Czytaj książkę: «Слухи»
Глава 1
С чем у вас ассоциируется октябрь? Едва ли с чем-то светлым и уютным. Пронизывающий до костей ветер, затяжная мерзкая погода, сезон бесконечных простуд, грязь и серый кисель под ногами. А теперь прибавьте к этому непередаваемый антураж Екатеринбурга — сурового уральского мегаполиса, над которым всегда незримо висит дух заводского дыма и тяжелой промышленности.
Для Петра Алексеевича из всех осенних месяцев существовал только один — сентябрь. Он мгновенно рождал приятный ряд воспоминаний: торжественный День знаний, собственный день рождения восьмого числа, мягкое бабье лето и золотой бархатный сезон на курортах Турции или Египта. Октябрь же и ноябрь сливались для него в безликую, тоскливую массу, которую он именовал просто «осенью». Проживай он в какой-нибудь другой, более жаркой стране, десятый и одиннадцатый месяцы года, возможно, оставляли бы куда более светлое впечатление. Но далёкие тропические берега оставались для Петра лишь несбыточной фантазией, и ему неизбежно приходилось возвращаться в суровую уральскую реальность.
Шло самое начало октября. Молодой человек стоял у входа в типографию за десять минут до её открытия и привычным движением докуривал «Camel». Он неспешно выдыхал сизые клубы дыма, ничуть не заботясь о том, что едкий запах въестся в ткань его дорогого чёрного пальто. Носком ботинка он отстраненно крошил тонкую ледяную корку, схватившую за ночь утренние лужи.
Отправив один окурок в урну, Пётр заколебался: не выкурить ли ещё одну перед началом рабочего дня? Он уже зажал между губ следующую сигарету, неопределённо махнул рукой, будто давая самому себе молчаливое разрешение, и снова чиркнул зажигалкой.
Покончив со второй сигаретой, Пётр ощутил неприятную тяжесть в горле и раздражающую горечь во рту. Он сдавленно откашлялся и наконец шагнул внутрь помещения, туша окурок о металлическую урну у входа в типографию.
— Ну и накурился... Ты не пробовал перейти на что-то другое? От твоих сигарет вонь на километр, — встретила его коллега Екатерина.
— Не вонючие, а крепкие, — сдержанно парировал Пётр.
Екатерина нахмурилась:
— От того, что они крепкие, менее вонючими они не становятся.
Пётр Алексеевич лишь улыбнулся в ответ, снял пальто и прошёл к своему рабочему столу. Он ещё раз окинул взглядом коллегу. На его вкус, девушка она была весьма симпатичная. Екатерина оказалась младше Петра всего на два года — ей исполнилось двадцать пять: приятное миловидное лицо с задорными пухлыми щёчками, аккуратный курносый нос и каштановые волосы, остриженные в короткую стрижку. Всё, что располагалось ниже лица, тоже выглядело вполне притягательно: стройная фигура, точёные ноги и хоть и не выдающийся, но вполне гармоничный бюст — впрочем, Пётр никогда и не был ценителем пышных форм.
Казалось бы, отличный расклад для начала романтических отношений. Вот только Петра непреодолимо отталкивал её характер — как он считал, скверный и сварливый не по годам. Именно поэтому у него не возникало ни малейшего желания поддерживать с Катей даже формальные разговоры вроде «как дела?» или «какие планы на выходные?».
Да и будь Катя даже самой милой и покладистой девушкой, размышлял как-то про себя Пётр, между ними всё равно ничего бы не вышло. Первым препятствием, разумеется, был её молодой человек. Вторым — полнейшее несоответствие внешней привлекательности внутреннему содержанию. Назвать Катю глупой было бы явным преувеличением, но Пётр искренне считал её человеком поверхностным, с предельно банальным набором интересов: любовь к неприхотливой попсе вроде Мии Бойко, скромный кругозор и искренняя приверженность сериалам на ТНТ. Но главным «ред флагом» для него оставалась её трогательная любовь к «Маленькому принцу» — произведению, которое сам Пётр душой не переносил.
Третьей же преградой служило то, что сам он вовсе не считал себя ровней Кате по внешним данным. Хотя привлекательные черты в нём, безусловно, имелись — по крайней мере, те, что обычно цепляют женский взгляд: внушительный рост под метр девяносто и глубокие изумрудно-зелёные глаза, в которых читалась некая породистость и врождённая интеллигентность. Но хватало и откровенных изъянов: Пётр был тощ, заметно сутулился, а его зубы успели пожелтеть от многолетнего курения и выделялись не самым правильным прикусом. Впрочем, сам молодой человек относился к этому с изрядной долей цинизма, шутя: «У меня нет комплексов — я и без них отлично знаю, что урод».
