых писать объяснения, передавал подчинённым списки лиц, которым предосталялась привилегия входить в личные покои государыни¹⁰². Кавалергарды сопровождали Екатерину в поездках, охраняли внутренние покои дворца и получали особые приказы насчёт персон, которых можно было допускать туда из «общей залы». В корпусе, в отличие от елизаветинской Лейб-компании с её вольными порядками, царила жёсткая дисциплина; провинившихся немедленно отправляли в армию. Императрица сама отбирала кандидатов, следила за их карьерой, давала ответственные поручения¹⁰³. На роскошные «римско-российские» мундиры телохранителей Екатерина выделила из своей «комнатной суммы» 30 тысяч рублей, распределением которых занимался Григорий Орлов¹⁰⁴.

Все эти должности были весьма почётными, но за некоторыми исключениями не касались государственных дел. Однако, вступив на придворное поприще, Григорию и его братьям неизбежно пришлось в них участвовать.

После переворота на первый план выдвинулись семейство Паниных и его окружение. Никита Иванович оставался воспитателем наследника, однако в связи с делом Хрущова и Гурьевых был назначен совместно с генерал-прокурором А. И. Глебовым управлять делами «особой важности» по ведомству бывшей Тайной канцелярии – политической полиции; сосредоточенной в Померании армией вместо отстранённого П. А. Румянцева стал командовать Пётр Иванович; старшим сенатором остался зять Н. И. Панина И. И. Неплюев. Вслед за ними выдвигалось младшее поколение панинских родственников – племянник Б. А. Куракин и будущий фельдмаршал Н. В. Репнин. Весьма важную роль в этой группировке играл Григорий Теплов, вскоре сделавшийся статс-секретарём императрицы.

На другом полюсе придворного мира находились Орловы. Сам фаворит не был силён в интригах; но на него сделал ставку возвращённый из ссылки бывший канцлер А. П. Бестужев-Рюмин. Его записки и письма фавориту показывают, что он пытался таким образом «провести» самые разнообразные дела: добивался льгот для «фабрикана» Пастухова, старался определить президентом в Рижский магистрат своего человека; просил о «протекции» для некоего коллежского советника Сукина, о награждении архитектора Растрелли, а заодно и о финансовом «вспоможении» себе, поскольку кредиторы «неучтиво» требовали от него уплаты долгов¹⁰⁵.

Полем битвы придворных группировок стала внешняя политика. Провал первой международной инициативы нового царствования – попытки посредничества между Пруссией и Австрией – стал платой за неуклюжие действия Петра III. Надо было заново определять внешнеполитический курс, по поводу которого в окружении императрицы возникли принципиальные разногласия.

Бестужев, осуждавший отход от «старой русской политической системы», к весне 1763 года подготовил «великий проект» российско-австрийского союза, о чём не раз сообщал имперскому посланнику Мерси¹⁰⁶. Панин же накануне начала этого года в беседе с прусским послом графом Виктором Сольмсом дал понять, что союз с Пруссией является для России более предпочтительным, и сделал это так убедительно, что его собеседник доложил в Берлин: «Даже подкупленный министр не мог бы говорить более доверчиво»¹⁰⁷. В августе состоялись переговоры о заключении нового союза.

Весной 1763 года Бестужев взялся за дело заключения брака Екатерины и Григория Орлова. Он обещал австрийскому дипломату, что скоро свергнет Панина, но уже в августе жаловался и Мерси, и его сопернику Сольмсу, что его не ценят и платят всего 20 тысяч рублей в год¹⁰⁸.

Новое обострение борьбы придворных группировок в октябре совпало по времени со смертью польского короля Августа III. Собравшаяся по этому случаю конференция екатерининских министров явно не поддержала Панина, но и протежирование Бестужевым саксонского кандидата на польский престол не увенчалась успехом. И всё же сообщения иностранных дипломатов свидетельствуют, что Бестужев утрачивал позиции. В раздражении старый дипломат в беседе с английским послом позволил себе открыто выказать неодобрение действий российского двора и уведомил собеседника о вскрытии его корреспонденции¹⁰⁹. Австрийскому же дипломату он демонстрировал свою переписку с Екатериной в качестве доказательства своего прочного положения при дворе и во хмелю заявил ему, что больше ценит союз с Англией¹¹⁰.

Бестужев поделился с Мерси информацией о намерении императрицы выдвинуть на польский престол кандидатуру Станислава Понятовского, рассказал о переговорах с Пруссией, а заодно сообщил о переводах Екатериной денег за границу. После отъезда Мерси бывший канцлер продолжил с ним переписку, на основании которой австрийский дипломат не только действовал в поддержку саксонского курфюрста, но и предполагал возможность переворота в самой России в пользу свергнутого в 1741 году и заточённого в Шлиссельбургской крепости императора Ивана Антоновича¹¹¹.

Однако второй раз войти в ту же реку не дано; вернуть себе прежнее могущество, которым он обладал в 1740-е годы, Бестужев не смог – иная политическая атмосфера не дала возможности тайно осуществить комбинацию с браком Екатерины. Впрочем, в этом был повинен и сам кандидат в мужья императрицы. Дипломаты дружно отмечали его неспособность и нежелание вникать в дела, на что жаловался и Бестужев. Фаворит не знал французского языка, хотя и пытался им овладеть и позднее мог даже вставить в письмо пару строк по-французски; но послания владетельным особам от его имени писала сама Екатерина, признававшаяся Вольтеру, что её любимец не в состоянии оценить изящество французских стихов. Остаётся, правда, неясным, кто же во время путешествия по Волге в 1767 году переводил за Орлова на русский тринадцатую главу романа французского писателя Жана Мармонтеля¹¹²…

Орлов, тушевавшийся в изысканном придворном кругу, предпочитал ему весёлое общество, где можно было «куликнуть» при спуске на воду яхты или отправиться на охоту с собаками и при случае похвастаться охотничьими подвигами – «как он там убил медведя и принял его сам на рогатину»¹¹³. В высшем свете его насмешливо называли «кулачным бойцом» и, кажется, считали человеком недалёким – настолько, что член Придворной конторы Антон Вальтер позволил себе пообещать ему за содействие какую-то «серебряную позолоченную вещь»; тут уж Григорий не выдержал и официально обратился в Сенат с жалобой на наглого чиновника¹¹⁴.

Не давалось Орлову и искусство политической интриги. При обсуждении кандидатуры Понятовского на польский трон он сначала обложил своего предшественника в сердце императрицы «ругательными именами», а затем признался ей, что сделал это с подачи Бестужева-Рюмина¹¹⁵. Да и на язык он был невоздержан и, по словам посла Бретейля, вполне мог спроста заявить, «что гвардия испытывает к нему такое расположение, что, если в течение месяца он захочет, он её (Екатерину. – И. К.) лишит трона».

Оба, Бестужев и Орлов, олицетворяли прошлое: один – дипломатическую систему 40-х годов XVIII века, другой – тип вышедшего «из народа» фаворита в стиле елизаветинского любимца Алексея Разумовского. Но судьба их сложилась по-разному.

Екатерина не только не рассталась с Орловым, но и направляла карьеру других членов преданного ей семейства. В 1764–1765 годах Григорий получил чин генерал-аншефа и должности подполковника Конной гвардии, шефа Кавалергардского корпуса и генерал-фельдцейхмейстера. Тогда же его брат Алексей стал премьер-майором, а в 1767 году подполковником Преображенского полка и 21 апреля 1768 года был награждён высшим русским орденом Святого Андрея Первозванного – пока авансом за будущие заслуги. Позднее Алексей Орлов сумел себя показать во время экспедиции русского флота в Средиземном море, а сам Григорий – при успокоении Москвы после «Чумного бунта» 1771 года.

Время же Бестужева ушло, как и выстраивавшаяся им внешнеполитическая система с ориентацией на союзы с Англией и Австрией. Панин, ещё в начале осени 1763 года сетовавший на противодействие «австрийской партии», 27 октября был назначен «старшим членом» Коллегии иностранных дел и занимал этот пост почти два десятка лет, тогда как имя Бестужева с конца 1763 года исчезло из депеш иностранных дипломатов.

Оставшись без опытного наставника, Григорий Григорьевич в новой для него сфере государственного управления выглядел сущим профаном. Граф Мерси д’Аржанто уже в 1762 году прямо информировал австрийское правительство, что фаворит в политику не вмешивается, а потому «было бы совершенно напрасно обращаться к нему по чему-либо касающемуся дел»¹¹⁶. Правда, его саксонский коллега граф Фридрих Христиан фон дер Остен-Сакен в сентябре 1764 года сообщил, что Орлов якобы станет гетманом Украины вместо фельдмаршала К. Г. Разумовского, недавно вынужденного оставить этот пост. Однако к тому времени Екатерина и её советники уже пришли к выводу, что автономное гетманство «с интересом государственным весьма не сходно». В августе Коллегия иностранных дел подготовила проект учреждения Малороссийской коллегии из четверых российских и стольких же украинских членов, но среди представленных ею кандидатов в «главные командиры» Григорий Орлов не значился¹¹⁷.

Прусский посол граф Сольмс лично убедился в бесполезности фаворита на дипломатическом поприще и доложил своему королю в 1766 году:

«Он, кажется, совершенно равнодушен ко всяким делам; быть может, он и склоняется несколько на сторону венского двора, но так как лично он ничего не имеет против всех прочих, то и незаметно, чтобы он желал содействовать восстановлению кредита этого двора. Кажется, что его собаки и охота для него выше всяких других соображений. Кажется даже, что его удовольствия не позволяют ему очень усердствовать при дворе. Он ездит охотиться в свои поместья, расположенные в окрестностях столицы. Князь Лобкович, по приезде своём сюда, сильно старался свести дружбу с графом Орловым, но должен был отказаться от частых посещений его, как это мы все делаем, потому что он стесняется с нами, избегает нас и чувствует себя хорошо только в небольшом кругу близких друзей, разделяющих его вкусы»¹¹⁸.

