Czytaj książkę: «Post Blue»

Наверное, так он все и представлял. Глубокая тьма, окружающая своей ночной пеленой весь Шеффилд, падающие с небес капли дождя, освежающие воздух, и относительная безлюдность улиц, пустующих до тех пор, пока не наступит туристический сезон. Он стоит на вершине башни Шеффилдской ратуши, под ним светятся фонари и вывески, спасающие его от абсолютного мрака. Его колени немного трясутся, но не по причине того, что от края башни его отделяет всего ничтожный шаг, а потому что весенняя пора в этот поздний час оказалась прохладней, чем он предполагал. Он крутил мысль об этом в своей голове не первый год, но, начиная с юношеских романтических впечатлений, это переросло в настоящую одержимость. В течение многих лет образ ночной башни ратуши возникал в его разуме в ответ на проблемы личной жизни и утомляющие стрессовые переживания. Наблюдая за его высокой черной фигурой, задумчиво смотрящей вниз, можно было сделать вывод, что чаша обломанных надежд и больных воспоминаний переполнилась, и его терпению пришел конец. По румяным от холода щекам текут отражающие свет капли, но это точно дождь, а не слезы, потому что в этом человеке больше не осталось сил для плача. Всю жизнь у него все выходило из рук и рушилось прямо на глазах, люди, к которым он привязывался, не разделяли с ним его чувств и покидали его жизнь, не видя в нем личность и собственную выгоду. Но последний акт перед концом, последняя глава книги истории его жизни должны были быть идеальными, хоть конец своего трагичного пути он хотел пройти, ничего не испортив. Он опустошенно глядит в ночное небо, пытаясь найти за пасмурными дождливыми тучами хоть одну звезду, которая составила бы ему компанию на его встрече с Аидом, но, не сумев отыскать на темном небосклоне ни одной яркой точки, его поток мыслей прервал звон. Это звон часов башни, стрелки циферблата указывали ровно двенадцать часов, а значит, наступил следующий день – седьмое февраля, его день рождения. Молодому и изнеможенному Полу Клэрсону исполнилось двадцать семь лет.

«Сейчас», – произнес Пол и, перехватив дыхание, сглотнул слюну. Закрыв глаза, он уже видел в мыслях, как бетонная земля все быстрее и быстрее приближалась к его лицу, и представлял яркий, распространившийся на три метра, артхаусный кровавый узор. Правая нога уже нависала над краем, и с ней по соседству вот-вот бы показалась левая, но, пытаясь поднять вторую ногу, бедный Пол Клэрсон осознал, что обеими руками намертво и не по своей воле держится за каменные стенки башни. Сердце парня, еще до того рокового момента, как надо прыгать, стучало невероятно быстро, а теперь оно словно обезумело. Руки напряглись и совершенно не слушались своего хозяина, вдобавок к ним, протестуя против своего хозяина, присоединились легкие и желудок, останавливающие его дыхание и вызывающие в нем тошноту. Пол ошеломленно смотрит своими пустыми глазами то на руки, которых, как ему показалось, схватил спазм или еще что, то на излучающие электрический свет улицы. Звон часов прекратился, а с ним, как бы иронично это ни было, и дождь перестал капать на крыши английских домов. Опять все испортил, черт.

Пол ставит правую ногу на твердую землю, и тело его поддается ему. Он в ярости и полон ненависти к себе, погоде, своему телу, своей жизни, да и, в общем-то, ненависти ко всему. Минуту побив ногой стены, он все в таком же чувстве злости и жалости к себе спускается по винтовой лестнице башни и выходит из здания Шеффилдской ратуши тем же путем, что и пробрался сюда. Клэрсон уже не думает о суициде, единственное, о чем он хочет думать – это о кружке светлого белопенного пива, которого до краев наполняют в местных барах. И он уже бы пошел в рядом стоящий паб, да вот только кошелек у него сперли прошлым днем, и Пол однозначно знал одно: «Моя жизнь не бесполезна, если я прохожу через все это дерьмо, то наверняка на небесах сидит какой-нибудь больной ублюдок, ехидно и с дурацкой улыбкой до ушей насмехающийся надо мной и моим несчастьем».