Естественно, кроме Петра и Кати, в типографии работали и другие сотрудники — точнее, сплошь сотрудницы. Большинство мужчин без колебаний окрестили бы этот женский состав «змеиным коллективом». Но Пётр не хотел ни сжиматься в углу трусливым мышонком, ни превращаться в очередную ядовитую гадюку. Он избрал путь заклинателя змей — путь настоящего джентльмена. На работе он надевал маску вежливого, благовоспитанного интеллигента и безупречно отыгрывал эту не совсем свойственную ему роль. Поязвить, ввернуть крепкое словцо и общаться без высокопарных оборотов было для него куда привычнее, однако демонстрировать это в офисных стенах казалось совершенно невыгодным.
— Знаете, Мария Николаевна, если теория о множественных вселенных верна, то я бы ни за что не хотел оказаться в той из них, где мы с вами не знакомы, — произнёс он, обращаясь к женщине, которая совмещала в типографии должности кассира, бухгалтера и администратора.
— Ох, Петя, вам бы с вашими комплиментами и словарным запасом книги по пикапу писать, — отозвалась Мария Николаевна, для которой подобные знаки внимания давно стали редкостью.
Мужчины обходили её стороной из-за избыточного веса и сомнительного пирсинга в носу, который тридцатилетняя брюнетка сделала ещё в студенческие годы. Самому Петру всегда было тяжело смотреть в её низко посаженные, крошечные глазки, но, верный своей роли «названного джентльмена», он стойко устремил взгляд прямо в них, чтобы придавать своим пассажам максимальную убедительность.
— Я обязательно напишу, — улыбнулся он. — Жаль только, что подобные комплименты работают исключительно на умных, тонких женщин с изысканным вкусом.
Пётр мельком бросил взгляд на Катю.
— Ему бы писать книгу по испанскому стыду, — тут же вставила Катя.
— По-моему, молодёжь сейчас называет это «кринжем». Отстаёте от трендов, Катенька.
— А ты от выполненных задач. Пора бы уже закончить эти свадебные приглашения.
— Всенепременно. Как только договорю с Марией Николаевной. Мария Николаевна... Понимаю, что прошу невозможного, да и до зарплаты ещё целая неделя, но не могли бы вы выдать мне небольшой аванс? Буквально тысяч двадцать.
— Сделаю всё возможное, Петь, — растаяла бухгалтер.
После этого Пётр приступил к работе. Работал он дольше всех и, соответственно, получал больше остальных, но знали об этом только они с Марией Николаевной. Петра можно было назвать настоящим универсалом: он легко брался за заказы любой сложности, хотя классическим трудоголиком не был. Молодой человек выполнял ровно столько, сколько требовалось, а к сверхурочным часам относился с полным равнодушием.
Завершив все задачи на сегодня, он совершенно спокойно листал ленту в ВК. За полчаса до конца рабочего дня к нему с сияющей улыбкой подошла Мария Николаевна и протянула обещанные двадцать тысяч.
— О, вы просто святой человек! Знаете, Мария Николаевна, Бог создавал Землю шесть дней, а на седьмой отдыхал исключительно для того, чтобы насладиться вашей красотой, — выдал Пётр очередной пассаж.
Женщина заметно покраснела:
— Ох, ну и льстец же вы, Пётр Алексеевич...
— Вовсе нет, просто иногда озвучиваю очевидные вещи.
Мария Николаевна ничего не ответила, лишь смущённо поправила причёску и вернулась за свой стол.
Остаток смены прошёл совершенно обыденно. Едва стрелка часов перешагнула за край рабочего времени, Пётр Алексеевич надел пальто, вышел на прохладный свежий воздух, привычным движением закурил очередную сигарету и направился в книжный клуб.
Книжный клуб назывался «Космос». Пётр состоял в группе «Меркурий» уже полгода. Концепция клуба мало чем отличалась от десятков других: встречи проходили дважды в месяц, а модератор-куратор заранее выдавал задание прочитать то или иное произведение. Участники и сам Пётр в том числе относились к встречам ответственно и исправно штудировали список. Сегодня на повестке дня была «Лолита» Набокова.
— Знаете, меня в какой-то степени всегда раздражала сама концепция книжных клубов просто потому, что приходится читать то, что тебе самому, возможно, совсем не по душе. Впрочем, нашего клуба это не касалось... Вплоть до сегодняшнего дня. Говоря прямо, книга отвратительная, — начал Пётр.
