Czytaj książkę: «Тайный воин Всесоздателя»
Глава 1. Тяжесть сна
Он стоял в пустоте, которая была хуже смерти, потому что смерть подразумевает конец, а здесь не было ни конца, ни начала. Вокруг не существовало ничего — ни ледяных точек звезд, ни фотонов света, ни даже той вязкой, уютной черноты, что обнимает человека, когда он закрывает глаза в собственной спальне. Это была абсолютная пустота, антивещество смысла, и человеческий язык ломал зубы, пытаясь описать отсутствие формы, границ и времени.
Но он чувствовал себя тяжелым. Невыносимо, свинцово тяжелым.
Странная насмешка физики — быть раздавленным гравитацией там, где само понятие «низ» было пустой абстракцией. Его тело тянуло куда-то в бездну, кости ныли так, будто в каждую вбили ржавый гвоздь, а суставы скрипели под невидимым весом веков. Он ощущал себя мегалитом, забытым на дне океана, где давление способно сплющить атомную подлодку в консервную банку.
— Ты проснешься не там, где заснул, — произнес голос.
Голос был везде. Он не имел источника, не отражался от стен, потому что стен не существовало. Он резонировал в черепной коробке, перекатывался под кожей, словно жидкий металл, и звенел в позвонках камертоном обреченности.
— Кто ты? — его собственный голос прозвучал глухо, утопленный в толще невидимой воды, сдавленный давлением пустоты.
— Я — тот, кто помнит. Ты — тот, кто должен забыть. Это единственный способ выжить. Если ты вспомнишь сейчас, твой разум схлопнется, как мыльный пузырь на раскаленном железе.
Перед ним начали возникать картины. Они не были похожи на сон — слишком яркие, слишком фактурные. В них чувствовалась тяжесть иного рода: тяжесть пролитой крови, спекшейся в землю на глубину штыка, тяжесть голодных смертей, которые никто не считал.
I. Колыбель из окопной грязи
Он увидел стариков. Их лица были знакомы каждому школьнику — они смотрели с долларовых купюр, с выцветших дагерротипов в учебниках истории. Но здесь, в зале без окон, вокруг стола из цельного черного камня, эти лица были жесткими, как ритуальные маски майя. А в глубоких глазницах мерцал не отраженный свет свечи, а собственный, внутренний, неестественно золотой огонь — холодный, как лунный камень.
— Великая депрессия дала нам первый промышленный объем, — произнес один из них, и его голос напоминал хруст перемолотой кости в жерновах. — Шесть лет. Двадцать миллионов пустых животов, раздутых от голода, и два миллиона душ, ушедших в небо с криком отчаяния. Энергии их страха и боли хватило, чтобы зажечь первый реактор в кратере Платон.
Перед его внутренним взором пронеслись вереницы людей у бирж труда, пыльные бури Долины Смерти, лица детей, в глазах которых уже не было надежды — лишь тихая агония ожидания конца. И он увидел, как с этих высохших тел, словно пар над болотом, поднимается едва заметная красная дымка, закручиваясь в спираль, уходящую ввысь, прочь из атмосферы.
— Этого недостаточно, — отрезал второй. Голос был лишен всякой эмпатии, словно треск льда на реке. — Депрессия — это медленный огонь, тление. Нам нужно горение. Долгое, яростное, индустриальное горение. Нужна война.
Картина сменилась с тошнотворной скоростью.
Он увидел Землю с высоты, недоступной даже спутникам. Это не была голубая красавица из романтических фильмов. Это был труп, покрытый язвами. Карта была расчерчена линиями, пульсирующими багровым гноем. Линии тянулись к городам, которые горели факелами.
Сомма. Верден. Галиция.
Перед ним разверзлась воронка от снаряда, заполненная жидкой глиной и тем, что час назад было взводом пехоты. Он вдохнул запах — не метафору, а реальный химический ожог для мозга: хлор, разлагающаяся плоть, мокрая шинель, пропитанная испражнениями умирающих. Люди в серых и синих мундирах шли на колючую проволоку, и их крики были не просто звуками — это была пища.