Жалобно провожая взглядом светящийся паб, Пол подходил к своему старому и обшарпанному «Ягуару». Внутри машины у него снова происходят приступы гнева и печали и на этот раз под удары его кулаков попадает руль и магнитола, Бог знает каким образом еще державшимся в автомобиле. Он уже ничего не понимал и не находил себе места, возвращаться в свою обветшалую лачугу, а к тем-более пересекаться с соседями-алкоголиками и маргиналами не хотелось, а ночные дороги города казались ему такими сексуальными, что он хотел найти смелости хоть для того, чтобы промчаться по ним со скоростью, какой еще не видали местные гонщики. Он заводит мотор и крепко, как это уже было на вершине башни, сжимает руками руль. Одновременно с тем, как он выезжает с парковочного места, в машине автоматически включается музыка в магнитоле, и вот он уже, апатичный и обезумевший, пролетает по городским кварталам в окружении ню-метала.

Один момент и Пинстон-стрит уже позади, поворот и его черный «Ягуар» проезжает по Фернивал Гейт, ловко обгоняя оказавшиеся на пути немногочисленные автомобили. Проведя пару несложных водительских операций, Пол оказался уже на пути к дороге «A61» и тут Пол переключает на последнюю передачу – в магнитоле заиграла «One step closer».

Стоит признаться, что езда на бешеных скоростях действительно отвлекла его от потока болезненных, саморазрушающих мыслей. «Семь тысяч оборотов в минуту – момент, когда все пропадает, машина становится невесомой, просто исчезает и остаётся только тело, несущееся в пространстве и времени. Семь тысяч оборотов в минуту – вот тогда это и происходит, и ты слышишь вопрос, единственный важный вопрос: кто ты такой?». Пол повторял это в голове, хоть и прекрасно понимал, что в жизни не разовьет такую скорость, но продолжал представлять себя Мэттом Дэймоном в роли Кэррола Шелби из «Форда против Феррари», желая, чтобы эта фраза из фильма стала относиться и к нему.

«Точно… семь тысяч оборотов в минуту…», – машины, здания, деревья – все пропадало во тьме за скоростным «Ягуаром» Пола. «Прощай, Спрингфилдская начальная школа, мне с тобой было просто невыносимо. Прощай, Парк Уэстон, мне было приятно гулять по тебе, пока у меня не появилось с тобой злых воспоминаний о расставании с девушкой из старших классов, которая встречалась со мной ради шутливого спора с подругами. Прощай, магазин комиксов, Лайт Синема Шеффилд и Бургер Кинг, прощай, наконец, треклятая башня Шеффилдской ратуши, и канете вы во тьму».

Кресло и руль дрожат и трясутся, Пол уже половину пути не может точно определить впереди стоящие объекты в этой ночной мгле. То ли из-за глупости, то ли из-за отчаяния и безысходности, но его эта слепота совершенно не колышет, лети вперед, продолжай движение. Небольшой занос и вот его «Ягуар» оказался буквально в сантиметре от проезжающего рядом автомобиля, но на его пути будут и более опасные препятствия и более серьезные последствия, чем шквал громких автомобильных сигналов чуть не пострадавшей машины. Пол открывает окна: леденящие потоки воздуха бьют по лицу, вызывая слезы, стрелка спидометра тем временем преодолела уже отметку в 95 миль в час.

Погруженный своей погоней за верной смертью, Пол не обратил внимания, когда дорога вдруг стала уже, и осознал он это только, когда прямо впереди него оказался теневой силуэт едящей фуры. Разумеется, он обвинял водителя фуры, потому что он не ехал на своей полосе, но опьяненному скоростью Полу Клэрсону даже и невдомек было, что потом он будет обвинять эту фуру и по-другому поводу. Категорически не желая сбавлять скорость, а к тем более останавливаться, Пол резко повернул потрепанный исцарапанный руль вправо, стремясь обогнать проклятую фуру, как «Ягуара» уже поджидал другой автомобиль, тоже решивший превысить скорость за предел нормы и предпочитающий держаться правой стороны полосы.

Черный заветшалый «Ягуар» на полной скорости столкнулся лоб в лоб с белым, и ставшим окровавленным «Ауди». Пол Клэрсон искал смерти, она его и нашла.

Желтый свет, жгуче бьющий в глаза своей яркостью. Хотелось бы потереть глаза руками, да по неведомым причинам ни одна из рук не двигается. Смерть его поймала, но, похоже, Пол – слишком легкая добыча для нее, и она его отпустила. Медленно, чтобы не ослепиться, он раскрывает веки и осматривает новоявленное окружение. Горизонт его ограничен снизу и сверху небольшими рамками, будто бы Пол наблюдает художественный фильм, однако вряд ли можно было сказать, что он находится в кино, разве может быть в кино так больно? Падающий сверху желтый свет уже не жжет так мощно, теперь можно было разглядеть, что находилось впереди. Голова тоже не поворачивалась, как бы он не напрягал шейные позвонки, поэтому упростить жуть всей картины, в которой он оказался, не представлялось возможным. Сфокусировав свой взгляд, Полу предстали два гипсованных столба: один находился в лежачем состоянии, другой был подвешен над кушеткой, на которой Пол располагался. Пол не сразу понял, что не чувствует нижней части тела, мозг его пребывал еще в неокрепшем после аварии состоянии, все казалось невероятно странным и непонятным ему. Последнее, что он помнил, это его поцелуй с подушкой безопасности в салоне его старого, купленного в гараже одного старика «Ягуара». А очутившись теперь в желтой комнате на кушетке без возможности двинуть хоть пальцем, да еще с ограниченным видом и ноющей болью по всему телу, Полу, мягко говоря, повезло, что все воспоминания о ночи седьмого февраля еще не пришли в ошеломленный, остолбеневший разум.