— Чем же? — задала резонный вопрос Елена, молодая блондинка в очках, выполнявшая роль куратора группы, и привычным движением поправила оправу.
— Я так полагаю, самой тематикой? — предположила Татьяна Семёновна, участница группы, уже плавно подбиравшаяся к предпенсионному возрасту.
— Тема, конечно, мерзкая, но дело даже не в моей моральной чувствительности, — возразил Пётр. — А в том, что препарировать тут особо и нечего. Любому здравомыслящему человеку и без того понятно, что педофилия — это зло.
— То есть вам не понравилась эта сюжетная однобокость? — уточнила Елена.
— Не только. Меня в целом удивляет весь этот резонанс вокруг «Лолиты». Многие твердят, насколько это великая книга, и приводят в качестве главного аргумента богатый, изысканный, высокопарный язык Набокова.
— Ну так написано действительно красиво! — подметила Лиза, первокурсница филологического факультета.
— Нет. Написано затянуто, утомительно и, если позволите, душно. Аргумент про «красивый язык» вообще кажется мне сомнительным. Для меня всё повествование Гумберта — это не более чем попытка высокообразованного извращенца оправдать собственные сексуальные девиации. Замените здесь педофилию на геронтофилию — и в сути произведения абсолютно ничего не изменится.
— Ну подождите, — вмешалась женщина лет сорока с ярким фиолетовым каре, чьё имя Пётр, несмотря на столь броскую внешность, никак не мог запомнить — то ли Виталия, то ли Виталина. — Вы говорите, что произведение однобокое... Кстати, презабавный каламбур получается: однобокий Набоков. Но ведь сам Гумберт совсем не так прост! Помимо того, что он, кхм-кхм, педофил, он ещё и искусный манипулятор и абьюзер. Разве это не важно?
— Это важно только для женщин, у которых в анамнезе имеется злой бывший, — парировал Пётр. — В этом контексте «Лолита» — действительно яркое наглядное пособие на тему «с кем не стоит вступать в отношения». Но скажите на милость: разве для полного образа негодяя недостаточно того, что главный герой — абьюзер? Обязательно ли было делать его ещё и педофилом, а в конце и вовсе убийцей?!
— Пётр, вы ещё забываете, что Гумберт Гумберт — ненадёжный рассказчик, — вновь включилась в дискуссию Лиза.
— О, это мой любимый тейк... — иронично ухмыльнулся Пётр. — Но давайте будем откровенны: по большому счёту Гумберт — единственное связующее звено истории за неимением других, более объективных источников. И в своём исповедальном тексте он ничего особым образом не скрывает. Он прямым текстом декларирует свою страсть к нимфеткам. И где же он, по-вашему, увиливает?
— Ну... а вдруг... — попыталась было выдать аргумент Лиза.
Пётр перебил её на полуслове, даже не собираясь дослушивать:
— Проблема в том, что концепцию ненадёжного рассказчика здесь пытаются использовать как отягчающее обстоятельство. Но стоит нам лишь на секунду допустить, что он врёт или искажает факты, как тут же открывается поле для десятков его оправданий. Помните Рейко из «Норвежского леса» Мураками? Там она подаётся как однозначно положительный персонаж, хоть и рассказывает Тоору историю о том, как её якобы совратила малолетняя дрянь. А если мы вспомним финал «Лолиты»? При последней встрече Гумберт не пытался силой вернуть девушку себе — что явно не вяжется с образом непоколебимого психопата-манипулятора, — а просто оставил ей деньги. Мало того, даже само убийство Куильти можно при желании преподнести как месть за поруганную честь Лолиты. И что же у нас получается? Если верить в «ненадёжность», то Гумберт выходит чуть ли не трагическим и не самым плохим человеком.
— Вы сейчас оправдываете педофилию? — сурово уточнила Татьяна Семёновна, поджав губы.
— Нет. Я не оправдываю ни педофилию, ни уж тем более Гумберта, — спокойно ответил Пётр. — Я лишь объясняю, почему книга показалась мне посредственной, вот и всё.
— Тем не менее это признанный шедевр. И пусть герой здесь очевидно аморален, возможно, это вообще одно из первых контркультурных произведений, — мягко вмешалась куратор Елена, пытаясь вернуть разговор в конструктивное русло.
— Очень вряд ли, — покачал головой Пётр. — Эта книга может казаться аморальной — вернее, аморален её герой — только тем, кто ни разу в жизни не открывал Паланика, Буковски, Уэлша, Лимонова или Елизарова. Да и в их произведениях персонажи выходят куда сложнее и неоднозначнее. А перед нами самый обыкновенный, картонный злодейский злодей из боевиков девяностых, наряженный в кружева набоковского слога.