— Первая мировая, — произнес третий голос, женский, спокойный, даже ласковый, словно мать, напевающая колыбельную над колыбелью мертвеца. — Мы называли это «Великая война» в рекламных проспектах для наших акционеров. Мы построили завод по производству агонии с обеих сторон. Кайзер и Антанта — все они были нашими менеджерами. Десять миллионов убитых на полях сражений. И это не считая тех, кто умер от «испанки», которую мы так удачно… распространили. Сырая, неочищенная, но какая мощная энергия!
Он увидел, как над траншеями поднимается кровавый туман, как он впитывается в линии, пронзающие небо. Но линии стали требовать больше.
II. Индустрия конца света
Изображения заполняли всё пространство, проникая под закрытые веки, ввинчиваясь в зрачки, прорастая в гиппокампе. Он хотел зажмуриться, но у него не было век. У него не было тела — только боль.
— Мы усовершенствовали технологию, — снова заговорил первый старик, и в его голосе звучала гордость инженера. — Вторая мировая должна была стать нашей Magnum Opus.
Он увидел карту с новой проекцией. Города горели иначе. Теперь это были не просто точки. Это были огненные смерчи.
Лондонский Блиц. Зажигательные бомбы падали на жилые кварталы, и красные линии жадно впитывали ужас детей, прячущихся в подвалах. Блокадный Ленинград. Минус сорок, 125 граммов хлеба с опилками. Он почувствовал тупую, сосущую боль в собственном животе — боль миллионов, перемноженную на 872 дня. Эта боль текла в небо вязким, темно-бордовым ручьем.
Сталинград. Не город, а мясорубка, где средняя продолжительность жизни солдата составляла 24 часа. Здесь энергия не текла — она била фонтаном, как нефть из скважины. Каждый кирпич завода «Красный Октябрь» был пропитан такой концентрацией ненависти и воли к жизни, что коллекторы на Луне перегревались.
Дрезден. Белый огонь, плавящий кости в единую массу с асфальтом. Хиросима. Вспышка ярче солнца и тени людей, впечатанные в камень за секунду до испарения.
Он чувствовал всё это. Не как зритель кинохроники, а как громоотвод. Через его бесплотное тело шла энергия шестидесяти миллионов погибших. Это было больнее, чем любая пытка, и он не мог кричать.
— Война — это индустрия, — снова повторил голос. — А душа человека, испускающая последний вздох в огне фосфорной бомбы, — это самое калорийное топливо во Вселенной.
III. Архитектура бездны
Тяжесть стала запредельной. Он больше не мог парить. Он рухнул на поверхность Луны.
Но это была не та Луна, куда ступала нога Армстронга. Та Луна была ширмой, пустышкой для телекамер, отснятой где-нибудь в Неваде, чтобы успокоить стадо. Эта Луна была истиной.
Кратер Платон был застроен циклопическими арками, которые вздымались над серой поверхностью на сотни километров. Они были соединены переходами, пульсирующими тем же красным светом, что и линии на карте Земли. Это походило на вены и артерии какого-то чудовищного организма, присосавшегося к планете-донору.
В центре кратера стояла Крепость.
Она росла из скалы, как черный кристалл, но грани её были слишком правильными для природы и слишком живыми для камня. По ним бежали узоры, складывающиеся в символы, которые заставляли его зубы ныть от ужаса — это были руны власти, вырезанные не рукой человека, а самим временем.
— Наша колыбель, — в голосе появилась дрожь благоговения. — Мы построили её, когда ваши прадеды еще верили, что гром — это колесница Ильи Пророка. Мы ушли в эту черноту, чтобы вернуться богами.
— Вы не боги, — выдавил он из себя, и звук его голоса утонул в безвоздушном пространстве сна.