Ноги не проявляли никакой активности, но что-то ему подсказывало, что те столбцы они и есть. За, как уже он проанализировал, своими загипсованными ногами он разглядел другую кушетку, находящуюся прямо перед Полом. Кушетка была окружена непонятной ему аппаратурой и капельницей, а на самой кушетке располагалась необычная фигура. Фигура была облачена в толстый покров из гипса и бинтов, о том, что внутри гипсовой брони находится человек, судило только отверстие для глаз. Поза человека, лежащего напротив, напоминала своим расположением ног позу Пола, из чего можно было сделать вывод, что Пол выглядел примерно так же, как и загипсованная мумия. Пол уже не обращал внимания на резкое освещение желтых ламп, и хоть глаза его не раскрывались полностью, но он уже мог различать мелкие объекты в поле своего зрения. Так он своими немного побаливающими очами осмотрел противолежащую мумию получше и как оказалось глаза ее были открыты и смотрели в глаза Полу.

– Ну и ночка, да? – сказала мумия хрипучим голосом. – Вот уж хорошо, что жить остались.

Пол смотрел на своего приятеля по боли с недоумением, его мозг еще не мог воспринимать окружающее пространство в здоровой манере.

– Был я много раз в госпиталях, кха… – скрипуче прокашляла мумия, – но чтобы так серьезно у меня в первый раз.

Взгляд Пола пристально и с долей безумия приковался к глазам мумии, которая наблюдала в окно слева от нее. Было не понятно, куда конкретно был направлен ее взор: были ли это прохожие, здания или просто серое небо, но Пола это и не волновало, если быть честным, то его вообще ничто по-настоящему не волновало в данный момент.

– Ощущение просто отвратное, не так ли? – спросил он риторически. – Лежишь на койке и пальцем не шевельнуть, а тебя вдобавок ослепляют гребаные лампы, и боль проносится по всему телу сквозь обезболивающее, которым нас напичкали, – мумия отвела взгляд от серого неба и всмотрелась в пристальный взгляд полоумного Пола и, о чем-то подумав, сказала:

– Я смотрю морфий тебе серьезно в голову дал. Пол молчит и не проявляет никакой реакции.

– Черт… Ну и ну. Кха… Как бы они тебе этой дурью там что-нибудь не атрофировали, а то мне совсем не в кайф реабилитироваться в одной палате с овощем.

Пол смотрит в голубые зрачки загипсованного человека, и взгляд его блестит, хоть он и молчит, не вникая ни в слово, сказанное мумией.

– Не, ты не пойми меня, кха… не пойми меня неправильно. Даже если ты безмозглый, кретин, овощ… дегенерат короче, то все в порядке, подумаешь, у кого своих проблем нет, правильно? – загипсованная мумия делает паузы между фразами, ожидая увидеть реакцию в глазах Пола. Видно, вызвать реакцию в пострадавшем после аварии Поле получается пока отвратно. – Просто, если вдруг, кха, окажется, что ты такой всегда, то у меня будет большая просьба не пялиться на меня, особенно во сне, это ж жуть, чувак.

Закончив свой небольшой и вовсе не пустой монолог, мумия вновь устремила взгляд на верхушки деревьев за окном. Пол впервые услышал характерный «тик-так» звук, значит где-то в этой комнате были часы, Полу хотелось бы узнать больше о том, что находится в комнате и осознать уже до конца, где он находится.

– Интересно, а ты хоть понимаешь, что происходит? Ну, в смысле, где ты находишься, как сюда попал. По твоему виду я бы даже не сказал, что ты помнишь, кто ты такой, но может это все дело в обезболивающем. Хотя ты еще молод, как бы повязки и гипс этого не скрывали, думаю, что у тебя было что-то вроде шо… кха-кха!.. Что-то вроде шока, и поэтому сейчас сидишь такой глухонемой, но я не врач, конечно, я тут точно не скажу.