— Хотите сказать, что Набоков — посредственность? — возмущённо вскинулась женщина с фиолетовым каре.
— Ни в коем случае. «Камера обскура», например, мне искренне понравилась, — ответил Пётр. — Там куда более понятный, живой конфликт и отличная динамика, при том что некоторые темы вполне перекликаются с той же «Лолитой». Но вот парадокс: сам Набоков «Камеру» терпеть не мог. — Пётр иронично ухмыльнулся. — Впрочем, возможно, у него просто отсутствовал вкус... По крайней мере, на собственные книги.
— Что ж, интересное мнение, Пётр, — с едва заметной улыбкой подытожила куратор Елена. — Думаю, нам точно будет о чём поспорить и на следующей встрече через две недели.
Единственным человеком, к которому Пётр испытывал искреннюю симпатию, была сама куратор Лена. Ему импонировали её высокий профессионализм и редкое умение слушать — а чувство, когда слушали именно его, Пётр любил куда больше противоположного, когда прислушиваться приходилось ему самому. Лена же испытывала к нему взаимную симпатию, но исключительно профессионального толка: Пётр, по сути, выполнял за неё львиную долю работы на встречах, то и дело провоцируя горячие дискуссии и задавая нужный резонанс. А вот как человек или потенциальный мужчина он её абсолютно не привлекал.
После завершения обсуждения Пётр с лёгкой улыбкой протянул Лене руку и произнёс не без доли привычной интеллектуальной язвительности:
— Лена, у вас безупречный вкус. Очень надеюсь, что через две недели мы наконец уделим внимание поистине стоящему произведению.
— О, в этом можете даже не сомневаться, — отшутилась Лена. — Главное, чтобы вы сами не пропустили наше следующее собрание.
— Постараюсь не заболеть и буду молиться, чтобы никто из моих близких случайно не умер — лишь бы беспрепятственно попасть на нашу встречу. Главное, чтобы следующей книгой вдруг не оказалась «451 градус по Фаренгейту».
— Не волнуйтесь, Брэдбери я тоже не жалую, — с улыбкой успокоила его куратор.
— Приятно слышать. Но несказанно неприятно прощаться, ведь я не увижу вас добрых две недели.
— В таком случае, Пётр, для вас это будут две очень злые недели, — с лёгкой иронией подхватила она.
— Несомненно. Всего вам доброго!
— До свидания!
К девяти вечера Пётр добрался до дома. Выйдя из лифта на своём седьмом этаже, он не успел пройти и пары шагов, как заметил открывающуюся дверь соседской квартиры.
— Здравствуйте, Пётр Алексеич! — с широкой, слегка растянутой улыбкой протянул сосед. — Не изволите зайти в гости?
Молодой человек сразу же почувствовал до боли знакомый, густой запах сативы, ощутимо тянувшийся из квартиры. Судя по краснющим глазам Фёдора и его блаженной улыбке, сам он уже успел как следует дунуть.
— Хм, а я и не против, Фёдор, — отозвался Пётр, сделав шаг к его порогу.
Они прошли на прокуренную кухню. На подоконнике теснились две пустые пивные бутылки, на столе сиротливо мокла пластиковая ванночка из-под «Доширака», а в центре царствовала переполненная пепельница с кучей спрессованных окурков. Рядом пылился неизменный рабочий реквизит: сомнутый обрывок фольги и разрезанная пластиковая бутылка с прожжённым дырчатым дном. При этом остальное пространство квартиры блестело чистотой и порядком, словно весь хаос был строго локализован в пределах кухонного гарнитура.
Сам Фёдор был старше Петра всего на три года — тридцатилетний, коренастый, крепко скроенный мужчина невысокого роста, работавший инженером на Химмаше. Пётр ценил в нём редкое качество — непробиваемую невозмутимость, лёгкость в общении и полное отсутствие какой-либо агрессии. Ну и, конечно, сыграла роль широкая Федина душа: инженер по доброте душевной всегда мог угостить соседа и травкой, и пивом.
Фёдор уже успел выкурить один напас, но с его телосложением и толерантностью к траве этого было мало. Находившийся в разводе, он раз в месяц устраивал себе такие расслабляющие вечера с коноплёй, а вот пивные посиделки проходили у него каждую пятницу. В общем, матери Петра подобная дружба сына едва ли пришлась бы по вкусу.