— Нет, — согласился Голос. — Мы хуже. Богам не нужно топливо. Им нужна вера. А нам нужна ваша смерть.
Красные линии на карте Земли запульсировали с новой силой. Он увидел, как они тянутся вверх, пронзая ионосферу, достигая Луны и впиваясь в Крепость, словно пуповины, питающие нерожденного монстра-вселенную.
— Что это? — прошептал он одними губами.
— Это Капитал. Чистый, неразбавленный Капитал. Энергия боли, конвертированная в абсолютную власть. Пока вы убиваете друг друга за нефть, религию или клочок земли, мы летаем между звезд. Пока ваши дети мрут от голода, наши дети не знают, что такое гравитация. Пока вы молитесь выдуманным богам, мы стали теми, кому молитесь вы, сами того не зная.
IV. Флот возмездия
Он увидел корабли. Они висели на орбите Земли, заслоняя собой солнце.
Они были прекрасны в своей чудовищности. Длинные, изогнутые корпуса, покрытые чешуей, которая переливалась багровым и черным. Они не были мертвыми машинами. Они дышали. Они были живыми существами, замершими в терпеливом ожидании хозяина. На их броне виднелись символы, которые он видел в Крепости.
— Скоро, — сказал голос, и в нем послышалось раздражение сытого хищника, у которого пытаются отнять добычу. — Они уже слишком много знают. Ваши спутники видят то, что не должны видеть — тени на краю кратеров, странное мерцание в ультрафиолете. Ваши космические корабли долетают до орбит, которые мы считали нашим пастбищем. Вы построили базы, не спросив нашего разрешения.
— Чьи базы? — спросил он, цепляясь за ускользающее сознание.
— Ваши. Людей. Тех жалких червей, что копошатся внизу и думают, что осваивают космос. Международная Космическая Станция. Лунная программа «Артемида». Вы думаете, что строите дома. Вы строите скотобойни на чужой территории. Вы пришли в ресторан и сели за стол, даже не взглянув на меню, в котором вы — главное блюдо.
В голосе появилась ледяная усмешка.
— Но скоро вы узнаете. Ваши ученые уже заметили сбои в работе электроники. Ваши астронавты чувствуют взгляд в затылок, глядя в иллюминатор. Скоро.
Он хотел спросить еще, хотел закричать: «Почему я?», но тяжесть вдруг стала невыносимой. Она давила на грудную клетку, на горло, на глаза. Картины смешались в одно багровое, зловонное пятно.
— Ты не запомнишь этого, — произнес голос, и теперь он звучал отдаленно, как будто говорил из другой галактики. — Твое тело слишком молодое, слишком человеческое. Оно отторгнет знание, чтобы сохранить рассудок. Память свернется, как червь от огня. Но тело… тело не забудет. Вкус металла. Тяжесть в костях. И когда придет время — ты вспомнишь всё.
— Почему я?! — успел выкрикнуть он, прежде чем пустота начала схлопываться, сжимаясь вокруг него, выдавливая воздух из легких, словно прессом.
— Ты — тот, кто достаточно большой, чтобы выдержать объем этой правды, — донеслось из тающей бездны. — И достаточно маленький, чтобы на тебя не обратили внимания из Крепости.
V. Пробуждение в склепе реальности
Он попытался крикнуть, но не смог. Тяжесть стала абсолютной. Она раздавила пустоту, раздавила картины, раздавила голос, раздавила его самого, превратив в точку сингулярности...
...Он проснулся.
Вдох был резким, как удар ножом под ребро. Легкие судорожно схватили воздух, пропитанный запахом стирального порошка и человеческого пота, и на секунду ему показалось, что он тонет — в собственной комнате, в собственной постели, под собственным одеялом.
Потолок был белым. Обычным. Потрескавшаяся эмульсионка, пятно от протечки в углу двухлетней давности. Без символов. Без пульсирующих красных линий.