Пол замечает доносящийся слева звук какого-то вращения – в комнате явно был вентилятор, мумия продолжает говорить:

– Ну, кто ты такой, я не знаю, на твоей койке вроде имя написано, да мне не видно, ну, в общем, если интересно будет, то спросишь у медсестры, когда она сюда явится. Да кстати о медсестрах, когда они уже придут? Кха, голова болит просто жуть, хотелось бы таблетку какую, но чтобы не сделать из меня пустоголового только. В этой больнице за пациентами особенно не следят, да вот точно, вдруг ты задавал себе вопрос «где же мы находимся?», ну вдруг, откуда мне знать. Мы прямо сейчас лежим с тобой в одной из палат больницы Ройал Халламшир, на этаже эдак седьмом или восьмом, не раз тут бывал уже, поэтому могу тебя заверить: на ноги тебя поставят, конечно, не без своих минусов, вот тебя без разума оставили, например, но кто мы такие, чтобы жаловаться?

Со стороны левого уха стали доноситься странные гудящие звуки, можно было распознать звук капающей жидкости – это работают капельница и медицинская аппаратура, Пол потихоньку начинает понимать, что выжил после автокатастрофы, однако в ад он все же попал. И с пониманием происходящего к нему начинает приходить горькое осознание, что следующие два-три месяца, что он проведет в этом аду с таким соседом по палате, будут незабываемы. Незабываемы и мучительны.

– Кха! Кха-кха-кха… Кха! Твою же… – громко и жалобно прокашлял загипсованный человек, – сейчас бы все отдал за стакан воды. Где же эта медсестра?! Кха-х… Черт, реально бы за стакан воды сейчас бы человека убил. Хотя, нет, надо думать о чем говоришь, а то слова материализуются. Вот я попал сюда после аварии на Шеффилд-Паркуэй, – после этих слов Пол впервые с момента пробуждения напрягся, что-то вдруг пришло к нему в голову. – Ехал я на своем белом Ауди А3, немного подвыпивший ладно, не буду скрывать, хотелось ночью немного превысить скорость, ну почему же и нет, раз ночь и ни одной машины на полосе, – Пол слушает разговор загипсованной мумии, и разум его постепенно начинает отрезвляться от медицинского наркотика, – как вдруг только я набираю восемьдесят миль в час в меня врезается со встречной полосы какой-то придурок, отбитый на всю голову, чтоб его, – кажется, в Поле проявляются первые признаки активности, когда как в его разуме можно было услышать: «вот гнида». – Реально, что случилось с этим уродом я вообще без понятия, чувак тоже гнал, как угорелый, хрен знает, что должно было сподвигнуть человека на такое, может девушка бросила или собачка умерла, но на своей старой колымаге разъезжал, не дай соврать, со скоростью сто миль в час, – проснувшийся Пол слушал это и что-то воистину удивительное стало происходить с ним: теперь он мог немного двигать частями тела. – Я отключился сразу, как столкнулся с ним, кто вызвал скорую помощь не знаю, может тот горе-гонщик как-то успел, может водитель фуры, едущей рядом. Не знаю, вообще надеюсь тот мудак в своем старом черном автомобиле, чью марку я не успел разглядеть, но это и не важно, умер. С такими отморозками опасно жить в обществе, когда даже по ночам нельзя нормально проехаться.

Забавно, как слова влияют на поведение человека. Одни слова способны охватить ваш разум и затуманить бдительность, мгновение и вы уже в чарах красноречивого обаятельного афериста. А есть слова, способные сделать из мирного буддистского монаха второе воплощение Гитлера, интересная это особенность у людей. И как же удивительно наблюдать за тем, как токсичные, враждебные, ненавистные слова возвращают сломанному организму былую силу.

– Кха, в общем, главное, что я остался в живых, боже, но что, если бы я ехал с детьми или женой? Детей у меня, конечно же, нет, а если бы были? Уж не знаю, где этот идиот сейчас находится, но я бы ему точно все кости пересчитал. Если не автокатастрофа, так я его научу как надо ездить, вот был бы он в этой больнице, то я бы от него и мокрого места не оставил, – о да, Пол вскипает. – Жаль только, что такой шанс практически нулевой, ну реально, в Шеффилде же не дураки сидят, знают, что класть в одну больницу двух жертв одной и той же аварии по вине друг друга нельзя. Не хочется же им беспорядков, а как обидно то, что не смогу расквасить ему лицо.

– Хочешь расквасить?! Ну, так давай, я тут перед тобой, засранец! – неожиданно и яростно прокричал Пол и начал делать переменные движения конечностями, чтобы встать с кушетки.