— Ммм, кайф... — пробасил Фёдор, удерживая во рту дым, дабы ценное «добро» случайно не пропало, а затем добавил: — Ещё бы сюда девочек...
— Ага, — согласился Пётр, — каких-нибудь альтушек.
— Видел таких тяночек в каких-то рилсах: говорят, их достаточно соблазнить белым «Monster».
— Федь, никто уже не говорит «тян». Да и я в магазин за энергетиками не пойду. К тому же «Монстра» сейчас хватит разве что на быстрый минет — девочки нынче предпочитают мефедрон.
— Ужас, как же мы культурно обнищали! Они что, не в курсе, что нет ничего лучше, чем потрахушки под травкой?
— У женщин в принципе нет вкуса. Прикинь, сегодня в книжном клубе обсуждали «Лолиту», и, как оказалось, всем безумно нравится эта самая Лолита.
— Ну да, она так-то уже старая, хотя по молодости была знойная. Только не пойму, почему вы вместо книжек обсуждали певицу?
Пётр не выдержал и от души расхохотался, мгновенно давясь выдыхаемым дымом:
— Федь, я про книгу, а не про Милявскую!
— Ого, она ещё и книги пишет?
— Бля, Федь, я щас от смеха сдохну!
— Не надо, братик, жить надо. Не надо умирать, — задумчиво провёл рукой в воздухе Фёдор, расплываясь в блаженной улыбке и глядя на потолок. — Бро, ты знаешь, что люстра — это симулякр солнца, подчиняющийся воле человека? Мы можем купаться в лучах этого электрического светила, а можем при желании его отключить — и тогда наступит полная мгла.
— Вижу, тебя уже нормально накрыло... Ух, да и меня, кажется, начинает приплавлять.
— А то! Афганка же. Но вот что я тебе предлагаю: нахрен альтушек, нахрен весь этот внешний мир. Пойдём смотреть на море.
— В Екб нет моря.
— Как же ты ограничен, Петь... Ещё и книги Милявской читаешь! Я про другое море.
Они переместились в комнату. Фёдор подошёл к компьютеру и включил на мониторе расслабляющий видеоряд с видом на океанский прибой под медитативную, убаюкивающую музыку.
— Я вот про это море, — ткнул он пальцем в экран.
— Красота... — тихо проронил Пётр, уперевшись локтями в колени и подперев подбородок.
Он гипнотически вглядывался в синие волны, полностью очарованный плавными звуками музыки, которая под действием ТГК отзывалась в его сознании невероятно глубоко и объёмно.
Мужчины минут двадцать залипали в этот видеоролик, тонувший в бесконечной веренице гипнотических интерпретаций, рождавшихся в их прокуренных мозгах. В какой-то момент Пётр заметил, что Фёдора начинает откровенно клонить в сон — голова инженера периодически тяжело клевала носом, а веки слипались. Решив не мешать отдыху товарища, Пётр поднялся с кресла и слегка похлопал его по плечу.
Фёдор, пробудившись на секунду, по-братски отсыпал ему щедрую щепоть той самой «афганки». Они крепко, по-мужски пожали друг другу руки, и, преодолев буквально три метра по коридору, Пётр оказался у собственной двери.
Он вошёл в свою двухкомнатную крепость и, слегка пошатываясь, побрёл в глубину квартиры. Пока он проделывал этот, казалось бы, нескончаемый путь по тёмному коридору, в его голове мелькнула мысль: «Хорошо, что меня сейчас не видит мать... Зная её, она любой плохой день могла превратить в ужасный. Слава богу, сегодня просто нормальный денёк».
Затем, остановившись у самой кровати, он на мгновение замер. Хмель и туман постепенно начали рассеиваться, уступая место пронзительной трезвости. Пётр сам себе шёпотом напомнил: мать умерла ещё два года назад.
Тяжело, с надрывом вздохнув, он без сил грохнулся на разобранную кровать и уже через пару минут погрузился в глубокий, беспробудный сон.
Он проснулся только в одиннадцать утра следующего дня. Голова ощущалась слегка налитой свинцом, но в целом мысли уже прояснились. По привычке тянувшись рукой к тумбочке, Пётр взял смартфон, намереваясь привычным движением открыть Ютуб и запустить какой-нибудь фоновый ролик под утренний кофе.
Однако прямо рядом со знакомой красной иконкой видеохостинга он неожиданно заметил совершенно незнакомый ярлык. По всей видимости, это странное приложение он умудрился скачать вчера ночью на нетрезвую голову.
Иконка выглядела лаконично и загадочно, а снизу под ней выводилось короткое название: «Слухи».
