Czytaj książkę: «От тайги до британских морей…»
От автора
Здравствуй, дорогой ЧИТАТЕЛЬ! Сразу хочу тебя предупредить, что изложенный ниже материал, высокопарно названный мной «новеллами», рассчитан на довольно узкую аудиторию и, если честно, я провёл не один час в раздумьях о том, стоит ли вообще выкладывать нечто подобное на всеобщее обозрение, но уж, как говорится – думал, думал и надумал.
Истории, собранные в этом небольшом сборнике, прежде всего, о людях в погонах, военной службе, быте и других некоторых особенностях компактного проживания военнослужащих и членов их семей. Истории эти не призваны (хотя, всё может быть) вызвать у кого-либо, каких-либо возвышенных чувств или эмоций. Единственное, что их все объединяет – юмор. И юмор, как бы это помягче сказать, весьма своеобразный. По понятным причинам – не каждому доступный. Что поделать: служба оставляет свой отпечаток на всех без исключения аспектах жизни военного человека, выделяя его, и таких как он, в отдельную, обособленную прослойку общества. Как говорят французы: се ля ви…
Кроме того, ни для кого не секрет, что каждый военный человек (будь он хоть трижды аристократом или ещё каким-нибудь интеллигентом в «–надцатом» колене) при случае не побрезгует в разговоре крепким словцом, которое зачастую и не отображает напряжённости момента, а используется для связки слов в качестве неопределённого артикля. Посему, купировать рассказы о военных, лишая их мата, считаю занятием неправильным, да и ненужным, ибо не ставил себе задачи романтизировать и приукрашивать суровые армейские будни.
В своё оправдание могу сказать, что сделал всё возможное, чтобы наиболее «страшные» матерные слова немного отличались в написании от оригиналов (не то чтоб я очень старался, но всё же).
Итак, ежели моё предупреждение не отвернуло тебя от желания услышать парочку-другую занимательных (ну, как мне кажется) историй, если при звуках матерных слов тебя не захлёстывает волна негодования, или ещё чего-нибудь похуже (обморок, например), то милости просим, дорогие телезрители, рассаживайтесь поудобнее – мы начинаем.
Новелла первая
(о традициях)
Для чего в армии нужны традиции? Любой военный вам без запинки ответит: для сохранения преемственности поколений, сплочения воинских коллективов и формирования у военнослужащего чувства гордости за принадлежность к Вооруженным Силам! И будет совершенно прав, потому как именно это и записано у него в тетради по общественно-государственной (кто постарше – у того политической) подготовке. А уж там-то херни не написано.
Итак, о традициях:
Традиции бывают разные, на все лады и масти, но ежели отделить зёрна от плевел то можно определить два главных вида: официальные и неофициальные.
Так уж повелось что официальные традиции особой любовью у военнослужащих не пользуются, но, конечно, соблюдаются (это тебе и построения, и собрания, и подведение итогов с награждением непричастных и наказанием невиновных, и много ещё чего прочего), а вот неофициальные… Тут уж, конечно, любовь личного состава зашкаливает. Да и как по-другому то, если это уже идет не от устава, а от души.
Моряки пьют морскую воду из плафона, все без исключения поднимают полный стакан беленькой, обмывая очередное воинское звание (у знакомого доктора целая коллекция звездочек разного калибра, извлеченных из желудков офицеров), встреча, возвращающихся из похода подводников, на причале с жареным поросёнком в руках… В общем, много их, традиций этих.
Особое место в списке неофициальных традиций занимают конечно авторитетность выслуги лет и войскового опыта. К примеру, в зенитном ракетном полку имеется даже единица измерения боевого мастерства и называется она ПОЛИГОН. (Если быть совсем точным – количество выездов военнослужащего на государственный полигон для участия в тактических учениях с боевой стрельбой). Так, обычно, и спрашивают: сколько у тебя, касатик, полигонов? Пять? Пффф… щегол пестрожопый! Приходи, когда будет хотя бы десять, тогда и поговорим!
Конечно, такое знаковое мероприятие, как боевые стрельбы, неизбежно обзавелось великим множеством различных (от мелких до крупных) традиций, как обрастает ракушками днище парусной шхуны.
Об одной такой традиции, родившейся в одном из заполярных гарнизонов и пойдёт речь в моём рассказе.
Служили у нас в полку два друга. Оба майоры, оба на «мазутных» должностях. Один (пусть будет Иваныч) командир технической батареи, второй – командир роты материального обеспечения и звали его, положим, Петрович.
Иваныч и Петрович были ужас какими заслуженными, потому как точную выслугу их годов в регулярной армии мог озвучить, разве что, кадровик, да и то после проведения сложных арифметических расчетов. Ходили даже слухи (может, конечно, врут), что ежели сложить «грязную» выслугу обоих «мастодонтов», то она чуть ли не в полтора раза превысит возраст самого полка!
Что же касается полигонов, то у них было по двадцать с лишним ходок. Это был абсолютный рекорд. Недосягаемый, как результат Сергея Бубки.
Работу они знали, как свои пять пальцев (Петрович – как четыре с половиной, ибо на левой руке напрочь отсутствовала половина среднего пальца). И не просто знали, а еще и любили, выполняя её со всей возможной ответственностью и старанием.
Никто уж и не помнит, кому пришла в голову замечательная идея: перед отъездом с полигона, шутки ради, засунуть кирпич в сумку Иваныча. Доподлинно известны лишь личность агента, совершившего подлог (естественно – Петрович), и время свершения этого знаменательного события, грубо округленного до года от Рождества Христова (на кирпиче красовалась корявая надпись «Ашулук-1983»).
Понять, чьих это рук дело, было совсем несложно и поэтому Иваныч весь следующий день после возвращения с полигона разыскивал, цитата: «этого дебила», чтобы – цитата: «засунуть ему этот кирпич куда следует». Но «дебил» спрятался качественно, а потому кирпич пришлось нести обратно домой, чтобы свершить акцию справедливого возмездия чуть позже. Да так там и прижился.
Всё бы ничего, но Петрович на достигнутом не остановился: каждое возвращение с полигона ознаменовывалось для Иваныча торжественным извлечением из сумки кирпича с очередными хронологическими метками.
Что бы он не делал, как бы не старался пресечь попытки одарить его ещё одним формованным куском обожжённой глины – всё тщетно. Он и угрожал, и по-хорошему просил не делать этого впредь, не расставался с сумкой ни на секунду, проверял её за минуту до отлета или отъезда, запирал её в сейф, результат всегда был один и тот же: кирпич с памятной надписью оказывался в сумке.
– Вот же ш падлюка! – растерянно чесал затылок Иваныч, открыв сумку дома, – когда только успел?
Шли годы и, в конце концов, в квартире образовалась обширная коллекция забутовочно-силикатных изделий, красноречиво отображающая славный боевой путь советского, а затем и российского офицера.
Место для коллекции (протесты жены были внимательно выслушаны, но безоговорочно отвергнуты) было определено на самом видном месте: на серванте в позиции «в три четверти», максимально выгодно отображающей суровую красоту параллелепипеда.
Однако, как ни крути, всё в этой жизни когда-нибудь заканчивается. Вот и служба в доблестной Красной Армии у Иваныча тоже, конечно же, подошла к концу.
Как это и водится в отдалённых гарнизонах, помогать заслуженному дембелю грузить контейнер пришли все, кто делил с ним тяготы и лишения военной службы.
– Ну чего, старый? Кирпичи-то погрузил уже? – подмигнул Петрович, заваливаясь в квартиру.
– Выкинул на помойку! – огрызнулся «старый», – хватай вон лучше коробку и вниз топай!
– Как же, – шепнула мимоходом Петровичу жена Иваныча, – уже в контейнере давно лежат. Не дал выкинуть, оглоед!
Нехитрый скарб погрузили в контейнер быстро. Закрыли, опломбировали, да и отправили с Богом к новому месту жительства новоиспечённого военного пенсионера.
Затем была развесёлая пьянка, воспоминания, смех и, конечно же, слёзы расставания…
Через какое-то время контейнер с личными вещами Иваныча, претерпев в пути следования две задержки и одно небольшое падение, доковылял, всё же, в славный город Э-нск, Э-нской же губернии, где согласно собственному волеизъявлению и собирался достойно встретить старость наш знакомый.