Он лежал, глядя в этот потолок, и слушал, как сердце колотится где-то в горле, пытаясь пробить череп изнутри. Тело было тяжелым — той самой, нечеловеческой тяжестью сна. Кости ныли, суставы скрипели, как у столетнего старика, словно он не спал, а всю ночь таскал мешки с трупами в братскую могилу.
За окном было серое утро. 2016 год. Ноябрь. Обычный день, в который он проснулся от обычного кошмара.
Он попытался вспомнить, что ему снилось. В памяти зияла черная дыра. Не осталось ничего, кроме ощущения — липкого, как кровь на пальцах, тяжелого, как сырая земля на крышке гроба. Во рту стоял мерзкий привкус металла и йода. И еще странная, абсолютно иррациональная уверенность в том, что мир вокруг — декорация, а под тонким слоем гипсокартона и политических новостей копошится нечто чудовищное.
Он повернул голову к окну. За стеклом моросил дождь, стекая по стеклу медленными слезами. На тумбочке надрывался будильник — он проспал первый урок. Алгебра. Логарифмы. Какая к черту алгебра, если в костях до сих пор эхом отдается стон миллионов?
Он сел на кровати, свесил ноги. Пол был ледяным, но он не чувствовал холода. Он чувствовал только тяжесть. Она придавливала его плечи к матрасу.
Большой. Семнадцать лет. Обычный парень из обычного города, который проснулся после сна, который не может вспомнить. Но тело помнило всё.
Он посмотрел на свои руки. Большие руки с широкими ладонями и крупными пальцами. Руки человека, который уже перерос свою одежду, свою кровать, свою жизнь, но еще не вырос до понимания того, зачем он вообще здесь. Пальцы дрожали. Едва заметно, но непрерывно. Мелкая дрожь, как у контуженного.
Он сжал их в кулак, разжал. Дрожь не прошла. Под ногтями, как ему показалось, застряла грязь. Но грязь ли? Или засохшая кровь Вердена?
— Ты — тот, кто достаточно большой, чтобы выдержать, — всплыло откуда-то из глубины подсознания, но он не понял, откуда пришли эти слова. Не понял, кому они принадлежат. Не понял, о чем они. Он просто услышал их — и тут же забыл.
А потом пошел чистить зубы. Потому что сегодня был обычный день. В обычные дни люди чистят зубы, завтракают, идут в школу и не думают о том, что Луна может быть не просто Луной, а Первая мировая — не просто войной, а урожаем.
В коридоре пахло жареным луком. Мать гремела сковородкой, крича что-то про опоздание. За стеной у соседей орал телевизор: диктор с бодрым лицом рассказывал про обстрелы в Донбассе, про очередные санкции, про курс рубля — про то, что люди привыкли называть «нормальным миром».
Он сел за стол, взял ложку, и не заметил, что его пальцы всё еще дрожат. Он посмотрел в тарелку с кашей, и на секунду ему показалось, что поверхность молока подернулась красной пленкой. Он моргнул — пленка исчезла.
Сон ушел.
Осталась только тяжесть. И тихий, почти неслышный гул где-то на границе слуха. Словно далекие вентиляторы качают воздух в каменных недрах лунной Крепости.
Глава 2. Город, где пахнет нарзаном
Воздух в Кисловодске всегда был особенным. Его не спутаешь ни с чем: терпкая, колючая сладость минеральных источников, смешанная с хвоей и пылью раскаленного асфальта. Артем ловил это ощущение ноздрями каждое утро, выходя из обшарпанного подъезда на улицу. Город лечил легкие, но не лечил голову. Голова была забита другим: графиком, учебой, деньгами и той глухой, ноющей болью, которая стала фоновым шумом его жизни.
В семнадцать лет он жил на пределе. Утро начиналось с того, что он проверял замки в квартире родителей — новых, с секретом, которые сам и поставил после похорон. Ключи от «Тойоты Камри» 2015 года, которую он, как мог, вытаскивал из состояния металлолома, тяжело лежали в кармане джинсов, но ездить на ней было не на чем. Да и незачем. Город для него сейчас измерялся двумя точками: колледж и работа.
