Czytaj książkę: «Девушки с тёмными судьбами»

Name: Девушки с тёмными судьбами
Author: И.В. Вудс
ISBN: 978-5-04-238193-5

И.В. Вудс

Czcionka:

E. V. Woods

Girls of Dark Divine

Иллюстрация на обложке inlunaveritas

Художественное оформление Татьяны Козловой

* * *

Первый акт

Глава I. Неудобная смерть

В пыльных коридорах под театром царило странное пугающее безмолвие. Тишина, густая, как населявшие это место тени, постепенно заползала в каждый уголок, так что даже священные стены не могли ее удержать.

Пока не послышался крик.

Эмберлин вскинула голову, услышав, как душераздирающие вопли рассекают тишину. Она схватила стопку карт, разложенных на кровати, и сунула их под матрас. Потом вскочила на ноги, распахнула дверь и выглянула в простирающейся за ней коридор. Слабый свет канделябров задрожал, словно потревоженный лишним шумом, и описал пируэт в темноте. Кровь застучала в ушах Эмберлин, когда крики превратились в эхо агонии.

Внезапно она услышала приближающиеся шаги. И уставилась на странную фигуру в белом, появившуюся в конце коридора.

Джиа. Самая младшая из Марионеток бежала к ней со слезами на щеках.

– Эмберлин! – сквозь рыдания выкрикнула Джиа.

– Что случилось? Откуда крики?

– Это Хэзер.

У Эмберлин перехватило дыхание. Маска безразличия тут же спала с ее лица. Перед глазами все поплыло, но она все равно вышла в коридор и позволила Джиа схватить себя за руку.

– Отведи меня к ней, – попросила Эмберлин.

В горле у нее саднило от запаха плавящегося воска и пыли, пока они бежали сквозь темноту. Приблизившись к общей комнате, Эмберлин различила голоса своих сестер. Крики за то время перешли в редкие горькие всхлипывания, перемежаемые тихими стонами.

Отрешенность в мягком, как мед, голосе Хэзер резала ножом по сердцу.

Пять пар глаз уставились на Эмберлин, когда они с Джиа ворвались в комнату. Ее сестры, Марионетки, собрались вокруг фигуры, свернувшейся в позе эмбриона на полу. Бледно-голубая ночная рубашка Хэзер разметалась вокруг ее тела и была покрыта тонким слоем серебристой пыли с половиц. В камине полыхал огонь, но Эмберлин не чувствовала исходящего от него тепла. Она лишь изучала лица других Марионеток, искаженные горем.

Розалин и Мириам изо всех сил старались не смотреть на мертвую сестру. Анушка приобнимала за плечи Иду, пока та сотрясалась от безудержных рыданий, зарывшись лицом в густые темные волосы сестры.

Затем в нос Эмберлин ударил запах.

Запах проклятия Марионеток – гниль, изнутри уничтожившая Хэзер, наконец-то вырвалась из ее тела. В воздухе стоял едкий, кисловатый смрад. Как от протухших овощей, вымоченных в уксусе, с нотками чего-то более отвратительного. Холодного кладбища ночью. Гроба, открытого спустя сотню лет после того, как его намертво заколотили гвоздями.

К горлу подкатила тошнота, и Эмберлин прикрыла рот ладонью. Ее мысли путались, а она сама боролась со спазмами в животе и пыталась взять себя в руки.

– Она просто упала. – Хриплый, сдавленный голос Анушки дрожал. – Сказала, что чувствует себя странно, встала и… упала. – Она покачала головой, и Ида, громко всхлипнув, снова уткнулась ей в шею.

Горе захватило сердце Эмберлин, но не успело оно полностью разгореться, как тут же врезалось в ледяную стену, которая погасила любые его попытки вспыхнуть вновь. Ей пришлось проявить непоколебимую стойкость, в то время как ее сестры страдали от горя. Как Ведущая Марионетка, она должна была оставаться сильной ради них. Но, глядя на скрюченное неподвижное тело перед собой, не могла себя заставить.

Эмберлин тут же подумала об Эсме – самой первой Марионетке, убитой проклятием. Единственной. До сих пор.

Эсме также внезапно упала прямо у нее на глазах. Темнота тогда украла ее последние вздохи, и грудь безмолвно замерла. Эмберлин хорошо помнила то жуткое болезненное чувство, поселившееся внутри, когда ее хрупкий мир раскололся надвое. Она крепко сжимала руку медленно угасающей сестры, той, кто всегда помогал ей справляться с жестокой реальностью. Ее собственные горячие ладони становились все холоднее с каждой проходящей секундой.

Начало и конец. Девушка, которая заботилась о ней, и первое тело, которое она похоронила. Эмберлин всем сердцем надеялась, что оно станет и последним.

Эмберлин осмотрела комнату и увидела Алейду. Та свернулась калачиком в кресле у камина, обхватив руками колени, словно пытаясь отречься от останков сестры на полу. Отблески пламени нежно играли на ее смуглой коже. Густые темные волосы были заплетены в косу, перекинутую через плечо, и она выглядела так растрепано, словно Алейда лихорадочно теребила ее в пальцах – снова, и снова, и снова. Когда они встретились взглядами, Эмберлин увидела в темных глазах сестры пылающую печаль.

Их преследовали одинаковые воспоминания. Одна и та же история, которая опять повторялась у них на глазах.

Отвернувшись от Алейды, Эмберлин шагнула вперед и опустилась на колени рядом с Хэзер. Она приготовилась к запаху и стиснула зубы, чтобы избавиться от образов, которые он поднимал из глубин ее сознания. Тех, которые она все время старалась отогнать от себя, безнадежно и отчаянно забыть. Эмберлин протянула руку и провела пальцами по золотисто-медовым кудрявым волосам, рассыпавшимся по полу, словно мертвые змеи. Эмберлин убрала пряди с лица сестры.

Мириам вскрикнула и бросилась прочь из комнаты; ее вопли еще долго эхом разносились по коридорам театра. Эмберлин поежилась, но все же сосредоточила внимание на теле сестры.

Хэзер выглядела так, словно была мертва целый год, а не одну лишь минуту. Ее потрескавшиеся губы были приоткрыты, обнажая зубы; из уголка рта свисал почерневший распухший язык. Замутненные глаза смотрели в никуда, а от их привычного сияния не осталось и следа. На острых скулах натянулась белая кожа, тонкая и почти прозрачная, под которой проступали черные прожилки вен. Эмберлин взяла холодную руку Хэзер и крепко сжала в своей.

Из коридора донеслись тяжелые шаги. Эмберлин вскочила на ноги, а другие Марионетки отошли в самый дальний от двери уголок, образуя странную траурную линию позади тела своей сестры. Они одернули юбки, вытерли слезы со щек и уставились в пол, сцепив руки за спиной. Эмберлин же вздернула подбородок и устремила взгляд на темный дверной проем, с гулко бьющимся сердцем прислушиваясь к шагам, которые становились все громче. Ближе.

Марионетки затаили дыхание, когда Кукловод вошел в общую комнату.

– Что здесь происходит… О, ради всего святого!

Малкольм Мэнроу сморщил нос, остановившись на пороге. Его внушительная фигура, источавшая власть и силу, словно заполнила собой все видимое и невидимое пространство. Он потянулся к нагрудному карману, вытащил расшитый золотом носовой платок и прижал его к носу, растерянно хмуря брови. А когда его взгляд упал на безжизненное тело на полу, лишь поджал губы под аккуратными усами.

Кто-то считал Малкольма Мэнроу привлекательным. Некоторые мечтали увидеть его обезоруживающую улыбку, часто достигавшую сияющих глаз, и насладиться блеском идеально ровных жемчужно-белых зубов. Он и правда мог быть бесконечно обаятельным, когда того хотел. Когда желал, чтобы люди поверили в то, что на самом деле было лишь наглой ложью. Однако для Эмберлин, как и для всех остальных Марионеток, он был воплощением зла. Чудовищным Кукловодом, который управлял ими при помощи невидимых нитей.

Малкольм запустил большой палец за богато украшенный пояс на брюках и тяжело вздохнул.

– Еще одна? Как же не вовремя. – Его голос был подобен скользкому льду. Холодный и такой же твердый. Еще мгновение Малкольм смотрел на Хэзер, раздраженно качая головой, а потом перевел внимание на остальных Марионеток. Под его пристальным взглядом плечи всех девушек опустились, а дыхание стало неровным, как будто без его разрешения они не осмеливались издать ни звука. Малкольм снова раздраженно покачал головой. – Теперь придется искать замену, только время попросту тратить.

Услышав его слова, Эмберлин шумно втянула ртом воздух, и Малкольм резко посмотрел на нее. Она оцепенела, но стойко выдержала его взгляд, не скрывая злости в собственных глазах.

Он в замешательстве отвернулся от нее и направился к Марионеткам, на ходу засовывая носовой платок в нагрудный карман и осмотрительно принюхиваясь. Как только он приблизился к ним, сестры разом отпрянули. Все, включая Эмберлин, хотя в груди у нее все еще бушевала ярость. Малкольм остановился возле безжизненного тела Хэзер и, нахмурившись еще сильнее, ощупал ее руками, словно проверял связь с ней. Склонил голову набок, будто о чем-то раздумывая, а потом наклонился и обхватил пальцами подбородок, чтобы повернуть ее сморщившееся личико к себе.

– Не прикасайтесь к ней! – в ужасе выкрикнула Эмберлин и ринулась вперед, прежде чем поняла, что творит. Несколько сестер протянули руки, видимо, в надежде остановить ее. Но тут Малкольм поднял голову, страх пронзил ее сердце, и Эмберлин замерла. Заметив его жесткий взгляд, она уставилась в пол, а к лицу ее прилил жар.

Эмберлин чувствовала, как Малкольм пристально изучает ее. Их комната отдыха полнилась едва сдерживаемой, тихой паникой, пока Марионетки наблюдали за ней и Кукловодом. Словно готовились к тому, что должно вот-вот произойти.

Внезапно Малкольм выпрямился и тяжелым шагом направился к Эмберлин, замедлившись только для того, чтобы перешагнуть через безжизненное тело Хэзер. Холод разлился по венам Эмберлин, когда она подняла голову и встретилась взглядом с прищуренными, налитыми кровью глазами, что указывало на бесчисленные ночи, окутанные дымкой алкогольных паров. Она пошатнулась, когда Марионетки прижались к ней, хоть и знали, что были не в силах ее защитить.

Малкольм не останавливался, пока его одежды не коснулись кончиков пальцев Эмберлин. Она стояла, вытянув перед собой руки в защитном жесте, и рыскала взглядом по комнате в поисках желанного выхода. Хотя все ее существо противилось этому, она повернула голову к Малкольму. То, что убило Хэзер – страшное проклятие, текущее по венам всех Марионеток и заставлявшее их повиноваться Кукловоду, – вновь ожило. Эмберлин зашипела, но так и не подняла глаз. Сердце ее бешено заколотилось, когда Малкольм поднял руку и обхватил пальцами ее подбородок.

– Посмотри на меня, – приказал он, и Эмберлин, мгновенно подчинившись, встретилась с ним взглядом. – Ты знаешь, что делать, не так ли? – спросил он спокойным голосом.

Эмберлин с трудом сглотнула. Действие проклятия ослабло ровно настолько, чтобы она смогла кивнуть. Малкольм еще секунду рассматривал ее, с нездоровым удовольствием наблюдая, как женское тело дрожит в его жесткой хватке, а в уголках глаз появляются слезы страха. Наконец, он улыбнулся – той самой улыбкой, с помощью которой добивался своего и покорял весь этот мир. Той, от которой дамы падали в обморок, а к горлу Эмберлин подкатывала желчь.

Она ненавидела его. Ненавидела уродливого зверя, который скрывался за его прекрасной внешностью. И хотела, чтобы мир увидел его сейчас. Хотела, чтобы все люди узнали, каким он был на самом деле.

– Хорошо. Доверяю тебе разобраться с этим. – С этими словами Малкольм отпустил ее подбородок. Не успела Эмберлин вздохнуть с облегчением, как он снова протянул руку и провел большим пальцем по ее скуле, вытирая слезы. – Я рад, что в этот раз жертвой стала не главная Марионетка. Не моя огненная Эмберлин.

Эмберлин ни на минуту не сомневалась, что он чувствует тревожное, учащенное биение ее сердца. Знала, что он слышит его и наслаждается каждым таким звуком. Купается в ее страхе. И в силе собственного контроля.

Малкольм отвернулся, убрав руку так резко, что Эмберлин вздрогнула и тихонько всхлипнула. Алейда тут же прижалась к ней и схватилась за пальцы, глядя, как Кукловод молча идет к двери.

– Мне нужно время, чтобы продумать завтрашнее выступление, – бросил он через плечо. – Без одной Марионетки ломается вся постановка. Не говоря уже о том, что теперь я должен организовать прослушивания. Вы, девочки, сведете меня в могилу, клянусь. Ох, и еще кое-что. – Малкольм остановился на пороге; половина его тела скрывалась в тени коридора, а другая была освещена мерцающим сиянием, которое источал камин в общей комнате. Он повернулся и напоследок одарил Марионеток очаровательной улыбкой. – И девочки? Не попадитесь.

Они стояли молча до тех пор, пока его шаги не затихли в коридоре. Тишину нарушало только их учащенное дыхание. Эмберлин сжала руки в кулаки, пытаясь унять дрожь.

Внезапно она задалась вопросом, выберется ли когда-нибудь отсюда живой или однажды тоже поляжет в пыли у ног своих сестер.

Глава II. Полночные похороны

– Пора идти, – через некоторое время громко объявила Эмберлин, изо всех сил притворяясь, что мертвое тело Хэзер не лежит всего в нескольких шагах от нее.

Когда город поглотила темнота, Эмберлин приказала Марионеткам надеть дорожные плащи и накинуть на головы капюшоны, чтобы их лица были скрыты в тени. Они все молчали. Время для слез давно прошло, и они погрузились в странное оцепенение, готовясь к тому, что им предстоит сделать.

Взяв в руку фонарь, Эмберлин повела Марионеток вверх по каменным ступеням к заднему ходу Театра Мэнроу, потом отодвинула засовы и бесшумно открыла двери. Шагнула в ночь первой и обшарила взглядом переулок в поисках прячущихся в тени фигур.

Даже в полночь Нью-Кора еще не спала. По улицам разносились тихий рокот автомобильных двигателей и шорох колес по мокрым дорогам. Звуки ночного города смешивались с криками, смехом и гулом пьяных голосов. Свет электрических фонарей в Театральном квартале разливался по темному небу, но проигрывал глубокой ночи, украшенной яркими звездами и сиянием луны. В воздухе веяло холодом – летнее тепло постепенно уступало враждебной осени.

Осмотревшись, Эмберлин махнула рукой, и Марионетки на цыпочках вышли вслед за ней. Розалин и Мириам зажимали мертвую сестру между собой так, чтобы создать видимость того, что Хэзер просто стоит. Они смотрели прямо перед собой и отказывались даже мимолетно взглянуть на Хэзер – или друг на друга, – словно это могло облегчить их задачу.

Эмберлин заметила блеск слез на щеках и дрожь нижней губы – следы нервного напряжения на лицах сестер, которые не могли скрыть никакие тени. Потом она подняла глаза на Алейду и смотрела на нее чуть дольше, чем на остальных, черпая силу в ее уверенном взгляде. Когда сестра кивнула, узел тревоги в животе Эмберлин немного ослаб.

– Отправимся в Аккорд-парк, – твердо сказала Эмберлин, глядя по очереди на каждую из шести сестер, но не задерживаясь на бездвижной седьмой. Они молча слушали ее. – Из этого переулка выйдем прямо на главную улицу Театрального квартала и окажемся у всех на виду. Поэтому идите быстро, но не бегите и не позволяйте им разглядеть свои лица. Не снимайте капюшоны и хорошо прячьте лопаты. Мириам, Розалин… – При звуке своих имен сестры неловко зашевелились, покачиваясь под тяжестью мертвого тела Хэзер. – Дайте знать, если вам понадобится отдых. Она должна оставаться в вертикальном положении.

Они вяло кивнули.

Эмберлин обернулась и уставилась в сторону переулка, ведущего к освещенному Театральному кварталу. Ее сердце рвалось из груди, а нежная кожа там, где шея переходила в ключицы, покрылась мурашками. Прохладный ночной ветерок разносил спертый запах. У Эмберлин сдавило горло, но она с трудом сглотнула, кивнула и снова посмотрела на сестер.

– Быстрее, – проговорила Эмберлин, и Марионетки тут же растворились в ночи.

* * *

Трое из Марионеток копали, а остальные молча стояли рядом с безжизненным телом Хэзер. Между ними мерцал свет керосинового фонаря. Деревья отбрасывали странные тени, похожие на когтистые лапы, которые тянулись туда, куда не доставали тусклые лучи.

Эмберлин не знала, что они будут делать, если их поймают и разоблачат. Она могла лишь безмолвно смотреть, как сестры работают лопатами. По ее мнению, лучше наблюдать за приближающейся гибелью, чем позволить ей подкрасться сзади и нанести сокрушительный удар. Джиа тихо плакала, и по ее щекам катились жемчужные слезы.

Аккорд-парк, чьи зеленые насаждения рассекали город подобно глубокой ране на теле, располагался в нескольких улицах от Театрального квартала. Марионетки добрались до парка, почти не привлекая к себе особого внимания. Их провожали удивленными взглядами; один или два человека даже остановились поглазеть на группу девушек в капюшонах, которые шли с такой скоростью, что даже плащи развевались за ними, – однако никто и близко к ним не подходил. Если кого-то и встревожила необычная сгорбленная фигура, едва волочащая ноги по тротуару и зажатая между двумя другими, они не стали на это указывать.

Вдали от любопытных глаз случайных прохожих, в самом сердце Аккорд-парка, Эмберлин чувствовала, что деревья тоже наблюдают за Марионетками. Волосы у нее на затылке стояли дыбом, пока она смотрела, как Мириам, Ида и Анушка, тяжело дыша, разрывают лопатами землю. Свист ветра в кронах деревьев звучал как заговорщический шепот, а листья, казалось, дрожали от ярости, словно их против воли заставили стать свидетелями полночного погребения.

Эмберлин бросила взгляд на тело Хэзер, почти ожидая увидеть на ее месте Эсме. Сходство двух ночей было поразительным, и от тягостных воспоминаний все сильнее сдавливало грудь. Она отогнала эти мысли прочь, запихнув их куда-то на задворки сознания, и уставилась на труп некогда прекрасной сестры, которую отобрали у нее так же, как и Эсме.

Марионетки не стали покрывать бездыханное тело Хэзер. Непроглядную ночь прорезали лишь свет тусклого фонаря, который держала в руках Эмберлин, да полоски лунных лучей, пробивавшихся сквозь кроны ветвей над их головами, но Эмберлин даже в темноте видела, насколько сильно сестру поразило проклятие. Тело ее полностью обезобразилось.