– Ох, его же мать, вот это метаморфозы!

– Ну, давай! На словах то все круты! – Пол в состоянии звериной дикости расшатывает тело и койку, чтобы освободить левую ногу от подвесок.

– О-о, боже мой! – паникуя, проговаривает шокированная мумия.

– Зря ты язык за зубами не держишь, может быть остался бы сейчас и с тем и с тем, если бы молчал, – озверевший Пол высвобождает ногу и вот уже собирается вставать.

– Стой, я же не имел в виду, то, что говорил, черт, да я даже и не думал, что именно ты был тем водителем, давай, кха-кха, давай поговорим обо всем, как адекватные люди.

– Н-н-н-ы-ы-а… – протяжно и мучительно вопит Пол, пытавшийся встать с койки, но лишь тщетно падающий на землю, неспособный устоять на сломанных ногах, – Че-е-ерт! Черт!

– О, боже, нужна помощь срочно! Срочно нужна помощь! Мне срочно нужна помощь! Полный неистового гнева Пол лежит на полу, держа голову в сторону под койкой, сзади него отзывается звук чего-то открывающегося – это дверь, она сзади Пола, напротив окна, и через нее входит медсестра. Последнее, что на этот раз помнит Пол, это ошеломленный визг впечатлительной медсестры, жалобные оправдания его нового бубнящего загипсованного «друга» и укол снотворного, вколотый непонятно в какое место сломанного тела Пола Клэрсона.

– Ты будешь это доедать? – прозвучал голос с соседней кушетки.

Пять дней назад Пол стоял на вершине башни Шеффилдской ратуши и собирался покончить с собой, в ту же ночь он разбился в автокатастрофе, чудом, как говорят врачи и медсестры, выжил и был помещен в палату одной из городских больниц. Небо за окном ни разу не меняло своего оттенка с момента его прибытия в госпиталь, а в самой палате ему вечно составлял компанию другой пострадавший от той же аварии водитель, который по совместительству оказался очень болтливым, справедливо было бы сказать бубнящим, и к тому же идиотом, по суждению Пола, разумеется.

– Я понимаю, что ты со мной не разговариваешь, ты замкнутый в себе, очень обидчивый и ранимый меланхолик с тяжестью на душе и разбитым сердцем, но пудинг то тебе что сделал?

Загипсованная мумия-сосед лежал на своей койке с подносом в руках. Время было полдевятого утра, и все пациенты в это время идут в больничную столовую завтракать, исключением являются такие больные, как Пол и его сосед по палате, состояние тела которых не позволяют им передвигаться самостоятельно. Медсестра приходила к ним с едой примерно через десять-пятнадцать минут после начала завтрака в столовой, местная кухня предлагала пудинги, бананы, тосты, салаты, макароны с сыром, картофель фри и несколько еще подобных вещей, запить которые можно было чаем либо соком. Пол со своим «другом по аварии» на данный момент трапезовали миской салата, тарелкой макарон с сыром и небольшой порцией пудинга. Пудинга было буквально три ложки, и любителей данного блюда явно огорчало, как быстро он заканчивался. Любителем пудинга как раз-таки оказалась загипсованная мумия, которая съела кофейно-коричневую консистенцию первым же делом, как кокетливая медсестра принесла завтрак на подносах. Пол начал плохо питаться задолго до того, как попал в госпиталь, а сейчас его аппетит находился в невероятной агонии. Пол поскребал макароны с сыром и, съев несколько кусочков пшеничных изделий, отставил поднос в сторону и по сложившемуся обыкновению отвернулся набок, стараясь не замечать тупые заигрывания и хихиканья между мумией и медсестрой. «Если бы я знал, что тут работают такие прекрасные сестры, то попал бы в аварию намного раньше», «Сестра, кажется, мое сердце разбито, не могли бы вы его вылечить?», «Ваша улыбка действует на меня сильнее любого больничного обезболивающего», – сколько раз Пол слышал это и сколько раз ему хотелось блевануть в этот момент. Благо для него, медсестры заходили не часто: только во время приема пищи и иногда, чтобы они приняли лекарство. Но во всех этих не особо оригинальных подкатах, Пол не мог понять, что его бесит: сами слащавые фразы, тайные помыслы мумии, либо факт того, что медсестер это заставляет смеяться, и смеяться не злорадно, а с теплой душой и радостными глазами. «Неужели такие глупые заигрывания способны делать им приятно, располагать к себе? – спрашивал себя Пол. – Почему какие-то мудаки так легко способны очаровать простых и невинных медсестер своими лживыми комплиментами?».