В СКФУ, куда он поступил на очно-заочное отделение после девятого класса, относились к его ситуации с молчаливым пониманием. Преподаватели знали, что парень, приходящий на пары с неизменной синей папкой, сам себе и отец, и мать. Учился он ровно — четверки и пятерки, словно хватаясь за знания как за спасательный круг. Платить за учебу помогал автосервис, куда он устроился, чудом совмещая график «2/2» с подработкой официантом в санатории «Плаза». Там, в «Плазе», для ВИП-клиентов, чаевые были такие, что можно было не только закрыть проезд на электричке Пятигорск—Кисловодск, но и отложить на восстановление машины.
— Артем, ты бы спал хоть иногда, — сказал ему как-то Виктор, тренер в «Авангарде», куда Артем ходил как на работу. Виктор, бывший прапорщик с квадратной челюстью и дипломом семейного психолога, висел в углу на турнике, наблюдая, как парень методично убивает себя кроссфитом. — Мышцам отдых нужен, понял? И голове.
— Успею, — выдохнул Артем, поднимая штангу. — Мне еще полгода продержаться.
Виктор спрыгнул с турника, подошел ближе, присел на корточки, заглядывая в лицо.
— Ты продержишься. Тут вопрос в другом: зачем. Ты знаешь, зачем ты это делаешь?
Артем опустил штангу на стойки, вытер лицо полотенцем. Вопрос тренера повис в воздухе, но ответа у него не было. Вернее, ответ был, но он казался слишком простым и слишком сложным одновременно.
— Квартиру сохранить, — сказал он наконец. — Машину. Учебу. Чтобы не отобрали.
— Кто?
— Все, — Артем усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Опека. Суды. Кредиторы, если всплывут. Родственники, которые уже начали звонить.
Он не добавил, что тетка по отцу, живущая в Пятигорске, уже дважды приходила с участковым. Предлагала «помощь», от которой веяло чем-то липким. Говорила, что парню одному нельзя, что прописка и опекунство — дело серьезное, а у нее свой бизнес, связи, адвокат. Артем слушал, кивал, но ключи не отдал. Замки поменял сам, по видео на YouTube, потому что вызывать мастера было дорого.
Центр занятости позвонил в начале октября. Женщина с усталым голосом сообщила, что он имеет право на пособие по потере кормильца до восемнадцати лет, и попросила принести справки. Артем пришел, отсидел очередь, заполнил бумаги. Девушка в окошке посмотрела на его паспорт, потом на него самого, потом сказала тихо:
— У вас есть возможность временного трудоустройства. Программа для несовершеннолетних. Промоутер, расклейка объявлений, раздача листовок. Часов по двадцать в неделю. Оформим официально.
Он согласился не думая. Лишние две тысячи в месяц — это резина на зиму. Или страховка. Или хотя бы не думать о том, что счетчик в квартире накручивает киловатты, а в холодильнике заканчивается еда.
Работа промоутером оказалась хуже, чем он ожидал. Расклейка объявлений на остановках — когда пальцы мерзнут даже в перчатках, а объявления срывают те, кто считает эту работу мусором. Раздача листовок на Курортном бульваре — с улыбкой протягивать бумажки отдыхающим, которые проходят мимо, как сквозь пустое место. Иногда кто-то брал, иногда бросал тут же, у ног. Артем собирал брошенное, выбрасывал в урну и думал о том, что еще год назад он сам проходил мимо таких, как он сейчас, даже не замечая.
Но были и другие дни. Когда бабушка, приехавшая лечить сердце, брала листовку и говорила: «Спасибо, сынок». Когда женщина с ребенком останавливалась и расспрашивала про акцию в супермаркете, и он объяснял вежливо, терпеливо, чувствуя, как оттаивает внутри. В такие моменты он почти забывал, что за спиной рюкзак с учебниками, а в кармане — повестка в суд.