– Давай, давай помаленьку! – махал рукой водителю Иваныч – Стой! – крикнул он и смачно сплюнул, – Глуши! Приехали…
Сверив пломбу с сопроводительными документами и, удовлетворившись её сохранностью, Иваныч подписал накладную.
Отодвинув засов, рванул на себя створки контейнера.
– Вот же ш падлюка! – неподдельно восхитился он, – Тут уже даже не то чтобы «КОГДА?», тут уже больше интересно «КАК?»
В контейнере горделиво возлежал огромный, килограмм, эдак, на сто пятьдесят, булыжник с красивой каллиграфической надписью: «ДМБ-2005».
Новелла вторая
(об ассоциациях)
Много на свете живёт людей и с каждым годом их становится всё больше и больше. И вроде бы все похожи: голова, руки, ноги, но в то же время все разные. И это касается не только внешних различий, речь пойдёт о внутренних различиях, так сказать духовных. Вот тут поспорить уже, конечно, нельзя – все шесть (или семь) миллиардов уникальны. К примеру, смотрит человек на корягу и видит корягу, а другой взглянет мельком – батюшки! Да это же…! Отломает один сучок, здесь топориком ударит разок-другой, здесь наждачкой пройдётся и готово! Осьминог! И неясно становится, кто теперь больше на него похож: коряга или сам осьминог. И я это вовсе не к тому, что кто-то личность творческая, а кто-то нет – просто люди все разные. И думают они тоже по-разному.
Ну а теперь, собственно, к истории.
Ещё в лейтенантскую пору служил я в одном заполярном авиационном гарнизоне. Жил, как и полагается лейтенанту, в общаге. Кроме меня, в комнате жила ещё и кошка, чёрная как ночь, и звали её Ракел (отголоски бразильских сериалов). Как она туда попала и сколько она жила в этой комнате неизвестно, а только уходить оттуда она никак не хотела. Ракел была кошарой умной и воспитанной: не паскудила, не орала без толку и нужду ходила справлять на улицу. В общем, хорошая кошка. Именно по причине красоты и благовоспитанности, Ракел многократно пытались забрать жить в квартиру, но какое там! Каждый раз она сбегала обратно в общагу. Причем, именно в комнату, в которой я тогда обитал. Чем ей там намазано было – совершенно непонятно.
Особенную настойчивость в вопросе одомашнивания свободолюбивой нанопантеры проявлял некий Дядя Лёша. Дядя Лёша вообще-то жил на другом конце нашей необъятной, а ежели точнее – в Комсомольске-на-Амуре, а в гарнизоне он просто работал. Дядя Лёша был представителем промышленности (полк летал на Су-27, завод по производству которых находится как раз в Комсомольске-на-Амуре). Жил он тут в однокомнатной квартирке, которую ему выделило командование части, совершенно один и ему, по причине почтенного возраста (лет ему было что-то около 60), одному было скучно.
Дядя Лёша неоднократно пытался приобщить Ракел к благам цивилизации, но как я уже говорил – тщетно. В конце концов он сдался, но приходил подкармливать кошку ко мне в комнату. Так, собственно, мы и познакомились. Я, по известным причинам, был совершенно не против (задача по кормлению домашнего животного отпадала), да и собеседником Дядя Лёша оказался хорошим. Посему, каждый день он навещал Ракел, приносил ей вкусняшек, ну и со мной заодно общался.
Изредка, где-то раз в полгода, его посещала инспекция: с присущей бабской подозрительностью из Комсомольска-на-Амуре неожиданно приезжала жена. Проверяла, чего тут да как, и недельки через две обратно. В один из таких инспекционных периодов, в конце очередного рабочего дня, в общагу и зашёл Дядя Лёша. Угостив Ракел очередной порцией кошачьих радостей, он закурил и задумчиво уставился в стену.
– Чего, Дядь Лёш? Как дела-то? – съехидничал я (конечно же я знал, что к нему приехала жена).
– Да ничего вроде, – вздохнул Дядя Лёша.
– А чего грустно-то так? – не унимался я.
– Да вот ведь, понимаешь, – вздохнул он, – сколько лет живу, столько убеждаюсь: у баб в голове один только хYй!
– Не понял?! – поперхнулся я от неожиданности.
– Да вот, понимаешь, лежит у меня дома на столе книжка. «Техническое описание Су-27» называется, – Дядя Лёша пристально на меня посмотрел, – раскрыта она, а там двигатель самолётный нарисован. В разрезе.
– Иии? – опять не понял я.
– Так вот, – продолжает Дядя Лёша, – жена, проходя мимо, мельком взглянула на рисунок: «О!», – говорит, – «На хYй похоже!», – и дальше по своим делам бабьим.
– И вот что примечательно, – сказал он после небольшой паузы и рассеяно потер морщинистый лоб, – СКОЛЬКО ЛЕТ я на этот двигатель смотрю, а ведь никогда не замечал, – он доверительно заглянул мне в глаза, – что он, сука, и в самом деле на хYй похож!
Дааа… люди все разные и думают они все тоже по-разному… Иной смотрит на двигатель АЛ-31Ф и видит только двигатель, а иной…
Новелла третья
(о дружбе)
История, которую я хочу вам рассказать, очень похожа на вымысел, но тем не менее – чистая правда. Или, скажем так: основана на реальных событиях (скидка на эпистолярий и фантазию автора). Забегая вперёд хочу сказать, что история эта, имеет концовку добрую и учит добрых молодцев, что никогда, ни при каких обстоятельствах, унывать нельзя. Даже если впереди беспроглядье и обыденность, цикличностью своей напоминающих сценарий небезызвестного кинофильма «День сурка».
Итак…, давным-давно, в тридевятом королевстве (королевство это стоит очень далеко и там холодно-прехолодно), служил Родине один бравый солдат и звали его Батон (оперативный псевдоним, плотно закрепившийся за ним ещё со времён военного училища). Батон служил в зенитном ракетном полку и был известным «карьеристом» (в неполные 40 лет он был старшим лейтенантом). Не то чтобы Батон расстраивался от «головокружительности» своей военной карьеры, но, понятное дело, особой радости это не доставляло. Впрочем, в таком состоянии дел были и свои плюсы: никакие (даже самые страшные) кары Батона не пугали. От слова «совсем». Выговор? (Пфффф…), лишение тринадцатой? (гы-гы-гы), ограничение по службе? (ха-ха-ха-ха).
Вопреки всему сказанному, необходимо отметить, что Батон разгильдяем не был, ибо вверенная ему Отчизной материальная часть (на секундочку – кабина боевого управления!), работала всегда исправно и позволяла командиру полка поражать все, без исключения, воздушные цели. Только он, Батон, точно знал, в какое место надо пнуть ногой, какие контакты подчистить и что подкрутить, чтобы ракеты, взмыв в зенит, безотказно прервали полётное задание очередного «Пауэрса». Поэтому, сколько бы раз ни песочили Батона на аттестационных комиссиях за поведение «несовместимое с высоким званием Русского Офицера» (нарушение субординации классом Батон-Замполит, злоупотребление спиртными напитками (неважно, что исключительно во внеслужебное время) и т.д.), совсем уж кардинальные меры к нему не применяли, каждый раз ограничиваясь «последним предупреждением».
Примерно раз в два года полк выезжал на тактические учения с боевой стрельбой. Поскольку мероприятие это очень ответственное (стрельбу оценивали множество всяких «шишек» с лампасами), и очень опасное для окружения (ракета – существо капризное и крайне взрывное), стрелять ракетами ездили на полигон.
Полигон располагался здесь же, неподалёку: в каких-то 4-х тысячах километрах от места дислокации полка и носил гордое название Ашулук.
Раскинувшись песчаным лишаём на теле Астраханской области, полигон даёт возможность трудится тысячам людей: это и местные, обслуживающие технические территории и, конечно же, полигонщики, оценивающие действия военных на каждом этапе учений. Жизнь полигона в большинстве времени является серой и скучной (пустыня всё-таки), но всё меняется, когда на учения приезжают вояки. Вот тогда-то большая куча песка оживляется и превращается в настоящий муравейник. И не просто так, а высокотехнологичный: летают самолёты и ракеты, по пустыне носятся танки, БТРы, БМП и прочая тяжёлая техника. Красота…
Сама боевая стрельба, дело хоть и сложное, но крайне быстротечное (чего там: запустили мишень, засекли локатором, захватили цель, стрельнули), а выжать все соки (чтоб аж ножки тряслись) из военных надо. Что же делать? Правильно! Надо оценить все этапы жизни воинского организма. Такие как: состояние воинской дисциплины, действия химиков-дозиметристов, организацию питания личного состава, лай караульных собак и много ещё чего, что определяет боеготовность воинского коллектива.