Вместо глаз остались две темные впадины, веки иссохли, а язык распух от черноты, которая успела просочиться наружу за то время, что Марионетки добирались от театра до Аккорд-парка. Она въелась в трещинки на губах и растеклась по подбородку, словно Хэзер напоследок выпила чернила. Тело ее уже начало разлагаться, а кожу покрывал тонкий слой пыли, мерцающей в лунном свете. Эмберлин знала, что дальше будет только хуже. Проклятие продолжит поглощать Хэзер до тех пор, пока кожа полностью не распадется, обнажив мышцы и кости. Именно поэтому они должны были как можно скорее похоронить ее, чтобы воочию не видеть подобных ужасов. Иначе никогда не избавятся от ужасных воспоминаний. Эмберлин отвернулась, почувствовав, как к горлу подступает тошнота. Что-то другое, нечто темное и знакомое, зашевелилось в ней. Но она подавила и его.

Как и в любое другое время, Эмберлин старалась не замечать таившегося внутри нее проклятия, этой болезни, которая сжимала все органы в тиски, проникала в каждую по́ру и текла в крови, предсказывая скорую гибель. Когда Малкольм не взывал к нему, проклятие спокойно дремало. Но стоило только Кукловоду приказать своим Марионеткам танцевать, как яд с огромной скоростью начинал струиться по венам, лишая их всякого контроля над собственными конечностями. Они не могли больше выбирать, как двигаться, не могли отказаться или воспротивиться его требованиям.

– Эмберлин? – позвала Мириам изможденным голосом.

Эмберлин перевела взгляд с линии деревьев на пустую могилу. Черную яму, которую они вырыли для своей любимой сестры.

– Глубже, – сказала она Мириам. Лицо Розалин напряглось, но они с Мириам продолжили копать под бдительным руководством Эмберлин, пока та не подняла руку и не кивнула, словно говоря: «Достаточно».

Эмберлин снова натянула капюшон на голову Хэзер, прикрывая обезображенное лицо, и молчаливо попрощалась с ней. Затем Марионетки понесли сестру к месту ее последнего упокоения и, взявшись за края плаща, медленно опустили в землю. Они не смогли закрыть ей глаза, чтобы казалось, будто она просто спит – от век ее почти ничего не осталось.

Вдохнув запах влажной земли и опавших листьев, заглушавший зловоние проклятия, которое отняло у Хэзер жизнь, Эмберлин взяла лопату у Анушки и начала засыпать могилу. Алейда забрала орудие Розалин, которая рухнула от бессилия. Остальные Марионетки тоже осели на поляну в парке, пока Алейда и Эмберлин хоронили еще одну сестру.

Как только безжизненное тело Хэзер полностью скрылось под толщей влажной земли, а ветер с шелестом укрыл взрыхленную почву листьями, Марионетки посмотрели друг на друга. Их прерывистое дыхание смешалось, когда они взялись за руки, закрыли глаза и в унисон прошептали молитву над могилой усопшей.

Пусть она обретет покой в загробном мире, пусть освободится от проклятия и найдет место получше, чем когда-либо было здесь. Пусть отыщет обратную дорогу домой, куда она всегда мечтала вернуться, и избавится от нитей, которые связывали ее с Кукловодом и его бесконечным, жестоким танцем.

Потом Марионетки молча удалились. Они ушли по тропинкам, петляющим между деревьями и ведущим их к Театральному кварталу, где на вывеске жирными черными буквами было написано: «Чудесные Марионетки Малкольма Мэнроу».

В парке остались лишь Эмберлин и Алейда. Они стояли над только что зарытой могилой и смотрели друг на друга из-под капюшонов, отбрасывающих тени на лица.

Но взгляды их читались отчетливо даже в темноте.

Они не готовы были возвращаться.

* * *

– Хэзер этого не заслужила, – сказала Алейда, глядя на реку Халливер, главную артерию, протекающую через всю Нью-Кору. Они с Эмберлин сидели на берегу, вытянув ноги перед собой. Волны мягко касались их стоп, и девушки дрожали, плотно кутаясь в плащи и натянув капюшоны, чтобы скрыть лица. – Я надеялась, что смерть Эсме была… случайностью. Что такое больше ни с кем другим не случится.

– Надежда еще никому не вредила, но теперь-то мы знаем правду. И давно подозревали, что это чертово проклятие в конце концов убьет всех нас, – ответила Эмберлин.

Алейда тоскливо кивнула.

Суровая реальность снова обрушилась на них. Догадки, что проклятие уничтожает Марионеток одну за другой, запечатлелись в их сердцах подобно насечкам на каменных стенах. Но Эмберлин оставалась невозмутимой, на лице ее не дрогнул ни один мускул. Если бы она слишком долго размышляла об этом, если бы утратила последнюю надежду на то, что сможет преодолеть проклятие, что Алейда сможет с ним справиться, это бы сломило ее.

На улице царил холод столь жуткий, что Эмберлин чувствовала, как маленькие кристаллики льда сковывают волоски на руке, но уходить все равно не желала. Она не была готова возвращаться в театр, где отсутствие Хэзер казалось бы сокрушительным. Туда, где отсутствие Эсме снова тяжелым грузом поселилось бы в каменных стенах. Никто не мог вынести утрату – эту мучительную агонию, когда видишь, как распадается и умирает сестра.

Здесь, под открытым небом, рядом с лучшей подругой, Эмберлин почти забыла о боли. Забыла о том, что в груди ее зияет пустота, в которой когда-то жили воспоминания об Эсме.

Эмберлин уставилась на воду. На другом берегу виднелись тусклые пятна света, которые танцевали на поверхности реки, напоминая мерцающие шелковые ленты, контрастирующие с бесконечной тьмой в глубине.

– Я скучаю по ней. Очень сильно. Бо́льшую часть времени я стараюсь о ней не думать, но потеря Хэзер словно вернула меня обратно.

– Знаю. Без нее я… Не знаю, смогу ли… – Алейда умолкла.

Под твердым, но в то же время мягким руководством Эсме они обе смирились со своей ролью Марионеток. Приняли ее. Она поддерживала их, пока память о прежней жизни до того, как они перешли во владение Малкольма, медленно угасала. Она помогла им справиться с ночными кошмарами, а если не могла избавить от них полностью, то лишь крепче прижимала к себе. Эмберлин удалось сохранить некоторые воспоминания, пусть и весьма смутные, а вот остальным повезло меньше.

С годами появились и другие девушки, но они всегда держались втроем – трио в сердце хаоса, несущее на своих плечах невероятный груз учить новеньких тому, как приспособиться к жизни, которую они всей душой презирали. Как бы тяжело ни было, они никогда не сдавались и не опускали руки. Сила их заключалась в единстве.

Эсме была самой первой Марионеткой Малкольма. И первой из них умерла, оставив трио без солиста.

Первые несколько дней без Эсме, когда осознание потери было особенно невыносимым и съедало изнутри, напоминали Эмберлин страшный сон. Кошмар, от которого хотелось с криком проснуться. Но, по крайней мере, у нее осталась дорогая Алейда. Она была рядом, отвлекала ее и не давала погрузиться в темные уголки сознания. Какое бы сильное горе ни переполняло Алейду, она всегда была сосредоточена на Эмберлин и подавляла собственное отчаяние, пытаясь помочь сестре.

Эмберлин была благодарна Алейде, тем отчаянным мгновениям, которые скрашивала лишь любовь лучшей подруги, прежде чем их снова поглотит печаль.

– Я не хотела верить, что это снова происходит. Хотя я замечала признаки. Сгорбленная спина, усталость в глазах… Я так надеялась, что это вовсе не то, чего я боялась. Симптомы во многом совпадали с теми, что я наблюдала у Эсме, но состояние Хэзер ухудшалось не так стремительно. В какой-то момент я даже подумала, что она справилась, что это, возможно, было нечто совсем иное. Какая-то болезнь, от которой она излечится. – Эмберлин покачала головой, чувствуя, как горе вновь охватывает ее. Дыхание срывалось с ее приоткрытых губ облачками пара и уносилось вместе с ветром. – Наверное, зря я надеялась. Проклятие, должно быть, действует на каждую из нас по-разному. И убьет всех нас в свое время.

– Почему? – обреченно спросила Алейда. – Почему оно убивает нас?

Эмберлин задавалась тем же вопросом. Малкольм почти ничего не рассказывал о проклятии – только то, что они принадлежат ему и должны поступать так, как он сочтет нужным. И все ради того, чтобы обогащаться за счет таланта и мастерства Марионеток. Однажды вечером, когда алкоголь развязал ему язык, он поведал, что в молодости хотел стать руководителем труппы. Малкольм все же нашел способ обрести успех и богатство и воплотить свои мечты в жизнь. Он знал, что если будет соблюдать осторожность, скрывать, как далеко зашел и насколько известным позволял себе стать, то все зверства сойдут ему с рук. Вот уже много лет сходило.

Эмберлин не знала, как именно ему удавалось контролировать проклятие, но была уверена, что силу свою он постоянно увеличивал только благодаря им. Он утверждал, что сумел раздвинуть границы известной им реальности, поэтому Марионетки не могли никому рассказать о проклятии, о Малкольме или о том, что на самом деле происходит в театре. Он также настаивал, что бежать не имело никакого смысла. Проклятие его было столь сильное, что он в ту же секунду узнает о побеге и вернет их обратно – почувствует это через невидимые нити, которые связывают Марионеток с Кукловодом. А потом последует наказание. Эмберлин понятия не имела, говорил ли он правду или же просто выбрал тактику запугивания, чтобы удержать их. Ей оставалось лишь надеяться, что его влияние не простиралось так далеко, как он утверждал, и Малкольм не мог контролировать их, как и смерть сестер.

Тем не менее он, казалось, не представлял, как помешать этой неведомой силе забирать их. Не знал, как остановить ее, как сделать так, чтобы она не уничтожала его драгоценных Марионеток, не испепеляла их со всей жестокостью.

Только Эмберлин собралась ответить на предыдущий вопрос Алейды, как они обе напряглись. Земля под ними содрогнулась от стука колес, а воздух наполнился неприятным рычанием двигателя. Спрятавшись под капюшонами, они смотрели друг на друга, пока автомобиль не промчался мимо и шум не стих.

– Мы не должны находиться здесь так поздно, – сказала Алейда и оглянулась через плечо. Увидев, что машина скрылась вдали, она вздохнула с облегчением. – Не хочу рисковать, Малкольм разозлится, если мы задержимся.

– Когда еще у нас появится шанс побыть вдали от театра? Кроме того, он наверняка уже напился вусмерть. Хорошо бы просто… подышать. Хоть на несколько мгновений перестать быть Марионеткой. – Словно в подтверждение своих слов, Эмберлин вдохнула полной грудью, впуская в легкие свежий воздух. Здесь, рядом с рекой Халливер, он ощущался иначе. Пах солью, а не пылью.

Алейда отвернулась от дороги. Спустя несколько минут тишины, нарушаемой лишь плеском воды о бетонные стены, она заговорила:

– Ты ведь понимаешь, что это значит? – прошептала Алейда, широко раскрытыми глазами глядя на сестру.

Губы Эмберлин растянулись в болезненной улыбке.

– Проклятие убивает нас – и делает это не в том порядке, в котором мы присоединились к труппе. Любая из нас может стать следующей. – Эмберлин сглотнула страх, комом вставший в горле, и продолжила: – Но это также может означать, что у нас с тобой есть годы в запасе. Мы ничего не знаем.

На мгновение они обе погрузились в молчание. Потом Алейда сказала так тихо, что Эмберлин едва расслышала ее слова:

– Возможно, следующей буду я.

– Пожалуйста, не говори так. – Голос Эмберлин сорвался.

Алейда издала сдавленный звук и вскочила на ноги. Эмберлин последовала за ней.

– Я так сильно устала, Эмбер, – дрожащим голосом сказала Алейда. – Устала танцевать для Малкольма, отказываться от любимой еды, ходить только туда, куда он разрешает, и ни шагу дальше. Устала чувствовать, что мое тело мне не принадлежит, и от этой… гнили внутри меня. Устала бояться, устала от театра, от того, что не могу ничего сделать, кроме как притворяться храброй перед нашими сестрами. Я хочу что-то изменить. Я больше не могу этого выносить.

Бросившись вперед, Эмберлин обняла Алейду, и та разрыдалась. Она горько плакала, уткнувшись в тяжелый плащ Эмберлин и дрожа от переполнявшего ее горя. Все это время Алейда поддерживала ее, и теперь настала очередь Эмберлин не дать подруге сломаться.

– Тише, тише, – бормотала она, успокаивающе поглаживая Алейду по спине.

– Я не могу это терпеть, – снова и снова повторяла Алейда. Ее голос звучал напряженно и отстраненно, так, словно она уже сдалась.

Эмберлин отстранилась, чтобы посмотреть на нее, но Алейда не поднимала головы; ее рыдания перешли в тихие всхлипывания. Эмберлин обхватила пальцами ее подбородок и заставила сестру встретиться с ней взглядом. Желудок скрутило при виде налитых кровью глаз Алейды.

– Мы можем попробовать выбраться отсюда, – произнесла Эмберлин. – Вернуть себе жизнь.

Алейда уставилась на нее, а потом резко усмехнулась, заставляя Эмберлин подпрыгнуть. Она вырвалась из объятий и покачала головой.

– О, Эмбер. – Алейда отступила назад. – Я люблю тебя как настоящую сестру, но иногда поражаюсь твоей наивности. Это смешно.

– Нет, послушай. Я изучала карты, чтобы найти лучший маршрут…

– Да брось, – прервала ее Алейда. – Пора возвращаться. Нет смысла горевать на холоде.

Эмберлин прикусила язык, но позволила увести себя от берега реки. Вместе они побрели к Театру Мэнроу, двигаясь по опустевшим улицам, погруженным в темноту.

Первую половину пути они прошли молча, не отрывая глаз от мерцающего звездного света, льющегося из-за высоких, окружающих их зданий.

– Мы не знаем всех особенностей проклятия, признаю, – через некоторое время сказала Эмберлин. Алейда покачала головой, но не произнесла ни слова возражений. – Может быть, Малкольм говорит правду, может быть, он в самом деле способен выследить нас, куда бы мы ни отправились, и вернуть назад, если мы слишком далеко уйдем от него. – Эмберлин сунула руки в карманы плаща. – Конечно, мы не знаем, что с нами случится, если попытаемся сбежать, и я смирилась с этим, честно. Но ведь раньше никто этого не делал, был слишком напуган угрозами Малкольма. Никому еще не удавалось вырваться из его лап и уйти так далеко, чтобы выяснить, можно ли освободиться от его нитей.

Алейда, стиснув зубы, смотрела себе под ноги. Эмберлин восприняла ее молчание за поощрение и продолжила:

– Но я отказываюсь верить, что нет никакого выхода. Что, если мы уйдем достаточно далеко, и Малкольм утратит над нами контроль прежде, чем обнаружит нашу пропажу? Проклятие может не сработать. И возможно, однажды оно просто-напросто исчезнет. – На эту теорию она возлагала все свои робкие надежды. Эмберлин потянулась и взяла сестру под локоть. – Мы можем вернуть наши жизни, Алейда. Разве это не стоит риска навлечь на себя гнев Малкольма?

– Неужели ты и правда считаешь, что Малкольм позволил бы нам свободно разгуливать по Нью-Коре, если бы мы могли просто… уйти? – спросила Алейда, стряхнув ладонь подруги.

Шумно выдохнув, Эмберлин шагнула вперед и встала у нее на пути.

– Он управляет нами при помощи страха так же, как проклятием. Посмотри на нас. Взгляни, где мы и что с нами стало. Что может нас остановить?

Алейда резко остановилась и печально покачала головой.

– Нас ничего не остановит, Эмберлин, потому что мы не будем сбегать, – сказала она полным скорби голосом и посмотрела поверх плеча Эмберлин куда-то вдаль, в почти непроглядную пустоту. – Неспроста он разрешил нам покинуть театр, чтобы похоронить сестру. Думаю, он говорит правду. Малкольм вполне способен призвать нас обратно, если узнает о попытке побега, а потом наказать. Только одному Богу известно, что он тогда сделает с нами. И мне не хочется этого выяснять.

Плечи Эмберлин поникли. Она прекрасно понимала подругу. И сама чувствовала тот неведомый ужас, когда просто думала о побеге. Она сопротивлялась ему ночь за ночью, в те мгновения, когда была уверена, что сможет сбежать, но потом страх перед тем, что сотворит с ней Малкольм, вонзал когти в плоть и удерживал ее на месте. Так и продолжала она лежать, свернувшись калачиком в постели. Не в силах себя спасти.

Проклятие Марионеток поддерживало в них жизнь. Заставляло их оставаться в сознании, как бы сильна ни была боль, исцеляло каждый синяк и порез через несколько мгновений после того, как они проявлялись на коже, поэтому Марионетки всегда выглядели безупречно. И никак иначе. На их телах никогда не оставалось следов гнилой сущности, скрытой под очаровательной внешностью Малкольма. Эмберлин тошнило от одной только мысли, что он может с ними сделать, если поймает при попытке побега. Как будет пытать их самыми ужасными способами, не обещая скорого избавления от мучительной смерти.

Ужас пробирал ее до костей так долго, что она стала к нему почти невосприимчива. И она была готова встретиться с ним лицом к лицу. А что, если им все-таки удастся сбежать? Что, если Эмберлин была права и они просто боялись того, что могло бы с ними случиться, а не того, как все обстояло на самом деле?

– Разве наши жизни не стоят того, чтобы рискнуть? Подумай об этом. Мы могли бы выбраться из Нью-Коры, найти помощь и спасти всех остальных. Потом отправиться в Итцхак, чтобы найти твою семью…

Алейда схватила ее за руку, глазами умоляя не продолжать.

– Пожалуйста, не надо. Ты же знаешь, что я не помню свою семью. У меня ничего не осталось, ни одного воспоминания. Проклятие украло их уже давным-давно.

Эмберлин сглотнула и переступила с ноги на ногу.

– Кроме того, – продолжала Алейда, – они даже не подозревают, что со мной что-то не так, благодаря тем письмам, которые Малкольм заставляет нас писать. Подумай только! Если мы заявимся к ним с такими дикими заявлениями, они решат, что мы выжили из ума.

– А может, и нет! Мы не знаем наверняка, – пробурчала Эмберлин, дико размахивая руками. – Я готова уйти в любое время, но жду тебя, Алейда. Если сбегать, то только вместе. Мы просто должны быть храбрыми, решительными.

На лице Алейды отразилась боль, когда она посмотрела на нее. Эмберлин улыбнулась в ответ. Волнение и надежда на прекрасное будущее бились в ее груди, обжигая подобно неистовому пламени.

Надежда. Побег.

Жизнь без Малкольма.

– Давай сделаем это, – прошептала Эмберлин. – Давай убежим. Только ты и я.