Судебные дела тянулись с лета. Их было два, и оба высасывали силы больше, чем любая физическая работа.
Первое — по аварии. Машина родителей, которая досталась ему по наследству, была застрахована по ОСАГО, но страховая компания тянула с выплатой. Отец был признан виновником ДТП — формально, по документам, которые Артем перечитывал ночами, находя в них неувязки, но доказать ничего не мог. Адвокат, которого ему выделили по бесплатной юридической помощи, молодой парень с вечно сонным лицом, сказал прямо: «Шансов мало. Если у них нет ресурсов, они будут тянуть до твоего совершеннолетия, а потом закроют дело».
Второе дело было странным. Артем получил письмо из мирового суда — иск от физического лица, некоего гражданина, который утверждал, что Артем должен ему деньги. Сорок три тысячи рублей. Долг, якобы оформленный распиской от отца. Расписка была датирована за три дня до аварии.
Он никогда не видел этой бумаги. Почерк был похож на отцовский, но не точно. Подпись — тоже. Но истец настаивал, принес копию, заверенную у нотариуса. Судья, пожилая женщина с тяжелым взглядом, предложила урегулировать спор мирно.
— Я не платил, — сказал Артем на первом заседании. — И отец бы не взял в долг перед… — он посмотрел на данные истца, — перед этим человеком. Я его не знаю.
— Ваша правовая позиция понятна, — ответила судья. — Но вам нужно доказать, что расписка подложная. Экспертиза стоит денег.
Стоимость экспертизы была почти равна сумме долга.
Он вышел из здания суда на проспект Ленина, сел на лавочку у фонтана и долго смотрел на воду. Мимо шли люди с нарзаном в пластиковых стаканчиках, смеялись дети, работал уличный музыкант, играя что-то джазовое, беззаботное. Город лечил. Городу было все равно.
Работа официантом в «Плазе» давала больше денег, но требовала выдержки другого рода. Санаторий принадлежал структурам, которые местные называли «кавказскими». Кто именно владелец — никто точно не знал, но управляющий, грузный мужчина с перстнем на мизинце, держал персонал в ежовых рукавицах.
— Ты большой, — сказал он Артему на собеседовании, оглядев фигуру парня. — Это хорошо. В зале спокойствие. Но если клиент недоволен — ты улыбаешься. Даже если клиент неправ. Даже если клиент — мудак. Понял?
— Понял.
— У нас ВИП-зал отдельный. Там особые гости. Туда тебя пока не пущу, походишь в общем. Покажешь себя.
Артем показывал. Он приносил заказы вовремя, не спорил с поварами, не смотрел на часы. Чаевые в общем зале были скромными — курортники, особенно пенсионеры, считали каждую копейку. Но иногда заходили командировочные, нефтяники с севера, люди в дорогих часах, которые бросали пятитысячную купюру со словами «сдачу оставь себе». Эти деньги шли в конверт, который он прятал под обшивкой в багажнике машины — не в доме, потому что в дом мог прийти кто угодно.
В декабре он заболел. Сначала не обратил внимания — кашель, температура под тридцать семь. Но через три дня свалился так, что не смог встать с постели. Лежал под двумя одеялами, глядя в потолок, и слушал, как в подъезде хлопают двери. Телефон молчал. Работа в «Плазе» — не та, где можно взять больничный. Если не вышел, твое место займет другой.
В аптеку сходил сам, через силу, останавливаясь каждые сто метров, чтобы перевести дыхание. Фармацевт, женщина с усталыми глазами, посмотрела на его синие губы и сказала:
— Скорая нужна.
— Нет, — ответил он. — Просто антибиотики.
Дома пил таблетки, заедая черствым хлебом, и думал о том, что если так пойдет дальше, он потеряет все. Квартиру — за коммунальные долги. Учебу — за пропуски. Машину — потому что она стоит во дворе без движения, и кто-то уже начал интересоваться, чья это «Тойота» стоит бесхозная.