Именно поэтому, полки, приезжая на полигон, разворачивали комсомольскую стройку, будто собирались оставаться здесь навсегда (ну или по меньшей мере – надолго).
В стараниях своих, у командования иногда случаются неконтролируемые приступы маниакально-эстетического психоза: выкладывание цветными камушками триколора и прочей государственной и военной символики, разбивкой клумб с экзотическими цветами (в пустыне, мля!), маскировочной раскраской пусковых установок зенитных ракетных комплексов под трубы котельных и много еще чего непотребного. Всё это делалось с одной лишь целью – удивить московский бомонд, прибывший проверить чего тут, да как.
Вот и сегодня: ожидалось прибытие большой группы важных военных чинов и банды клерков, призванных разорвать потуги коллективного труда в клочья.
– Товарищи офицеры! Сегодня ожидается прибытие контрольной группы Главного штаба ВВС! С целью проверки готовности полка к боевой стрельбе! Которая, как известно, состоится завтра! – командир полка прохаживался перед строем лично, подчёркивая важность момента, – Мы все хорошо потрудились, а посему! Чтоб ни одна блYAдь! – он обвёл строй строгим взглядом – Ни одна! Ты слышал, Батоненко? – Командир заглянул в глаза Батону (там было мутно, как в селевом потоке) – В период с 10 утра и до особых указаний не вылезала из своих нор! Под страхом смертной казни! Понятно?!
– Тааак тооочно! – промычал в ответ строй.
– Разойдись!
Строй послушно рассосался по «норам».
В означенный час контрольная группа появилась в границах боевой позиции полка. После доклада командира самому важному генералу (он, конечно же следовал во главе косяка), вся группа приступила к осмотру лагеря. Впереди, вооруженный двухметровой указкой, резвым сайгаком прыгал командир, указывая то на одно, то на другое достижение народного хозяйства.
Всё шло прекрасно, осмотр вот-вот грозил закончиться, и командир почти уже выдохнул как вдруг… дверь кабины боевого управления распахнулась, изрыгая облако едкого чёрного дыма (видимо нежная электроника не выдержала температурных истязаний в 50 цельсионных отметок выше нуля), и на землю, прямо к ногам самого важного генерала, подняв пыльное облачко, шмякнулся Батон.
«Вот же ж сука…», – грустно вздохнул командир, – «Ну за что мне всё это?!»
Батон, беспрестанно кашляя, встал, – Тащ, командир, – начал он, собираясь изложить причины столь эффектного появления.
– Молчать! – прошипел командир, – шагом марш отсюда!
– Йоп твою мать! – оглушительный рёв заставил всех присесть.
Командир не видел, но понял, что орёт «самый главный генерал» и, зажмурив глаза, приготовился к эвтаназии.
– Йоп твою мать! – опять заорал «самый главный», – Батон?! Это ты?!
Тут надо пояснить, что несмотря на всю «могучесть и великость» русского языка в нём не найдётся слова, которое бы достаточно полно смогло описать ту крайнюю степень недоумения, которое испытали все присутствующие (слово «охYели», несмотря на то, что оно больше всего подходило в этой ситуации – с этой задачей явно не справлялось).
Батон (тоже изрядно удивлённый) всмотрелся в лицо генерала.
– Сопля?! – прошептал он.
– А кто ж ещё?! – заорал генерал, – Как есть – Я!
Генерал подбежал к Батону и заключил его в объятия.
– Батон! – орал генерал, приподнимая Батона над землёй.
– Сопля! – орал Батон, в избытке чувств молотя генерала по спине и, оставляя на накрахмаленной генеральской рубашке грязные следы от замазученных дланей.
– Командир! – спохватился генерал, – где командир?
– Я-я-я здесь, товарищ гееенерал… – проблеял тот.
– Я забираю его с собой! А вы! – он обратился к своим сопровождающим, – оставьте людей в покое! У них стрельба завтра! – и Батон с Соплёй, что-то обсуждая на ходу и, поминутно хохоча, направились к УАЗику…
Завершая свой рассказ, вкратце подведу его итоги:
На следующий день Батон, с помощью заклинаний и синей изоленты, восстановил работоспособность кабины и полк отстрелялся на «отлично». Вскоре (недели через две после возвращения домой), Батон убыл к новому месту службы. На пенсию он ушёл в звании полковника…
И да: Батон ни разу не посетил с проверкой свой родной полк (хотя акцию возмездия предрекали многие).
P.S. Потом у Батона спросили: почему Сопля? Вроде неуважительно как-то: генерал как никак! Оказалось, всё просто: «Сопля» – потому что в курсантскую бытность тот был каптёром и имел воинское звание «ефрейтор». Потому и «Сопля». А что до уважительности, то оно не красотой прозвища и величиной погон меряется, но делами и поступками. Так-то вот…
Новелла четвёртая
(о скуке)
В наряде скучно.
Особенно, если ты, хотя бы, на втором курсе.
Командира роты встретили, роту отправили на занятия, видимость порядка создали, чаю в бытовке попили. До обеда ещё далеко…
Скучно…
«А чего это мы грустим?! Щас, подождите-ка!»
Сверившись со справочником абонентов, набираешь нужный номер телефона.
– Дневальный по роте курсант Иванов! – слышится из трубки бодрый доклад.
«Первый курс! Сосунки!» – плотоядно скалишься ты.
– Майор Соловьёв! – представляешься грубым голосом, – Сынок! А почему не выполнено приказание начальника училища? А?! Вы чего, бль? С наряда давно не слетали? Что за херня такая? (Тут важно посильнее надавить на неокрепшую психику). Я вам тут что?! Насрано что ли?! А?!
– Никак нет, товарищ майор! – в приступе паники оправдывается «сынок».
– Что, бль, никак нет! – звереет «начмед», – Что, бль, никак нет! Где, бль, тапочки? А? Я вас спрашиваю!
– Разрешите уточнить, – чуть не плачет первокурсник, – какие тапочки?
– Обычные, бль! – свирепствует «начмед», – Которые у каждого долбоящера под тумбочкой лежат! Вы чего, бль, приказа что ли простого не понимаете?
– Какого приказа, товарищ майор? – всхлипывает дневальный, уже не надеясь на помилование.
– К 10.00 (А на часах-то уже 11.00!) все тапочки училища предоставить в санчасть, – угрожающе-медленно проговаривает «начмед», – для дезинфекции… Подожди, – осеняет его, – Вам что? Не доводили?!
– Так точно! – обрадованно восклицает дневальный, – Не доводили!
– БлYaaa! – устало произносит «майор», – Ну щас я разберусь! А ты, жопу в горсть и неси тапочки со всей роты в санчасть! Живо!
Давясь от смеха бросаешь трубку.
Засекаешь 10 минут.
Идёшь в бытовку.
Смотришь в окно и видишь двух, согнувшихся от тяжести, дневальных-первокурсников, несущих в плащ-палатках что-то охеренно тяжелое. На брезентовых стенках отчётливо проступают силуэты тапочек…
Засекаешь ещё полчаса.
В роту врывается старшина первого курса.
– Дежурный по роте на выход! – орёшь ты дурным голосом.
– Это ты звонил? – рычит с ходу старшина.
– Куда? – придуряешься ты.
– Ко мне в роту, – старшина вглядывается тебе в самую душу, – тапочки на дезинфекцию…
– Аааа! – во весь рот улыбаешься ты, – Нам тоже звонили, но мы их нахер послали!
– Суки! – пыхтит старый прапорщик, – Найду, уши оборву!
«Ага, найдёшь ты, как же!» – изо всех сил пытаешься не заржать ему лицо.
Скучно в наряде…
Особенно, если ты, хотя бы на втором курсе.
Новелла пятая
(о вранье)
Что даёт служба в армии?
Много чего даёт. Много, правда, чего берёт взамен, но даёт, конечно, больше. Как в анекдоте: до службы в армии у меня ничего не было, а теперь у меня есть ничего и дёргающийся глаз.