Алейда нахмурилась.

– Как ты можешь даже думать о том, чтобы бросить сестер?

Сердце Эмберлин сжалось.

Конечно, она не хотела оставлять их. Она защищала каждую из них, помогала всем, кого втянули в эту проклятую реальность. Обнимала, когда они ночью просыпались с воплями, взывая к своим семьям и потерянным жизням. Когда-то Эсме делала для сестер то же самое – поддерживала их до тех пор, пока лица родных и близких полностью не стирались из памяти, пока Марионетки не забывали, по ком они плачут. Эмберлин безмерно любила их всех.

Она посмотрела на свое запястье. Тонкий бронзовый браслет плотно прилегал к коже, а на металле было выгравировано незнакомое ей имя. Флориса. Оно явно принадлежало человеку, которого, как Эмберлин была уверена, она когда-то любила, но уже не могла вспомнить. Тому, кого она, возможно, смогла бы найти, если бы только у нее хватило смелости сбежать. Она провела по имени большим пальцем, ощущая каждую выгравированную букву. Это придало ей сил.

– Если попытаемся бежать все вместе, я гарантирую, что не пройдет и шести часов, как мы окажемся в его лапах и будем замучены до беспамятства. Но у нас с тобой больше шансов спастись. Потом, когда будет безопасно, мы вернемся за ними. Забьем тревогу или пошлем кого-нибудь спасать их. Но, чтобы такое вообще стало возможным, нам придется оставить Марионеток. И я готова на это пойти.

Алейда моргнула, и на лице ее появилась грустная улыбка. Она обошла Эмберлин.

– Ну, а я не готова. Я ни на минуту не оставлю их с ним, – выдохнула она. – Они не должны страдать из-за нас, а Малкольм непременно накажет их за наш побег.

Развернувшись на каблуках, Эмберлин увидела, что Алейда быстро отдаляется от нее. Зияющая пустота в груди, оставшаяся после утраты Эсме, запульсировала с новой силой. Алейда скрылась в темноте, словно призрак, и устремилась обратно к театру. К Малкольму и его бесконечным танцам. К жизни, в которой у них не было иного выбора, кроме как исполнять желания Кукловода. Когда ночные тени поглотили Алейду, Эмберлин глубоко вздохнула.

Наконец, она отправилась следом, делая один крошечный шаг за другим.

Это был еще не конец. Не сейчас, когда они знали, что их медленно толкают в бескрайнюю тьму смерти. Ей нужно было убедить Алейду бежать вместе, пока проклятие не поглотило их обеих. Пока оно не разрушило их разум, тело и души – все то, что Малкольм медленно отнимал у них. Эмберлин была уверена, что если они уйдут от него достаточно далеко, то его проклятие перестанет их контролировать.

В противном случае им не оставалось ничего другого, кроме как гадать, какая из сестер падет следующей. Когда смерть заберет их самих.

Глава III. Танец Марионеток

Воспоминания Эмберлин о жизни до того, как она стала Марионеткой, представляли собой разрозненные крупицы, похожие на осколки треснувшего зеркала с неровными краями. Неузнаваемые, но все же очень знакомые. Ее сестры, однако, не помнили ничего. Из ночных разговоров Эмберлин поняла, что лишь ей одной удалось сохранить в памяти что-то из своего прошлого, пусть и что-то совсем незначительное. Она не знала, что это значит для нее, не знала, почему только она не лишилась всех воспоминаний, но не собиралась отпускать эти кусочки – никогда не отпустит. В моменты тишины она проигрывала в уме все то, что могла вспомнить, словно припев любимой песни.

Дом, приютившийся на тихой улочке. Скрип закрывающихся железных ворот и звяканье ключа в замке входной двери. Стоявший в окружении ярко-оранжевых деревьев небольшой театр на окраине шумного города. Разрушенный, но такой знакомый.

Эмберлин помнила, что имела не так уж много всего, но она была счастлива, полна мечтаний и амбиций. Ее сердце не терзал страх, пока она пыталась вспомнить прежнюю жизнь, пусть даже лица родных выглядели как на размазанной картине. Она подумала о браслете, который надевала, только когда была уверена, что Малкольм его не увидит. О браслете с неизвестным именем. Эмберлин коснулась пальцами запястья, поглаживая голую кожу в том месте, где обычно носила его.

Еще она помнила танцы.

Помнила чувство восторга, когда поднимала руки к потолку, и тишину, царившую в рядах обитых бархатом кресел. Помнила приятное напряжение во всем теле, помнила, как выгибала спину и вставала на пуанты, как закрывала глаза, когда мелодия, которую она больше не могла собрать воедино, достигала мощного крещендо. Помнила единство движений с другими танцорами, чьи лица смешались у нее в сознании, хотя некоторые из них, вероятно, были ее друзьями. Она помнила, как они двигались вместе, словно текущая река. Как мир расплывался, пока она кружилась и вращалась на сцене, как зрители сливались с фоном, а тот, в свою очередь, растворялся в темноте грохочущего аплодисментами зала. Кружилась, кружилась и…

И ловила на себе голодный взгляд Малкольма. Он буквально пожирал ее глазами.

Эмберлин хотела стать знаменитой. Чувствовала глубоко внутри этот ненасытный огонь желания, который невозможно забыть и отринуть, – его пламя пробивалось даже сквозь туман, окутывающий ее сейчас. Испытывала сильнейшую и отчаянную жажду достичь стольких вещей. Чтобы ее имя красовалось на театральных афишах по всему миру и срывалось с уст незнакомцев. Чтобы зрители восхищенно молчали, в неверии наблюдая за волшебством, которое творило ее тело, когда она одна танцевала на сцене. Она хотела, чтобы весь мир открылся перед ней.

Большинство из ее мечтаний сбылись. Но не так, как она всегда мечтала. Она никогда не хотела, чтобы все случилось подобным образом.

– Хочешь славы, девочка? – нашептывал ей Малкольм из тени. – Я вижу в тебе огромный потенциал. Я могу сделать из тебя величайшую танцовщицу, которую когда-либо знавал мир.

Из-за того, как он наблюдал за ней из темноты, как с его губ слетело обещание всего, чего она желала, Эмберлин могла дать только один ответ. И эти слова предопределили ее судьбу.

– Больше всего на свете, – прошептала она мужчине из тени.

Малкольм хищно ухмыльнулся:

– Это все, что я хотел услышать.

Она не знала, на что соглашается. Даже не представляла, что впускает в свою жизнь настоящего монстра.

Эмберлин смотрелась в зеркало в гримерной комнате, а в ушах ее звенели собственные предательские слова. Глаза опухли после бессонной ночи в постели: она боролась с обрывками воспоминаний, которые прогрызали путь в ее сердце.

Эсме больше нет.

Хэзер тоже.

Но Эмберлин все еще оставалась здесь.

– Десять минут до начала, – донесся из-за двери голос рабочего сцены, вырывая Эмберлин из транса, вызванного горестными размышлениями.

Она сидела за туалетным столиком в гримерной, уставленной зеркалами и залитой ярким светом, который только усиливал тревожные чувства. Другие Марионетки тем временем добавляли последние штрихи к своим элегантным нарядам, наносили на веки темные тени и подкрашивали губы. Между прекрасными танцовщицами не ощущалось никакого волнения. Не было ни громкого смеха, ни шуток, которыми они то и дело перебрасывались, как в обрывках воспоминаний Эмберлин о прошлой жизни. Сейчас раздавались лишь приглушенные голоса и тихие разговоры. В воздухе висело принятие того, что должно вот-вот случиться. Удушающая, тяжелая скорбь, когда они внезапно забывали не смотреть на пустой стул Хэзер, заглушала все остальное.

Эмберлин обмакнула палец в горшочек с измельченными лепестками роз, в последний раз нанесла пасту на губы и осмотрела себя в зеркале. Она нахмурилась, яростно дергая огненно-рыжие локоны, каскадом ниспадавшие до талии. Прическа все еще была не идеальна – слишком растрепанная.

– Позволь мне помочь. – Алейда внезапно возникла рядом и отпихнула руку Эмберлин. Лиф ее белоснежного платья блестел в свете гримерной, отчего теплый оттенок кожи казался почти сияющим. Запах духов с ароматом роз коснулся носа Эмберлин. – Нужно нежно проводить по ним пальцами, вот так. Я показываю тебе каждый вечер, – сказала она с легкой укоризненной улыбкой.

Эмберлин встретилась в зеркале с теплым взглядом Алейды и откинулась на спинку стула.

– Волосы меня не слушаются, – выдохнула она.

– Слушались бы, не сгребай ты их, как кучу листьев. Будь поласковее.

С уст Эмберлин невольно сорвался нервный смешок, а потом они снова погрузились в молчание. Она внимательно наблюдала, как Алейда разделяет ее локоны так, чтобы они мягкими волнами струились по спине.

– У нас все в порядке? – тихо поинтересовалась Эмберлин. Она не переставала думать об их вчерашнем разногласии. О резком отказе Алейды податься с ней в бега.

Алейда оторвала взгляд от прически и с удивлением уставилась на Эмберлин.

– Конечно, мы в порядке, глупышка. У нас всегда все хорошо. Иначе и быть не может.

Эмберлин кивнула, но так и не смогла заставить себя улыбнуться. Не тогда, когда ей казалось, что она останется здесь навечно. Не тогда, когда она застряла здесь, не в силах уйти, пока Алейда не согласится бежать вместе с ней. Теперь же Эмберлин сомневалась, что подруга вообще когда-нибудь согласится. Совсем скоро они вновь станут свидетелями того, как Малкольм губит очередную душу, выбранную им для роли Марионетки. Эмберлин не знала, сможет ли выдержать это. Она тяжело сглотнула и снова кивнула, показывая, что услышала ее.

Алейда наклонилась и обхватила Эмберлин за плечи, прижимая к себе так нежно, чтобы не задеть только что уложенные локоны. Затем протянула руку, взяла с туалетного столика опаловую диадему и аккуратно закрепила ее на макушке Эмберлин. Украшение переливалось всеми оттенками розового, голубого и зеленого в зависимости от того, как на него падал свет.

Эмберлин ненавидела эту диадему. Именно она выделяла ее среди других. Делала главной звездой шоу Малкольма. Благодаря ей Эмберлин всегда выглядела на сцене как королевская особа из далекой, далекой страны. Роль ее была настолько проникновенной, что она получила прозвище. Принцесса Нью-Коры.

– Вот так. Теперь ты готова, – мягко сказала Алейда, отступая на пару шагов, чтобы Эмберлин могла встать и получше рассмотреть себя в зеркале.

Белоснежное платье словно излучало свет и мерцало, обнимая ее соблазнительную фигуру. Книзу оно расходилось на множество тюлевых юбок – настолько пышных, что по ширине могли бы посоперничать с ее вытянутой вбок рукой. На шелковых пуантах с жесткими мысками и повязанными вокруг икр лентами не было ни пылинки. Эмберлин попробовала встать на них, растягивая мышцы до сладкой боли, и перенесла вес тела на носки.

В дверь снова постучали, и послышался голос рабочего сцены:

– Ну что, дамы, пора начинать!

Остальные Марионетки поднялись со своих мест, шурша юбками и оставляя после себя шлейф ванильной пудры. Руками привычно разгладили костюмы, хотя все они были не менее чем безупречны. Их обычные лица и невзрачная одежда, которую они носили каждый день, преобразились. В отличие от Эмберлин, их длинные локоны были уложены в надушенные короны, а кожа припудрена так, что казалось, будто проводишь кончиками пальцев по лепестку розы.

Эмберлин и Алейда замыкали шествие, следуя за сестрами по узким коридорам театра. Наряды других Марионеток, как и у Алейды, были менее сияющими и вычурными. Если Эмберлин выглядела как настоящая принцесса, то остальные были простыми аристократками, заискивающими дамами, отчаянно жаждущими внимания Эмберлин на сцене. Малкольм хотел, чтобы его главная Марионетка выделялась. Если не идеальной прической, то хотя бы ослепительным блеском платья.

Но остальные не осуждали Эмберлин за ее высокое положение. За то, что Малкольм был к ней так благосклонен.

Они ее жалели.

Когда Марионетки пришли за кулисы, суета прекратилась. Рабочие сцены, служившие здесь годами, до сих пор спотыкались на ходу и останавливались, чтобы насладиться их божественным обликом. Эмберлин смотрела прямо перед собой, зная, что все внимание приковано к ней. Она была уверена, что живущее в крови Марионеток проклятие делало их еще более привлекательными. Темная магия, струившаяся в их телах, заставляла других поддаться желанию обладать ими. Утонуть во всеобъемлющей зависти.

Когда Марионетки сгрудились в ожидании начала представления, Эмберлин отошла в сторону. Ей было невыносимо стоять рядом с сестрами. Не тогда, когда место Хэзер пустовало. Вместо этого Эмберлин отодвинула край занавеса, отделявшего сцену от зрителей, и вгляделась в темноту.

Там сновала масса разнообразных тел. Безликие люди, чьи черты лица скрывались в тенях и мерцающем свете, который то вспыхивал, то угасал. Оскаленные зубы, сияющие глаза, юбки и костюмы, смех, звучавший в темноте как крики из ночных кошмаров, – и все это вперемешку с запахом сотни духов и дорогих вин. Эмберлин отпустила занавес, и в животе у нее все перевернулось.

– Марионетки, – прозвучал тошнотворно сладкий и рокочущий голос, отвлекая внимание Эмберлин от дурных предчувствий, которые нарастали внутри. При этих словах у нее под кожей закопошилось проклятие, требующее повиноваться.

Малкольм вышел за кулисы сцены, и его глаза сверкнули, когда Марионетки выпрямили плечи и вытянулись в струнку прежде, чем он приказал им сделать это. На нем был черный, как сама ночь, костюм, белая рубашка и кроваво-красный камербанд¹. В руке он держал трость, а голову его венчал цилиндр, сдвинутый набекрень. Усы торчали в стороны двумя идеальными прямыми линиями.

Он приветствовал работников театра, пожимая им руки и одаривая ослепительной улыбкой; нежно касался плеч тех, рядом с кем останавливался, чтобы перекинуться парой слов. Он кивал тем, кто смотрел на него с самыми обольстительными улыбками на лицах и оживленно перешептывался друг с другом, пока он продолжал свой путь.

– Ах! – Малкольм задержал мужчину, который торопливо проходил мимо с зажатым в руке мешком песка. – Не забудьте подготовить сцену к прослушиванию в промежутке между утренним и вечерним шоу в субботу. Мы ведь хотим произвести хорошее впечатление на претенденток, не так ли?

Мужчина кивнул и поспешил дальше. Малкольм похлопал его по плечу и преодолел оставшееся расстояние до Марионеток. Пробежался взглядом по их телам, выискивая любые недостатки и несовершенства, и, не найдя таковых, пробормотал слова одобрения. Потом остановился перед Эмберлин и посмотрел ей в глаза, отчего сердце ее бешено заколотилось, а кожу закололо от отвращения.

– Как дела у моей принцессы? – спросил он и протянул руку, чтобы коснуться ее волос. Эмберлин не дрогнула, хотя каждая мышца в ее теле напряглась. Она выдержала его взгляд и уклончиво кивнула.

– В представление внесены некоторые изменения. – Малкольм развернулся на каблуках и шагнул вперед. – Как жаль, что одна из наших Марионеток уволилась и так неожиданно покинула нас.

Он лгал не моргнув и глазом. Ничто в выражении его лица, в его тоне, в том, как он двигался, не выдавало тайну, которую он хранил. Которую обязаны были хранить все Марионетки. Губы девушек поджались, челюсти напряглись, но никто из них даже не попытался возразить – просто не смогли. Эмберлин посмотрела на работников театра, которые остановились послушать Малкольма и пробежались взглядами по фигурам Марионеток, мысленно подсчитывая их и недосчитываясь одной.

– Следите за Эмберлин, – продолжил Малкольм, – и рассредоточьтесь на сцене, чтобы не было пустых мест. На представление это не повлияет.

Эмберлин прыснула.

Малкольм окинул их последним взглядом.

– Всем удачи.

Он повернулся к Эмберлин и склонился к ней. Когда его горячее дыхание коснулось ее уха, она напряглась всем телом, а ее живот скрутило от тревоги.

– Не переживай, Эмберлин. Я уверен, публика едва ли заметит отсутствие Хэзер.

В ее груди вспыхнула ярость из-за такого бессердечия. Не сумев погасить ее, не сумев обуздать этот яростный огонь, Эмберлин тоже пригнулась к нему.

– Иди и повесься, – сладко пропела она. Как только слова сорвались с губ, она почувствовала, как сводит желудок. Затаив дыхание, Эмберлин следила за выражением его лица, задаваясь вопросом, не зашла ли в этот раз слишком далеко.

Малкольм отстранился, и его грудь затряслась от хохота, который эхом разнесся по всему закулисью. Эмберлин помрачнела, а ее руки дернулись, словно она хотела схватить его за горло. Облегчение накрыло ее, только когда он отвернулся и поднялся в свою ложу высоко над сценой, прямо на виду у зрителей, чтобы занять место Кукловода.

Его смех преследовал Эмберлин, даже когда Алейда приблизилась к ней и в последний раз ободряюще сжала руку – такова была их традиция во время шоу. Потом Эмберлин в одиночку зашагала вперед, чтобы занять главное место на сцене. Она дрожала от прилива адреналина, ожидая, когда поднимется занавес.

Ожидая, когда дремлющее внутри проклятие вырвется на волю и возьмет над ней верх.

* * *

Занавес поднялся под громкие звуки аплодисментов и свиста. Эмберлин стояла в центре сцены, склонившись в привычную дугу и приготовившись выгнуться назад словно струна. Ее лицо было обращено к полу. Аплодисменты стихли, и воцарилась тишина, полная ожидания и предвкушения. Зрители разом притихли, удивленно взирая на девушку перед ними, – даже те, кто уже тысячу раз приходил посмотреть на танец Марионеток.

Позади Эмберлин висел замысловатый фон – безмятежный водный источник в окружении снежных холмов. На ветвях поблескивали сосульки, а на листьях таял снег. Все детали были проработаны столь искусно, что можно было различить каждую грань снежинки. Заходящее солнце окрашивало горизонт в насыщенный алый, идеально совпадающий с цветом волос Эмберлин.

Из воздуха появились нити – бледные и тонкие, как паутина. Они крепко обвились вокруг запястий Эмберлин, вокруг каждого пальца, лодыжек, вокруг всех ее конечностей, превращая в куклу. Живую марионетку.

Малкольм легко скрывал их, если ему нужно было манипулировать своими Марионетками при дневном свете: он делал нити проклятия такими тонкими, что никто попросту их не замечал. Но когда наступало время выступления, он позволял им светиться. Говорил, что они – важная часть представления. Что зрители не поймут названия труппы, если он не будет управлять ими.

Чудесные Марионетки Малкольма Мэнроу.