Оценку кругозору и привычкам фаворита дал в «секретных мемуарах» 1765 года окончивший свою миссию в России английский посол Джон Хобарт граф Бекингемшир:

«Он любит англичан, считая их откровенным и мужественным народом, но больше из рассказов, услышанных им о цирке Браутона, представления которого вполне согласуются со вкусами его семьи… Из того, что было случайно высказано им в частном разговоре со мною, видно, что он, кажется, считает искусства, науки и производство изящных вещей вредным для великой и могущественной страны, поскольку они расслабляют ум и тело людей, а поддерживать надо только сельское хозяйство и производство предметов, которые можно вывозить в необработанном виде… В последнее время он принял ужасно надутый и глубокомысленный вид, что придало ему натянутость и угрюмость, вовсе не свойственные его характеру. Он небрежно одевается, курит, часто ездит на охоту и не так неуступчив встречным красавицам, как следовало бы из политических соображений и из благодарности»¹¹⁹.

Известный моралист князь М. М. Щербатов слухи о любовных интрижках Орлова доводил до крайности: «…он учинил из двора государева дом распутия; не было почти ни одной фрейлины, которая не подвергнута была бы его исканиям, и коль много было довольно слабых, чтоб на оные преклониться»¹²⁰. Вероятно, придворным барышням и вправду трудно было устоять перед красавцем графом; но ведь знали же они, кто является его почти законной женой… А ей, видимо, временами бывало несладко – позднее по дворцу ходили сплетни, что неудержимый в гневе Григорий, случалось, «бивал» государыню императрицу¹²¹.

Художник Фёдор Степанович Рокотов знал братьев Орловых, более того – находился под их покровительством. Григория на парадном портрете он изобразил бравым военным в мундире и кирасе; звезда, крест и лента ордена Святого Александра Невского подчеркивают его высокий статус. Уверенная осанка, прямой взгляд, широкое, простое румяное лицо… Правая рука лежит на парадном шлеме, левая картинно опирается на декоративный эфес богато украшенной шпаги. Лихому герою ещё нет и тридцати лет (портрет написан в 1762–1763 годах), но он предстаёт уже солидным вельможей и покорителем дамских сердец – по мнению Екатерины, он, «безусловно, самый красивый мужчина империи» (впрочем, через 20 лет эстетические вкусы государыни по этой части несколько изменились). И никакой фирменной рокотовской загадочности: портретируемый – уверенный в себе, сильный, решительный; попал «в случай», но считает, что находится на своём месте. Видимо, таким Григорий себя и ощущал – не случайно именно этот портрет хранился в фамильном собрании Орловых в подмосковном селе Отрада.

Вскоре понадобилось увековечить очередные монаршие милости, и тот же Рокотов снова изобразил (или, как полагают искусствоведы, творчески скопировал работу Стефано Торелли) Орлова. Композиция портрета повторяется, вплоть до сучка на дереве и мизинца на шпаге. Те же кираса и шлем, та же поза вполоборота – но ещё более роскошный красный кафтан; александровский крест едва заметен, зато во всём блеске представлены звезда и синяя лента высшей награды империи – ордена Святого Андрея Первозванного, кавалером которого граф стал в апреле 1763 года. Пожалуй, герой смотрится более благородным, чем был в действительности. Однако интеллигентность и утончённость императорского двора той эпохи не стоит преувеличивать – Екатерине в 1771 году пришлось официально запрещать своим придворным бить лакеев и других «ливрейных служителей»¹²².

Григорий и его братья, по характеристике английского аристократа, и в фаворе оставались «молодыми офицерами, получившими воспитание как бы в Ковент-Гардене, в кофейнях, тавернах и за бильярдом»:

«Храбрые до крайности, они считались скорее смирными, чем задиристыми. В своём неожиданном возвышении они не забыли старых знакомых и вообще обладают изрядной долей беспринципного добродушия, которое располагает оказать услуги другим без ущерба для себя, и хотя в решающий момент они способны к самым отчаянным действиям, они, без сомнения, не будут творить зло ради зла. Они совсем не мстительны и не стремятся вредить даже тем, кого не без причины считают своими врагами»¹²³.

Клан Орловых и до, и после своего возвышения оставался патриархально сплочённым, а его члены не стремились делать карьеру любой ценой. Братья занимали разное положение, но не только не конфликтовали, а всегда помогали друг другу. Когда «случай» Григория закончился, они солидарно ушли со службы, но при этом даже много лет спустя сохраняли особые, дружеские отношения с императрицей. «…По уши в делах, в делах очень важных; успевать во всём и не забыть безделки, вспомнить меня – похожа тол[ь]ко на нашу милую и несравненную боярыню»¹²⁴, – писал Екатерине 26 мая 1791 года Алексей Орлов. Брат фаворита, к тому времени давно покинувший службу, не терпел Потёмкина, отказался возглавить флот во время предполагавшегося в 1788 году нового похода к средиземноморским берегам Турции, но к самодержавной императрице обращался запросто, чего в письмах не мог позволить себе даже светлейший князь. «Боярыня» же в письмах Потёмкину ворчала на Орлова, называла его «козьими рогами», но терпела…

Орловы не гнались за чинами и наградами. Старший из братьев, Иван Григорьевич, давно вышел в отставку, жил в своих имениях и вёл хозяйство фамилии – до 1773 года оно было нераздельным. Братья называли его «старинушкой», а младшее поколение – «гроспапинькой». Он предпочитал проводить время в провинции, но умел о себе напомнить при дворе – к примеру, в 1769 году прислал ко двору «арапа и арапку», за коих государыня заплатила 900 рублей¹²⁵.

Алексей Орлов стал в 1762 году секунд-майором, а в 1765-м премьер-майором гвардейского Преображенского полка с чином армейского генерал-майора, а три года спустя возглавил экспедицию российского флота в Эгейское море, где успешно воевал с турками. Фёдор получил придворный чин камергера и с 1763 года служил обер-прокурором в Сенате, затем перешел на военную службу, под начало Алексея, проявил геройство в Чесменском сражении, стал генерал-поручиком и кавалером ордена Святого Георгия II степени. Младший, Владимир, не желал строить карьеру, но по совету братьев отправился на учёбу в Лейпцигский университет. По возвращении на родину практичная Екатерина пристроила его к делу – в октябре 1766 года назначила директором Академии наук за «довольное в науках сведение, охоту и наклонность к оным». Правда, на научном поприще особых лавров младший Орлов не стяжал, с профессорами обращался самодержавно (даже не позволил им обсуждать новый академический устав), а в 1771-м отбыл за границу и до своей отставки делами учёной корпорации не занимался.

Колонисты и артиллеристы

Самого Григория Екатерина желала сделать настоящим государственным деятелем, и, по словам английского посла, «говорила, что сама воспитает и обучит его». Сохранившиеся источники не дают нам возможности судить, в чем именно состояло обучение, но фаворит вскоре был поставлен во главе дела, которое сильно интересовало государыню.

Четырнадцатого октября 1762 года императрица повелела Сенату привлекать в Россию иностранных поселенцев и принимать «без дальнего доклада всех желающих поселиться в России иностранцев». В декабре последовал торжественный манифест «о позволении иностранцам, кроме жидов, выходить и селиться в России»; заодно документ разрешал вернуться «бежавшим из отечества подданным» – русским мужикам – с прощением их преступлений. Руководить процессом предстояло «благоразумным учреждениям»¹²⁶.

Манифест от 22 июля 1763 года конкретизировал это намерение: изъявившие желание поселиться в России иноземцы получали от русских посольств «путевые деньги»; прибывавшие присягали в подданстве и направлялись на поселение в тогдашние Тобольскую, Астраханскую, Оренбургскую и Белгородскую губернии. Новосёлам гарантировались таможенные льготы для ввоза имущества, свобода вероисповедания, самоуправление в компактных поселениях, освобождение на 30 лет от налогов (для желавших остаться в городах – только на пять) и воинской службы и беспроцентные ссуды на десять лет. Одновременно указом учреждалась Канцелярия опекунства иностранных во главе с генерал-адъютантом и камергером Григорием Орловым¹²⁷.

Эти меры государыня считала одним из путей решения проблемы «размножения народа в государстве», которую она затем сформулировала в «Наказе» Уложенной комиссии (1767), где отмечала, что обширная империя «не только не имеет довольно жителей, но обладает ещё чрезмерным пространством земель, которые ни населены, ниже обработаны». Привлечение европейцев на российские просторы должно было исправить ситуацию, а заодно цивилизовать население, что было необходимо, поскольку «Россия есть европейская держава».

В августе по представлению Григория Орлова были утверждены штат и жалованье служащих Канцелярии «равно с прочими коллегиями», при этом она подчинялась лично и исключительно императрице. Инструкция передавала казённый дом на Мойке для размещения самого учреждения и проживания прибывавших в столицу колонистов и предусматривала выдачу 200 тысяч рублей в год на их перемещение и обустройство на местах¹²⁸.

Так было положено начало масштабному проекту, выдвинутому лично Екатериной. Орлову же предстояло с блеском осуществить это начинание и таким образом превратиться из героя переворота в государственного мужа. Манифест о приглашении иноземцев был напечатан на разных языках и распространялся в Европе. Желающие ехать в далёкую Россию нашлись: первые переселенцы прибыли уже летом 1763 года, и эти два десятка семей ремесленников в октябре были доставлены в Астрахань.

В феврале следующего года Орлов представил императрице доклад, какие конкретно земли и как следует отмежевать и отвести под поселения колонистов. Он считал степные территории вокруг Саратова, между Волгой и Доном и по его притокам Медведице, Xопру и Битюгу наиболее подходящими как по причине их малой населённости, так и потому, что «…когда умножится число колонистов, то не будет никакой опасности от каких-либо вредных предприятий, потому что оные со всех сторон почти заграждены будут старыми селениями»¹²⁹. Несмотря на протест Сената доклад был одобрен государыней: «Быть по представлениям, при сём приложенным, графа Орлова».

Поток поселенцев быстро увеличивался: только из Любека летом 1765 года в Ораниенбаум прибыли 4162 человека, а в 1766-м – уже 21 965 «коронных» переселенцев¹³⁰. Но они столкнулись с неизбежными для той эпохи бюрократическими и логистическими трудностями. Материальная помощь на переселение («кормовые деньги»), выданная будущим колонистам в германских землях, в итоге составила 553 737 рублей. Прибывшим в Россию осенью предстояло дождаться следующей навигации для отправки по рекам в российскую глубинку, и Орлов в апреле 1764 года испросил у императрицы разрешение построить в Ораниенбауме бараки для их временного размещения. Пришлось даже учредить в Ораниенбауме и Москве комиссарства для приёма колонистов. Затем надо было заключать договоры с деловыми мещанами и купцами, которые обязывались довезти иноземцев за тысячи вёрст до мест поселения. Массу людей следовало отправлять поэтапно, чтобы они могли остановиться на зимовку в пригодных местах от Твери до Самары.