На четвертый день температура спала. Он встал, пошел в душ, долго стоял под горячей водой, чувствуя, как кости встают на место. Потом побрился — в зеркале отразилось лицо, которое стало старше. Глаза глубоко запали, скулы обозначились резче. Ему было семнадцать, но выглядел он на двадцать пять.
Вернувшись в «Плазу», он узнал, что его место занято. Управляющий посмотрел на него холодно.
— Ты пропал на неделю.
— Я болел. У меня температура была под сорок.
— Не оправдывайся. Выходить надо было. Люди работают, даже когда дети болеют. А ты один.
— Я один и болел.
Управляющий помолчал, постучал пальцами по столу.
— Ладно. Выходи в пятницу. Но если еще раз пропустишь — иди в другое место.
Он кивнул. Другого места не было. Центр занятости уже выплатил максимум по программе, промоутерскую работу свернули до весны. Оставался автосервис, где платили черным налом и не спрашивали про возраст.
Автосервис «На Седлогорской» принадлежал дяде Вадику, коренастому мужчине с руками, которые помнили все марки машин, выпущенных после девяностого. Дядя Вадик не был родственником — так звали все, кто к нему приезжал. Он взял Артема без разговоров, когда тот приперся с разбитой «Камри» и попросил:
— Научите. Я сам буду делать. Деньги отдам потом.
— Потом — это когда? — спросил дядя Вадик, оглядывая парня.
— Когда смогу.
— А если не сможешь?
— Смогу.
Дядя Вадик крякнул, почесал затылок и махнул рукой. С тех пор Артем проводил в сервисе каждую свободную минуту. Сначала подавал инструмент, потом менял масло, потом научился диагностике подвески. К декабрю он уже мог самостоятельно заменить тормозные колодки и выставить развал-схождение. Дядя Вадик платил ему триста рублей за смену и иногда, под настроение, давал «премию» — тысячу, если оставался работать допоздна.
В автосервисе он чувствовал себя почти спокойно. Здесь все было понятно: есть машина — она ломается — ты ее чинишь. Законы физики не меняются в зависимости от настроения судьи или решения опеки. Двигатель либо работает, либо нет. Тормоза либо держат, либо нет.
Зимой город погружался в свою особенную жизнь. Курортный сезон затихал, на смену отдыхающим приходили местные. Воздух становился прозрачным, горы на горизонте — близкими, почти осязаемыми. Запах нарзана чувствовался острее, смешиваясь с дымом от печного отопления в частном секторе. Артем ходил по утренним улицам, сжимая в кармане талон на бесплатное питание в столовой при центре занятости, и чувствовал, как город становится его тюрьмой и его защитой одновременно.
Он знал каждую остановку, где клеил объявления. Знал каждую урну, в которую летели листовки. Знал расписание электричек на Пятигорск и обратно, потому что иногда ездил туда к адвокату. Знал, где стоят самые дешевые продукты на рынке, и где можно купить просрочку, если совсем прижмет.
Он знал, что соседка снизу, тетя Рая, следит за его почтовым ящиком и докладывает кому-то, кто приходит, «как мальчик». Он знал, что участковый заходит раз в месяц «проверить условия проживания несовершеннолетнего» и каждый раз смотрит на замки с плохо скрытым любопытством. Он знал, что если продержится до восемнадцати, то сможет вздохнуть свободнее — хотя бы потому, что опека потеряет над ним власть.
Но иногда, посреди ночи, его настигало то, что он не мог объяснить. Он просыпался от того, что сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами стояла картинка, которую он не мог вспомнить, но знал, что видел. Что-то про Луну. Что-то про тяжесть. Что-то про голоса, которые говорили, что он должен забыть.
Он лежал в темноте, слушал, как стучат батареи отопления, и ждал, когда уймется дрожь в пальцах. Потом вставал, шел на кухню, пил воду из-под крана — кисловодскую воду, которую можно было пить без кипячения, потому что она шла из источников, — и думал о том, что завтра снова нужно идти в суд.