Наверху, в ложе из теней и мрака, стоял человек в красном камербанде и надвинутом на глаза цилиндре. Кукловод протянул руку, судорожно перебирая пальцами, чтобы управлять нитями. Казалось, он один дирижировал каждым движением, каждым мгновением. Как только смычок инструмента ласково коснулся струн и заиграла музыка, которая вскоре стала тяжелой, как объятия обрушивающегося на берег цунами, начался танец.

Потянутая за ниточки, Марионетка поднялась.

Малкольм воззвал к проклятию, и Эмберлин почувствовала, как оно отозвалось внутри нее. Проникло в каждую клеточку, огненным потоком прожигая ее изнутри. Это была знакомая боль. И Эмберлин позволила себе погрузиться в нее. Не пыталась даже бороться.

Да и не было в этом никакого смысла.

Ее конечности вытягивались по воле Малкольма. Она танцевала в такт нарастающим и мощным аккордам. Проклятие направляло каждое ее движение. Заставляло подпрыгнуть в воздух и содрогнуться от сладкой боли в икрах при приземлении.

Толпа аплодировала и с благоговением наблюдала, как девушка исполняет пируэт за пируэтом, словно она была удивительным созданием из потустороннего мира. Ее поднятые руки напоминали расправленные крылья лебедя, готовящегося к полету. И выглядела она так, словно в самом деле могла бы улететь.

На сцене появилось еще больше Марионеток, двигающихся в идеальной гармонии, словно единый организм. Они направились к Эмберлин и закружили вокруг нее. Каждый прыжок, каждый поворот, каждый пируэт был изящен. Безупречен. Кукловод водил руками над ними и перебирал пальцами нити, удерживая их ритм.

Проклятие обжигало, но Эмберлин запечатала боль глубоко внутри. Она лишь смотрела, как собственное тело двигается без ее на то разрешения. Позволила себе оцепенеть, чтобы уменьшить стыд, возникший из-за полной потери контроля.

Когда музыка достигла крещендо, сопровождаемая грохотом кимвалы², похожим на раскаты грома, зрители привстали со своих кресел.

Они никак не могли понять, как именно появляется тень, – знали лишь то, что она всегда появлялась. Эмберлин часто слышала шепотки, разносившиеся на многочисленных танцевальных вечерах, которые устраивали для ублажения богачей Нью-Коры. Они все удивленно вопрошали, как загадочному Малкольму Мэнроу удалось создать такую невероятную игру света. Как его главная Марионетка могла столь искусно танцевать с чем-то, чего на самом деле не существовало. «Там должны быть настоящие нити, – бормотала знать, прикрывая рты ладонями и притворяясь, что вовсе не пытается выведать коммерческие тайны. – Скорее всего, на ней надето какое-то снаряжение, раз она так танцует с тенью».

Под звуки одобрительных возгласов словно из ничего возникла дымка в форме юноши. Он заключил Эмберлин в объятия чистейшей тьмы, и они закружились в танце, как делали это каждый вечер и утро на сцене. Тень распадалась и рождалась вновь, не теряя своей формы. Не пропуская ни единого шага.

Это был юноша. Призрак. Тень. Тот, кто пришел подарить танец Марионетке с волосами, похожими на огонь. Всякий раз, когда она прикасалась к нему, его тело казалось бесконечно хрупким – точно как пылинки, которые можно сдуть одним лишь выдохом, способным затушить свечу, – но при этом почему-то оставалось твердым. Эмберлин отчетливо чувствовала, как тень прижимается к ее спине и обнимает горячими руками, словно живой человек. Это было похоже на объятия любовника, хотя она не представляла, кто или что удерживает ее в воздухе. Они раскачивались и вращались, вытягивали руки и сплетали пальцы; их тела то сливались, то расходились вновь. Они танцевали так, словно были единственными созданиями в мире, пусть даже остальные Марионетки кружились вокруг них, исполняя заученные па.

Эмберлин наслаждалась их короткой связью, этим бессловесным родством. Во время каждого танца она жаждала и его появления, и его прикосновений, ведь именно они возвращали ее в тело, связь с которым она постепенно теряла с тех пор, как внутри нее поселилось проклятие. Его присутствие напоминало Эмберлин, что хоть она и чувствовала себя чужой в собственном теле, но все еще была собой.

Она все еще была Эмберлин.

Музыка разлилась по театральному залу и между сиденьями. В воздухе повисло тяжелое безмолвие. Кукловод дирижировал своими Марионетками: руки поднимались, нити сплетались, встречались, но никогда не путались, не обрывались.

Марионетка и ее теневой партнер продолжали свой танец.

Глава IV. Прекрасная обреченная

Дни тянулись своим чередом, и смерть Хэзер все больше походила на страшный сон, мимолетную мысль, забытую в момент пробуждения. Малкольм вел себя так, словно Хэзер никогда не существовало. То же самое происходило и после гибели Эсме: та же тишина, сопровождавшая внезапное завершение жизни; ее имя, которое Марионетки шептали как молитву глубокой ночью, пока отчаянно пытались сохранить память о ней. Они с ужасом думали о том дне, когда Малкольм выберет на ее место новую танцовщицу.

И этот день наступил гораздо быстрее, чем Эмберлин могла вынести.

В зале горел приглушенный свет. Кресла были пусты и безмолвны – ни малейшего намека на что-то живое. Но так продолжалось до тех пор, пока четыре Марионетки не проскользнули через большие двойные двери, двигаясь столь же бесшумно, как уличные кошки в полночь, и не спрятались на самом последнем ряду. Эмберлин, Алейда, Розалин и Мириам плюхнулись на обитые бархатом кресла так резко, что едва не перевернулись. Они хорошо видели сцену, но те, кто находился на ней, не смогли бы разглядеть их в темноте театра.

Там, под жарким светом софитов, уже ждала группа девушек, которых Эмберлин не узнавала. Они стояли, сбившись в кружок и тихо перешептываясь друг с другом.

– Кто-нибудь знает, где Малкольм? – прошептала Розалин, и в ее сторону устремилось несколько суровых взглядов. Алейда прижала пальцы к губам и подняла брови. Розалин закатила глаза. – Как будто он может меня услышать.

– Мы не должны попасться, – прошипела Эмберлин. – Он изобьет всех нас, если поймет, что мы прокрались посмотреть прослушивание.

– Я даже не понимаю, зачем мы здесь, – несчастно прошептала Мириам, осматривая зал таким взглядом, словно Малкольм мог свалиться с потолка прямо перед ними.

Повернувшись так, чтобы оставаться вне поля зрения, Алейда протянула руку и положила ее на предплечье Мириам.

– Мы должны выяснить, кто станет следующей Марионеткой. Чтобы знать, чего ожидать. Ты не обязана оставаться, если не хочешь, Мириам. Никто не станет возражать. Мы все расскажем тебе позже.

– Но почему мы рискуем своими шеями, только чтобы мельком посмотреть на них? – Голос Мириам дрогнул. Она обернулась на массивные двери, через которые они только что вошли, но не сдвинулась с места. Лишь поднесла руку ко рту и начала грызть ногти.

Эмберлин пожала плечами.

– Нездоровое любопытство, я полагаю, – пробормотала она. – И потому что нам больше нечем заняться, верно?

Когда Марионетки не выступали, они просто томились в ожидании. Каждая секунда тянулась бесконечно, впиваясь в спину, как когти, а скука была настолько невыносимой, что Эмберлин не раз подумывала удариться головой о стол, лишь бы найти какое-нибудь занятие. Конечно, Малкольм снабжал их книгами, но выбор все равно был ограничен. В их руки попадало только то, что он считал уместным, а Эмберлин всегда отказывалась соперничать с сестрами из-за новых романов, которые приносил Малкольм. Часы, проведенные в комнате отдыха за карточными и настольными играми или за вязанием, сводили с ума и казались утомительными. В последние месяцы Эмберлин немного отвлеклась от повседневных забот и сосредоточила внимание на картах, которые обнаружила в глубине книжного шкафа, о чем Малкольм еще не знал. Она часами представляла изображенные на них далекие места. Мысленно прокладывала маршрут из Нью-Коры на тот случай, если у нее хватит смелости сбежать.

Марионетки замолчали, когда знакомый голос прогремел по залу, прерывая размышления Эмберлин:

– Добро пожаловать, дамы!

Эмберлин изо всех сил вцепилась пальцами в подлокотники кресла, когда Малкольм встал в первом ряду зрительного зала. Он приветственно раскинул руки, и собравшиеся на сцене девушки обратили на него свое внимание, склонив головы и прищурив глаза. Их лица озарили широкие улыбки. Эмберлин подалась вперед, чтобы расслышать голос Малкольма, который вдруг стал тихим и неразборчивым. Она могла только догадываться, о чем он сейчас говорит, поскольку некоторые девушки кивали или смеялись. Она бросила взгляд на Алейду, но та лишь покачала головой, показывая, что тоже ничего не слышит.

– Я же говорила, что он не сможет нас услышать, – резко прошипела Розалин.

Эмберлин ничего не ответила. Она больше не пыталась прислушиваться к словам Малкольма и вместо этого начала рассматривать девушек. Внутри у нее все сжалось от горячего гнетущего чувства, с которым она была хорошо знакома, – чувства жалости. Она достаточно часто ощущала его на себе, не говоря уже о сестрах. То же чувство душило ее каждый раз, когда к их проклятой труппе присоединялась новая Марионетка.

Но не только жалость Эмберлин испытывала к девушкам, одетым в танцевальные костюмы, стоявшим в идеальных и изящных позах, только чтобы продемонстрировать силу своих тел незнакомому мужчине. Она ощущала и беспомощность. Извиваясь, словно бабочки на огне, они даже не представляли, во что ввязываются, а Эмберлин ничего не могла сделать, чтобы их предупредить. Они думали, что идут на прослушивание в одну из самых известных балетных трупп Нью-Коры, чтобы обрести славу и известность, о которой всегда грезили. Но вместо этого они проходили прослушивание, чтобы разрушить свою жизнь.

Они были не более чем девчонками, отдающими танцу всю свою душу. Эмберлин знала это. Знали и все остальные Марионетки. Но они могли только наблюдать.

По внешнему виду трудно было предположить, кому из претенденток Малкольм отдаст предпочтение. Одна из будущих Марионеток была такой же яркой блондинкой, как Розалин. Волосы другой отливали медью, хотя Эмберлин знала, что Малкольм признавал в коллективе только одну Марионетку с огненными прядями. И это, вероятно, убережет рыжеволосую девушку от нелегкой участи. При этой мысли Эмберлин почувствовала легкое облегчение, но быстро подавила его и продолжила изучать улыбчивые лица. Она задержала взгляд на фигуре в самом конце ряда.

На девушке со смуглой кожей, с аккуратными косичками, которые она носила как корону, и острыми чертами лица. Она пристально смотрела на Малкольма, и в ее огромных глазах читалась непоколебимая уверенность. Как будто она нацелилась на жертву и готова сделать все, чтобы он встретился с ней взглядом и больше никогда его не отводил.

Эмберлин узнала этот голод. Когда-то она ощущала то же самое.

У нее перехватило дыхание, а в груди начало нарастать ужасное чувство, похожее на пустоту. Она опустила голову и зажмурилась. Эмберлин знала. Знала, кого выберет Малкольм. Видела лицо прекрасной обреченной. От одной только мысли она оцепенела.

Внезапно кто-то схватил ее за руку. Эмберлин вздрогнула и резко открыла глаза, посмотрев на Алейду перед собой. В ее теплых глазах отражалось беспокойство, а губы дрожали, пока она наблюдала за обрядом жертвоприношения, который происходил сейчас на сцене далеко впереди.

Эмберлин уставилась на нее в ответ. В голове внезапно пронеслись последствия проклятия, которые она не раз наблюдала воочию. Девушки, которым она помогла стать Марионетками, корчились в ее объятиях. Подобные мысли промелькнули и в голове у Алейды. Воспоминания сменялись словно снимки в кинокамере: вот рот, искаженный в беззвучном крике; напряженное и скрюченное тело, когда тьма разрывала вены и вспарывала артерии; залитые слезами щеки Эсме, бьющейся в конвульсиях.

– Ты в порядке? – шепотом спросила Алейда.

Эмберлин тряхнула головой, как будто это могло прогнать воспоминания из ее головы.

– Да, я… Я в порядке.

Алейда опустила подбородок и бросила на Эмберлин многозначительный взгляд, говоривший, что она не верит ни единому ее слову. Она крепко сжала руку Эмберлин.

Что-то тихо пробормотав, Малкольм указал на одну из будущих Марионеток, а затем сел в кресло на первом ряду зрительного зала. Рыжеволосая девушка шагнула вперед и в последний раз размяла икроножные мышцы. Остальные расступились – освободили сцену для танцовщицы, которая собиралась показать свой талант.

Музыка еще не заиграла, а она уже начала танец. Напряженная тишина нарушалась лишь прерывистым дыханием сестер Эмберлин и топотом ног на сцене. Она прыгала и кружилась, выкладываясь по полной, танцуя под собственную мелодию, играющую в голове.

Но, как и подозревала Эмберлин, заинтересовать Малкольма ей не удалось. Он окликнул ее и махнул рукой в знак отказа. Девушка тут же остановилась и покачнулась, неловко приземлившись после прыжка. У нее на лице отразилось разочарование. Сгорбившись, она побрела за кулисы, а на ее место вышла следующая претендентка.

Девушка с тем голодным взглядом. Она устремила его прямо на Малкольма, как только плавно выскользнула на сцену, едва ли замечая отчаяние той, кого заменила. У нее на губах играла улыбка, как будто ее уже выбрали.

Эмберлин не сводила глаз с танцовщицы, пока та наклонялась, принимая исходное положение. Желание отвернуться казалось непреодолимым, но потребность продолжать наблюдать грызла душу еще сильнее.

Девушка крутилась и вращалась, прыгала и приземлялась, а ее грациозное тело спортсменки не колебалось ни секунды. Каждый пируэт у нее получался безупречным, она доминировала в каждом па-де ша³, а фуэте⁴ исполняла так, словно это было не сложнее дыхания.

Эмберлин перевела взгляд на Малкольма.

Он напряженно подался вперед. Хищным взглядом следил за каждым движением танцовщицы.

Не успела Эмберлин осознать свои чувства по отношению к этой ситуации, как тошнота подступила к горлу. Она сделала глубокий, судорожный вдох и сильнее вжалась в спинку кресла, надеясь, что это странное ощущение исчезнет. Но оно все никак не отпускало. Спустя мгновение Эмберлин бросила извиняющийся взгляд на Алейду, высвободила ладонь, которую та крепко сжимала, и соскользнула со своего места. Едва ли не ползком поднявшись по лестнице, покинула зрительный зал прежде, чем одна из сестер выразила обеспокоенность.

Внутри нее все бурлило и клокотало, и Эмберлин с трудом держалась на ногах. Пошатываясь, словно пьяная, она брела по театру, который днем был закрыт для посетителей. Она толкнула дверь, отмеченную табличкой «Посторонним вход воспрещен», сбежала вниз по лестнице, стараясь замедлить дыхание, и помчалась по коридорам в самое чрево театра.

Она слышала невнятное бормотание других сестер в общей комнате – тех, кому не хватило смелости или глупости пойти посмотреть на прослушивание, происходящее прямо у них над головами. Однако Эмберлин свернула в другой коридор и шла по нему до тех пор, пока не добралась до черного хода, ведущего в переулок.

Тот же, по которому несколько дней назад они тащили безжизненное тело Хэзер.

При этой мысли Эмберлин затошнило, хотя в желудке было пусто. Она задрожала и ухватилась за дверной косяк. Когда организм немного успокоился, она глубоко втянула свежий воздух. Температура стремительно падала, становясь все более пронизывающей, поскольку лето окончательно покинуло Нью-Кору и осень вступила в свои права. В переулке стоял неприятный запах, но тошнота, к счастью, больше не возвращалась.

Эмберлин тряхнула головой. Она подумала о девушке на сцене, которая так и тянулась к невидимым нитям Малкольма.

Эмберлин придется стать свидетельницей ее краха так же, как и остальных сестер. Как было и в случае с Алейдой – первой девушкой, охваченной проклятием, после ее собственной мучительной боли. Воспоминание об этом почти сломило ее. Милая, добросердечная Алейда не заслуживала пройти через такое. Никто из них не заслуживал. Обхватив себя руками, Эмберлин высунула голову наружу и посмотрела в сторону переулка и Театрального квартала за ним.

Неужели она и вправду будет ждать, когда Алейда согласится? Когда наберется храбрости и рискнет отправиться в неизвестность и подвергнуть пыткам Малкольма остальных в случае неудачи? Как ей продолжать быть соучастницей убийства сестер, если вместо этого она могла бы вырваться из лап Кукловода и найти помощь? Однако… был ли у нее другой выбор, кроме как ждать свою лучшую подругу и пытаться убедить ее бежать?

Ей и не вспомнить, сколько ночей Алейда обнимала ее, гладила по волосам и шептала слова утешения, усмиряя бешено колотящееся сердце. Слишком часто рукопожатие Алейды перед выступлением было единственным, что заставляло Эмберлин двигаться, а ее ободряющие улыбки придавали сил. И Эмберлин отвечала тем же, когда наступала очередь Алейды чувствовать слабость. Эмберлин видела, как ее подруга дарила другим Марионеткам все лучшее, что было в ее горячем сердце. Если бы не бесконечная доброты Алейды, остальные бы не справились, не выдержали – ни телом, ни душой. Эмберлин была в этом уверена.

Бросить Алейду сейчас, после того как они столько времени поддерживали и помогали друг другу выжить, было бы равносильно жесточайшему предательству.

Но как она могла остаться здесь?

Эмберлин увидела, как мимо переулка промчался автомобиль, как по улочке, держась за руки, прошла группа женщин. Они заливисто смеялись, запрокинув головы к небу.

Она могла бы просто уйти. Неважно, захочет ли проклятие ослабить свою хватку, как бы далеко она ни ушла, или Малкольм будет преследовать ее по всему свету, она все равно могла попытаться.

Эмберлин опустила взгляд на запястье, где снова красовался браслет, потому что она не танцевала. Она провела пальцами по выгравированному имени, как часто делала, чтобы успокоиться. Флориса.

Кто такая Флориса? Ее сестра? Мать? Кем бы ни была, она наверняка любила ее, и Эмберлин хотела бы полюбить ее в ответ, если бы только вспомнила. Она могла бы узнать, кто такая Флориса и что значила для нее. Заново открыть то, что когда-то потеряла. Ах, если бы ей только удалось сделать первый шаг!

Прежде чем желание уйти схлынуло, Эмберлин быстро переступила через порог – некую границу, отделявшую Театр Мэнроу от внешнего мира. Она сжала браслет в ладони, пока не почувствовала, как его грани обжигают кожу. И все же она остановилась. Не пошла дальше.

Нет. Алейда.