Прибывших нужно было обустроить: отвести им удобные для проживания и хозяйствования земли, поставить дома, церкви и школы, создать органы управления. Нужны были знающие иностранные языки офицеры для сопровождения групп поселенцев, подрядчики-строители, геодезисты, судовладельцы-перевозчики. В декабре 1764 года Григорий Григорьевич распорядился строить в Саратове казармы для переселенцев, поскольку новые посёлки возводились не быстро.

Насколько Орлов лично вникал в дела? Его вряд ли серьёзно интересовали такие скучные и требующие профессиональных знаний предметы, как размежевание новых поселений с землями других владельцев, порядок налогообложения и юрисдикция колоний, расчёты их обитателей по казённым долгам, отвод участков под мануфактуры в городах или принуждение переселенцев, пожелавших вернуться на родину, к возмещению затрат на их приезд и пребывание в России.

Определённо можно сказать, что задуманный размах переселенческой политики оказался возглавляемой им Канцелярии не по силам. Сенат не нашёл средств и людей в требуемом количестве, и Орлов предложил на первое время выделить деньги только на чиновников, отправляемых в Астраханскую губернию, куда уже прибыла первая группа колонистов; так ведомство ограничило новым подданным выбор мест поселения, сосредоточив их в основном в Поволжье. Какое-кто из сопровождавших переселенцев лиц хорошо справлялся с порученной миссией, как отобранный Орловым драгунский капитан Иван Райс, говоривший по-русски, по-немецки и по-французски: толковый организатор благополучно доставил в Саратов две сотни колонистов¹³¹. Другие оказывались неспособными или обращались с подопечными вовсе не с «ласковостью и нисходительством», вымогали деньги и злоупотребляли властью. Для многих иноземцев переезд стал тяжёлым испытанием. Необустроенность, русские дороги и зимы привели к высокой смертности; так, из 26 676 человек, отправленных для поселения близ Саратова, в дороге умерли 3293—12,5 процента¹³².

«Вызыватели» – те, кто заключал с российскими властями своего рода подряд, обязуясь найти за границей желающих переселиться и доставить их в Россию, – с одной стороны, облегчали работу чиновников и дипломатов, с другой – требовали денег и далеко не всегда поступали добросовестно как с Канцелярией, так и с самими переселенцами. Лишь немногие, подобно бывшему «коронному» колонисту Флорентину, оказались способными и надёжными. Последнего сам Орлов в докладе императрице аттестовал как исправного «вызывателя» и честного человека, который исполнил обязательства, представил подробный отчёт о расходах и не растратил казённые деньги¹³³.

Для большинства же коллег Флорентина вербовка и доставка колонистов были лишь доходным бизнесом. Женевец Пиктэ (бывший секретарь канцлера М. И. Воронцова) и француз Руа действовали через своих вербовщиков, обещавших переселенцам златые горы, но заботившихся лишь о том, чтобы привезти как можно больше людей, среди которых было множество поваров, парикмахеров, официантов и тому подобной обслуги, не умевшей вести хозяйство и желавшей жить в столицах. Компаньоны не отчитывались о потраченных средствах, завышали число завербованных и присваивали отпущенные на их содержание деньги. Мошенник Борегард под видом имущества колонистов беспошлинно ввозил в Россию свои товары для продажи.

Фаворит оказался не слишком компетентным и требовательным. Но даже его протекция, оказанная по знакомству проходимцу Пиктэ, не смогла помешать высылке того из страны, поскольку подчинённые Орлова выступили против жуликоватого «вызывателя»¹³⁴. Канцелярия наиболее активно действовала в 1763–1766 годах, когда в Россию прибыли около тридцати тысяч человек, после чего массовый въезд иностранцев был приостановлен, а принципиальные вопросы деятельности ведомства стали решаться уже не личными докладами Орлова императрице, а Сенатом.

Но к тому времени Григорий Григорьевич получил ещё одно назначение: в марте 1765 года он стал генерал-фельдцейхмейстером. Должность начальника артиллерии и инженерного ведомства – самых высокотехнологичных сфер военного дела – в XVIII веке почему-то часто доставалась людям не слишком компетентным, зато близким ко двору и императорской особе. После квалифицированных специалистов Я. В. Брюса и Б. Х. Миниха её занимали безместный принц Людвиг Вильгельм Гессен-Гомбургский и ничем, в отличие от своих отца и сына, не прославившийся генерал-адъютант Василий Никитич Репнин. Пётр Иванович Шувалов, вельможа-прожектёр, камергер и муж подруги императрицы Елизаветы, оставил по себе память изобретёнными его подчинёнными неудачной «секретной гаубицей» и отличной пушкой-«единорогом» да заведением постоянного казённого фурштата – специального артиллерийского обоза с командой офицеров, фурмейстеров (младших командиров), фурлейтов-ездовых, шорников, седельников, коновалов. Его преемник, генерал-поручик Александр Вильбоа, особых познаний в устройстве и применении пушек не имел, но в 1762 году успешно преобразовал Артиллерийскую и инженерную школу в Артиллерийский и инженерный шляхетский кадетский корпус и увеличил количество практических занятий. Вильбоа не участвовал в заговоре против императора Петра III, но вовремя перешёл на сторону Екатерины, однако решил не испытывать судьбу – отправился в отпуск и письменно изъявил своему подчинённому Орлову радость по поводу назначения того исполняющим его обязанности, попросил доложить о своей полной отставке и деликатно намекнул о желаемой милости, ведь при доходе в полторы тысячи рублей у него имелся долг в 25 тысяч¹³⁵. В мае 1765-го формально по состоянию здоровья он был уволен со службы «с достойною похвалою», но, кажется, без денег.

На освободившееся место Екатерина 11 мая назначила Орлова, который к тому времени уже замещал больного шефа. Граф поначалу с рвением принялся за новое дело: потребовал для ознакомления справки обо всех «штатных по артиллерии положениях» и решил выяснить, «какие орудия преимуществуют, какие следует удержать и какие отменить совсем из армии», для чего в июне на Выборгской стороне была устроена пробная стрельба из разных типов пушек¹³⁶. Новый начальник создал собственный штаб – военно-походную канцелярию во главе с подполковником Волковым и генеральс-адъютантом Протасовым. Однако на этом его энтузиазм иссяк; даже в официальной истории русской армии отмечалось, что артиллерийское ведомство в это время не инициировало «преобразовательных приёмов» и переживало «положительный застой»¹³⁷.

Сам Орлов, боевой офицер, конечно, имел представление об устройстве и действии артиллерии, но никакими специальными знаниями не обладал, а потому едва ли был способен разобраться в процессе изготовления пушечных сплавов, расчётах баллистики или технологии производства пороха. Во всё это граф и не вникал, хотя жаловался порой на «трудности его новой должности»¹³⁸, тем более что другие его обязанности требовали постоянного пребывания при особе императрицы и заставляли передавать дела по артиллерийскому и инженерному ведомству на усмотрение «присутствия» канцелярии с такими опытными профессионалами, как генерал-майоры (с 1773 года – генерал-поручики) И. И. Меллер и П. П. Баннер и генерал-инженер М. И. Мордвинов, по совместительству руководивший Артиллерийским и инженерным корпусом.

За 17 лет пребывания на посту начальника артиллерии Орлов десять раз отлучался, порой надолго – к примеру, с мая 1767 года по январь 1768-го, с января 1775-го по март 1776-го, с апреля 1780-го по март 1782-го. Неудивительно, что без надлежащего надзора подчинённое ему ведомство запускало дела до полного безобразия. Так, сенатская ревизия в московской артиллерийской конторе в 1774 году обнаружила недостачу мундиров и хищение казённых средств более чем на 200 тысяч рублей, после чего почти все её служащие пошли под суд¹³⁹.

Не оставило значимых следов и формальное начальствование графа над Артиллерийским и инженерным кадетским корпусом. Обычно генерал-фельдцейхмейстеру подавались по третям года списки кадетов с указанием их возраста, успехов в науках и поведении, на основании которых Канцелярия представляла выпускников к офицерскому чину, и начальник ставил свою подпись.

«Предложения» Орлова по части артиллерии скудны по содержанию: это бумаги о принятии на службу, присвоениях очередных чинов, назначениях, командировках, переводе, отпуске «в дом», увольнении и возвращении на службу из отставки офицеров, квартировании подведомственных частей, выдаче прогонных денег курьерам и тому подобных текущих делах, вплоть до переписки о нормах отпуска в полки ушатов, вёдер, свеч и дров¹⁴⁰. Кажется, единственное, что в этом рутинном потоке дел заинтересовало фаворита, – представленный неким механиком чертёж движимой лошадьми «кирпишной машины». Граф распорядился «означенную машину под смотрением оного механика построить»; но было ли это поручение исполнено, неизвестно¹⁴¹.

Нет никаких важных дел и в бумагах Орлова по «секретной экспедиции» 1776–1778 годов: он только «представлял» задачи чиновникам канцелярии, а те уже решали вопросы об обеспечении орудиями крепостей Керчь и Еникале, об изготовлении сотни новых понтонов, о создании в Киеве артиллерийского и инженерного «магазина» (склада). Главное же место в делах занимала переписка о покупке лошадей в Казани и последующей доставке их на юг за счёт экстраординарных сумм Крымского корпуса¹⁴².

На долю самого Григория Григорьевича выпадали «всеподданнейшие» доклады государыне по делам своего ведомства. Во время таких аудиенций ему обычно приходилось просить деньги на непредусмотренные расходы по артиллерии и крепостям. Например, в ноябре 1778 года он доложил, что на ремонт крепости Динамюнде под Ригой требуется 132 тысячи рублей, и предоставил решение на усмотрение императрицы¹⁴³.