Дааа… Но ежели кроме шуток, то где бы я ещё посмотрел почти всю страну (родился в Забайкалье, учился на Юге, служил на Севере, а подчиненные части вообще были разбросаны по всей стране квадратно-гнездовым методом), да ещё и совершенно бесплатно? Где бы я ещё познакомился с такой прорвой замечательных людей (с незамечательными, конечно же, тоже, но их почему-то помню весьма расплывчато). Правильно! Нигде.
А сколько жизненно необходимых навыков приобретается под погонами? Тут тебе и уборка территорий, площадями, равными какой-нибудь небольшой европейской стране, тут тебе и мытьё посуды за ротой, численностью в сто двадцать голов (а то и больше), тут и умение пришивать подворотничок к гимнастёрке, наконец, (жена как-то изъявила желание подшить мне форму и сделала это как солдат второго дня службы: подшива лежала на воротнике гармошкой – ужас! Пришлось показать, как тремя стежками изобразить красоту). В общем, много чего.
Говоря, «много чего», я не мог не упомянуть и об ещё одном, очень важном навыке, да чего уж там – искусстве, приобретаемом во время становления офицерского сознания. Имя ему – враньё.
Мало будет сказать, что в армии все врут. В армии врут задорно, с огоньком, непринуждённо, беззастенчиво и самозабвенно. Настолько, что и сами начинают в это верить. А это уж и не враньё вовсе, а фантазия и, не побоюсь этого слова – мечта!
Профессионально совранное «что-то», никогда и никого не спровоцирует на проверку этих слов. А всё почему? Да потому что красиво же, да ещё и сдобрено щедрой порцией общеизвестной правды. А у кого рука поднимется на красоту? Вот и я о том же…
– Почему вас не было на вечерней поверке? Где вы были, товарищ курсант?
«В самоходе, конечно! Где ж ещё?», – думаешь ты, но грустно отвечаешь: Здесь…
– Где здесь?!
– В училище… на крыше казармы сидел…
– На какой, бль, крыше? – недоумевает замкомбата, – Что ты там делал?!
– Сидел…, – вздыхаешь ты мрачно, – хотел сброситься вниз…
– Как сброситься…, – оседает охреневший замкомбата, – Зачем?!
– Понимаете…, тащ кафтаранга, – шмыгаешь носом ты, – меня девушка бросила…
– Ууух, – вздыхает грозный начальник и мгновенно превращается из инквизитора в «отца-командира», – Да брось ты переживать-то из-за пустяков! Сколько их ещё будет!
– Думаете?
– Ну конечно! – обрадованно восклицает замкомбата, – Уверен! Поверь мне! – он хлопает тебя по плечу, – Иди спать и не переживай!
Или вот ещё.
– Стоять! Что несёшь?
Тебя, следующего из увольнения, на КПП останавливает дежурный по училищу (злющий-презлющий подполковник). А в руках ты несёшь бутылку водки (без пробки и заткнутую пальцем) и в пакете – журнал «Хастлер».
– Растворитель, – поднимаешь бутылку на уровень глаз, – завтра преподавательскую пятой кафедры красить будем (сердце подполковника тает, ибо он как раз с этой кафедры).
– В пакете что?
Мнёшься. Максимально нерешительно.
– Я спрашиваю: что в пакете? – обрадованно гудит подполковник, «нащупав» нарушителя.
Молчишь. Голова виновато опущена.
– Пакет сюда! – требует «таможня».
Передаёшь.
– Запрещено! – краснеет дежурный, разглядев содержимое, – Изымаю!
– Тава-а-арищ подполковник, – давишь на сострадание, – это не моё… Мне вернуть надо!
– Молчать! Шагом марш в расположение!
– Есть… – «понуро» бредёшь ты в свою роту, стараясь не заржать.
Враньё – это искусство. Его нельзя обдумать или спланировать. Искусство оно ведь от души…
Новелла шестая
(оговорка по Фрейду)
Сколько себя помню в армии всё время с чем-то борются. Борьба с пороками в различных проявлениях практически всегда заводит командиров, начальников и прочих рукойводителей в непроходимые дебри человеческих взаимоотношений. Упершись в глухую стену непонимания со стороны неблагодарного личного состава и, безнадёжно увязнув всеми мостами в бытовых проблемах повседневной жизнедеятельности воинского организма, в конце концов, всякая «острая» проблема потихоньку меркла и вскоре о ней все забывали, включая отцов-командиров.
Бывало даже замахивались на столпы-основоположники армейского коллективного сознания. Как то: пьянство, курение и блуд. Но это, само собой, не приносило никаких результатов, ибо офицер – сословие хамское, трудно дрессируемое и сколько ни проводи с ним воспитательной работы максимум чего от него можно добиться – преданности в глазах. Но ненадолго. До первой пивной, ну или представительницы древнейшей профессии.
Более того, давно замечено, что чем в большей глуши расположена воинская часть, тем с большим рвением командование принималось претворять в жизнь любые бесценные указания вышестоящего штаба.
Н-ский зенитный ракетный полк, расположенный в малоизученной тундре Мурманской губернии не был исключением. Тренд сезона – антитеррористическая деятельность.
Скрупулёзное следование инструкциям и примерам, подробно изложенным в директиве по антитеррористической деятельности, превратило штаб полка в «неприступную» крепость, призванную одним лишь своим видом вызвать у радикальных исламистов слёзы бессилия и апатию. Исключительно согласно ей же (директиве, то бишь), небольшая стоянка возле КПП теперь могла использоваться только со светлейшего разрешения командира ну, или в крайнем случае, начальника штаба полка. Что без сомнения не могло не радовать (челядь, ввиду отсутствия гаражей личного пользования, то и дело норовила поставить свои, с позволения сказать автомобили, вблизи дежурного по КПП).
Ну да ладно, как говорится: это всё присказка, сказка впереди…
Командир взвода связи Виктор Зайченко вступил в ряды автолюбителей совсем недавно. Ода «Фабула» несмотря на расхожее мнение (завистники брезгливо кривились, проходя мимо «ласточки») была совершенством во всех отношениях. Во-первых: она вместительная (это ещё мягко говоря), во-вторых: неприхотливая (качество бензина «ласточку» не особенно интересовало), в-третьих: суровая красота, не всегда и не везде чётких линий кузова, радовала глаз. В общем счастье теперь было осязаемо. А завистники… Завистники идут нахер…
Самое главное, что теперь не надо было ориентироваться на расписание движения вахтового КРАЗа-душегуба чтобы добраться от КП домой (пять километров по лесу пешим порядком зимой граничили с понятием суицида, а летом грозили покормить собой расплодившихся медведей).
Так что, Витёк справедливо считал себя полностью состоявшимся в жизни человеком: он был капитаном (уж пятнадцать лет как), дембель был не за горами (лет пять потерпеть осталось), да и автомобиль для него теперь не роскошь, а всего лишь средство передвижения…
Впереди, сияя радужными перспективами, виднелась новая жизнь…
Витёк подъехал к шлагбауму и посигналил.
– Шире шаг, боец! – поторопил он дежурного по КПП, – Открывай. Приехал связь чинить. По указанию командира, – беззастенчиво соврал Витёк.
Боец, судя по лицу, не очень-то и поверил, но проверять не стал и шлагбаум открыл.
Витёк, быстро (пока не вскрылся обман) проехал на стоянку, лихо запарковал машину поближе ко входу, забрал из машины моток телефонного кабеля (штабная АТС, которая по словам начальника связи «Ленина живого видела», действительно уже третий день не работала) и направился в штаб.
– Товарищ капитан! – боец бежал за Витьком, размахивая руками, – Товарищ, капитан!
– Отстань! Некогда мне! – отмахнулся «товарищ капитан» и поспешно скрылся в недрах штаба. Где-то в глубинах подсознание шевельнулось нарастающее чувство тревоги, но Витёк отмахнулся от него как от назойливой мухи.
Не прошло и пятнадцати минут как в помещении АТС раздался зычный голос дежурного по части:
– Эй! Юродивые! А где я могу найти графа Зайченко?
– Здесь он, – деловито заявил начальник связи, окутанный ароматным облаком с запахом канифоли, – Работает.
– Чего? – вынырнул из-за коммутационного шкафа Витёк, опутанный проводами, словно щупальцами Левиафана.