Эмберлин должна дождаться, когда Алейда будет готова. Как она могла встретиться с миром в одиночку? Без своей лучшей подруги? Как она могла бросить Алейду, когда та так горячо любила ее? Эмберлин больше не боялась затаившегося в мыслях «что, если?», как другие. Не боялась и пугающей неизвестности того, что может случиться, если она попытается уйти. Не боялась и злобы, которая непременно промелькнет на лице Малкольма, когда тот начнет наказывать своих кукол, снова, и снова, и снова. Она готова была к тому, что любое неповиновение уничтожит ее, готова была вынести невообразимые пытки, если потребуется.

Но она не могла просто оставить Алейду. Ее лучшую подругу. Ее настоящую сестру во всем, за исключением крови.

Эмберлин поморщилась. Сделала шаг назад, села на пол, прижав колени к груди и положив на них щеки, а потом закрыла глаза. Холодный ветерок из недоступного внешнего мира зазывал ее идти вперед.

Но она отказывалась отвечать на его зов.

Глава V. Письмо из Парлиции

В те дни, когда Малкольм пребывал в хорошем настроении, вызванном идеальным количеством выпитого вина, Марионетки осмеливались выведать у него что-нибудь о тени, которая танцевала с Эмберлин и так отчаянно обнимала ее. Была ли фигура из дыма и пыли частью проклятия? Или это существо из другого мира? Зрители считали, что призрак был не более чем удачной игрой света, тщательно охраняемым секретом труппы, но Марионетки знали, что они ошибаются.

Малкольм лишь смеялся и отмахивался от этих расспросов, как и от многих других. Иногда он все же давал ответы, но те порождали лишь еще больше вопросов. Никто не знал, как была создана тень и как она держала Эмберлин в объятиях. Малкольм отказывался выдавать свои тайны, сколько бы она сама или другие ни просили.

Это была козырная карта, которую он старательно оберегал от других. Еще одна сенсационная тайна, которая заставляла людей снова и снова возвращаться к «Чудесным Марионеткам Малкольма Мэнроу». Секрет, из-за которого в его казну так и сыпались монеты. Какую бы историю они ни исполняли на сцене, тень всегда была где-то рядом. Приходила, чтобы заключить Эмберлин в тепло своих теневых объятий.

Эмберлин ополоснула лицо в тазу с теплой водой, радуясь, что наконец-то избавилась от пудры и пасты, которые утяжеляли кожу, после очередной ночи танцев под жаркими софитами и тысячей взглядов, прикованных к ее беспомощному телу. Но, как и во время других выступлений, она почувствовала спокойствие – даже облегчение, – когда призрачный юноша протянул ей руку. На краткий миг ей показалось, что он может встать между ней и бесконечной, кричащей толпой.

Она посмотрела на свое отражение в воде. Налитые кровью глаза, темные круги под ними. Ее преследовали мысли о жизни, которую она должна была прожить. О танцевальной карьере, которую должна была любить, а не ненавидеть. Эмберлин провела пальцами по воде, чтобы разрушить искаженное изображение, и ее мысли разлетелись подобно ряби.

Со временем Эмберлин привыкла к тени. Раньше теневой юноша танцевал с Эсме, когда та еще была звездой Малкольма. Но после ее смерти Эмберлин, как самой старшей Марионетке, пришлось принять эту ношу, слишком большую и тяжелую. Вот тень и стал принадлежать ей. Эмберлин танцевала с ним так долго, так много бесконечных ночей, что он превратился в старого друга. Утешение на сцене страха. Он приходил, чтобы обнять ее и оградить от ужасов потери контроля. Каждый раз, когда ее заставляли танцевать – потому что тело ее было не более чем сосудом для проклятия, – Эмберлин пыталась укрыться в глубине сознания, но его темный, желанный силуэт, казалось, всегда возвращал ее к самой себе.

Оживлял частичку ее умирающей души.

Эмберлин никак не могла объяснить это другим Марионеткам, даже Алейде, – знала, что они скажут. Тень была лишь иллюзией. Еще одним трюком Малкольма, в котором не больше характера, чем в ее собственной тени, созданной мерцающими свечами. Каждое его движение подчинялось воле Малкольма, каждая видимость заботы и тепла были лишь обычной игрой.

Но когда странная, податливая и в то же время твердая рука тени прикасалась к ее коже так, словно он понимал ее боль, словно чувствовал то же самое, Эмберлин казалось, что он был больше чем просто наваждением.

В каком-то смысле Эмберлин не хотела знать ответ. Как бы сильно ей ни хотелось узнать, с кем выступает каждый вечер, она понимала: ее воображение рисовало картинку гораздо приятнее, чем то, что, скорее всего, являлось правдой. Пока Малкольм лично не признает, что теневой юноша – всего лишь уловка, для Эмберлин он мог быть чем-то большим. Хранителем души, призванным выманить ее из оков собственного разума, в то время как тело подчинялось чужой прихоти. Тенью кого-то живого, кто неведомым образом чувствовал их связь.

Она знала, что ни один настоящий парень никогда не прикоснется к ней так, как это делал тень, что Малкольм никогда этого не допустит. И поэтому их партнерство казалось еще более божественным.

Эмберлин вздохнула и опустила руку в воду, заставляя свое отражение, смотревшее на нее из глубины, раствориться. Она не могла так думать. Не могла думать о такой ерунде. Ей никогда до конца не понять, откуда взялась ее уверенность в том, что тень – не просто тень.

Эмберлин насухо вытерла лицо, встала со стула и направилась в общую комнату, чтобы свернуться калачиком у зажженного камина и остаток вечера слушать тихую болтовню других Марионеток.

Она уловила висящее в воздухе напряжение еще до того, как вошла в комнату. До того, как услышала пьяный голос Малкольма, который напевал что-то неразборчивое. Ноты разлетались и сбивались в невнятную какофонию звуков. Эмберлин остановилась в коридоре и, склонив голову набок, прислушалась.

По вечерам Малкольм часто оставлял их одних, поэтому то, что он сейчас находился в их общей комнате, не предвещало ничего хорошего. Пьяный Малкольм был более опасен, чем трезвый. Его сила становилась непредсказуемой, даже неистовой, и он мог поставить на колени любую из них – да так, что трещали коленные чашечки, – просто за то, что они смотрели на него дольше, чем ему нравилось.

Должна ли она развернуться и пойти обратно к себе? Стоит ли попытаться избежать встречи или же лучше встать прямо перед ним, невидимая у всех на виду, в окружении остальных сестер?

Но Марионетки уже находились внутри, и Алейда, скорее всего, была среди них. У Эмберлин не было иного выбора, кроме как всегда вставать между Алейдой и опасностью. Поэтому, сделав глубокий вдох, она толкнула дверь, и в тот же миг на нее обрушился шум, словно она резко вынырнула из воды.

Марионетки застыли на месте, натянутые как струны, а их широко раскрытые глаза были прикованы к Малкольму. Он носился туда-сюда перед очагом в помятом костюме, который еще не успел сменить. Эмберлин с минуту наблюдала за этим странным представлением, чувствуя, как каждый мускул в теле напрягается.

По крайней мере, Малкольм выглядел счастливым. Он больше нравился ей именно таким. Когда алкоголь заставлял его танцевать, а не скалить зубы. Когда алкоголь развязывал ему язык и он беззаботно рассказывал им редкие подробности о своей жизни до того, как стал их Кукловодом. Эмберлин бережно хранила все эти крохи информации в сознании, надеясь, что однажды он выдаст что-нибудь, что она сможет использовать против него. Она знала, что Малкольм был родом из бедной семьи и что отец постоянно избивал его до потери сознания. Знала и о том, как он осознал свою исключительность, несмотря на место рождения, а потом сбежал из дома в поисках истинной судьбы. Знала и многие другие факты из его биографии, достойные воспоминаний, но ничего, что наделило бы ее властью над ним. И все же она внимательно слушала его и запоминала.

Эмберлин прокралась внутрь и подошла к Алейде.

Малкольм сжимал в руке бутылку и опрокидывал ее содержимое в рот с резким смешком, так что изредка выплескивалось вино.

– Что происходит? – спросила Эмберлин, когда Малкольм особенно резко крутанулся на каблуках и споткнулся о подставку для ног. Полы его одежд взметнулись, и он неуклюже свалился на пол. Из его рук вылетел конверт со сломанной печатью и приземлился в опасной близости от огня, пылающего в камине.

– Я не уверена, – пробормотала в ответ Алейда. – Он все продолжает повторять «Парлиция» и напевать… – Она замолчала, зачарованно глядя на Малкольма, который извивался на полу подобно упавшей на панцирь черепахе, а потом покачала головой.

Эмберлин склонила голову набок.

Она слышала о Парлиции – видела ее на своих картах. Эту непостижимо древнюю столицу далекой от Нью-Коры страны, чьи улицы на протяжении веков ширились и разрастались, словно корни дерева, превращаясь в нечто незыблемое. Этот город мог выдержать все, просто потому что никогда не перестанет существовать – его корни уходят слишком глубоко в землю, чтобы их можно было вырезать. По сравнению со старейшим городом за Ауруским океаном, Нью-Кора казалась совсем юной.

Именно из Парлиции, как однажды выяснилось, была родом Эсме, и эти крупицы информации Эмберлин никогда бы не смогла забыть. Малкольм вырвал ее из родного дома и привез в Нью-Кору, чтобы основать театр Марионеток. К сожалению, Эсме никогда не рассказывала о своей жизни в том городе.

– Он еще не заметил тебя, Эмбер, – продолжила Алейда. – Убирайся отсюда, пока он не поднялся.

Она осторожно подтолкнула Эмберлин к двери, желая уберечь от неприятностей, и осознание этого на мгновение согрело душу. Но Эмберлин не послушалась. Вместо этого прищурила глаза и уставилась на письмо рядом с Малкольмом, который пытался встать, все еще не прерывая своей странной песни. Красная сургучная печать с неразличимым штампом была сломана. Что бы ни содержалось в том письме, именно оно заставило Малкольма изображать некое подобие танца. Эмберлин была уверена в этом. И хотела узнать, что же там было написано.

Она глубоко вздохнула и шагнула вперед, игнорируя протесты Алейды.

– Позволь мне помочь, – сказала Эмберлин, протягивая руку Малкольму. Он вскинул голову, чтобы посмотреть на нее, и его губы искривились в улыбке, которую, как она полагала, другие люди сочли бы обворожительной.

Он схватил ее за руку и потянул с такой силой, что Эмберлин чуть не завалилась прямо на него. Она зашипела от боли, и Джиа с Анушкой тут же бросились к Малкольму, стараясь приподнять его за локти с обеих сторон, чтобы снять с Эмберлин часть нагрузки. Они втроем усадили его в кресло у камина, и он с покрасневшими от возбуждения щеками потонул в мягких подушках. Эмберлин осторожно подняла конверт; рука болезненно пульсировала в том месте, где он схватил ее. Она встала перед Малкольмом и помахала письмом перед его лицом.

– Можно?

Малкольм перевел взгляд с нее на письмо и разразился лающим смехом.

– Принесешь мне еще вина и можешь делать что угодно, принцесса!

Услышав свое прозвище, произнесенное гнусавым голосом, Эмберлин напряглась, а потом посмотрела на Иду, которая уже достала из буфета полупустую бутылку вина и протянула Малкольму. Тот выхватил ее и залил горячительную жидкость себе в глотку. За мгновение прикончив бутылку, он с улыбкой кивнул Эмберлин, словно показывал, что теперь она может раскрыть конверт. Остальные Марионетки прильнули друг к другу, отчаянно желая услышать, что же заставило Малкольма танцевать в их комнате для отдыха.

Быстро взглянув на Алейду, Эмберлин достала письмо из конверта и начала читать вслух:

Дорогой месье Малкольм Мэнроу и его чудесные Марионетки,
Слухи о вашем восхитительном шоу дошли даже до нас, в Le Thea tre de Feu, также известном как Театр Пламени Парлиции. Мы не слышали ничего, кроме лестных отзывов.
Хотим пригласить вас выступить в нашем прекрасном театре. Мы будем рады, если вы, месье Мэнроу, вернетесь туда, где началась ваша невероятная карьера. Пожалуйста, окажите нам невероятную честь и привезите вашу талантливую танцевальную труппу, чтобы поучаствовать в Рождественском сезоне.
С нетерпением жду вашего ответа, чтобы мы могли приступить к подготовке.
Искренне ваша,
мадемуазель Фурнье
Театр Пламени

Эмберлин прочла обратный адрес, а затем повернулась и посмотрела на Марионеток. У них чуть не отвисли челюсти.

– Парлиция, – прошептала она.

Никто ничего не сказал. Все устремили взоры на вдрызг пьяного Малкольма. Он шумно отхлебнул вина, вытер рот рукавом и улыбнулся в ответ.

– Мой любимый город! Театр, в котором зарождалась моя карьера, молит меня о возвращении и просит дать шоу!

Эмберлин переглянулась с Алейдой и увидела в ее глазах ту же странную смесь любопытства и ужаса, что испытывала сама. Каково это – побывать в другом городе? Станет ли он очередной тюрьмой, еще одной сценой, на которой они будут выставлять себя напоказ, или же возможностью для чего-то большего? Для перемен? Может быть… новый шанс на спасение?

– Думаю, мне стоит сообщить новой Марионетке, что скоро нам потребуется ее талант, а? – Малкольм снова рассмеялся, а Эмберлин лишь сильнее напряглась, подумав о следующей несчастной девушке, которую он собирался заманить в свои сети. Ее интерес к новому городу мгновенно улетучился.

В общей комнате воцарилось напряженное молчание. Осознав, что никто больше не радуется вместе с ним, он прорычал Мириам:

– О, улыбнись давай. От тебя не убудет. Улыбка делает тебя только краше. – Он взмахнул рукой, и щеки Мириам дернулись, губы изогнулись в гротескной ослепительной улыбке, хотя в глазах по-прежнему томилась печаль всего мира. – Да бросьте вы хмуриться! Улыбайтесь! Мы едем в Парлицию!

Малкольм встал с кресла и вскинул руки к потолку. Эмберлин зажмурилась, изо всех сил пытаясь бороться с жаром проклятия, которое словно рикошетом отскакивало от Малкольма. Бледные нити с треском затягивались вокруг нее, словно тиски, посылая по коже волны боли. Тело больше не слушалось. Оно едва помнило ее. Малкольм сделал небрежный жест ладонью, и Марионетки завертелись на месте, словно балерины, застрявшие в музыкальной шкатулке с драгоценностями.

Проклятие заставляло Эмберлин улыбаться Кукловоду и кружиться в некоем подобии танца. Малкольм же лавировал между танцующими живыми куклами, распевая во всю мощь легких невнятные песни. Его пьяная, неотвратимая сила пронзала каждый нерв, но Эмберлин не могла даже закричать.

И все же в этот раз Эмберлин не позволила себе онеметь. Не укрылась от происходящего в глубине души.

Она смотрела на Малкольма, улыбаясь сквозь боль от проклятия, и продолжала кружиться на месте, пока ярость все сильнее разгоралась в ее сердце.

* * *

Малкольм, развалившись в кресле, провалился в пьяное забытье. Остатки вина из бутылки, которую он так и не выпустил из рук, стекали на пол, окрашивая потертый ковер в кроваво-красный цвет.

Щеки Эмберлин уже болели от натянутой улыбки, когда она жестом указала на дверь. Алейда уловила едва заметное движение и кивнула. Они обе встали, прошли между девушками, скорчившимися на полу в разной степени изнеможения, и вместе покинули комнату.

Бесшумно ступая и стараясь избегать скрипучих половиц, Эмберлин повела Алейду в их спальню, где воздух был разреженным и холодным без тепла очага.

Алейда внимательно наблюдала, как Эмберлин закрывает за ними дверь.

– Нет, – сказала она, пытаясь смягчить резкое слово.

Эмберлин повернулась на каблуках, чтобы посмотреть ей в лицо, и нахмурилась.

– Я еще ничего не сказала, – запротестовала она.

– И не нужно. У тебя на лице все написано.

– Просто выслушай меня…

– Нет, Эмбер.

Несколько долгих мгновений они пялились друг на друга. Во взгляде Эмберлин читалось разочарование, а в глазах Алейды отражалось нечто более отчаянное. Даже немного печальное. Она шагнула вперед и снова заговорила, понизив голос:

– Я выслушала тебя, Эмбер. И понимаю твое желание сбежать, правда понимаю.

– Это все, чего я хочу, – прошептала Эмберлин. – Возможно, лучшего шанса у нас не будет. Только представь, как было бы легко ускользнуть, смешавшись с шумной толпой в порту.

Алейда пересекла комнату и со вздохом бросилась на кровать.

– Я каждую ночь представляю, как возвращаю себе власть над собственным телом. Делаю и говорю все, что захочу. Ухожу туда, где Малкольм не сможет заставить меня улыбаться, – сказала Алейда, лениво скользнув пальцами по лицу.

Эмберлин тоже подняла руку и нежно погладила щеки, ужасно болевшие от напряжения. Из-за необходимости улыбаться до тех пор, пока Малкольму не надоест. Улыбаться, когда душа ее хотела плакать. Кричать. У Эмберлин заслезились глаза, а Алейда посмотрела на нее и продолжила полным жалости голосом:

– Я пытаюсь сказать, что понимаю. Но мы не можем бросить наших сестер, пока нет никакой уверенности в том, что мы вернемся и спасем их. Что вообще выживем. Что в случае неудачи не просто так навлечем гнев Малкольма и на себя, и на них.

Эмберлин пересекла комнату и села рядом с ней.

– Он везет нас в Парлицию, – медленно проговорила она, будто Алейда не до конца осознавала, что именно происходит. – Скоро мы окажемся в далекой и неизвестной стране, так что он вряд ли сможет нас найти, если мы убежим. Все складывается идеально.

Алейда пожала плечами.

– Возможно, оказаться в новом месте – именно то, что нам нужно. Возможно, там мы сможем стать счастливыми.

Эмберлин вскочила на ноги, почувствовав, как в груди вспыхнул яростный огонь, и уставилась на Алейду.

Та отшатнулась.

– Счастливыми? – прошипела Эмберлин. – Вот какими, по-твоему, мы будем? Счастливыми?

– Мы можем хотя бы попытаться ими стать. Это лучше, чем жалеть себя. Может быть, что-то изменится. Может быть, новое место сделает все немного терпимее, – прошептала Алейда, опустив плечи, словно хотела спрятаться от внезапного порыва ярости подруги.

Эмберлин покачала головой и разразилась почти маниакальным смехом.

– А как нам не жалеть себя? С Малкольмом мы никогда не будем счастливы. Ни в Нью-Коре, ни в Парлиции. Ни в любом другом месте, где бы этот ублюдок ни решил похвастать нами и нашими талантами. Он украл наши жизни, Алейда. Украл все: и воспоминания о людях, которых мы любим, и все то, что должны были испытать. Я больше не вынесу ни эти бесконечные танцы, ни тягостное ожидание следующего шоу. Мы только и делаем, что считаем дни, пока обрывки жизни, которые у нас еще остались, не будут полностью вырваны.