Имеющему маленький опыт общения с девушками Полу было трудно это понять, но труднее было смотреть на то, как они хихикали вместе и ни взгляда на него не обращали.

– Ведь не себе, не людям. Пудинги были созданы для того, чтобы их съедали, не забирай у бедного упругого малыша его смысл существования. Подумай о том, что для тебя ценно в этом мире и ответь, разве наши обиды как-то касаются ни в чем не виноватого пудинга? Если не хочешь отдавать его мне – хорошо, но я хочу, чтобы ты так и сказал ему прямо в глаза, что он не будет даже открыт и отправится на помойку вместе с недоеденными макаронами с сыром и миской салата.

«Боже, что он несет?..» – возникал резонный вопрос в голове Пола, усердно пытающегося систематизировать последовательность мыслей своего горе-приятеля.

– Кто знает, может, ты убиваешь нового Пикассо или Курта Кобейна, мы этого никогда не узнаем, если ты не откроешь и не съешь его. Кто знает, кем может стать этот сладенький десерт в своем пудинговом мире, в который он не может даже попасть из-за твоей упрямости?

– Господи… да подавись ты этим пудингом, – вдруг ответил Пол, явно уставший от постоянного бубнежа мумии. Пол берет упаковку с пудингом и кидает ее более крепкой рукой к мумии, кидал он со всей силой, которую мог применить, желая скорее разлить пудинг вокруг загипсованной мумии, чем просто передать упаковку.

– Ох, аккуратней, – произнесла мумия, – ну вот видишь, это легче, чем кажется, и я сейчас не только про бросок пудинга.

– Что ты имеешь в виду?

– Не так сложно было перестать молчать и вести себя, как трехлетний ребенок. Только на пятый день рот открыл, я удивлен, что ты смог произнести сказанное без хрипа в голосе после столь долгого молчания.

– Молчи – за умного сойдешь, слышал когда-нибудь такое? Хотя по тебе видно, что нет. Загипсованная мумия открыла упаковку с долгожданным пудингом и за какие-то двенадцать секунд съела половину, если бы можно было говорить и есть одновременно, то он бы сказал, что это тянет на рекорд. На оставшуюся половину пудинга мумия потратила только десять секунд, и после съедения второй за день порции кофейного десерта на него словно снизошло умиротворение и внутреннее равновесие. Так пробыло еще полминуты, а потом постзавтраковая медитация окончилась, и его речевой поток возобновил свой ход:

– Слушай, а ты случайно не покончить с собой хотел на той трассе?

– Что?!

– Об этом ведь ты тогда думал, не так ли?

Пол никак не ожидал, что следующим, что он скажет, будет именно такой вопрос. Лицо его приняло характерную удивленно-вопросительную гримасу, а глаза вновь обрели свою пустоту и тупость.

– Что за хрень ты несешь? – гневно спрашивает Пол.

– Извини, просто я что-то вроде психолога, понимаешь? Работаю в одном центре оказания ментальной помощи людям, и я очень хорошо знаком с такими случаями, – мумия говорила, а Пол серьезно смотрел на нее и, наверное, впервые был заинтересован тем, что он скажет. – Достаточно молодой человек, неоправданная агрессия, острое чувство одиночества и собственной бесполезности, наверняка, если покопаться в твоем прошлом, можно найти травлю в школе, издевательства со стороны противоположного пола, которые переросли в недоверие к женщинам. Не хочу утверждать, но очень вероятны проблемы с родителями, в детстве не получал должного внимания и любви от предков, которые… разведены, да? Да, судя по твоему лицу, я угадал. А сейчас ты сидишь в городке, в котором родился и перебираешься со съемной загноившейся квартиры на низкооплачиваемую неблагородную работу и так с утра до вечера, пять дней в неделю, а то и больше, если заставят. А единственное развлечение, которое у тебя есть, это… а нет у тебя никакого увлечения, ты нигде себя не проявил, хотя тебе многое нравилось, но люди вокруг запрещали тебе заниматься этими вещами, то ли из-за того, что считали глупыми, то ли потому что хотели, чтобы ты погрузился в учебу, рутину. Все это тебя окончательно разломило, в душе ты хотел верить, что с совершеннолетием все измениться, но какую же боль ты испытал, когда все стало даже хуже. У тебя хоть знакомые есть, с которыми ты ладишь, не говоря уже о друзьях?

– Нет, – твердо ответил Пол, – но и что с того, что их нет? Все отношения между людьми лживы и фальшивы, какой смысл подмазываться к людям, строить из себя заинтересованного в общении и дружбе человека, если истинной дружбы не существует?