– Ничего. Просто вы, Виктор, запарковали свою драчипуру на непозволительном плацдарме и теперь в месте конфликта интересов вас ожидает начальник штаба, – со злорадной улыбкой сказал дежурный по части, – выбор оружия он оставил за собой.
Витёк, ругнувшись, быстро накинул бушлат и выбежал на улицу.
– Тащ, полковник! Капитан Зайченко по вашему приказу! – отрапортовал он, подбежав к начальнику штаба.
Далее следует диалог, ради которого и было затеяно это художественное эссе.
– Зайченко, бль! Во всем животном мире основным инстинктом является инстинкт самосохранения! Даже, сука, простейшие одноклеточные бегут от опасности. Но ты, Зайченко, видимо устроен ещё проще чем простейшие! Какого хера, Зайченко! Какого хера ты поставил свою рухлядь на моё место! Ты совсем ополоумел? Я кого, бль, спрашиваю! Я уже хотел в жопу тебе дать! – начальник штаба с размаха стукнул одной ладонью о другую, показывая, как он хотел «дать», – Чтоб не повадно было! Да свою машину жалко стало! А то может дать тебе в жопу? А, Зайченко?
Витёк, оторопевший от такого предложения, молчал, хлопая глазами.
– Чего молчишь? Шарами, бль, своими хлопаешь! Я тебя спрашиваю: дать в жопу?
– Н-н-не надо, тащ полковник…, – давился Витёк.
– А то я могу!
Дыхание давно закончилось, поэтому Витёк только мотал головой, отвергая навязчивые предложения начальника штаба.
– Убрал, нахер, свою развалюху!
Сил ответить уже не было и Витёк, поспешно кивнув, бросился к машине и только там дал волю рвавшимся на волю чувствам.
Понимание всей неприличности момента настигло начальника штаба примерно через полчаса, но он нашёл способ не уронить своего достоинства. Он вызвал Зайченко к себе в кабинет с тетрадкой самостоятельной подготовки (отметок там, само собой, не было) и вкатил ему, гадёнышу, выговор. Строгий. Чтоб впредь не смешно было.
Новелла седьмая
(Робинзон и Пятница)
Все, кто хоть раз побывал на Кольском полуострове не дадут соврать, что воды здесь неприлично много. Особенно хорошо это видно с высоты птичьего помёта. Летишь, бывало, на самолёте, смотришь в стеклянный глаз иллюминатора и поражаешься бесчисленному множеству разнокалиберных водоёмов, раскинувшихся ртутными кляксами вплоть до самого горизонта.
Большинству из них малые народности Заполярья дали названия, но поскольку с фантазией у представителей финно-угорской языковой группы, в силу различных причин, сложились не очень дружественные отношения, то и названия особым разнообразием не баловали: Ловозеро, Сейдозеро, Пинозеро и, много ещё какого, Труднопроизносимогоозеро. Нет, есть, конечно, и красивые названия… Как-то: река Кола… (Красиво? Красиво!), озеро Имандра (А? Ну звучит же!), посёлок Африканда (вообще экстаз).
Об одном таком озере с поэтичным названием и будет мой рассказ. Вернее, даже не об озере, а об одном занятном эпизоде, достойном пера самого Даниеля Дефо (не мог не упомянуть достопочтенного мастера, ибо сплагиатил из его творчества название), произошедшем в водах его бассейна. Случай этот произошёл, как говорил незабвенный Владимир Семенович Высоцкий, "во времена далёкие, теперь почти былинные", а посему ни тебе сотовых телефонов, ни, тем более, МЧС ещё в помине не было.
Озеро называется Пермус. Неуёмная фантазия обывателей, а также желание хоть как-то скрасить скучную северную действительность, каждый раз приписывала к названию водоёма букву "С", намекая, видимо, что колыбель жизни находится не на чёрном континенте, а здесь. Само по себе небольшое (километра два в поперечнике), озеро разделило места обитания мирных жителей и военных (на одном берегу сверкая огнями цивилизации раскинулся город Оленегорск (к слову, оленей там отродясь не было, кроме, разве что, бетонного памятника на железнодорожном вокзале), на другом – поселок Высокий, давший приют многочисленным защитникам Отечества). Замысел, сам по себе, конечно, верный, ибо человек в погонах должен находиться подальше от соблазнов мирской жизни, дабы всецело посвятить себя охране и обороне рубежей нашей необъятной. Нет, конечно же, на территории посёлка были публичные заведения где можно было поклониться Бахусу, но их было оскорбительно мало и удовлетворить потребности всех страждущих они не могли. Вот и приходилось выезжать в стольный град Оленегорск с целью приобщения к прекрасному. А поскольку каждому военному присуще "стойко переносить тяготы и лишения», постижение "дзен" в каком-нибудь замечательном кабачке, под аккомпанемент грохочущей музыки и сладкий шёпот легкомысленных девиц, могло (должно!) затянуться до глубокой ночи. Но служба есть служба и как бы ни сладок был мёд гражданкой жизни, долг заставлял собрать свою волю в кулак и возвращаться в расположение части. Желательно к построению…
Васька и Жорик (имена, естесьна, изменены) этим летом удостоились быть обласканными судьбой – их жёны (между собой тоже подружки) вместе с детьми одновременно уехали в отпуск! Такая удача была сравнима только, разве что, с крупным выигрышем в лотерею. Поэтому Васька и Жорик сегодня отдыхали. Как и вчера. Если точнее с пятницы.
Но сейчас на часах было 3 часа ночи понедельника и поэтому Васька (самый ответственный из них) толкнул локтем Жорика:
– Жорж, нам пора!
– Куда это? – спросил Жорж, не отводя сального взгляда от, пьяной вдрызг, прекрасной нимфы, сидевшей за столиком напротив.
– На службу, касатик, на службу!
– Сегодня ж воскресенье! – возмутился касатик.
– Если бы… – вздохнул Васька и схватив Жорика за шиворот выволок его на улицу. На улице было сыро и противно. Густой туман лежал на городе плотным покрывалом.
– Ну и куда мы теперь? – заныл Жорик – ни такси, ни попутки… Пошли лучше обратно! А?
– Вот комэска устроит тебе "туда-обратно"… Пешком пойдём!
– Ты чего? Сдурел? Это ж почти пятнадцать километров! Лучше уж комэска! – малодушно сдался Жорик.
– Это вкругаля – пятнадцать. А напрямки – километра три, не больше! – Васька махнул рукой в сторону озера.
– Не понял…, – икнул Жорик.
– Ещё бы, – усмехнулся Васька, – тут соображалка нужна. Вот ответь мне: мы какая авиация, Жорж?
– Морская… – опять икнул тот.
– Вооот! – назидательно поднял палец Васька, – поэтому мы пойдем по морю! Вернее, по озеру… Пошли!
На ходу (до озера было километра полтора) Васька обрисовал попутчику свой план. Он был гениален в своей простоте и красив как холодное оружие. И заключался он вот в чём:
пункт 1: дойти до береговой линии (практически выполнено);
пункт 2: умело действуя «штыком и прикладом» (меркантильные обыватели, во избежание кражи, приковывали свои лодки к берегу) экспроприировать на нужды Красной Армии малоразмерное судно, в изобилии имеющихся в прибрежной зоне;
пункт 3: форсировать водную преграду в виде озера Пермус.
пункт 4: Всё! Мы дома! (три часа на сон и на службе мы появляемся молодцеватые и подтянутые. Рассказываем в гусарских кулуарах о чудесно проведенных выходных. Девочки хлопают, мальчики в ахYе. Занавес!)
План был идеален. Не признать этого мог только полный идиот.
Безо всяких приключений пункт номер один был претворён в жизнь – раз! Штыковая лопата, найденная здесь же, с лёгкостью разрушила оковы, удерживающие лодку на причале (а затем прекрасно подошла на роль весла) – два! Лодка, через каких-то полчаса (правда пришлось попотеть) уткнулась в каменистый берег – три!
– Голова ты, Васька! – восхитился Жорик, выпрыгивая на берег.
– Скромность не относится к числу моих добродетелей, поэтому я – просто соглашусь с тобой, – ответил Васька ловко выпрыгивая на берег и ударом ноги отправляя плавсредство в дрейф.
– А это ещё зачем? – нахмурился Жорик.