– Я тоже хочу, чтобы все это закончилось, но ни за что не брошу сестер, – сказала Алейда, приподняв подбородок. Эмберлин перестала вышагивать по комнате и сжала руки в кулаки так сильно, что стало больно. – Подумай о бедной девочке, которую Малкольм вот-вот предаст проклятию. Подумай, что совсем скоро она потеряет все, Эмбер. Мы должны позаботиться о ней так же, как и обо всех остальных. Как вы с Эсме заботились обо мне. Если бы не она, мы бы уже давно сломались. – Алейда встала с кровати и, сократив расстояние, нежно положила обе ладони на плечи Эмберлин, как будто могла таким образом утихомирить ее гнев. – Они твои родные сестры. Они важнее любой жизни, которую мы можем получить для себя.

– Да мне плевать на новую Марионетку, Алейда, – прошипела Эмберлин, хотя слова прозвучали фальшиво даже для ее собственных ушей. – Я никогда не просила быть главной Марионеткой. Никогда не хотела быть той, на кого равняются остальные.

– Они уважают тебя, – настойчиво продолжала Алейда. – Без тебя Марионетки пропадут. Мы должны держаться вместе. Должны остаться рядом с бедными душами, обреченными на ту же участь, что и мы.

Эмберлин стряхнула руки Алейды. Живот снова скрутило, а в ушах набатом застучала кровь.

– Я брошу любого ради свободы, – процедила Эмберлин сквозь стиснутые зубы.

Она захлопнула рот, удивившись своим же словам, а потом увидела, как отчаянное выражение лица Алейды сменяется глубокой печалью. Мгновение они смотрели друг на друга. Голос Эмберлин все еще эхом отражался от стен. В глазах Алейды читалась щемящая тоска.

Следующие слова Эмберлин произнесла более мягко. Умоляюще.

– Пожалуйста, соглашайся. Я не хочу оставлять тебя, но сделаю это.

Между ними воцарилась невыносимая тишина. Алейда просто смотрела на Эмберлин, а в ее взгляде горела обида.

Их забрали из семей и превратили в Марионеток с разницей всего в несколько недель. Оторванные от родного дома, они постепенно забыли прежнюю жизнь и встретили новую – неполноценную – вместе с Эсме, которая взяла их обеих под свое крыло. Когда проклятие, одиночество или стыд за происходящее одолевали их, они всегда могли спрятаться вместе, положиться друг на друга, стать подобием спасательной шлюпки, которая не даст никому из них утонуть. Они вместе страдали, и боль эта породнила их, скрепив узами, которые невозможно разорвать.

По щеке Алейды скатилась слеза. У Эмберлин перехватило горло от горечи. От собственной угрозы бросить лучшую подругу. Она знала, что должна все исправить – взять свои слова обратно и проглотить их, сказать Алейде, что она не имела этого в виду.

Но… разве это неправда? Она уже не была уверена. В тот момент, да и во многие другие, ничто не казалось таким важным, как обрести свободу.

Она хотела вырваться из лап Малкольма. Их время медленно истекало, и Алейда, похоже, не могла с этим смириться. Так почему бы не провести последние дни, месяцы, годы – сколько бы времени у них ни осталось – в поисках света, вместо того чтобы прозябать во тьме?

Эмберлин прикусила язык. Алейда пыталась найти в ее глазах ответ, который хотела услышать. Но тишина между ними продолжала затягиваться, и плечи Алейды наконец поникли.

– Я не стану тебя останавливать. А позже расскажу им, почему ты решила уйти. – Алейда повернулась, собираясь покинуть комнату, но потом остановилась. – Надеюсь, ты права. Надеюсь, ты убежишь так далеко, как только сможешь. А я буду бесконечно по тебе скучать.

Она обошла Эмберлин и направилась к выходу. Эмберлин даже не обернулась, чтобы посмотреть, как подруга уходит.

Когда дверь позади нее со скрипом закрылась, Эмберлин выпрямилась во весь рост, сохраняя спокойствие, хотя ей хотелось только одного – разбиться вдребезги.

Глава VI. Проклятие Грейс Уилер

Тишина такая же тяжелая, как грязь на могиле, повисла в общей комнате, где собрались все Марионетки. Они слушали, как проносятся секунды, как назойливые часы отсчитывают время в такт их сердцебиению. Эмберлин не удержалась и бросила взгляд на Алейду, которая с отрешенным видом наблюдала за танцующим в камине огнем.

Джиа с восхищением осматривалась по сторонам. Будучи самой младшей из них, она, очевидно, не до конца осознавала, что сейчас произойдет. Не знала, как именно создается новая Марионетка. Скорее всего, свой собственный опыт она помнила лишь урывками, бессвязными вспышками агонии и страха.

Алейда подверглась проклятию сразу после Эмберлин. Она рыдала и кричала, умоляя помочь ей связаться с семьей, пока совсем не забыла их лица и не замкнулась в себе. Хэзер, напротив, постоянно пыталась незаметно выскользнуть из комнаты, но не успевала дойти до запертой входной двери, как Малкольм ловил ее.

Следом появилась Розалин. Она напала на каждую из Марионеток хотя бы по одному разу: схватила Алейду за горло, вцепилась ногтями в лицо Эмберлин, замахнулась ножом на Эсме, но та с невозмутимым видом просто наблюдала за отчаянными действиями новой сестры. Как будто хотела подставиться под клинок. Ида и Анушка присоединились к ним прямо перед смертью Эсме, и первое, что им пришлось сделать в новообретенной роли, – это помочь Эмберлин отнести распадающееся тело в Аккорд-парк. А вот Мириам, как и Алейда, рыдала дни напролет. Это действовало на нервы убитой горем Эмберлин, вызывая не жалость, а одно лишь презрение.

Джиа вошла в состав труппы последней. Она сразу забилась в угол и отказалась с кем-либо разговаривать, пока Малкольм не пригрозил ей невообразимыми пытками, если она не прекратит быть такой драматичной девчонкой.

Эмберлин вдруг стало интересно, как отреагирует новая Марионетка. Охватит ли ее гнев? Печаль? Или, быть может, безудержное отчаяние, когда она поймет, что все ее мечты – не более чем снежинки, прекрасные на первый взгляд, но превращающиеся в ничто на теплой ладони?

Ида, Розалин и Анушка без энтузиазма играли в карты в углу комнаты, хотя если бы кто-то спросил у них, они бы даже не смогли сказать название своей игры. Мириам грызла ногти, а Эмберлин смотрела на нее со странной отрешенностью. Тысячи эмоций когтями терзали ее разум, требуя всецело прочувствовать их, и шипели каждый раз, когда она подавляла их.

Время от времени Эмберлин то поглядывала на Алейду, то наблюдала за Мириам, которая грызла ногти с отсутствующим видом. Она всеми силами старалась удержать сознательные мысли в сером, пустом пространстве, хотя в голове у нее шла настоящая борьба.

Борьба, которую не всегда удавалось выиграть. И как бы Эмберлин ни пыталась, она все равно думала о бедняжке, которую прямо сейчас Малкольм вел по коридорам театра прямо у них над головами. Представляла, как Кукловод заманивает ее обещаниями выступлений в Парлиции; представляла, как сердце девушки замирает от восторга и предвкушения светлого безбедного будущего и славы.

За дверью раздался знакомый голос, сопровождаемый нервным смешком, и Эмберлин резко выпрямилась. Марионетки обменялись печальными взглядами, прежде чем повернуться к входу в комнату. Несмотря на кипящую внутри злость на Алейду, Эмберлин не удержалась и посмотрела на подругу – сейчас как никогда нуждалась в ее способности успокоить одним лишь взглядом. Она сделала глубокий вдох, и ее сердце бешено забилось в груди. Эмберлин полагала, что уже совсем скоро узнает, как их новая сестра отреагирует на проклятую тьму, которая вот-вот заструится по ее венам.

Когда дверь в комнату наконец открылась, Марионетки, облаченные в шелестящие дневные платья, уже стояли, выпрямив плечи и скрестив руки за спиной. На пороге появились Малкольм и его новая Марионетка. Его тень колыхалась на стенах в мерцающем пламени камина. Он повернулся к маленькой хрупкой фигуре рядом с ним и указал рукой на сестер.

– Это Марионетки, милая. Твоя новая труппа, – сказал он.

Эмберлин натянула на лицо улыбку, чтобы избежать гнева Малкольма. Девушка, что так отчаянно желала присоединиться к их странной семье, осматривала Марионеток с таким жадным блеском в глазах, что у Эмберлин защемило сердце. На ней было элегантное темно-розовое платье, намекающее на ее состоятельность; губы она накрасила алым, а волосы заплела в две косы, свободно ниспадающие по спине. Новая Марионетка кивнула и сильнее прижала к груди сумку, словно выстраивая барьер между собой и ними. Такая застенчивая. Сильная.

На грани потери всего, что когда-либо знала и любила.

Девушка встретилась взглядом с Эмберлин, и ее глаза засияли. Бессомненно, она узнала среди остальных Марионеток главную звезду Театра Малкольма. Принцессу Нью-Коры.

– Девочки, знакомьтесь, это мисс Грейс Уилер. Она присоединится к нам в качестве новой Марионетки, чтобы заменить танцовщицу, которая так внезапно нас покинула.

Эмберлин сохраняла невозмутимое выражение лица. Она настолько абстрагировалась от своих мыслей и чувств, от всего происходящего, что ей потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать, что Малкольм смотрит на нее и зовет по имени. Он щелкнул пальцами, заставляя ее вернуться в реальность.

– Эмберлин? Не могла бы ты показать Грейс дорогу в общежитие и помочь с багажом?

Она колебалась несколько секунд, а затем шагнула вперед и склонила голову, словно извиняясь за отрешенность.

– Конечно, Малкольм. – Эмберлин подняла глаза, улыбнулась Грейс, и ее сердце бешено заколотилось в груди. – Хочешь пойти со мной?

Не дожидаясь ответа, Эмберлин проскользнула между Грейс и Малкольмом, стремясь вырваться из душной атмосферы комнаты отдыха, наполненной тайнами и странным чувством меланхолии. Она шла по слабо освещенному коридору с такой скоростью, что Грейс приходилось бежать, чтобы не отставать. Эмберлин держалась на несколько шагов впереди, чтобы у новенькой не было возможности завалить ее вопросами. Эмберлин не хотела заставлять себя лгать ей. Вместо этого она открыла дверь в спальню Марионеток и отошла в сторону.

– Вот твоя кровать. – Она указала на место, где раньше спала Хэзер. – Пока можешь оставить вещи здесь. Уверена, Малкольм хочет увидеть тебя еще раз. – За подобные слова Эмберлин хотелось больно прикусить себе язык, но инструкции Малкольма были четкими и ясными.

Еще до прихода Грейс он выстроил Марионеток в общей комнате и посмотрел на них. На его хмуром лице не осталось и следа от привычного очарования. Согласно плану, сначала он проведет новенькой экскурсию по театру, как обычно, а уже потом познакомит с коллективом. Эмберлин покажет Грейс общежитие, чтобы она оставила там свои вещи, и сразу же приведет ее обратно. В общей комнате останутся только Алейда, Розалин и сама Эмбер. Остальные должны будут покинуть их, и тогда… Только тогда начинается церемония.

Церемония. Именно так Малкольм называл свои пытки, во время которых впускал в тела Марионеток проклятие.

Заметив, что Грейс хмурится, глядя на нее, Эмберлин слабо улыбнулась. Должно быть, когда она говорила, у нее на лице отражалась ненависть.

– Прямо здесь? – поинтересовалась Грейс тихим, слабым голосом, который совершенно не соответствовал той девушке, которую Эмберлин видела на сцене театра. Видимо, храбрость она проявляла лишь там, где на нее падал свет софитов. А сейчас она явно находилась не в своей тарелке и пыталась сжаться, чтобы спрятаться от излишнего внимания. Необычная черта характера для танцовщицы, но вполне понятная. Когда артисты проводят слишком много времени на сцене, наслаждаясь триумфом идеального выступления, иногда они ищут уединения и спокойствия за ее пределами.

Грейс поставила сумки на застеленную свежими простынями кровать.

– Нам уже пора возвращаться? – спросила она, быстро осмотрев свой новый дом.

Никаких вопросов. Никаких попыток узнать больше. Ничего. Но Эмберлин и не хотела, чтобы Грейс что-то спрашивала. Ей претило изображать роль прославленной и восторженной ведущей танцовщицы Театра Марионеток. Но она также не желала вести эту несчастную молодую девушку прямо в пасть чудовищу.

Не хотела становиться причастной к гибели еще одной девушки.

– Да, – нехотя прошептала Эмберлин и вышла в коридор. Сегодня свечи в канделябрах горели слабо. Как будто они прятались, пытались погаснуть, чтобы не видеть того, что должно произойти дальше. В глазах Эмберлин стояли слезы, пока она шла, прислушиваясь к тихим шагам Грейс, следующей за ней по пятам. Она ожидала попасть под лучи славы, но вместо этого получит проклятие, уничтожающее ее изнутри.

Эмберлин толкнула дверь, вошла в общую комнату и отступила в сторону, пропуская новую Марионетку вперед. Потом опустила голову и потупила взгляд в пол, не желая наблюдать за происходящим. Грейс остановилась и напряглась, изучая лица всех присутствующих. Тем не менее она ничего не сказала. Казалось, ничто не могло остановить ее на пути к мечте. Оно стойко выносила любые удары судьбы и просто шла дальше.

– Итак, Грейс. – Малкольм поднялся с кресла, стоящего у камина. – У нас есть небольшая… церемония, своего рода посвящение для тех, кто присоединяется к труппе знаменитых Марионеток. Это всего лишь короткий ритуал, который проходят все девушки, если по-настоящему хотят стать частью нашей маленькой семьи. Я надеюсь, ты нам не откажешь?

Эмберлин зажмурилась, а Грейс широко улыбнулась чудовищу.

– Конечно, с удовольствием! Что нужно делать?

– Великолепно! – проигнорировав ее вопрос, возликовал Малкольм. – Розалин, Алейда, Эмберлин, останьтесь помочь, хорошо? Остальные юные леди могут отправляться спать. Я хочу, чтобы на завтрашнем утреннем представлении вы были бодрыми и хорошо отдохнувшими.

Марионетки встали и начали уходить, неловко бормоча что-то на прощание. Грейс смотрела им вслед с напряженным выражением лица. Когда она заметила исказившиеся черты каждой из девушек, в ее глазах отразилось беспокойство. Джиа, последняя покинувшая комнату, обернулась и бросила на нее странный взгляд, полный тревоги и беспокойства.

Грейс повернулась к Малкольму.

– Что это за церемония? – снова спросила она, и в ее голосе послышалась нерешительность. Взгляд ее метался между Эмберлин, Алейдой и Розалин, которые застыли на месте и выглядели так, словно хотели провалиться сквозь землю, хотели быть где угодно, только не здесь, только не сейчас.

Снова проигнорировав ее вопрос, Малкольм с лучезарной улыбкой обратился к Эмберлин:

– Эмберлин, закрой дверь.

Она поспешно кивнула и послушно отправилась выполнять приказ. С каждым шагом ее сердце билось все быстрее и быстрее. Как она могла участвовать в этом?

Но чего бы добилась своим отказом? Только побоев. И ничего больше. Конечно, поврежденная кожа Марионеток заживала в считаные секунды, но они бы все равно почувствовали взрывы боли в первые мгновения после травмы. Она бы почувствовала каждую унцию боли так же остро, как если бы ее убивали.

Она прикрыла дверь и повернулась.

– Запри ее, Эмберлин, – добавил Малкольм. Улыбка так и не сходила с его лица, хотя взгляд стал более суровым. Эмберлин снова развернулась, и комната вокруг нее словно начала сужаться, пока не остались только она сама и ключ, торчащий из замочной скважины. Позади нее послышался тихий голосок:

– Что происходит? Прошу, кто-нибудь может мне все объяснить?

Ее слова пронзили сердце Эмберлин.

Эта девочка была обречена на ту же участь, что и она сама. Но… заперев дверь на замок, она вынесет ей окончательный приговор. Все равно что запечатать конверт восковой печатью, чтобы его никогда не вскрыли. Именно поэтому Эмберлин продолжала сжимать кулаки по бокам.

– Эмберлин? Дорогая? – Угроза в голосе Малкольма заставила ее поднять руку. Она поднесла пальцы к ключу и замерла, чувствуя, как сердце в груди колотится все чаще, а тело сотрясается от напряжения.

Она не могла. Просто не могла этого сделать. Ей нужно открыть дверь. Выпустить Грейс…

Нити вокруг ее запястья натянулись, и проклятие вырвалось наружу с такой неистовой силой, что Эмберлин зашипела от боли. Рука, отчаянно стремящаяся подчиниться, потянулась к двери и защелкнула замок, звук которого эхом прокатился по общей комнате. Как только она это сделала, Кукловод отозвал свои магические оковы, и проклятие отпустило ее. Эмберлин резко развернулась и уставилась на Малкольма, ожидая найти у него на лице обещание наказания. Но сейчас его волновало нечто большее, чем неповиновение главной звезды шоу. Он хлопнул в ладоши, потер их друг о друга, скалясь, словно хищный зверь, готовый сомкнуть челюсти вокруг своей добычи, а потом осмотрел новую Марионетку.

– Превосходно. – Его голос звучал возбужденно. – Давайте начнем.

Грейс попятилась, желая спрятаться от его пристального взгляда, и сжала руки в кулаки, как будто не знала, придется ли ей давать отпор. Алейда стояла рядом, глядя на нее с бесконечным отчаянием в глазах. Розалин же отвернулась к камину, чтобы не смотреть на Грейс дольше необходимого.

Малкольм подкрадывался к новенькой, словно хищник на охоте. Грейс тут же вытянула руки перед собой, качая головой. С ее губ снова и снова срывались слова мольбы и обещаний. У Эмберлин скрутило живот, а тело задрожало, когда Малкольм сократил расстояние между ними.

Грейс попыталась обойти его, оттолкнув Розалин в сторону. Та даже не отреагировала. Просто сменила позу, продолжая смотреть на камин и игнорировать происходящее в комнате. Малкольм наконец схватил беззащитную девушку за руки.

– Нет, не смейте! Отпустите меня! – закричала Грейс, когда Малкольм притянул ее к себе. Ее безумный взгляд встретился с глазами Эмберлин. – Помоги мне! Останови его! – взмолилась Грейс и начала хватать ртом воздух, потому что Малкольм сомкнул пальцы у нее на шее. Он прижал ее к пыльным половицам и обхватил коленями бедра. Давление на горло было недостаточно сильным, чтобы сломать кости, но этого хватило, чтобы заставить ее замолчать.