Прочие доклады Орлова представляют собой рапорты о назначениях и перемещениях по службе, обеспечении крепостей орудиями, производстве и награждении обер- и штаб-офицеров. В этой сфере генерал-фельдцейхмейстер чувствовал себя более уверенно и не только подавал обычные списки офицеров, но и просил о поощрении отличившихся подчинённых. Так, в октябре 1778 года он ходатайствовал о присвоении чинов генерал-майора Ивану Алабину из провиантского департамента и обер-штер-кригскомиссара Ивану Позднякову – офицерам не боевым, но ревностно исполнявшим свои обязанности. В апреле 1779 года Орлов просил пожаловать «деревню» и 300 рублей пожизненного пенсиона выдающемуся военному инженеру подполковнику Андрею Немому – изобретателю дешёвых и удобных «парусных» понтонов, использовавшихся вместо тяжёлых и дорогих металлических¹⁴⁴.

Начальник выдвигал молодых, отмечая, к примеру, что сержант бомбардирского полка Фридрих Сигисмундус «по хорошему поведению и знанию артильлерийской науки» достоин стать фурштатским прапорщиком. Его же попечением сержант 1-го канонирского полка Гаврила Сотников получил первый офицерский чин штык-юнкера, а другой штык-юнкер, Яков Бишев из крепости Святой Елисаветы, разжалованный в рядовые за пьянство, был восстановлен в чине¹⁴⁵. В ноябре 1779 года Орлов вступился за служивых, которые «несут обиды», поскольку бывшие подчинённые обогнали их в чинопроизводстве, и заслуженные полковники Г. П. Бригман, Л. Г. Бухгольц, Я. М. Зембулатов стали генералами. Семидесятилетнему ветерану-майору Ивану Крюкову из киевского гарнизона генерал-фельдцейхмейстер выпросил пенсию, а для инженер-майора Александра Алексеева отстоял производство в чин, отменённое было из-за недостачи какого-то казённого имущества, в которой тот не был повинен¹⁴⁶.

Представительская роль удавалась Григорию Григорьевичу ещё лучше, хотя исполнение её и требовало немалых расходов. 5 июня 1769 года Екатерина после обеда «соизволила иметь шecтвиe в Литейный пушечный дом». Камер-фурьерский журнал фиксирует:

«При входе в оный встречена ея величество господином генерал-фельдцейхмейстером графом Григорьем Григорьевичем Орловым и с ним, по обеим сторонам лестницы, стояли артиллерии генералитет, штаб и обер-офицеры. По прибытии ея величества внутрь помянутого дома соизволила смотреть, каким образом бывает литьё артиллерийских орудий; по сём, смотрев в том же доме сделанных орудий же, осмотрев всего вышеписанного, оттуда соизволила шествовать на Васильевый остров, в Воспитательный дом, в котором воспитываются малолетныя благородные дети»¹⁴⁷.

В этот день генерал-фельдцейхмейстер торжественно открыл новое здание Арсенала при Литейном дворе. Позднее на первом этаже были установлены статуя Екатерины и мраморный рельефный портрет самого Григория Григорьевича с надписью: «В пользу артиллерии арсенал сей сооружён собственным иждивением генерал-фельдцейхмейстера князя Орлова, лета 1776 г.», – на основании которой иногда делается вывод о возведении красивого столичного здания на деньги фаворита. На деле же строительство Арсенала было задумано ещё прежним генерал-фельдцейхмейстером Вильбоа и шло в 1763–1769 годах по проекту специально приглашённого из Польши архитектора Иоганна Валентина Тобиаса фон Дидрихштейна на казённые средства – без малого 598 тысяч рублей¹⁴⁸. Перед эффектным зданием (не сохранилось до нашего времени) на каменных платформах были сложены пирамиды из бомб и ядер, по углам поставлены старинные пушки. Его-то и открывал в 1769 году в присутствии государыни Орлов – тогда ещё не князь, а граф.

Но к созданию Арсенала Григорий Григорьевич всё же был причастен: на его средства сооружались соседние «каменные магазейны, присутственное здание Канцелярии главной артиллерии и фортификации, модельный дом, склады, фурштатские казармы», возведение которых было завершено к 1776 году¹⁴⁹. А в самом Арсенале на втором этаже по инициативе графа был оборудован «достопамятный зал» – настоящий музей оружия. Один из первых путеводителей по Санкт-Петербургу (1794) перечислил экспонаты:

«Он содержит в себе полевую артиллерию, сверх того богатую римскую торжественную колесницу, государственное артиллерийское знамя и войсковые литавры, множество завоёванных шведских, польских, прусских и турецких знамён, штандартов, бунчуков, булав и других трофеев, также оружий древних и чужестранных народов и разные военные редкости, латы, латные уборы в человеческой рост и тому подобное. <…> Здесь есть пушки на многих лафетах, подвижные батареи с пушками и мортирами, пушки с подвижными казёнными частями, катки, обделанныя ружьями, кои при перевороте стреляют и многое тому подобное, столь же замысловатое, кои однако ж не могли служить достаточною побудительною причиною для переменения древней простой артиллерии. Прочия стороны сего етажа и весь верхний наполнен мелким оружием, как то: ружьями, саблями, латами и тому подобным»¹⁵⁰.

Отдадим графу должное: это собрание стало основой одного из лучших военных музеев мира – современного Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи в Санкт-Петербурге.

Неистощимый затейник

Можно согласиться с выводом историка О. Б. Новиковой, пытающейся изящно оправдать неспособность фаворита к трудам на государственном поприще: «…князь Г. Г. Орлов по-настоящему не вступал на широкое поле государственной деятельности, хотя в тесном кругу придворной жизни постоянно радел о благе отечества»¹⁵¹.

В устройстве придворных развлечений Орлов действительно проявлял «радение» и выдумку. В своём новом петербургском доме он давал ужины и балы. Граф умел блеснуть и воодушевить гостей: на Рождество 1765 года дамы и кавалеры не только танцевали, но «для увеселения… пели песни». Месяцем позже, 25 января, Екатерина с сыном-наследником «соизволили иметь выход» в особняк графа с другими «знатными обоего пола персонами»:

«По высочайшем присутствии в зале началась музыка с хором певчих, которая в высочайшее ж присутствие играна была в Академии художеств. По окончании ж той музыки начался бал, потом и вечернее кушанье изволили кушать обоего пола в 65-ти персонах; заседание при том столе было по билетам и во время стола, для увеселения, пускаемы были небольшие швермы (швермеры – фейерверочные ракеты, летящие зигзагом. – И. К.). При столе ж пили здоровье: 1-е) ея императорского величества; 2-е) его императорского высочества. Оныя зачинал его сиятельство граф Григорий Григорьевич. Потом ея величество зачинала пить здоровье при том столе гостей.

По окончании того стола его сиятельством графом Григорьем Григорьевичем Орловым, его превосходительством Львом Александровичем Нарышкиным, его сиятельством графом Александром Сергеевичем Строгановым и камергером Петром Богдановичем Пассеком, камер-юнкером Васильем Ильичём Бибиковым представлена была русская комедия; после оной паки начался бал и другие увеселительныя игры»¹⁵².

Июньским днём 1765 года фаворит пригласил Екатерину на свою «новопостроенную» яхту «Святой Алексей», отделанную красным деревом, а когда «государыня зачала её хвалить, то граф подарил её государыне» – «по-орловски», чем на неделю обеспечил разговоры в обществе. После неожиданного подарка он сопроводил императрицу «в оперный дом, где представлена была французская комедия», а ввечеру показал ей «модель берегов Мойки, Чёрной речки и Фонтанки, как положено их делать» (граф имел отношение к этому проекту, поскольку курировал финансирование строительства каменных набережных из «комнатной суммы» государыни). Затем последовали путешествие на яхте к Берёзовым островам, высадка в Ораниенбауме с ночевкой и «прогуливанием» в Петергофе; выезд в военный лагерь под Красным Селом с парадом и маневрами, где Екатерина «смотреть изволила в подзорную трубу обоих корпусов примерную баталию» и ужинала с офицерами в походном шатре, а «столом» распоряжался её любимый генерал-адъютант¹⁵³.

Граф был неистощимым затейником. На святках в декабре 1765 года он вспомнил традицию маскарадов времён императрицы Елизаветы Петровны, когда мужчины надевали дамские наряды:

«Во время сих увеселений вышли из внутренних её величества покоев семь дам, которые всех крайне удивили. Нарядились в женское платье: 1) граф Григорий Григорьевич Орлов; 2) камергер гр[аф] Александр Сергеевич Строганов; 3) камергер гр[аф] Николай Александрович Головин; 4) камергер Пётр Богданович Пасик (Пассек. – И. К.); 5) шталмейстер Лев Александрович Нарышкин; 6) камер-юнкер Михайло Егорович Баскаков; 7) камер-юнкер кн[язь] Андрей Михайлович Белосельский. На всех были кофты, юбки и чепчики. У Белосельского только на голове была косынка, и одет он был прочих похуже, как боярские боярыни одеваются: представлял маму, а прочие представляли барышень под её смотрением. Как пришли, то посадили их за круглый стол, поставили закусок и подносили пуншу. Много тут шалили и потом, вставши, плясали»¹⁵⁴.

В июне следующего года в Адмиралтействе граф вместе с Екатериной спустил на воду корабль и по петровскому обычаю «все знатные персоны подчиваны были водкою». Там же после символического жеста Екатерины он мощно загнал «большой болт» на закладке нового судна¹⁵⁵.

Летом 1766 года Орловы блистали на необычном придворном празднестве – конной «карусели». Перед знатной публикой предстали колесницы с разряженными дамами и мужчинами-возницами; в специально построенном амфитеатре кавалеры в «курсах» (заездах) демонстрировали зрителям искусство вольтижировки и воинские умения: метали копья и дротики, срубали головы чучелам и стреляли в них из пистолетов. Состязались четыре команды-«кадрили»: славянская, римская, индийская и турецкая – в соответствующих одеждах. Григорий командовал «римской», а Алексей – турецкой. Газетный репортаж того времени не скрывал восхищения красочным зрелищем:

«Одеяние кавалеров богато блистало драгоценными каменьями, но на дамских уборах сокровища явились неисчётные; словом, публика увидела брильянтов и других родов каменьев на цену многих миллионов. Кадрилия Славенская представляла древность своего народа, всегда храбро воюющего, и изобилие тех богатств, которые Север раздаст в другие части света; а кадрилия Римская изображала живо древнюю гордость и величество сих победителей и неисчерпаемое изобилие богатства, которым от добычи побеждённых сей народ в свете возвысился. Кадрилия Индийская одета была во всём том, что свойственно их вкусу и подземному в натуре его богатству. А в кадрилии Турецкой украшение состояло в таком наряде, каковое, кажется, видеть только должно в натуре сего ныне народа и его природной осанке, когда он образ тщеславия показать стремится. Словом, в явлении и действии сего карруселя, публика увидела нечаянно то, чего она прежде в мысли представить себе не могла»¹⁵⁶.