– Эээх ты, дурень! – снисходительно улыбнулся Васька, – от улик избавляюсь.
Посрамленный "дурень", в очередной раз мысленно признал полное Васькино интеллектуальное превосходство и они пошли домой. Благо идти было совсем недалеко…
"Какого хрена!" – подумал Васька, когда они опять упёрлись в воду.
"Какого хрена" продолжалось ещё несколько раз, пока наконец не пришло осознание того, что пункт "3" выполнен всего лишь наполовину, и они находятся на ОСТРОВЕ посреди безмолвного озера… (Да, да, у озера был свой, маленький, но всё же свой собственный, необитаемый остров, значившийся на картах как "о. Высоковольтный". Каюсь, я сознательно умолчал об этой особенности. Интриги ради. Примечание автора).
На построение они, естественно, не успели, как не успели на него и на следующий день. И на следующий…
Чудесное спасение состоялось только через трое суток: случайный рыбак заметил на берегу острова безумно орущих и размахивающих руками людей…
Комдив, выслушав рассказ следователя по особо мелким делам о сути произошедшего (расследование по факту грубого дисциплинарного проступка, как всегда, проводил главный бормотолог дивизии), устало прикрыл глаза и приказал подвергнуть всех "соломенных холостяков" поголовному учёту и организовать тотальный контроль за их времяпрепровождением. Путем проведения построений. Пять, нет, шесть раз в день. Два из них – ночью.
А молва ожидаемо прозвала Ваську и Жорика – Робинзоном и Пятницей. Их, к слову, так теперь называли даже жёны.
Новелла восьмая
(про общагу)
«И вроде люди, как люди, но испортил их жилищный вопрос», – говаривал Воланд устами писателя Булгакова. Вся страна с пониманием относится к глубокому смыслу этой, без сомнения, глубокой цитаты. Своё собственное, отдельное жильё – это предел мечтаний подавляющего числа людей. Чего уж говорить о военных? Это вообще смысл службы! Её, так сказать, логическое завершение (жаль не всегда и не у всех получается). А до той поры, в лучшем случае – служебная квартира. Ну, или общежитие. Думаю, если кто-то (шутки ради) когда-нибудь придумает сделать азбуку для военных (такую, знаете: А – автомат, Б – бомбардировщик, ну и так далее), то под буквой «О» однозначно будет значиться общага.
Не миновала эта участь и меня, молодого лейтенанта, прибывшего для прохождения дальнейшей службы в небольшой северный посёлок. «Мы жили скромно так. Система коридорная. На 38 комнаток – всего одна уборная!» – пел Владимир Семёнович, а у нас в офицерском общежитии было гораздо лучше – у нас было всего-то 6 комнат. Так что жаловаться – грех!
В общежитии помимо жилых были еще и два вспомогательных помещения: комната кастелянтши (про неё совершенно нечего рассказывать, ввиду её исключительной скучности) и туалет. С него-то я и начну свой рассказ.
Туалет носил бортовой номер «00» и имел в своём боевом составе два очка (до поступления в военное училище я был твёрдо уверен, что «очко» – жаргонное словечко и был глубоко потрясён, увидев это замечательное слово в Уставе внутренней службы. А уж в Уставе-то, как известно – херни не напишут).
Одна «огневая точка» была безнадежно закупорена еще во времена Мезозоя, а посему использовалась только для хранения уборочного инвентаря. Вторая, ввиду своей острой дефицитности, использовалась исключительно по назначению и исключительно бережно. Нижняя половина двери в кабинку «для раздумий о смысле жизни» была подвергнута безжалостному вандализму – её попросту не было. На верхней же половине, миру было явлено логичное объяснение этого варварского действа: «Офицер! Твой онанизм до глубины души огорчает одиноких женщин гарнизона!» гласила надпись на дверце.
Исключительно по причине душевных переживаний за одиноких женщин гарнизона, дверь никто и никогда не ремонтировал.
Комната № 1
В этой комнате жил Серёга. Серёга жил один по причине природной неуживчивости и нелюдимости. Ещё Серега любил громкую музыку. В комнате стояла акустическая система «Маяк» и оконечное звуковоспроизводящее устройство в простонародье именуемое «S-80». Сколько ватт выдавала колонка я точно не знаю, но музыку Серёга слушал всегда с открытой форточкой (чтоб стекла не лопались). Громкая музыка в офицерском общежитии входит в число системных звуков и поэтому никогда никому не мешала.
Комната № 2
В этой комнате жили двое: Художник и Музыкант. Если с художником всё, в принципе, ясно (я довольно неплохо рисовал карандашом), то на Музыканте я остановлюсь поподробнее. С недавнего времени в посёлке зимой (а это почти 9 месяцев в году) начали появляться странные знаки: кто-то виртуозно рисовал струёй мочи на белоснежных сугробах ИДЕАЛЬНЫЙ СКРИПИЧНЫЙ КЛЮЧ (Попробуйте. Я уверен, что у вас ничего не получится). Личность «музыканта» (так его окрестила молва) долго оставалась инкогнито. Но тайное всегда становится явным. Особенно, если речь идёт о закрытом гарнизоне. За тайнодейством был застукан, как вы понимаете, мой сосед по комнате. Мне (да и кому-либо ещё) этот безусловный талант нисколько не мешал, а потому отношения у нас были всегда добрососедские.
Комната № 3
Тут жил Вова. Вова жил один. И на то были веские причины. Дело в том, что Вова был реинкарнацией героя бессмертной поэмы Николая Васильевича Гоголя «Мёртвые души» – Плюшкина.
Вова очень уважал народный фольклор и поэтому поговорки «На работе ты не гость – унеси хотя бы гвоздь» и «Уходя с аэродрома, прихвати что-нибудь для дома» были приняты им, как руководство к действию. Его комната была настоящим музеем ненужного хлама и, утративших практическую надобность и историческую ценность, вещей.
Вместе с тем, у Вовы было одно полезное хобби: он виртуозно-незаметно сливал с самолётов спирт («Экстра», чтоб вы знали!) и потихоньку собрал себе полный шкаф трёхлитровых банок «стирателя памяти». Сами понимаете, что за это мы Вову уважали и готовы были терпеть его небольшие слабости.
Комната № 4
Была почти всегда пустая и использовалась командованием для решения всяких форс-мажорных вопросов. Как-то раз в неё поселили настоящего моряка! Капитана первого ранга! Он целый месяц жил с нами (но это отдельная история).
Комната № 5
Тут жил Мишка. Мишка тоже жил один. И вот почему: он был байкером. Правда только в душе, поскольку мотоцикла у него пока не было. Но он упрямо шёл к своей мечте. Поэтому у него в комнате располагалась мастерская по его сборке. Прямо возле его спального места стояло железное корыто с керосином, где откисал старый мотоциклетный двигатель на 350 кубов. На соседнем диване располагалась рама мотоцикла «Ява» (в отличном состоянии), а в изголовье (рядом с подушкой) возлежал бензобак… В общем, второму человеку тут места явно не было.
Мишка был целиком поглощён своей идеей, и потому, всякий житейский бред его мало занимал. Как-то раз, я застал его за вот каким занятием: Мишка старательно вырезал ножницами дыру в пододеяльнике.
– Мишаня, а ты чего делаешь? – поинтересовался я.
– Да вот представляешь: купил себе новое постельное бельё, а тут дырки нет, куда одеяло засовывать! Гандоны! Оборзели совсем!
Я молча отобрал у него ножницы и показал, что дырка в пододеяльнике всё же есть, но она сбоку и на пуговички застёгивается.
– Дебилы, бль! – вынес вердикт Мишка, забрал у меня ножницы и закончил начатое.
Комната № 6
По большей части тоже пустовала и использовалась для расселения перелётных экипажей. Именно по этой причине она и была самой большой (аж на шесть койкомест). «Перелётные» всегда заселялись с шумом и гамом. Прикупив в магазине огненной воды, они отмечали посадку на чужом аэродроме. Звуки пьянки тоже входят в число «системных» для общежития, а потому никому и никогда не мешали.
Иногда, правда, в дверь раздавался стук. Там был кто-то из наших. Под глазом у него обычно красовался синяк.
– Чего случилось? Опять перелётные?
– Угу…
– Чё? Борзеют?