Эмберлин зажмурилась, не желая наблюдать за тем, как Малкольм выдавливает жизнь из несчастной девушки, лежащей на полу в общей комнате Марионеток. Она пыталась игнорировать ее крики и хриплое дыхание, то, как Грейс корчилась, брыкалась и сопротивлялась изо всех сил. Эмберлин открыла глаза, только когда звуки борьбы прекратились.

Грейс была на грани смерти.

Малкольм еще мгновение смотрел ей в лицо, прижимая тыльную сторону ладони к ее рту, чтобы уловить последние слабые вздохи, а потом сел на колени и осмотрел результат своего труда. Эмберлин не осознавала, что плачет, пока крупные слезинки не защекотали кожу.

– Держите ее, – приказал он Марионеткам.

Эмберлин ни минуты не колебалась. Не хотела навлечь на себя гнев. Она, Алейда и Розалин схватили по одной конечности умирающей девушки, оставив правую руку для Малкольма, и приготовились к следующему этапу «церемонии».

Малкольм с раскрасневшимися от напряжения щеками и растрепанными волосами полез в карман. Он вытащил маленький складной нож и привычным движением раскрыл его. Несмотря на подступающую тошноту, Эмберлин внимательно наблюдала, как он, оскалив зубы, полоснул себя лезвием по ладони. Когда нож рассек плоть, он застонал от резкой боли, а затем наклонился, взял безвольную руку Грейс и повторил процедуру.

Малкольм прижал рану к безмолвным губам Грейс, а ее окровавленную ладонь поднес к своему рту. Эмберлин с трудом сдержала рвотный позыв, когда он с горящими глазами начал жадно пить. Его собственная кровь окрасила подбородок Грейс.

И вот так он снова исполнял свое проклятие. Его зубы оставляли следы на нежной коже, грозясь прокусить ее, а он все пил, и пил, и пил. Пировал кровью с мерзкой ухмылочкой на лице, издавая тошнотворные звуки, полные наслаждения и восторга. Эмберлин не могла отвести взгляд, застыв от ужаса, хотя видела это не в первый раз. Слишком часто, когда он улыбался ей, она вспоминала именно об этом. О крови, покрывающей его губы. О хищном блеске в глазах, пока он наблюдал, как проклятие Марионеток овладевает еще одной невинной душой.

Внезапно Грейс открыла глаза, и Малкольм резко отстранился. Он отпустил ее ладонь, и та безвольно упала на пол. Грудь Грейс тяжело вздымалась и опадала, а взгляд был прикован к потолку, пока чернильная субстанция просачивалась в каждую клеточку ее тела, подобно дыму тысячи угасших костров. Готовых вновь разгореться и испепелить новую Марионетку изнутри. Проклятие растекалось по ее телу, проникая в вены и окрашивая кровь в черный цвет. Захватывало ее целиком и полностью, вторгаясь в каждую кость и мышцу, в каждый удар сердца.

Малкольм поднялся на ноги и вытер рот носовым платком, который достал из нагрудного кармана, а потом обернул им порезанную ладонь. Кровь мгновенно просочилась сквозь ткань, раскрасив ее в алые пятна, словно на лоскутном одеяле. Малкольм уже собрался уходить, но оглянулся на Марионеток, которые окружили свою новую сестру, лежащую на полу.

– Отмойте кровь, когда закончите, – бросил он, потом отпер замок и выскочил в коридор, захлопнув за собой дверь.

Эмберлин продолжала стоять на коленях, не обращая внимания на горячую алую жидкость, которая пропитывала юбки и налипала на колени. Она с силой надавила на плечо Грейс, когда та начала дергаться и биться в конвульсиях, кусать внутреннюю сторону щеки, так что у нее во рту скапливалось еще больше крови. Эмберлин заскрежетала зубами, когда первые удушливые стоны ударили по барабанным перепонкам. Грейс начала извиваться еще сильнее, но Марионетки удерживали ее на месте, чтобы не дать ей пораниться об окружающую их мебель, пока мучительная боль от расщепления костей пронзала ее насквозь.

Эмберлин подняла голову и встретилась с жалостливым взглядом Алейды, пока между ними корчилась девушка. Она прервала зрительный контакт и наклонилась, чтобы большим пальцем стереть блестящие слезы со щеки Грейс, которые скапливались там словно жемчужины. Эмберлин и сама тихо плакала. Она крепко зажмурилась и нащупала ладонь Грейс. Потом переплела их пальцы, мечтая забрать себе каждую унцию ее боли.

Эмберлин так и не открывала глаз, представляя, что находится где-то далеко-далеко отсюда. Воздух все разрывал звериный вой, сотрясающий каждую щель и уголок затененной общей комнаты.

«Мне жаль», – мысленно повторяла Эмберлин, словно песнь.

Мне жаль. Мне жаль. Мне жаль.

Потом раздались крики.

Глава VII. Зал разбитых надежд

Если Эмберлин и могла чем-то похвастаться, так это своим упорством. Стойкостью. В глубине души она знала, что никогда так просто не сдастся.

И все же, слушая вопли Грейс, пока проклятие пронизывало ее вены и раздирало кожу изнутри словно наждачной бумагой, Эмберлин чувствовала, что ее стойкость вот-вот исчезнет. А вскоре и надежду заменило отчаяние. Грейс кричала до самой глубокой ночи, а также каждую ночь после, как бы новые сестры ни пытались ее успокоить. Как бы часто Алейда ни прикладывала к ее горячему лбу прохладные компрессы и ни шептала на ухо слова утешения. Ничто не могло помочь. Эмберлин же отворачивалась от Марионеток и закрывала уши подушкой, лишь бы не слышать, как Грейс взывает к своей матери.

Но однажды ночью Грейс затихла. Дрожь, пот, крики – все прекратилось, когда ее воспоминания поблекли, а вместе с ними отступила и боль. Грейс превратилась в пустую оболочку, а единственное, что теперь срывалось с ее губ, – это сдавленные стоны скорби.

Эмберлин старалась не обращать внимания на Грейс, оплакивающую утраченную жизнь, и вместо этого до глубокой ночи представляла, как теневой юноша касается ее. Закрыв глаза, она вспоминала давление его пальцев на бедрах, когда он поднимал и кружил ее в свете софитов. Вспоминала его твердую хватку, когда он держал ее за руки и вращал в танце. Эмберлин медленно водила кончиками пальцев по тем местам, к которым тень прикасался во время их последнего выступления, и притворялась, что все еще чувствует его. Пыталась из этих ощущений почерпнуть утешение, которого так отчаянно желала, и отвлечься от горя, наполнявшего спальню, словно мыльным пузырем, готовым вот-вот лопнуть.

Было что-то поистине человеческое и чистое в том, как тень касался ее. Казалось, она была его покорной музой, из которой он творил настоящее произведение искусства.

В бесконечные ночные часы она также думала об отказе Алейды бежать. С того разговора они почти не общались, а Эмберлин игнорировала печальные взгляды, которые Алейда бросала в ее сторону с тех пор, как они держали Грейс во время ее церемонии. Но Эмберлин не могла думать ни о чем другом, она хотела просто схватить Алейду за руку и скрыться в ночи, вместо того чтобы молча кружить вокруг друг друга.

Эмберлин понимала, что подруга не пойдет с ней. Осознание того, что она не передумает, пришло к ней только спустя две недели после появления в их рядах Грейс – на прощальном вечере, который Малкольм устроил перед их отбытием в Парлицию. Именно тогда Эмберлин поняла, что ей придется бежать одной, без Алейды.

Бальный зал, который Малкольм арендовал для торжества, был ярко освещен, сверкал и буквально искрился роскошью – свидетельство того, что он потратил баснословную сумму. Руководители театров, артисты и представители всей аристократии Нью-Коры порхали по величественному залу в облаках приторно-сладких духов. Их пронзительный смех действовал Эмберлин на нервы. Сверкающие женские платья соперничали с блеском люстр на потолке, хрустальные капли которых отражали свет, проникающий в каждый уголок помещения. Он струился и сквозь арочные окна, окрашивая ночь за ними.

Так Малкольм прощался с Нью-Корой. Прикрываясь щедростью и радушием, он словно демонстрировал всем и каждому, насколько он и его «Чудесные Марионетки» превосходят другие танцевальные труппы города. Роскошь, которую только они могли себе позволить. Внимание, которое получали. Эмберлин не упускала завистливые взгляды, брошенные в ее сторону, которые сменялись улыбками сразу, как гости замечали ее интерес к ним. Они не хотели, чтобы кто-то застукал их за разглядыванием почитаемой принцессы Нью-Коры.

Эмберлин в изумрудно-зеленом вечернем платье, изящно облегающем каждый изгиб тела, стояла в стороне, подальше от толпы, и сжимала в обтянутых перчатками руках хрустальный бокал с шампанским. Напиток принесла ей Алейда, надеясь, что этот маленький жест хотя бы немного успокоит ее жгучее разочарование. Эмберлин приняла его, а потом резво развернулась на каблуках, игнорируя впившийся в спину печальный взгляд лучшей подруги.

Обычно Марионеткам не разрешалось пить алкоголь, но бледно-золотистая жидкость и не интересовала ее. Она молча взяла напиток у Алейды только потому, что знала: отказ расстроит ее. Несмотря на любовь к лучшей подруге, в глубине души Эмберлин хотела кого-нибудь наказать, возложить вину на кого-то другого за то, что она только что пережила из-за Грейс.

Эмберлин то и дело поглядывала на Малкольма, поглаживая большим пальцем стенки бокала. Она мысленно подсчитывала все бокалы вина и шампанского, которые он вливал себе в глотку, пока женщины со смехом наклонялись к нему и водили пальцами по его плечам. При виде этого Эмберлин лишь скрежетала зубами.

Но не отводила взгляда. Она хотела точно знать, сколько он выпил, чтобы примерно понимать, чего ожидать позже. Будет ли он в хмельном угаре искать одну из ее сестер, чтобы избить без веской на то причины, просто ради развлечения? Будучи пьяным, он становился более непредсказуемым, чаще причинял такую боль, что из глаз сыпались искры. Эмберлин не беспокоилась о судьбе Грейс, но бессердечной тоже не была. Она не хотела, чтобы новая Марионетка так скоро узнала, на что действительно способен Малкольм. Не хотела, чтобы ей вообще когда-нибудь пришлось испытать на себе его темную силу. Но это было бессмысленное желание, которому вряд ли суждено сбыться.

– Выглядишь так, будто сейчас прожжешь кого-нибудь взглядом.

Эмберлин вздрогнула, чуть не расплескав шампанское, когда Джиа бесшумно появилась рядом. Та извиняюще улыбнулась, задрав голову, поскольку была на голову ниже и на пару лет моложе.

Эмберлин одарила ее улыбкой, когда сердце немного успокоилось.

– Было бы здорово, не так ли?

Джиа повернулась и проследила за ее взглядом. Увидев, что Малкольм закончил очередной разговор, она тихо хмыкнула.

– Он уже объявил Грейс своей новой Марионеткой. В «Нью-Кора Таймс» появилась статья о ней.

У Эмберлин все внутри перевернулось.

– Как она? – тихо спросила она.

– Справляется. Разумеется, Малкольм решил, что она еще не готова выйти в свет. Уж не знаю, как он объяснил ее отсутствие на сегодняшнем вечере.

Теперь они обе наблюдали за Малкольмом. Его лицо раскраснелось от удовольствия, а окружающие сдержанно хихикали. Эмберлин подумала о Грейс, которая осталась совершенно одна в холодных стенах театра, в компании лишь тьмы. Несомненно, та сейчас чувствовала себя более опустошенной и потерянной, чем когда-либо прежде.

Внезапно прозвучали вступительные аккорды скрипки, и разговоры разом затихли. Все присутствующие прервали свои занятия и с нетерпением посмотрели на оркестр, разодетый в атлас и шелк. Дирижер поклонился гостям, а затем взмахнул запястьем. Полилась музыка.

Эмберлин проследила взглядом за улыбающимися гостями, которые поспешили заполнить пустой танцпол в центре зала, и ее сердце сжалось от горечи. Юбки кружились в калейдоскопе цветов. Эмберлин отстраненно наблюдала за танцующими парами, на чьих лицах отражалась радость.

Танцы были ее жизнью. Она дышала благодаря им. Но сейчас едва ли могла смотреть, не чувствуя тошноты, на тех, кто наслаждался безудержным удовольствием от движений, экспрессии.

Ее взгляд задержался на одном из гостей. Она узнала некоторых из тех людей, кто кружился на танцполе.

– Что они, бога ради, делают? – спросила Эмберлин. Она оттолкнулась от стены и сделала несколько беспокойных шагов вперед. Среди толпы она заметила Розалин, Анушку и Мириам, которых партнеры плавно кружили по залу. – Они танцуют?

Джиа пыталась скрыть мечтательное выражение лица.

– А что в этом плохого?

– Танцуют? – снова прошипела Эмберлин. – Разве нас недостаточно принуждают? Малкольм вообще позволил им выбирать партнеров?

На губах Джиа заиграла улыбка, когда она увидела, как Розалин запрокинула голову и рассмеялась, а партнер посмотрел на нее с нескрываемым удивлением в глазах. Они танцевали среди других пар, а улыбка Розалин была такой яркой, что затмевала даже свет люстры над ними. Ида кружилась в такт музыке вместе с женщиной в роскошном фиолетовом платье, но, судя по легкомысленным выражениям лиц, ни одну из них, казалось, не заботил сам танец.

– Да, – пожала плечами Джиа, проводя руками по юбке. – Это только привлекает инвесторов, а эти глупцы уже по уши влюблены в них. Ты же знаешь, что так они быстрее опустошат свои карманы ради Малкольма. И… ну, мы же танцоры. Когда бы нам еще разрешили танцевать просто ради удовольствия? Позволяли найти эти маленькие кусочки безудержной радости? – Она повернулась и посмотрела на Эмберлин. – Когда ты в последний раз танцевала?

У Эмберлин сжалось сердце, а тоска захватила ее. Она сглотнула, стиснула зубы и снова прислонилась к стене, отворачиваясь от мужчины в другом конце зала, который нетерпеливо пытался поймать ее взгляд.

– Я… я не помню, – ответила она. По правде говоря, она давно не испытывала пламенного восторга от танца. Оно пропало, словно его никогда и не существовало, в тот самый день, когда на нее наложили проклятие. Это случилось почти три года назад, как она предполагала, судя по смене сезонов. Сейчас ей было семнадцать, хотя она не знала наверняка. Малкольм не считал нужным запоминать даты их дней рождения.

Она чувствовала тлеющие угли той утраченной радости, только когда теневой юноша обнимал ее. В те мгновения, когда она словно просыпалась от кошмара и танцевала с мечтой. Но она знала, что он был не настоящим – всего лишь иллюзия, как и то страстное томление, которое возникало во время танца с тенью.

Эмберлин и Джиа еще несколько минут наблюдали за вихрем танцоров, подчиняющихся нарастающему ритму музыки, а потом Джиа снова заговорила:

– Я скучаю по этому.

– А я нет, – выпалила Эмберлин, хотя они обе знали, что она лжет. Слова с горечью осели на языке. И все же она не допускала даже мысли об этом. Это было равносильно тому, чтобы передать Малкольму полный контроль над собой. Чтобы сделать реверанс перед навязанной судьбой и протянуть ей руку в знак приглашения. Эмберлин еще немного понаблюдала за сестрами, а потом снова повернулась к Джиа. Та завороженно смотрела на гостей, но ее мечтательное выражение лица сменилось печалью.

Эмберлин обернулась к Малкольму, который вел на танцпол женщину в бледно-розовом платье. Когда она увидела его лучезарную улыбку, ее охватила ярость, какой никогда раньше не испытывала. Эмберлин захотела причинить ему боль. Она хотела отнять у него все то, что он забрал у всех них. Надежду. Жизнь. Свободу. Выбор. Да что угодно. Он лишил их всего, что они когда-либо знали. Заставлял танцевать до тех пор, пока они не ломались и не падали, полностью выбившись из сил.

Но вместо этого Эмберлин обняла Джиа, притянув ближе к себе, и нежно поцеловала в макушку.

– Мне так жаль, Джиа, – прошептала она ей в волосы. – За все это. За такую жизнь.

Джиа хихикнула и высвободилась из объятий Эмберлин, мягко оттолкнув ее.

– Не говори глупостей. – Джиа улыбнулась сквозь слезы. – Это не твоя вина. Ты страдаешь точно так же.

Сердце Эмберлин сжалось от стыда. Да, ей было жаль, но она также собиралась оставить ее. Оставить всех сестер на растерзание чудовища, пока не сможет вернуться и спасти их. Она не доверяла никому, кроме Алейды. Только она могла бы попытаться сбежать вместе с ней, ведь один неверный шаг мог обернуться пожизненными мучениями от рук Малкольма.

Эмберлин растянула дрожащие губы в улыбке.

Джиа улыбнулась ей в ответ, а затем повернулась к Малкольму.

– Постарайся сегодня вечером не бросать на Малкольма слишком много убийственных взглядов, хорошо? – С этими словами она отошла и растворилась в бурлящей, кружащейся толпе.

Эмберлин снова оттолкнулась от стены. Мысли у нее в голове метались и вертелись так же, как танцоры, к которым она плавно направлялась. Юбки развевались и шуршали, улыбки то вспыхивали, то гасли, а головы поворачивались в разные стороны. Эмберлин обогнула танцпол с краю, выискивая своих сестер, а ее желудок сжимался от запаха сотен конфликтующих сладких духов.

Она увидела Розалин. Ее светлые волосы были уложены в элегантную прическу, а две кудрявые пряди обрамляли скулы и подчеркивали лебединую шею. Она смотрела на своего партнера с тоской, которую Эмберлин замечала на лице Розалин и раньше – когда та погружалась в романы о молодых женщинах, которые воплощали мечты в жизнь вместе с любимыми. Возможно, сегодня вечером Малкольм позволил этому парню прикоснуться к ней, обнять ее, но когда он снова воздвигнет вокруг нее барьер, сердце Розалин будет разбито.

Эмберлин продолжала идти вперед. Она задержала взгляд на Иде, которая все еще кружилась по танцполу с женщиной в фиолетовом, хаотично размахивая руками. Ее выкрали из самого центра Нью-Коры, прямо из престижной балетной школы, и вынудили жить в тени своих собственных мечтаний. Эмберлин заметила Мириам. Та возвращалась из буфета, с жадностью глядя на печенье в руках, словно человек, которому редко позволяли такие угощения. Малкольм внимательно следил за тем, какую еду приносят в театр, чтобы его Марионетки не переедали.

Анушка ловко перемещалась между сгрудившимися в небольшие группы гостями на краю танцпола. Она непринужденно улыбалась, искрилась остроумием и очарованием, и все, с кем она разговаривала, безнадежно влюблялись в нее. По блеску в ее глазах Эмберлин догадалась, что сестра наслаждается своей кратковременной свободой.