Сон. Тактика без потерь
В одну из таких ночей, особенно промозглую и вязкую, после очередного изматывающего дня в суде и вечерней смены в сервисе, Артем провалился в сон глубже обычного. Это не было похоже на обычную дрему — скорее, его затянуло в какую-то липкую, плотную субстанцию, где звуки реального мира стихли, сменившись гулом, похожим на шум крови в ушах.
Он оказался на холме. Земля под ногами была черной, обугленной, словно здесь только что прошел лесной пожар, но запаха гари не было. Был запах озона и сырого известняка. Небо над головой было низким, затянутым тучами странного багрового оттенка, словно где-то за горизонтом горел огромный город, но отсветы пожара были холодными.
Внизу, в долине, замерли две армии. Это не было похоже на картинки из учебников истории — ни танков, ни окопов. Воины стояли пешими, в тяжелых доспехах, похожих на каменные плиты, и в руках у них были не автоматы, а длинные, изогнутые клинки, по лезвиям которых пробегали искры того же холодного багрового света, что сочился с небес.
Артем стоял на холме рядом с Главнокомандующим. Он не видел его лица — фигура была высокой, закутанной в плащ, цвет которого ускользал от взгляда, меняясь от черного к серому. Голос у него был спокойным, даже ленивым, словно он наблюдал не за битвой, а за медленным течением реки.
— Мой Главнокомандующий, — раздался голос рядом. Артем повернул голову и увидел Советника. Худой, высокий, в странном шлеме, закрывающем пол-лица. Глаза Советника светились тревогой. — Если мы не отведем войска с этой позиции, потери будут колоссальными. Их кавалерия зайдет с фланга через ущелье, они перебьют нас, как слепых котят.
Главнокомандующий даже не обернулся. Он продолжал смотреть на надвигающуюся армию врага. Та двигалась медленно, но неотвратимо, словно волна цунами, поднимая тучи пепла.
— Этого удара я и жду, — произнес Главнокомандующий. Голос его звучал в голове Артема громче, чем должен был, вызывая резонанс в костях. — Но потерь не будет.
— Как не будет?! — Советник сжал кулаки. — Их втрое больше! Это армия, закаленная в сотнях битв.
— Вот именно. Это армия, — Главнокомандующий сделал едва заметное движение рукой, и ветер на холме стих. — А мы — война. Почувствуй разницу. Армия подчиняется приказам, логистике, законам тактики. Война же — это стихия. Война сама решает, где быть потерям, а где нет.
Советник замер. Артем почувствовал, как по его спине, несмотря на отсутствие физического тела, пробежал холодок. В этих словах была не просто уверенность, а какая-то древняя, пугающая обреченность.
— Вы воюете без потерь всегда, — тихо, почти с суеверным ужасом произнес Советник. — Всегда. Только раненые, да и то легко. У других полководцев потери минимальные лишь в учебниках пропаганды, но у вас... Каким образом? Почему у вас выходит так всегда? Смерть обходит ваших солдат стороной, как вода обходит камень.
Главнокомандующий впервые повернул голову. Артему показалось, что он сейчас увидит лицо, но вместо лица была лишь глубокая тьма под капюшоном, в которой плавали далекие, крошечные звезды.
Ответ прозвучал так, что смысл его ускользнул от понимания. Слова были простыми, но их комбинация не складывалась в голове Артема в единую картину, оставляя лишь послевкусие металла и гудящую пустоту в мыслях:
— Не спрашивай меня. Есть способности такие у меня. Но не я их в себе развил. Это след от прикосновения одной великой силы. Силы, которую ни ты, ни враги не получат. Не обуздают. И даже не смогут достигнуть ее порога, потому что я сам нахожусь лишь в начальной стадии обучения. Это как смотреть на солнце через мутное стекло — ты видишь свет, но не знаешь природы огня. У меня нет ответа, который ты сможешь понять. А теперь смотри.