– Угу…
– Ну пойдём разберёмся…
И вся наша разношёрстная компания и все наши гости (коих всегда было много) шла разбираться с перелётными. Без злобы, но с чувством.
Шёл 1998 год. Тяжёлые были времена, но воспоминания почему-то тёплые. Может потому, что был молод. Кто знает…
P.S. А мотоцикл Мишка всё же собрал. Испытания были назначены немедленно и здесь же – в общаге (чего далеко ходить-то). В четыре часа утра, без объявления войны, общежитие было разбужено рёвом двигателя (установку глушителя Мишка отложил напоследок, поскольку, цитата: «на скорость это не влияет»). Проснувшись, все поздравили Мишку (некоторые даже прокатились по коридору) и легли спать, пополнив коллекцию системных звуков общаги, на которые, в дальнейшем, реагировать не стоит.
Новелла девятая
(о военной смекалке)
"Эврика!" – воскликнул Архимед, совершив открытие. С тех пор это слово стало синонимом светлой идеи, ведущей к прорыву в какой-либо области.
Особенно яркие вспышки случаются в умах людей под погонами, ибо их бремя несёт в себе отпечаток ответственности и переживаний за судьбу сограждан своей великой Страны, очерченной, как правило, границами какого-нибудь закрытого гарнизона, уютнобогомзабыто расположенном где-нибудь на задворках цивилизации. Именно такие озарения и скрашивают гарнизонные будни и заставляют седеть командирские головы, убивая разом до полумиллиона нервных клеток, их, и без того расшатанной, нервной системы.
Самые замечательные, если не сказать «топовые», мысли, воплощенные затем в жизнь, рождаются как правило (хотя есть и исключения) в состоянии сильного алкогольного опьянения. Ибо именно в этом состоянии душа рвётся совершить что-нибудь возвышенно-прекрасное, от всего сердца надеясь отпечататься в людской памяти на долгие-долгие годы. Но это удел немногих если не сказать избранных… Таких, как Иваныч.
Иваныч был начальником службы радиационной, химической и биологической защиты (в простонародье именуется «химиком»).
В силу возраста и жизненного опыта (коего было просто громадьё), Иваныч был уважаемым человеком (в аттестационных листах так и писали: "пользуется заслуженным авторитетом"). А всё отчего? Оттого, что Иваныч был специалистом практически во всех областях естествознания и справедливо полагал, что без его советов ни одно, даже самое мало-мальское, дельце вряд ли ожидает успех.
Лишь один вопрос никак не хотел поддаваться Иванычу, краеугольным камнем упираясь ему под дых. Вот уже много лет он вёл безрезультатную борьбу с врагом, нагло паразитирующим на теле человечества (и, в частности, на его, Иваныча, теле) – тараканами.
Тараканов Иваныч не просто не любил – он их люто ненавидел. Все (от простых до самых изощрённых) методы и средства борьбы с наглыми инсектоидами были испробованы им на практике – всё зря! Он их травил ядами, пред которыми кураре выглядел не более чем аскорбинкой, жёг огнём (пожар еле-еле удалось локализовать в пределах отдельно взятой кухни), вымораживал всеубивающей полярной стужей (разморозил батареи в квартире) – прусаки быстро восполняли свои ряды, каждый раз являя борцу с рыжей чумой свои обновлённые полчища.
Силы были явно неравны.
Отчаянье начинало овладевать…, пока однажды, несмелым, мерцающим блеском далёкой звезды, в глубинах подсознания не зародилась она! Идея. Боясь упустить что-то важное Иваныч бережно прикрыл её свет ладонями и принялся нежно раздувать искру…
"Ну посмотрим теперь!" – злорадно ухмыльнулся Иваныч и, закрыв дверь квартиры на ключ, побежал на вокзал (медлить было нельзя, ибо поезд стоит одну минуту, а отпуск бывает один раз в году), а в кухне, спрятавшись под гарнитуром, стремясь преуспеть в тараканьем геноциде, начала распространять миазмы хлорпикриновая шашка. На часах было 4 часа утра…
Для удобства, дальнейшее развитие событий представлю в виде хронологии:
05.00 – Убытие майора Боровского (Иваныча то бишь) в отпуск, большой пятиэтажный панельный ДОС отметил общим подъёмом по тревоге. (Люди, кто в чём был, выбегали на улицу истекая соплями, слезами и другими технологическими жидкостями).
05.00 – 06.00 Анализ причинно-следственных связей неожиданного пробуждения. Организатором диверсии единодушно признаётся Иваныч.
06.10 – организация погони за душегубом (задействовано самое быстроходное на тот момент транспортное средство: ВАЗ-2108, принадлежащий заместителю командира полка по инженерно-авиационной службе).
10.00 – поимка душегуба в районе железнодорожного узла Медвежьегорск (Республика Карелия).
10.05 – 10.20 – нарушение Женевской Конвенции (применение к военнопленному Иванычу мер насильственного характера, выражающихся в избиении оного).
14.00 – возвращение беглеца в границы Родного Гарнизона.
14.00 – 14.30 – повторное нарушение Женевской Конвенции (желающих очень уж много).
14.40 – героическое устранение Иванычем причины химического заражения.
с 14.40 – проветривание помещений и возвращение жизни в привычное русло…
"А что же тараканы?" – спросите вы.
Отвечаю: живы-здоровы. Правда из дома того они вскоре ушли. Через год. Когда в эксплуатацию сдали новый пятиэтажный ДОС (дом офицерского состава – прим. автора), они заселялись туда вместе с семьями военнослужащих. Парадным маршем. Мелкими группами по 30-40 тысяч особей. Их жгли, травили, давили, но какое там…
Новелла десятая
(Кто в армии служил, тот в цирке не смеётся)
Совершеннейшая, я вам доложу, чепуха! Что же это получается? Военные, что же: смеяться не умеют? Шуток, они, что ли, не понимают? Так, что ли?
Ответственно заявляю: любой военный только и ждёт удобного случая, чтобы поржать. Потому как смех – это, пожалуй, единственное, что может качественно скрасить тяжёлые солдатские будни, а хорошая шутка так и вообще способна придать бойцу сил, когда, казалось бы, и взяться им особо неоткуда. Так что враки это всё – «в цирке не смеётся». Будет смешно – засмеётся и история, которую я хочу вам поведать – тому подтверждение.
Случай этот произошёл со мной уже довольно давно в столице Чернозёмья – Воронеже. В ту пору я ещё служил в рядах нашей «непобедимой и легендарной», так что почти всё время уходило как раз на неё (службу, то бишь) и на семью, его (времени, то бишь) совсем не оставалось. Дети могли не видеть меня неделями: уходил на службу – ещё спят, приходил со службы – уже спят. Проблема, многим служивым понятная и знакомая, а потому углубляться в её описание я не буду.
Тем не менее, ситуация эта рано или поздно, конечно же, надоедает нашим верным боевым подругам и в один прекрасный момент (единственный выходной, выпавший раз в месяц и то – случайно), жена безапелляционно заявляет: «Сегодня мы идём всей семьёй в цирк! Да, да в цирк! И не надо спорить тут, и отпираться! Ты, когда в последний раз с детьми куда-нибудь выходил? А? Не помнишь? Ну то-то же!»
Спор, с твоей стороны, заочно проигрышный, (потому как жена, конечно же, на сто процентов права), а потому – ты хоть и бурчишь что-то себе под нос, но собираешься…
Цирк в Воронеже в те времена (начало 2000-х) переживал не самые свои лучшие времена: денег, не то чтобы на развитие, а на поддержку штанов уже давно не выделялось, о чём красноречиво свидетельствовали растрескавшаяся штукатурка на стенах, да пожелтевшие от времени и сырости чёрно-белые фотографии в фойе, рассказывающие редким гостям о временах былой цирковой славы.
Тем не менее, мы приобрели билеты (на галёрку, ибо там дешевле) и заняли места в зале. Минут через пять на манеж вышла какая-то монументальная тётенька с, монументальной же, прической и заявила, что тот, кто желает – может пересесть туда, куда ему будет угодно (зал был заполнен от силы процентов на десять). Настроение сразу несколько улучшилось (халява всё-таки!), и все пересели на первые ряды. Ощущение чего-то значимого, чего-то давно забытого, неуверенно шевельнулось где-то глубоко внутри. Шевельнулось и сразу же затихло. А зря…
Конферансье объявил начало представления, грянули фанфары и началось: стареющие, совсем уже негуттаперчивые, гимнастки, грустные клоуны, вынужденные отрабатывать почасовую оплату, грязные, измученные неволей, животные невольно навевали тоску и уныние, и я уже начал позёвывать, ловя на себе гневные взгляды супруги.