Алейда стояла одна в кружащейся массе тел, подняв руки, закрыв глаза и запрокинув голову, словно чувствовала, как музыка пронзает каждую клеточку тела. Эмберлин остановилась, чтобы понаблюдать за ней.

На лице Алейды отражалась горько-сладкая боль – незаметная для всех, кроме самых близких, кто знал ее очень хорошо. Легкая морщинка на лбу, складка между бровями, наморщенный нос. Ее смуглая кожа, покрытая розовато-фиолетовой пудрой, сверкала под светом ламп, пока она медленно раскачивалась в ритме танца. Каждое ее движение было точным. Каждое движение было ее выбором.

У Эмберлин защемило в груди при виде Алейды, полностью растворившейся в музыке. Мир вокруг нее словно растаял, превратился в нечто несущественное. Эмберлин отвернулась, не желая быть свидетельницей чего-то настолько личного. Однако в глубине души радовалась, что подруга перестала пытаться приносить ей напитки и просто наслаждалась этим моментом восторга. Она заслужила это маленькое чувство удовлетворения.

Несмотря на их разногласия, она хотела дать Алейде возможность танцевать свободно, когда бы та ни пожелала. Каждая из Марионеток была оторвана от жизни, от будущего, которого больше не существовало. Мириам желала путешествовать по миру и пробовать блюда всех народов. Розалин мечтала выйти замуж по любви и родить троих замечательных детишек. Джиа хотела открыть приют для собак, Анушка – вернуться в родной театр, а Ида – открыть собственную школу танцев и обучать новое поколение. Эмберлин знала все их самые сокровенные желания, вдыхала жизнь в их хрупкое, временное существование, когда Марионетки проводили вечера у камина в общей комнате, мечтая о жизни, которая у них должна была быть.

Тело Эмберлин, казалось, начало сгибаться под тяжестью разбитых надежд ее сестер. Она подняла руку и смахнула злые слезы, которые так и норовили скатиться по щекам. Потом отвернулась от толпы, не в силах больше смотреть на Марионеток.

Эмберлин наконец-то приняла решение.

Она сбежит по дороге в Парлицию, а потом найдет помощь и спасет всех от проклятия, которое медленно убивало их. Потому что оно непременно убьет их всех. Она была в этом уверена.

И потому что она – с ее мужеством, отвагой и безрассудством – была единственной надеждой для любой из них.

Второй акт

Глава VIII. Ее враждебный взгляд

Дни стремительно летели вперед, а в темных коридорах театра кипела подготовка к переезду в Парлицию. Эмберлин же поглощали мысли о побеге от Малкольма.

Она понимала, что путешествие в Парлицию – лучшая возможность, которая у нее когда-либо будет. В суматохе переезда в столь отдаленный город Малкольм не сможет постоянно следить за каждой из них. Эмберлин не знала точно, когда именно попытается сбежать, но проследила маршрут по своим картам и выбрала несколько наиболее подходящих мест. Порт Нью-Коры, где она могла бы затеряться либо среди хаотичной толпы на набережной, либо перед посадкой на борт, либо сразу по прибытии к портовому вокзалу. Последний вариант был предпочтительнее – ей не пришлось бы возвращаться из далекой, неизведанной страны, чтобы найти свою забытую семью. Однако это могло облегчить Малкольму поиски, и тогда он превратит ее оставшуюся жизнь в одно сплошное мучительное страдание.

Или же она могла сбежать после того, как они пришвартуются на другом берегу. Эмберлин подумывала спрятаться где-нибудь в недрах корабля, который перевезет их через Ауруский океан, либо скрыться среди толпы высаживающихся пассажиров. Вот только это осложнит ее возвращение в Нью-Кору. Скорее всего, ей придется как-то искать помощь в неведомой стране и довериться незнакомцам, с которыми ей наверняка будет нелегко общаться. Хотя Малкольм и заверил их, что все в театральной индустрии, как правило, с раннего возраста изучают общий язык, чтобы беспрепятственно путешествовать и по прибытии в новую страну свободно разговаривать с жителями. И все же Эмберлин боялась, что местное население может на нем не говорить.

К этим мыслям примешивалось еще и мучительное осознание того, что ей придется действовать в одиночку. Эмберлин старалась не думать об Алейде и внутренне ругала себя каждый раз, когда отвлекалась от тонкостей плана. Именно он удерживал ее от того, чтобы раствориться в тревоге, поддаться страху быть пойманной и свалиться под тяжестью ответственности, если ей все-таки удастся сбежать и придется вернуться, чтобы спасти остальных.

Оставалось только надеяться, что Малкольм ошибался, утверждая, что они физически не смогут сбежать. Что это были лишь угрозы, жалкая попытка удержать их в театре и убедиться, что никто не осмелится даже попробовать.

Эмберлин настолько погрузилась в раздумья, что перестала замечать суету Марионеток, собирающихся в Парлицию. Сосредоточившись на раскрытой сумке, стоявшей на кровати перед ней, она методично складывала свои немногочисленные дневные платья, пока ее сестры носились мимо, делясь одеждой, упаковывая пожитки и обсуждая, на что похожа Парлиция. Ее браслет был спрятан в складках одежды. Она вытащила его и позволила себе провести большим пальцем по выгравированному имени.

Грейс пришла в себя после церемонии становления проклятой Марионеткой. Она несколько дней провела в лихорадке, дрожа, обливаясь по́том и что-то бормоча себе под нос, пока Марионетки по очереди прикладывали к ее лбу холодные компрессы. Но недавно Грейс начала вставать с постели, даже приняла ванну, хотя выйти из комнаты все же не осмелилась и большую часть времени просто лежала на кровати, завернувшись в простыни. Она по-прежнему отказывалась общаться с другими девушками. До сих пор не распаковала вещи после приезда, и ее полный чемодан стоял рядом.

Грейс пребывала в плохом настроении. Опустив голову, она только и делала, что ковыряла ногти и игнорировала добрые улыбки. Ее косы были растрепаны и неопрятны. К большому облегчению Эмберлин. Она отвернулась, не желая смотреть на Грейс и рисковать встретиться с ее враждебным взглядом. Не справилась бы с чувством вины, если бы увидела в глазах боль.

Внезапно в спальне воцарилась полная тишина, предвещавшая скорое появление Малкольма. Эмберлин отвлеклась от сборов и, подняв голову, увидела на лицах сестер мрачные выражения. Раздался стук дорогих туфель по коридору. Она мгновенно потянулась к непослушным волосам, пригладив их, а потом нервно расправила складки на юбке. Браслет спрятала обратно в тайник.

Когда Малкольм вошел, все Марионетки встали и повернулись лицом к двери, сложив руки за спиной. У него на лице отражалось неподдельное веселье. Он едва ли мог сдержать улыбку с тех пор, как получил приглашение в Парлицию. Эмберлин знала, что должна быть благодарна – в последнее время он был более снисходительным и менее требовательным. Но эта скользкая улыбочка казалась почти хуже, чем его постоянное пристальное внимание. Как и обычно, он был одет элегантно. Одной рукой он поправил лацкан и, высоко подняв подбородок, осмотрел комнату.

– Доброе утро, мои дорогие, – сказал он. – Как у вас сегодня дела? Уже собрались?

Его острый взгляд по очереди останавливался на каждой Марионетке, и все они бормотали себе под нос утвердительные ответы. Эмберлин заметила, как он внезапно нахмурил брови, сосредоточившись на чем-то в глубине спальни. Она слегка повернула голову, чтобы посмотреть, что так привлекло Малкольма.

В то время как остальные Марионетки послушно стояли, Грейс по-прежнему сидела на кровати, стискивая в кулаках простынь. Ее подбородок был приподнят, а ядовитый взгляд прожигал Малкольма словно насквозь.

Эмберлин понимала, откуда взялось неповиновение Грейс, но такое поведение никогда ни к чему хорошему не приводило. Она узнала это на собственном горьком опыте. Эмберлин стиснула зубы и приготовилась.

– Грейс, милая, – сказал Малкольм, растягивая слова. – Возможно, другие не справились со своей задачей и не проинформировали тебя должным образом, но когда я вхожу в комнату поприветствовать вас, то ожидаю, что ты будешь стоять. Прямая спина, опрятный вид – это все, чего я прошу. Ты всегда должна воплощать собой образ Марионетки.

Другие Марионетки едва дышали, искоса поглядывая в сторону Грейс. Алейда слегка качнула головой, призывая ее встать. Эмберлин с трудом сдержалась, чтобы не фыркнуть, когда Грейс в ответ показала ему грубый жест и поудобнее устроилась на кровати. Она бы выглядела воплощением непринужденности, если бы не напряженная челюсть, словно она готовилась к ярому сопротивлению.

Но и в этой битве она бы быстро проиграла. Не переставая улыбаться, Малкольм взмахнул запястьем. Эмберлин вздрогнула, когда спальню пронзил удивленный крик Грейс. Она рывком вскочила на ноги и выпрямилась, словно палка. Светившееся в ее глазах сопротивление быстро сменилось страхом, а руки мелко задрожали. Эмберлин не могла не посочувствовать ей – так же, как сочувствовала всем остальным, когда Малкольм впервые обрушил на них проклятие. В свой первый раз она почувствовала, как по венам разливается жар, боль, которую не описать словами. Лишь тогда она по-настоящему осознала, что с ней сотворили.

Именно в тот момент они все поняли, что больше не владеют своими собственными телами. Отвратительное ощущение, с которым невозможно было смириться, и Эмберлин так и не смогла.

– Вот, так намного лучше! – Малкольм просиял. – Не волнуйся, милая, ты быстро научишься. Хотя было бы неплохо ускорить процесс. Эмберлин?

Она опустила плечи, предчувствуя страх перед его следующими словами. Именно этого она боялась всем своим существом.

– Пожалуйста, покажи Грейс театр и объясни, как здесь все устроено, – продолжил Малкольм. – Чтобы она знала, чего от нее будут ожидать по прибытии в Парлицию.

– Но мне нужно собрать вещи, – выпалила Эмберлин, не подумав. Она шагнула вперед, но даже не взглянула на Грейс, которая теперь стояла, опустив голову со стыда.

Малкольм многозначительно приподнял бровь, глядя на полную сумку Эмберлин.

– Достаточно будет показать общую комнату, кухню и сцену, – сказал он и ушел, одарив всех напоследок лучезарной улыбкой.

Эмберлин вздохнула, а в спальне вновь закипела жизнь. Некоторые Марионетки направились к Грейс, нашептывая ей слова утешения, и та без энтузиазма кивала. Другие же вернулись к сборам. Эмберлин бросила яростный взгляд на свою сумку, но тут почувствовала, как кто-то обхватил ее ладонь.

– Спасибо, – прошептала Алейда. – За то, что решила поехать с нами. Я почти ожидала, что проснусь и обнаружу твою пустую неразобранную постель. – Она снова сжала ее руку, и в груди у Эмберлин все сжалось. Она с трудом сглотнула ком в горле.

Если она собиралась сбежать в одиночку, если Алейда в самом деле не собиралась уходить вместе с ней, то доброта была излишней роскошью. Жестокостью по отношению к подруге. Лучше оттолкнуть ее и уйти по-тихому. Лучше оттолкнуть всех и просто… исчезнуть.

– Я сделала это не ради тебя, – хрипло прошептала Эмберлин.

Алейда нахмурилась.

– Я… я проследила за тобой. В вечер прослушивания. Ты выглядела так, будто собиралась сбежать прямо там и тогда. – Алейда неловко переминалась с ноги на ногу, словно не хотела поднимать эту тему. – Почему же ты этого не сделала, если не ради меня?

Эмберлин продолжала смотреть на сумку, не в силах встретиться с мягкими карими глазами Алейды. Она боялась сломаться.

– Я решила, что ты права. Побег, скорее всего, безнадежен. Если Малкольм не лжет, проклятие уничтожит меня прежде, чем я успею отойти на два шага. Какой тогда смысл?

Алейда ослабила хватку на руке Эмберлин.

– О… я… ну… – Алейда колебалась, переступая с ноги на ногу. – Послушай, я все равно рада, что ты здесь. Мне жаль, что я отказала тебе, Эмбер. Знаю, что именно это тебя и бесит. Но ты ведь понимаешь, почему я так поступила, не так ли? Должна понимать.

Глаза Эмберлин сверкнули.

– Ты, наверное, устала после стольких ночей без сна, а? Столько волнений и переживаний сразу. Размышлений, что там, в Парлиции, ты сможешь быть счастлива, – выплюнула она со всей злостью, на которую была способна, хотя ее сердце сжималось от каждого произнесенного слова. Эмберлин подняла взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как лицо Алейды потемнело, словно грозовые тучи. – Я не хочу ехать в Парлицию. Не хочу садиться на клятый корабль, который унесет меня от всего, что я когда-либо знала. Мы ведь даже не представляем, что ждет нас на другом берегу.

Алейда выпустила ладонь Эмберлин и отшатнулась, будто та собралась ее ударить. Но Эмберлин лишь протиснулась мимо нее и направилась к Грейс, которая стояла в окружении раболепствующих Марионеток.

– Грейс, – резко позвала она, чувствуя, как Алейда с несчастным видом прожигает дыру в ее спине. – Идем.

Эмберлин развернулась и зашагала прочь, даже не оглядываясь, чтобы проверить, следует ли новенькая за ней. Она знала, что Грейс сделает то, что велено. Теперь, после того как Малкольм продемонстрировал свою власть над ней, движениями этой девушки будет управлять бушующий внутри страх. И действительно, когда Эмберлин вышла в коридор и повернула налево, двигаясь в сторону кухни, она услышала позади себя медленные шаги Грейс.

Спустившись по ступенькам, Эмберлин толкнула дверь на кухню, где все еще витал слабый запах, оставшийся после завтрака, и только тогда остановилась, чтобы подождать Грейс. Та держала голову опущенной и демонстративно избегала взгляда, когда проходила мимо. Но Эмберлин заметила, как у нее дрогнула челюсть, словно она сдерживала что-то внутри себя, а плечи напряглись так, что почти доставали до мочек ушей.

– Кухня, – коротко сказала Эмберлин, ведя Грейс между столешницами. – Повара готовят нам завтраки и ужины, так что он внимательно следит за тем, чем мы питаемся. Мы все вместе едим за столом в общей комнате, а Малкольм отдельно. Нам нельзя обедать или перекусывать, но ты можешь приходить сюда попить воды, когда захочешь, но старайся как можно меньше разговаривать с персоналом. Они не будут беспокоить тебя, если ты не будешь беспокоить их. Думаю, в Парлиции будет то же самое. Стаканы находятся здесь. – Эмберлин открыла шкафчик и достала два стакана. – Пить хочешь?

Грейс кивнула, стиснув челюсти. Эмберлин наполнила стаканы водой и передала ей один из них. Он выскользнул из пальцев Грейс и, как бы она ни пыталась его поймать, упал на твердую столешницу, разбившись на множество осколков. Грейс зашипела сквозь зубы, когда вода пролилась на пол, а стекло впилось ей в руку. На коже выступили капельки крови.

Эмберлин вздохнула.

– Нужно все поскорее убрать. Поверь мне, ты не хочешь давать Малкольму повод ругать тебя. Иди сюда. – Эмберлин потянулась к Грейс, но та резко отдернула руку.

– Не прикасайся ко мне, – прошипела Грейс, и ее голос внезапно наполнился злобой.

Эмберлин нахмурилась.

– Нужно вытащить осколки, пока раны не зажили.

Но Грейс все равно отпрянула, сжимая кровоточащую ладонь в кулак.

– Ты. Это ты привела меня в ту комнату. Ты знала, что произойдет, но все равно провела меня внутрь. Заперла дверь. Удерживала меня. Позволила ему превратить меня в это… в это… – Она замолчала на полуслове, а в ее глазах не осталось ничего, кроме жгучего отчаяния.

Губы Эмберлин скривились.

– У меня не было другого выбора. Пожалуйста, поверь мне, – ответила Эмберлин твердо, хотя голос ее дрожал. Она даже не удивилась, когда Грейс горько рассмеялась, запрокинув голову назад. Ее руки в бессилии опустились, и кровь потекла на пол.

– А ты? Ты не принцесса. Ты – чистое зло.

– Пожалуйста, не говори так. – Эмберлин протянула руку, надеясь, что Грейс не заметит ее дрожь. Так сильно ее задели последние слова. – Ты своими глазами видела, на что способен Малкольм. Прочувствовала это на себе. А если будешь и дальше сопротивляться ему, то снова познаешь боль. У меня не было другого выбора, как и у тебя, когда он заставил тебя встать с кровати. – Она снова вытянула руку, терпеливо ожидая, когда Грейс возьмется за нее. – Позволь мне помочь.

Грейс сердито посмотрела на нее, но спустя мгновение все же разжала кулак и вложила руку в ладонь Эмберлин. Та с облегчением вздохнула и осмотрела порез Грейс. Кожа уже заживала. Эмберлин наклонилась и постаралась вытащить все осколки, прежде чем рана полностью затянется и они останутся запечатанными у нее под кожей. Когда она закончила, Грейс в недоумении уставилась на внезапно зажившую ладонь.

– Такова сила его дара, – саркастически протянула Эмберлин. – Твое тело само излечивается от чего угодно. Это помогает нам оставаться совершенными.

Эмберлин взяла из шкафчика другой стакан, наполнила его водой и передала Грейс. Та осушила его одним глотком, переваривая ее слова.

После того как они убрали разбитое стекло, Эмберлин повела Грейс, которая все еще вертела рукой, осматривая ее со всех сторон, в общую комнату. Открыв дверь, Эмберлин заметила, что выражение лица новой сестры стало отсутствующим.

– Не хочу туда идти, – захныкала Грейс. Пламя, подпитывающее ее ярость, мгновенно угасло, когда она узнала комнату, в которой чуть не погибла. В некотором смысле, умерла. Грейс стояла на пороге и, широко раскрыв глаза, разглядывала потертый ковер, на который тогда упала. Эмберлин с трудом проглотила ком в горле и кивнула. Грейс была еще одной травмированной девушкой, которая пыталась справиться со своим новым положением, и Эмберлин не могла винить ее за упреки. За ее гнев.

1.Камербанд – элемент костюма, традиционно надеваемый со смокингом; представляет собой широкий пояс, который носят на талии, как альтернатива жилету. – Здесь и далее прим. ред.

2.Кимвал – древний ударный музыкальный инструмент, предшественник современных тарелок.

3.Па-де ша (от фр. pas de chat, буквально означает «кошачий шаг») – балетный прыжок с одной ноги на другую, при котором стопы подтянуты вверх, а колени согнуты так, что образуют ромб.

4.Фуэте́ (от фр. fouetté, переводится как «хлестать») – виртуозное вращение в классическом балете, состоящее из серии поворотов на одной ноге, сопровождающихся маховым движением другой ноги.

Darmowy fragment się skończył.