– Говоришь то ты, конечно, цинично, но сам-то ты веришь в это? – задала вопрос мумия и сделала глоток чая из пластмассовой кружки.

– Да, я, конечно, в это ве… – остановился на полуслове Пол и теперь уже вправду подумал над поставленным вопросом.

В этот момент вновь вернулась молодая медсестра и, не задержавшись, забрала у больных подносы, мумия на этот раз не стала кокетничать с сестрой, будто бы не желая отвлекать Пола от задумчивого поиска ответа.

– Да вовсе не важно, верю я в это всей душой или нет, главное, что так оно и есть и как бы ты не старался меня переубедить, то все равно правда останется правдой.

– Тебе что двенадцать? В карточке на твоей койке вроде написано: «Пол Клэрсон, 27 лет, многочисленные переломы и раны по всему телу», так что не так? Может, начнем говорить, как люди, а не как два овоща?

Пола задели эти слова, исторически сложилось, что любое упоминание его возраста, особенно в контексте его инфантильности, вызывало в нем бурное чувство злости. Ему самому не сильно нравилась такая черта его характера, как неуравновешенность, однако подделать он с ней ничего не мог, но он и не пытался избавиться от этого минуса. Чем же не удел ребенка?

– Ха, ты вроде тоже человек не маленький, так, может, перед тем как делать свои сраные выводы, а главное оглашать их, ты прекратишь ставить всех имеющих проблемы людей под один шаблон?

– Сложно не сравнивать тебя с другими такими же закомплексованными девственниками, когда ты беспокоишься за свою индивидуальность так же, как и остальные.

– Да пошел ты… – вырвалось у Пола. – Что ты за психолог такой, который говорит все, что ему вздумается?

– Возможно самый правильный психолог. По крайней мере, которого ты встречал, так уж точно, – мумия сделала паузу и переглянулась на серость в окне, а потом, видя, что Пол чуть остыл, вновь вернулся к анализу поведения своего соседа по палате. – А как тебя зовут вообще?

– Ты же и сам называл мне, какое мое имя, зачем ты спрашиваешь?

– Я хочу услышать это от тебя, хочу, по крайней мере, сделать наше знакомство правильным, даже если я и так уже прочитал тебя, как книгу.

– Пол. Пол Клэрсон.

– Рад с тобой познакомиться, Пол, наконец-то.

– Не сказал бы то же самое…. А как твое имя?

– Джон Лори – психолог, расхититель сердец и алкоголик.

– Прекрасное знакомство.

– Но ведь это было не сложно.

Пол никогда за всю жизнь не водил дневников и смысла не видел в том, чтобы записывать события и ощущения от каких-либо дней. Он считал глупым это дело – разве сможет бумага ослабить твою душевную тревогу, если ты все ей изложишь? Не хватало еще того, как бы кто-нибудь посторонний сунул нос в сокровенные желания и потайные чувства Пола. Если ему уж и надо было посмотреть на все свои былые переживания и эмоции, то он обращался к памяти, до краев забитой воспоминаниями из прошлого.

Так он не записывал деталей дней, когда пребывал в больнице Ройал Халламшир, но в своей голове он уже придумал что-то наподобие капитанского журнала, где помещалась вся информация об успехах лечения, душевных тяжбах и прочих наблюдениях.

Говоря начистоту, Полу нравилось в госпитале, с каждым проведенным в палате днем он все больше понимал, как ему не хватало простого отдыха. Не приходилось возвращаться на паршивую работу, снова отворачиваться от случайных взглядов прохожих с улиц, не приходилось беспокоиться за приготовление пищи, и не было никаких пьяных выкриков с соседских квартир. Однако вместе с физическим покоем пришло и больше времени для навязчивых мыслей, порой эти мимолетные позорные случаи из прошлого и приступы одиночества настолько сильно накрывали Пола, что он длительное время не мог сомкнуть глаз по ночам. Пол не поспал ни разу здоровым полноценным сном за две недели в больнице, оттого он часто отрубался днем, и хоть в этом был определенный плюс в том, что ему не приходилось слушать не затыкаемые монологи мумии Джона, но за каждым дневным сном вновь наступала ночь, а с ней и внутреннее самотерзание. По ночам Пол слышал плач: тихий, почти не слышный, будто заглушенный. Ему это казалось ненормальным и будоражащим, плач обычно был кратковременным – длился всего несколько секунд за всю ночь, и в первый день Полу думалось, что ему послышалось. В следующий раз, как Пол услышал плач, он убедился, что он настоящий, но ему мнилось, что его ментальное здоровье настолько ухудшилось, что он не осознает уже, как сам плачет. Но в ту же ночь он поменял свою точку зрения: как бы ему не было хреново, но до такой жалобной и апатичной степени он еще не доходил, как он сам посудил. В палате кто-то плакал, а единственными призраками, в которых верил Пол, были те самые призраки прошлого, которые приходили однажды в гости к его родителям или учились с ним в одной школе; так кто же тихо пускал слезы в ночи?