Но тут опять вышел конферансье и громогласно (во глотка-то лужёная!) объявил:
– Впервые на арене!!!
Все заинтересованно притихли.
– Проездом в Воронеже!!!
«Да кто там уже?!»
– Братья Прилучные!!! (фамилии, конечно, изменены) Встречайте!
Зал «разразился» жидкими «овациями», немедленно заглушенными грохотом оркестра.
Свет погас.
Вспыхнули прожекторы.
Занавес распахнулся и на арену, в клубах дыма, выехала затейливая металлическая конструкция, со стоящими на ней, тремя здоровенными мужиками.
Братья Прилучные были с головы до пят покрыты бронзовой краской и даже труселя у них были тоже бронзового цвета.
Гимнасты начали своё выступление, выписывая акробатические этюды такой сложности, что зачастую напрочь отвергали общепринятые законы физики. В общем – молодцы. Но тут случилось то, что случаться никак не планировалось: один из братьев (назовём его номер 3), опираясь на плечи двоих родственников, подпрыгнув, одним прыжком сделал стойку на руках. Алле гоп!
Все вяло похлопали.
Металлическая конструкция начала медленное вращение вокруг своей оси…
Прожекторы прибавили яркости, выгодно освещая всю икебану…
Номер третий, выждав театральную паузу, всё так же балансируя на руках, медленно развёл ноги в идеальном поперечном шпагате…
… резко контрастируя на общем бронзовом фоне, отбросив в сторону предрассудки и излишнюю стыдливость, из труселей (великоваты, видать, оказались на пару размеров), на всеобщее обозрение свесилось мужское естество номера третьего. Во всей своей «красе». В полном составе. «Капитан» и оба «помощника».
Не знаю, предусмотрена ли была программой такая вот «пасхалка» или нет, но только номер этот не оставил равнодушным никого: женщины охали, прикрывая детям глаза, а мужики (я вообще чуть не задохнулся) корчились от смеха в проходах между кресел.
Справедливости ради стоит отметить, что конфузом своим братья Прилучные раздосадованы не были (ну, или виду не подали), номер завершили достойно и, сдержанно раскланявшись, приняли в награду искренние аплодисменты восторженной публики.
Так что, возвращаясь к высказыванию, с которого и начался мой рассказ, со всей ответственностью заявляю, что военные готовы смеяться в любой ситуации и в любом месте. В том числе и в цирке. Было бы смешно.
P.S. Тогда я был в цирке в последний раз. По двум причинам: первая (и она же главная по версии жены) – со мной стыдно куда-либо ходить (опозорю всю семью), и вторая (главная уже по моей версии) – в тот раз я смеялся там, где совсем этого не ожидал. Не потому что надо посмеяться, а потому что смешно. Пусть это останется одним из приятных воспоминаний о цирке. А то ведь как говорят: «Кто в армии служил, тот в цирке не смеётся».
Новелла одиннадцатая
(о безответной любви)
Случай этот произошёл в одной арабской стране, которой мы помогали отбиваться от всякого бандитского элемента, изрядно досаждающего местному правительству и простым людям.
Надо ли говорить, что, как и на всём Востоке, в этой стране особое место в укладе, быте, да и в менталитете в целом, занимают рыночные отношения. Рынок (он же базар) – это место где можно узнать все самые последние новости, пообщаться с людьми, ну и, конечно же, что-нибудь купить или продать. Причём, если купить – то обязательно подешевле, а ежели продать – то, конечно, подороже. Поэтому, отдельного упоминания достоин и такой вид рыночных отношений, как торг. Торговаться здесь любят. Торга вожделеют абсолютно все: и продавец и покупатель. Это, своего рода, искусство и перед умением торговаться отступают даже такие сильные чувства, как жадность и алчность. Нередко, кстати, желая продемонстрировать своё доброжелательное отношение к покупателю, торговец может отдать свой товар за бесценок, ну или, что вообще удивительно – даром. Однако, не стоит обольщаться, скорее всего – это наживка.
Итак, теперь, собственно, к самой истории.
На одном, некогда серьёзном аэродроме (теперь без слёз-то и не взглянешь), расположенном в сердце самой, что ни на есть настоящей пустыни, на небольшом удалении от рулёжки, располагался маленький продовольственный магазинчик. Если уж совсем по-честному, то не магазинчик вовсе, а так – ларёк.
Хозяин того ларька был примечателен тем, что был удивительно похож на известного рэпера (не скажу на кого, но прямо вылитый).
Всё бы ничего, но торговец этот, как бы это сказать… к женскому полу страсти не питал, отдавая предпочтение полу мужскому. Не понаслышке зная, что «РУССИ», мягко говоря, не разделяют его сексуальных убеждений (пару раз его неприличные предложения заканчивались совсем уж не толерантным поведением российских военных), торговцу пришлось слегка дооборудовать свой ларёк: решётки на окнах и массивная железная дверь теперь давали ему возможность чувствовать себя в полной безопасности.
Но это уж как водится: до поры, до времени…
Прибыла, однажды, на аэродром очередная колонна с боеприпасами. Событие само по себе ничем не примечательное, но, как оказалось, не для торговца.
В колонне прибыл Вася. Вася был уроженец города Воронеж, росту в нем было 190 сантиметров, глаза голубые, волосы светлые. В общем – типичный РУССИ. Вася приехал в чужую страну совсем недавно, а потому всех обычаев данной местности не знал, да и знать не мог. Заприметив ларёк, Василий направился прямиком к нему, с целью пополнить запасы воды и сигарет.
– Эй, садык! – наклонившись к самому окошку, позвал продавца Вася, – СИГАРЕТЕН! БОНД! – он жестом поднёс воображаемую «сигарету» ко рту и «затянувшись» выдохнул, – и ещё ВАТЕР! – Вася пантомимно «попил».
Торговец, улыбаясь, закивал и скрылся в недрах своей будки. Через мгновение он подал Василию через маленькое окошко бутылку воды и сигареты.
– Сколько? – спросил Вася, протягивая продавцу местные «фантики», – Мани! Понимаешь? Сколько?
– Prezent! – умильно улыбаясь, прошептал торговец и, не удержавшись, чмокнул Василия в руку.
– Чего это он? – отдёрнул руку Вася, – А?
– Это подарок! Понравился ты ему, Вася! – ржали, стоявшие за ним в очереди, друзья, – Любовь, Вася! Ничего не попишешь!
– Ах ты ж пIдор! – рассвирепел Вася, – ловко попадая бутылкой в маленькое окошко. А ну выходи! Щас я тебе покажу PREZENT!
Но торговец, наученный горьким опытом, выходить явно не собирался. Забаррикадировавшись в свой «крепости» он приготовился пережидать осаду. Благо харчей у него было в достатке.
– Выходи! – Вася расшатывал ларёк, что есть сил, – Не то хуже будет!
Поняв, что осаждённый сдаваться не собирается, а собственными силами ему эту крепость не взять, Вася отступил. Немного подумал. Взгляд его упал на БТР, командиром которого он, собственно, и являлся.
– Ну щас! – обрадовался Вася и погрозил ларьку кулаком, – Щас я тебя…
Он прицепил буксировочный трос к решётке и скомандовал:
– Давай!
БТР, выдав в небо два чёрных облачка, слегка отполз назад. Ларёк, естественно, не сдюжил и немедленно завалился набок. Внутри что-то упало, зазвенело и загрохотало. Дверь распахнулась и из ларька, будто немец из подбитого танка, выскочил до смерти перепуганный ловелас.
– Стой! – заорал ему Вася, но тот, умело используя складки местности, быстро скрылся в пустыне и до отъезда колонны на глаза не попадался.
На протяжении следующих трёх месяцев (пока продолжалась командировка), сопровождая колонны, Василий на своем БТР, с графиком «раз в трое суток», постоянно появлялся на этом аэродроме. Раз же в трое суток, как вы понимаете, во избежание всяческих неприятностей, ларёк не работал.
Санитарный день, видимо. Или переучёт.