Блистательное «позорище» нашло отклик в портретах Орловых кисти придворного живописца Вигилиуса Эриксена: Григорий изображён в одеянии римского императора (как его представляли в то время), Алексей – турецкого паши. Удалые братья были настолько хороши в своих ролях, что судьи не смогли выбрать из них победителя, а потому на 12 июля было назначено второе состязание:

«…И хотя никакой повестки иной в народе прежде было не учинено, однакож стеклося в амфитеатре и по улицам многочисленное множество народа, с тем единственно желанием, дабы видеть двух равной силы и проворства Кавалеров, одного другому в доспехах не уступающих, и кому из них при сём поединке первенство останется. По сей причине зрителей число почти не уступало первым двум представлениям, и всяк готов был, кто только в амфитеатре мог с поспешностью место занять, примечать и судить собою обоих, в курс опустившихся, доспехи и удачу. Как скоро главный Судья и прочие Судьи приехали в амфитеатр прежним порядком, то дан был второй сигнал в 4 часа из пушек, по которому Его Сиятельство Граф Григорей Григорьевич от летнего Дворца, а Его Сиятельство Граф Алексей Григорьевич от Малой Морской в марш вступили к амфитеатру. <…> И как скоро с Трибуна главного Судьи сигнал дан был трубою, пустилися оба Кавалеры в курсы с таким стремлением в точных правилах сего искусства, что публика не успела приметить, кто из них искуснее и удачнее подействовал; столь совершенство и поспешность в обоих показалися! Но Судьи, которых умноженная строгость к примечанию заставила точнее все их действия наблюдать, приметили однако же некоторые малые знаки, не столь неискусства, как неудачи одного перед другим; хотя вся публика возвратилася в различных спорах о первенстве их, видя, что они оба искусно и проворно по всем правилам школы сей действовали.

А как в тот же самый день назначено было за несколько дней и представление великолепной оперы Дидоны в Зимнем каменном Ея Императорского Величества Доме, то Всемилостивейшая Государыня возвратиться соизволила из амфитеатра каррусельного, в тот Зимний Дом, куда главный судья Фелдмаршал Граф Минних и со всеми прочими Судьями в приготовленный им апартамент, для разбирательства сего спора прибыли, и по расчислению всех попадов; напоследок определили, что первенство принадлежит Его Сиятельству Графу Григорью Григорьевичу Орлову. Сей разбор окончав, главный Судья приказал обоих спорующихся кавалеров пустить в судейскую палату, и оставить отверстые в ней двери, в которые с несказанным любопытством вошло зрителями множество знатных Дам и Кавалеров. Главный Судья, многолетною практикою по службе своей от молодых до престарелых лет искусившийся, ведая, в чём состоит прямая цена побуждения к честолюбию, приветствовал Графу Григорью Григорьевичу Орлову в свойственных его действиям изображениях краткою речью, и вруча Его Сиятельству первый прейс, напоследок подал ему заготовленную им тайно и по собственному его намерению, для первенствующего кому удастся, лавровую ветвь; чего как зрители, так и действующие не ожидали. Но Граф Григорей Григорьевич, видев противу себя бывшего всадника, тем паче обласкал себя сим неожидаемым приветствием и выигрышем, и для того главному Судье признание своё с особливою благодарностью в кратком и приличном ответе учинил»¹⁵⁷.

Фаворит часто устраивал приёмы – не только в «штегельманском» особняке¹⁵⁸, но и в других своих владениях, и в занимаемых им дворцовых «покоях»¹⁵⁹. Екатерина неоднократно приезжала на его мызу Лигово, где над запрудой нынешней речки Дудергофки был построен двухэтажный загородный дом с башней-бельведером. 7 июня 1766 года четверо старших Орловых устроили там для неё и свиты «увеселительный бал». В другие приезды её ожидали весёлые ужины, катания на ботике по пруду, прогулки по берегам и поездки на «таратайках» по живописным окрестностям¹⁶⁰.

Летом Екатерина из Петергофа ездила в орловскую Шундорову мызу, из Царского Села – в Гатчину¹⁶¹:

«22 июля [1766 года] в Гатчине изволила выдти из покоев и со всеми персонами прогуливаться по увеселительным около той мызы местам, при том смотреть новостроющаго его сиятельства каменнаго дома, от котораго проходила берегом подле той мызы лежащего озера, называемаго Белое, и по оному прогуливалась несколько в маленьком ботике; потом, возвратясь обратно в покои, обеденное кушанье изволила кушать, в поставленной пред теми покоями своей ставке, с вышепомянутыми ж персонами. А пополудни в 5-ть часов изволила иметь выход, в таратайках, для прогуливания от мызы до 8-ми вёрст и в проезд, для увеселения, продолжалась соколья охота. По возвращении оттуда мимо следующей деревни Колпино, от которой в 1-й версте лежащее немалое озеро, называемое Колпинское, и от помянутой деревни до онаго озера идти изволила пешком, на оном прогуливалась в боте с распущенными парусами; потом, возвратясь обратно, и в каретах шествовала к мызе и прибыть соизволила в 9-м часу»¹⁶².

После хорошего обеда в жаркий день публика освежалась в петергофском парке – «кавалеры, для увеселения, около фонтанов мочились».

Кто ещё мог лучше всех исполнить роль радушного хозяина и принять во дворце «знатных» столичных купцов, которые «подчиваны были в буфетной комнате водкою его превосходительством Григорьем Григорьевичем Орловым», или в царскосельском Эрмитаже по-мужски встретить и угостить в непринуждённой обстановке (то есть без официантов и лакеев) пленного «бендерского сераскира» (турецкого генерала), или громко прочесть в дворцовой церкви победную реляцию от брата о первой успешной боевой операции русской эскадры на земле Греции – взятии турецкой крепости Наварин? ¹⁶³

Не обладавший изысканным вкусом фаворит любил, в несколько уже архаичном стиле, разную «куриозиту» – например, в июле 1771 года им были представлены императрице «присланные от графа Алексея Григорьевича Орлова арапы»¹⁶⁴. В Гатчине он по петровскому примеру завёл «кунсткамеру», где имелись и «цветы, и «звери» и «монстры младенческие».

Орлов вместе с Екатериной лицезрел разные «физические и химические опыты» в доме М. В. Ломоносова. Майским вечером 1769 года они отправились за Ораниенбаум на императорскую «Бронную дачу» «для смотрения проходящей при восхождении солнца Венеры, которая действие своё имела в 3 часа пополуночи, на 24-е число, и продолжалась не более как полчаса. А в следующее 24-е число, то есть в воскресенье, пред полуднем в половине 10-го часа, было солнечное затмение и продолжалось более часа».

Наблюдение природного явления сочеталось с приятным времяпрепровождением:

«Ея ж императорское величество всю ночь продолжала без всякого отдохновения, а провождая время с кавалерами в увеселительных разговорах, и играя в карты и в смотрении чрез телескопы небесных звезд. А вышеписанныя как Венеру, так и солнечное затмение соизволила смотреть с нарочно приуготовленных в том домике мест чрез принадлежащие к тому астрономические инструменты, при показании профессором господином Епиниусом»¹⁶⁵.

Граф стал одним из учредителей Вольного экономического общества. Идея его создания принадлежала самой Екатерине; видевшей в нём не только прикладное значение в плане освоения природных богатств страны, но и элемент гражданского общества для распространения в народе «полезных и нужных знаний». Проект и устав общества в мае 1765 года составил секретарь канцелярии Академии наук и библиотекарь императрицы Иван Тауберт. Орлов же 15 июня предоставил для первого собрания и обсуждения устава общества свой дом, сам же от заседания был «удержан законным препятствием», поскольку сопровождал отъезжавшую в Царское Село государыню. Зато он взялся лично поднести Екатерине просьбу о высочайшем покровительстве обществу, и вскоре оно было «оживотворено» просимой милостью и подарком в шесть тысяч рублей, а Орлов дал сочленам аудиенцию для соответствующего выражения благодарности¹⁶⁶.

Екатерина в 1766 году анонимно предложила участникам нового учёного объединения для обсуждения острый вопрос: «Что полезнее для общества, чтобы крестьянин имел в собственности землю или токмо движимое имение, и сколь далеко его права на то или другое имение простираться должны?» Однако претендовавшее на победу в конкурсе сочинение француза Беарде де Лабея, предлагавшего решать самим помещикам и таким образом, чтобы мужики получили маленькие наделы и были вынуждены арендовать землю у своих хозяев, встретило неодобрение, и его публикация была хитроумно отклонена меньшинством голосов.

Куда больший интерес вызвали предложения практические. В 1771 году члены общества и сторонние наблюдатели выдавали премии за ответы на вопрос: «Сколько десятин земли потребно в каждой российской губернии, по качеству земли, на состоящее из двух работных мужчин и двух женщин тягло, под его усадьбу, пашню и под другие угодья, дабы такое тягло было в состоянии достаточно себя содержать и сполна платить оброк и подати?» А вот на предложение «описать трудолюбивого, во всякое время года надлежащую работу исполняющего и порядочно живущего в довольстве крестьянина в Российской империи» никто не откликнулся…

С января по август 1766 года Григорий Григорьевич лишь единожды исполнил обязанности председателя общества¹⁶⁷ и более никакой активности в этой сфере не проявлял: с докладами не выступал, а сообщения о разведении пчёл и белении холстов едва ли его интересовали, поскольку сельским хозяином он не был, а большинство его крестьян находились на оброке.

Зато какое незабываемое представление устроил граф 28 октября 1770 года своей государыне и прибывшему с визитом брату короля Фридриха II принцу Генриху Прусскому, отправившимся в Царское Село! Открывшаяся взгляду картина соединяла любезную сердцу Екатерины Античность с российской действительностью:

«Последния отсюда до Царскаго Села пять вёрст разцвечены были фестонами из разноцветных бумажных фонарей, протянутых чрез дорогу, по коей ехали; между ими поставлены были пирамиды, убранныя огнями, а по обеим сторонам дороги горели плошки. Тут, разстоянием друг от друга в 300 саженях, построены была большия деревенския светлицы, утыканныя ельником и иллюминованныя вышеписанными пёстрыми фонарями; в трёх из них представлялась русская крестьянская свадьба, из коих в одной ужинали, в другой песни пели, в третьей плясали, в четвёртой же и пятой отправлялась чухонская свадьба. Против Царскосельскаго зверинца, по приказам обер-егермейстера Семёна Кирилловича Нарышкина и под смотрением егермейстера фон Польмана, у ручья в лесу сооружена была гора Диaнинa со храмом ея, вся иллюминованная, на коей слышна была роговая охотничья музыка. Оттуда такая же иллюминация продолжалась до самаго Царскосельскаго дворца, куда в 8-мь часов ея величество прибыть соизволила и встречена была на трубах и литаврах с балкона, который над подъездом к большому крыльцу; потом начался маскарад. В продолжение онаго зажжён был на дворе пред палатами фейерверк, который, так, как иллюминация от Трёх Рук до Пулковской горы, под повелениями генерала-фельдцейхмейстера графа Григория Григорьевича Орлова устроен был.

Изображение сего огненнаго представления посреди показывало курящийся жертвенник Дружбы, пред которым Союзничество и Чистосердечие обнимаются, попирая ногами своими змию зависти, кинжал злобы и свещу несогласия. Pocсия, да не погаснет cиe богоприятное кадило, сыплет в огнь фимиам; по прошествии в верху облаков в ясном сиянии представилось Благополучие с рогом изобилия, из которого падали цветы и плоды на рoccийский императорский и на королевский прусский гербы, над жертвенником связанные; на стороне Pocсии видима была Победа, под лавровым древом, держащая в руке российский штандарт, ногами же наступающая на трофеи, в нынешнюю с турками войну приобретённые; против оныя, на другом краю, стоял Марс, под пальмою, опирающийся на трофеи и держащий одною рукою королевский прусский штандарт, другою лавровый венец…»¹⁶⁸

К тому же Орлов постоянно был занят исполнением придворных обязанностей: дежурил в качестве генерал-адъютанта, участвовал в выходах императрицы, делал подарки от её имени, представлял ей знатных гостей на аудиенциях. Фаворит постоянно выполнял монаршие поручения: вручал деньги «на известное её величеству употребление», раздавал приближённым знаменитый «Наказ» для получения отзывов, участвовал в тушении пожара в столице в мае 1771 года; выступил распорядителем немалой суммы (57 559 рублей), отпущенной в 1766 году из личных средств государыни «на очищение и выстраивание Екатерининского канала»; наконец, посылался объясняться с Н. И. Паниным, если по какой-то причине императрица не хотела делать это сама¹⁶⁹. Он подносил государыне прошения сановников, считавших, что такой способ надёжнее, нежели официальная передача бумаг по инстанциям. К примеру, генерал-фельдмаршал и московский главнокомандующий граф П. С. Салтыков попросил «при случае объяснить ея императорскому величеству», что был несправедливо «обнесён» наглым гороховецким воеводой Гиневлёвым, посаженным в Сенате под арест за незаконные пытки на следствии по одному «смертоубийственному делу»¹⁷⁰.

Естественно, он принимал живейшее участие в различных развлечениях. Екатерина веселиться любила, и подобные мероприятия, по нашим подсчётам, сделанным на основе записей камер-фурьерских журналов, случались часто:

К этому перечню надо прибавить прогулки пешком в Летнем саду, в карете по улицам или в шлюпках по Неве, выезды с государыней на охоту или в гости.

Словом, отважный граф, склонный к эффектным жестам, при дворе пришёлся к месту в качестве организатора всевозможных забав; в иных же случаях он, как правило, лишь исполнял высочайшие поручения. Императрица, похоже, переоценила свои способности по части воспитания государственных мужей. Григорий Орлов стал блестящим кавалером, надёжным охранником трона, одним из первых вслед за самой Екатериной привился против оспы, но не был годен для рутинной управленческой работы, требовавшей систематичности и профессионализма.

Останься Орлов в армии, он, пожалуй, стал бы славным боевым генералом, настоящим отцом-командиром. Но лихой офицер не смог вписаться в образ фаворита новой эпохи, требовавшей образованности, внешнего лоска и деловой хватки. Орлов и его братья годились для переворотной акции или для поля боя, но не подходили на роль секретарей-помощников императрицы, почитателей идей Просвещения и поклонников изящных искусств. Кажется, он и сам это понимал – в 1770 году писал фельдмаршалу Румянцеву с иронией:

«Собирать лавры и отирать пота токи, от подвигов текущие, – не моя судьба. Знатно, я, хотя и отираю, да галанским (голландским. – И. К.) платочком, чтоб личико моё не оцарапать. Вместо поля – по паркету, а вместо боя, хотя и в струнке, и в шеренге, но, однако же, в танцах, аль в шармицеле, в жедепоме¹⁷¹. Вот вашего слуги упражнение, точащее пот из него, а мы, вас славя по стогнам града и на торжищах, прославившихся во свете позорища, невместимых вмещаем на позорище театра, где тол[ь]ко за нами и дела, как появится ваше имя, так руки обобьем с радости, а на нас никто не взглянет»¹⁷².

Екатерина не зря назвала своего любимца «неутомимым лентяем». По мнению английского посла лорда Чарлза Кэткарта, он не обладал качествами, необходимыми, чтобы стать крупным государственным деятелем: «энергией и честолюбием». Конечно, скромником Орлов не был, награды и чины воспринимал как должное, но много и напряжённо работать, чтобы стать первым и незаменимым, не желал или не был способен.

В 1768 году Екатерина сделала ещё одну попытку приобщить любимца к высокой политике – включила его в состав Совета при высочайшем дворе, обсуждавшего важнейшие государственные вопросы, в первую очередь связанные с началом Русско-турецкой войны (1768–1774). Он участвовал в заседаниях вместе с фактическим министром иностранных дел Н. И. Паниным, вице-канцлером А. М. Голицыным, боевыми генералами П. И. Паниным и З. Г. Чернышёвым и генерал-прокурором А. А. Вяземским – правой рукой императрицы по части государственного управления и финансов. Словом, поучиться Орлову было у кого. Но выступал он редко – в основном представлял коллегам предложения от имени императрицы. Английский посол Роберт Ганнинг после знакомства с Орловым доложил в Лондон, что «всё им высказываемое предварительно внушается ему императрицей»¹⁷³. В качестве генерал-фельдцейхмейстера граф докладывал о доставке к армии пушек и строительстве крепостей. Единственное серьёзное его предложение – в видах пополнения казны разрешить купцам «выписываться из подушного оклада за известную сумму денег»¹⁷⁴ – было реализовано уже после войны, в 1775 году.

Граф был сторонником войны с турками до победного конца и поддержал идею брата Алексея о посылке флота в Средиземное море для диверсии в тылу Османской империи и поддержки восстания греков против турецкого ига, для чего считал необходимым создать некое «учреждение освобождения греческого закона народов» с соответствующим финансированием и последующим взятием православных «под протекцию России»¹⁷⁵.

Первое предложение осуществить удалось: посланные с Балтики в Средиземное море эскадры с неизбежными при длинном переходе поломками и потерями оказались в сердце турецких владений. В результате Чесменского сражения 24–26 июня 1770 года неприятельский флот в Восточном Средиземноморье перестал существовать: в течение нескольких часов было взорвано и сожжено 15 линейных кораблей, шесть фрегатов и большое число мелких судов; погибли до 11 тысяч членов их экипажей. Остров Парос стал базой русского флота в Эгейском море, чьи корабли высаживали десанты на греческих островах и перехватывали суда, направлявшиеся в Стамбул. Реализовать второе не получилось: разрозненных греческих повстанцев не удавалось дисциплинировать, а русский десант был слишком малочисленным для полевых сражений и осад турецких крепостей.

В Молдавии и Валахии войска под командованием П. А. Румянцева в 1770 году нанесли поражение турецко-татарским отрядам хана Каплан-Гирея у Рябой Могилы (17 июня) и на реке Ларге (7 июля), а 21 июля, несмотря на десятикратный перевес сил противника, разгромили 150-тысячную турецкую армию у реки Кагул. Русские взяли крепость Хотин, Яссы, Бухарест и вышли к Дунаю. Однако война стоила дорого, и, несмотря на победы, в Петербурге задумались о мире.

В августе Григорий Григорьевич ознакомил Совет при высочайшем дворе с предложениями императрицы, как побудить турок к началу переговоров и с собственными соображениями о плане войны на следующий год. Склоненный к действиям решительным, если не сказать авантюрным, он предлагал направить корабли из Азова для прорыва через Керченский пролив в Чёрное море и призывал требовать от турок полной независимости для Молдавии и Валахии. Члены Совета возражали: требование независимости дунайских княжеств нереалистично, следует ограничиться отстаиванием прав православного населения; корабли могут прорваться в Чёрное море лишь с «великими трудностями», а посему рисковать не стоит; прежде чем идти на Константинополь, следует занять Крым¹⁷⁶.

В 1771 году армия генерал-аншефа Василия Михайловича Долгорукова решила судьбу Крымского ханства. 19 июня основные русские силы встали у стен главной турецкой крепости Кафы (Феодосии). Пехота и конница рассеяли пытавшихся пойти в атаку татар, а артиллерия отогнала от берега вражеские корабли. Командующий войсками противника в Крыму Ибрагим-паша сдался вместе с остатками гарнизона. Русские отряды без сопротивления заняли Судак, Ялту и Балаклаву. Павший духом хан Селим-Гирей отправился в Стамбул. Командовавший турецким флотом Абаза-паша не рискнул под огнём русской артиллерии пристать к крымскому берегу и повернул свои корабли, за что был казнён по приказу султана.

Усмиритель

Графу Орлову пришлось совершать подвиги не на войне. Из турецких владений в Россию пришла чума. Летом и осенью 1771 года она стала косить население Москвы. В середине сентября умирали по 900 человек в день. Меры властей – заставы, окуривание – запоздали; к тому же народ не верил иноземцам-докторам и считал, что из больниц и карантинов живыми не возвращаются.

Просвещённый архиепископ Амвросий запретил крестные ходы, не разрешал отпевать умерших при храмах и велел возить их прямо на кладбища, а ещё приказал снять с Варварских ворот Китай-города старинную Боголюбскую икону Божией Матери, чтобы избежать столпотворения перед ней. В ответ в городе вспыхнуло восстание. 15 сентября по набату многотысячная толпа – дворовые люди, оброчные крестьяне, ремесленники, рабочие мануфактур – ворвалась в Кремль и разгромила Чудов монастырь. На другой день восставшие взяли приступом Донской монастырь, убили скрывавшегося там Амвросия, затем начали крушить карантинные заставы и дома знати. Три дня на улицах и в самом Кремле шли бои, пока бунт не был подавлен прибывшими в Москву войсками.

Девятнадцатого сентября в Совете было зачитано донесение растерянного московского главнокомандующего, старого фельдмаршала П. С. Салтыкова: из города «все разбежались, и съестное с нуждою доставать можно». Необходимо было без промедления принять чрезвычайные меры. Почему выбор на фаворита, не вполне ясно; впоследствии Екатерина не раз утверждала, что тот сам «умолял» отправить его в Москву¹⁷⁷. 21-го числа он выехал из Петербурга. В объявленном в тот же день манифесте говорилось, что генерал-фельдцейхмейстер граф Орлов имеет «полную мочь поступать во всём так, как общее благо того во всяком случае требует»; под его командование поступали все московские «начальники»¹⁷⁸.

Прибыв на место «для наведения должного порядка», граф действовал энергично и, главное, личным примером показал, что власти не боятся заразы и способны эффективно бороться как с ней, так и с нарушителями общественного порядка – «бунтовщиками» и мародёрами: пойманных при грабеже «выморочных домов» приговаривали к повешению, а затем отправляли перевозить и хоронить тела умерших от чумы.

Орлов поселился в царском Головинском дворце, а свой дом отдал под больницу. Активно заработали две комиссии: противочумная и следственная по делу о бунте и убийстве Амвросия. Главных зачинщиков не нашли, виновными же оказались тысячи, в том числе десятки, если не сотни участников убийства архиепископа. Выявить всех не представлялось возможным, а результат требовался немедленно, чтобы объявить его во всеуслышание. Орлов своей властью прекратил следствие и предложил сенаторам:

«Хотя по самой справедливости и должно стараться в изыскании истины доходить до самого источника, от чего преступление начало своё получило, дабы виноватые по существу их преступления наказаны были по точности их вин, но как при всём том по случаю нынешних несчастных в Москве приключений, от коих род человеческий подвергается гибели, нет ни времени, ни способов достигнуть до сего, а при всём том теперь нужда настоит, чтоб преступники, кои обличены или признались, как наискорее по винам своим были наказаны; хотя некоторые того и избегнут, но как всегда лучше виновного облегчить от наказания, нежели наказать невинного, то не соблаговолит ли собрание сей суд производить и виновных осуждать единственно уже по имеющимся ныне в деле окрестностям и доказательствам»¹⁷⁹.

В результате на месте смерти архиерея были повешены дворовый человек полковника Александра Раевского Василий Андреев и московский купец второй гильдии Иван Дмитриев. Ещё двоих подвергнутых казни определил жребий – он выпал дворовым Алексею Леонтьеву и Фёдору Деянову. Прочие получили кнут и каторгу.

Орлов сам ходил по больницам, наблюдал за качеством пищи и лекарств, заставлял сжигать одежду и постели умерших от чумы. Покойников теперь нельзя было хоронить в городе – для этого были открыты особые кладбища, где погребали бесплатно. Число карантинных мест и больниц было увеличено; однако Григорий Григорьевич, знавший, что народ их боится, разрешил лечиться на дому – лишь бы жилище было изолированным. Одновременно были сожжены три тысячи ветхих или выморочных домов.

Орлов приказал выдавать пособие помещённым на карантин, а врачам положил двойное жалованье; в случае смерти лекаря его семья получала пенсию. Для оставшихся без родителей детей был открыт приют. Граф отменил особо раздражавшие население меры – сжигание всех вещей умерших, закрытие бань, запрещение мелочного торга¹⁸⁰. Позаботился он и об оставшихся без работы и, соответственно, без средств к существованию: по его инициативе были организованы общественные работы – мужики и бабы ремонтировали Камер-коллежский вал и углубляли его ров за 10–15 копеек в день.

Орлов понял, что распространению эпидемии способствовали скученность населения и антисанитарные условия, в том числе из-за наличия в городе мелких и крупных предприятий. Из его донесений императрица узнала, что в Москве «трудно завести дисциплину полицейскую, трудно различить, что Москва, а что деревня и на каких кто правах живет, особливо слободы». Малограмотное и радикально настроенное духовенство препятствовало работе врачей, а гарнизон оказался ненадёжным. Поэтому он предложил императрице:

«Весьма б полезно было, если б большие фабриканы добровольно согласились перенести фабрики в уездные города, ибо Москва отнюдь не способна для фабрик. Попов надобно стараться завести в Москве получше, а чтоб иметь их лучше, то надобно им содержание дать побольше, а чтоб дать содержание побольше, то приходы сделать побольше; а ныне много их умерло; и для того переговори с архиереями, чтоб малые приходы сообщить с другими, и, покуда церкви еще не опустели, то б служить в церквах, ежели они в дальнем расстоянии, священникам по очереди. Этот род людей много зла в Москве причиняет. Также московские военные гвардейские команды, отставные гарнизонные; они до того развратны, что способу поправить их не будет, разве перевесть их совсем, ибо их повиновение и дисциплина слово в слово, как чума. Я видел пример, где постояли на карауле великолуцкие солдаты с ними вместе, то и их узнать было неможно; они все почти имеют свои дворы, все торгуют, никто за ними не смотрит, перероднились с фабричными и с прочими жителями Москвы. Какой это народ обитателей здешних! Как посмотришь во внутренность их жизни, образ мыслей, так волосы дыбом становятся и удивительно, что ещё более чего в Москве и сквернее не делается»¹⁸¹.

Усмирив Москву, граф заскучал и стал проситься обратно. 5 ноября последовал указ Екатерины о его отзыве и назначении московским главнокомандующим не менее надёжного, но более опытного администратора – ещё одного участника переворота 1762 года генерал-аншефа князя М. Н. Волконского¹⁸².

Двадцать первого ноября Орлов выехал из Москвы. Ему надо было выдержать шестинедельный карантин в Торжке, однако императрица освободила любимца от этой обязанности. Прибывшего после сражения с «прилипчивой болезнью» графа Екатерина приняла вечером 4 декабря, а уже через несколько дней отправилась с ним на охоту «для стреляния птиц» с доброй выпивкой и холодными закусками¹⁸³.

В честь героя императрица приказала изготовить памятную медаль: на одной стороне был помещён портрет Орлова и выбит титул «Римския империи князь», (кстати, ещё не присвоенный официально); на другой – изображён он же на коне и в доспехах на фоне московского Кремля, с надписью: «Россия таковых сынов в себе имеет». Согласно легенде, слова первоначально были другие: «Такого сына Россия имеет», – но при вручении Орлов якобы стал на колени и попросил «переменить надпись, обидную для других сынов Отечества», что и было сделано, а по столице разнеслась весть о благородстве доблестного мужа.

Другим – монументальным – напоминанием о событии стали Орловские (Гатчинские) ворота в Царском Селе. Екатерина одобрила их проект, созданный Антонио Ринальди в том же 1771 году, но воздвигнуты они были через десять лет у выезда на ведущую в Гатчину дорогу. На обращённом к Гатчине фасаде ворот появилась надпись из стихотворного послания к фавориту поэта Василия Майкова: «Орловым от беды избавлена Москва».

Граф получил ещё одну, вожделенную для многих награду – уже второй миниатюрный портрет государыни работы Вигилиуса Эриксена, покрытый большим плоским бриллиантом, обошедшимся в 11 500 рублей. После кончины фаворита Екатерина позволила пожизненно носить этот знак отличия его брату Алексею, хотя обычно жалованные портреты возвращались в казну после смерти награждённого¹⁸⁴.

Незадачливый дипломат

По возвращении из Первопрестольной Григорий Григорьевич вернулся к привычному образу жизни – бывал во дворце и постоянно присутствовал на обедах государыни. 31 декабря 1771 года граф поздравил Екатерину с наступающим Новым годом и «забавлялся» с ней игрой в карты, а 25 января 1772-го она отмечала именины фаворита и пила за его здоровье…

Двадцать третьего января на заседании Совета при высочайшем дворе Орлов объявил о желании императрицы отправить «экспедицию на Константинополь», чтобы победно завершить тяжёлую войну, а заодно поинтересовался, надо ли «распоряжение» такой экспедицией поручать командующему армии генерал-фельдмаршалу П. А. Румянцеву. На следующий день в присутствии самой государыни президент Военной коллегии З. Г. Чернышёв заявил, что это предложение замечательно и осуществимо (а что ещё он мог сказать при Екатерине?), вот только войска для такого похода будут готовы не ранее июня, идти придётся через горы, операция займёт не менее трёх месяцев и вообще её исполнение «зависит от обстоятельств, которые в то время случиться могут». Орлов тут же возразил, что войска можно доставить морем в Варну; правда, для этого придётся строить транспортные суда на Дунае. Видимо, в роли завоевателя турецкой столицы граф видел себя. Но члены Совета единодушно высказались, что отважное предприятие «непременно поручить должно» Румянцеву¹⁸⁵.

Екатерина была за поход, поскольку желала окончить войну с блеском… но «обстоятельства» всё же случились и повернули дело иначе. Уже в декабре в Петербурге прознали, что турки склонны к заключению перемирия и переговорам, а к марту 1772 года эти известия подтвердились. Императрица ещё надеялась на будущую кампанию, но Румянцев доложил, что войска не укомплектованы, чтобы исполнять «план» генерал-фельдцейхмейстера. Тот предложил: если возвращать Молдавию туркам, надо там разорить до основания все крепости (кроме Бендер). Совет пришёл к решению провести мирный конгресс на занятой русскими территории – в Фокшанах, городке на границе Молдавии и Валахии, а до того содержать в Петербурге турецких переговорщиков со всей их свитой за казённый счёт.

Вопрос, кто на конгрессе будет представлять Россию, даже не обсуждался – если уж Орлову не случилось стать победоносным полководцем, он должен был стать победоносным переговорщиком. Правда, ранее он в подобных акциях никогда не участвовал. Поэтому вторым членом посольства Екатерина назначила тайного советника Алексея Михайловича Обрескова, с 1740 года находившегося на дипломатической службе, почти два десятка лет служившего российским резидентом в Стамбуле, знавшего турецкий и греческий языки и обычаи султанского двора. Опытный дипломат с начала войны успел посидеть в заключении в Семибашенном замке турецкой столицы, а затем пожить в ссылке в греческом городке Демотика и только в 1771 году был отпущен на родину.

Похоже, прагматичная Екатерина стала заранее готовить фаворита к почётной, но и ответственной миссии. Ещё осенью 1771 года глава российской дипломатии Н. И. Панин направлял ему письма о международном положении страны, в которых подробно описывалась «вся картина и вся связь наших негоциаций», причём речь шла не только про турок, но и про лукавых соседей: венский двор действует против России, а союзная Пруссия желает скорейшего прекращения войны, чтобы не оказывать помощь, но домогается раздела Польши¹⁸⁶; к тому же эти державы настойчиво предлагают своё посредничество в мирных переговорах с Оттоманской Портой. Что из этих наставлений граф усвоил, сказать трудно; во всяком случае, доброжелательно настроенный к нему английский посол Кэткарт сетовал, что фаворит мог вполне разумно «обсудить отдельные предметы», но при этом не способен «связать нескольких различных мыслей».

Как бы то ни было, 9 апреля Совет формально обсудил посольскую инструкцию Орлову. 23-го числа он, как всегда, переехал с Екатериной в Царское Село, а 25-го, «по утру в начале 7-го часа, его сиятельство граф Григорий Григорьевич Орлов из Села Царского отправился в повеленный ему от ея императорского величества путь».

На Восток полагалось ехать дорого-богато. Орлов получил наряды и сопровождающих – маршалов, камергеров, дворян, пажей и 24 придворных лакея. В обозе посла находились кухня, запас вина, придворные экипажи. Екатерина, видимо, всерьёз полагала, что красавец-герой «должен действительно казаться ангелом перед такими деревенщинами»: «…у него свита блестящая и отборная, и мой посол не враг пышности и блеска»¹⁸⁷.

К июлю посольство добралось до штаб-квартиры армии в Яссах, а затем перебазировалось в Фокшаны. Турецкие послы не спешили – въехали в город лишь 20-го числа под пушечную пальбу, барабанный бой и музыку. К тому времени русские солдаты построили в дубовой роще за пределами Фокшан городок для переговоров: турецкий и русский лагеря были разбиты в версте друг от друга, а между ними располагался деревянный павильон для встреч делегаций.

Всё началось удачно. Главный турецкий посол, нишанджи (начальник канцелярии султана) Осман-эфенди, давний знакомый Обрескова, размещением остался доволен; и ведший дневник переговоров полковник Петерсон зафиксировал:

«…увидя неожиданно в диком лесу преизрядно просечённые аллеи, песком усыпанные, и, впрочем, оный лес столь хорошо расчищен, что издали его за изрядный сад принять можно. Не меньше также, по-видимому, оба турецких министра (Осман-эфенди и шейх мечети Айя-София Яссини-заде. – И. К.) внутренне удивлялись великолепному штату и богатому во всём убранству, а особенно как услышали они хор роговой музыки, к чему Осман-паша сказал, что он лагерь русский почитает за место, всякими весёлостями наполненное, каковых иногда и в большом городе сыскать трудно»¹⁸⁸.

Второй дипломатической победой стало недопущение к переговорам австрийского и прусского дипломатов в качестве посредников. Австрийцы готовы были протестовать, но 25 июля 1772 года в Петербурге была подписана русско-австрийская конвенция о разделе Польши, и идти на конфликт барон Иоганн фон Тугут не посмел.

Все эти протокольные заботы легли на плечи Обрескова. Григорий Григорьевич во всём с ним соглашался, но больше был занят охотой в окрестных лесах, для чего выпросил у Екатерины часть придворной охотничьей команды. Но затем он решил взять переговоры в свои руки, потребовав в качестве условия мира «удовлетворение за приключённые России убытки, ибо она противу воли своей введена в войну настоящую», и выдвинув на первый план болезненный для турок вопрос о признании Крыма независимым от Порты, поскольку именно крымские татары являлись «главнейшею причиной раздоров и кровопролитий между обеими империями».

Российский посол был убеждён: раз Крым завоёван русским оружием, императрица вправе даровать татарам «вольность», и спорить здесь не о чем, а потому нет смысла продлевать перемирие. Обресков вынужден был вступить в «великую борьбу» со старшим коллегой и объяснять ему, что по приказу в армейском стиле дела на переговорах не решаются. Он всё же смог «протянуть» перемирие до 10 сентября. Но теперь упёрлись турки, считавшие, что за Крым можно выплатить русским компенсацию, но нельзя отступаться от единоверцев. Когда же выяснилось, что противник на это не пойдёт, Осман-эфенди дипломатично заболел. Согласиться на «независимость» Крымского ханства он не мог, как и вернуться из Фокшан ни с чем – и то и другое грозило ему потерей головы. Григорий Григорьевич послу посочувствовал и по-дружески посоветовал вместе ехать в Петербург…

Во время частного визита к Орлову 8 августа Осман-эфенди предложил выход в виде утверждения султаном каждого нового хана. Обресков посчитал, что такая «апробация» «претит совершенной независимости», но увидел возможность для торга, сводящего этот пункт к пустой формальности, позволяющей султану сохранить лицо. Дипломат счёл за благо оставить спорный вопрос на усмотрение императрицы, а самим «о прочих артикулах трактовать». Но Орлов долго ждать не стал – 17 августа передал туркам ультиматум по крымскому вопросу. В результате конгресс был «разорван», а турецкие послы официально отозваны великим визирем. Известие из Петербурга о согласии на «некоторого рода инвеституру» пришло слишком поздно¹⁸⁹.

Не дожидаясь отъезда турок, Орлов поспешил в Петербург. 1 сентября, когда он ещё скакал в столицу, донесение о «разрыве турками Фокшанского конгресса» было прочитано в Совете. И уже два дня спустя графу был послан высочайший рескрипт: Екатерина формально одобряла его действия, но фактически запрещала возвращение, оставляла на его волю «продолжить вверенную ему негоциацию по её возобновлении и употребить себя между тем по его званию в армии под предводительством генерал-фельдмаршала Румянцева».

Огорчённый Обресков получил письмо от руководитеря внешнеполитического ведомства Н. И. Панина, возлагавшего вину за срыв переговоров на Орлова:

«Сердечно сожалею, мой любезный друг, о настоящем вашем положении. Видя из последних депешей ваших, что новозародившееся бешенство и колобродство первого товарища вашего испортили всё дело, в сих прискорбных и досадных обстоятельствах могу я вам по крайней мере принести уверения, побожась вам честью моею и уверяя вас как истинного друга, что ни малейшим образом и ничто в сём несчастном происшествии насчёт вашей особы отнюдь не упало, напротив того, её императорское величество внутренне удостоверены, что вам невозможно было ничего иного сделать в положении вашем, как то, что вы сделали. Поверьте, мой друг, что вам вся справедливость отдаётся и ваши прежние заслуги не помрачаются, конечно, от необузданности товарища вашего. И в самом деле: всякому постороннему человеку нельзя тому не удивиться, как первые люди в обоих государствах, посланные для столь великого дела, съехались за одним будто словом и, сказав его друг другу, разъехались ни с чем. Но меня сие нимало не удивляет, зная совершенно те обстоятельства, которые вам известны, и те, которые вам ещё неизвестны…»

Никита Иванович наделил подчинённого полномочиями продлить переговоры уже в ином месте и без оглядки на Орлова, поскольку ситуация при дворе принципиально изменилась:

«Вам препоручается извлечь Отечество из такого жестокого кризиса. Хотя по рескрипту к вам вы можете счесть, что прежний ваш товарищ и теперь с вами действительно будет, однако же я уповаю, что вы один останетесь на деле, а он сюда прискачет. Да пускай бы, против моего чаяния, он ещё там остался, то и в таком случае, конечно, вам не будет больше нужды его мечтательные мысли сколько уважать, как прежде, ибо его прежний случай совсем миновался; а потому и вы нужды более иметь не будете сокращаться вашим в делах просвещением и искусством в единых соображениях и расположениях его необузданных мнений и рассуждений, а можете надёжно, с большею твёрдостью держаться ваших собственных и его к оным обращать»¹⁹⁰.

Составитель «Анекдотов из жизни князя Григория Григорьевича Орлова» писал, что граф на переговорах держал себя столь возмутительно, что толкал и бил по щекам турок и при этом уверял: «Нельзя с таким народом инако обходиться»¹⁹¹. Даже принимая во внимание простоту манер фаворита, подобные поступки были совершенно немыслимы; но, очевидно, такие слухи гуляли по Петербургу – этот может…

Применительно же к нашим сюжетам можно сделать вывод, что фавориту, каким бы прочным ни было его положение, не следовало надолго удаляться от двора, дабы его покровительница не переключила внимание на кого-то другого. Екатерина стала размышлять о «холодности» любимца, о его любовных похождениях на стороне (давно известных, но вновь всплывших благодаря чьим-то услужливым напоминаниям), пусть и самых пустяковых. Опытный царедворец Панин, «которому государыня, может быть, сказала откровенно всё по этому делу, не нашёл нужным её разуверить, и когда случай представил новый предмет для благосклонности, дело само устроилось». Или при помощи того же Панина…

Разумеется, сыграло свою роль и недипломатическое поведение Орлова на ответственных переговорах. Другое дело, что и куда более умелому Обрескову не удалось заключить мир на последующих переговорах с турками в Бухаресте, тянувшихся до марта 1773 года. Камнем преткновения стал вопрос о допущении в Чёрное море не только торговых российских судов, но и военных кораблей, на чём настаивала уже сама Екатерина. Турки упирались и в ответ на эти требования предлагали только деньги. Но Орлову это уже помочь не могло…