«Не может быть, – проговаривал в голове Пол, его сосед по палате, та самая загипсованная мумия, самоуверенный козел Джон Лори постанывал в темноте и, похоже было, что сам не осознавая. – Ну, просто не может быть!». Конечно, это происходило не каждую ночь, хотя Пол мог банально пропустить эти моменты, но Джон плакал во сне довольно часто. Это заставило задуматься Пола: «А возможно ли, что он точно также ревет, когда спит?», и одновременно вызвало в нем интерес к Джону.

В детстве Полу нравилось играть в шпионов, друзей у него было немного, поэтому он часто наблюдал за другими ребятами и представлял, что выполняет важную секретную операцию по слежке. Кто бы мог подумать, что спустя столько лет он вспомнит о своем заброшенном хобби и вернется к своим джеймсбондовским делам. Он наблюдал.

Наблюдал и анализировал за Джоном, его поведением, выражением лица и речью. Когда-то ему приходилось бывать в библиотеке, где Пол прочитал небольшой фрагмент одной книги по психологии, рассказывающий о защитных рефлексах человека в обществе.

Каждый человек имеет определенный защитный рефлекс в обществе, Пола это тогда удивило, а также успокоило: значит, не только он имеет такие механизмы, но и все население планеты. Кто-то пытается отрицать существование вещей, которые нам неприятны, кто-то пытается систематизировать и пытаться думать рационально по поводу негативных ситуаций, кто-то погружается в другую реальность. Возможно, если бы Полу хватило сил, то он бы дочитал эту книгу про психоанализ, но это уже будет в другом рассказе. Играя в шпиона, маленький двадцатисемилетний детеныш Пол заметил проявление защитного рефлекса и в Джоне. Он обратил на это внимание еще в первый день их немного колючего знакомства, но, что Пола занимало, так это то, насколько часто он использует этот защитный механизм. Будто бы с самим Полом, будто с медсестрами, врачами, рот Джона не затыкается никогда, даже не важно, чтобы его кто-то слушал, ему достаточно будет и компании самого себя, чтобы продолжать вечный бубнеж. Однако Полу казалось скорее, что это часть личности, но, проведя с этим человеком две недели, он мог уверенно сказать, что Джон таким образом противостоит общественному натиску. И с каждым днем у Пола возникало все больше вопросов, касаемо внутреннего мира уже не полностью загипсованной мумии. Что за химия должна в нем происходить, чтобы так его напрягать? Сразу и не скажешь, но внимательно присмотревшись и так сказать, прочитав между строк, можно увидеть напряженность в его теле и некоторую, приближающуюся к параноидальной, тревожность.

Этот этап Пол назвал «этапом дальнего наблюдения» и он продолжался бы до конца их лечения, если бы Полу не хотелось пойти дальше в своем психическом эксперименте и проверить реакции Джона во время разговора. За все время Пол практически не заводил разговоров с Джоном, за один день они могли только два или три раза перекинуться фразами и на этом закончить, так что начать беспричинно светский диалог для него казалось странным и подозрительным. К тем более никто из них не забыл, что было в первый день, когда одичалый Пол накинулся на оскорбляющего Джона, но нельзя же постоянно зацикливаться на плохом, не правда ли?

Однако, не имея развитых социальных навыков, бедняге Полу было сложно просто заговорить с Джоном, глупо, конечно, но не нам его критиковать. Вот он уже придумал отличный сценарий их беседы, только собирается спросить у Джона первый вопрос, чтобы начать разговор, как что-то внутри, словно рычаг, его останавливает. В эти минуты он чувствовал зависть к тому, как легко и непринужденно общается Джон с медсестрами и врачами, где-то внутри он хотел думать, что смог бы научиться также, хотел верить, что сможет… «Но нет, пора прекращать жалеть себя», – осуждал себя в голове Пол. Ему нравилось это – наконец-то осознавать, что ему надоело быть слабым и жалким, хоть от этого он не переставал таким быть, но ведь все начинается с осознания – это тоже он любил повторять себе. Переключаясь от анализа собственной неполноценности, Пол сосредотачивал внимание на Джоне. Стоит признаться, что ему дико приносило удовольствие наблюдать со стороны и псевдофилософствовать над раскрытием личности Джона, которая до не давних пор была обычной загипсованной мумией.

Часто вы думали о том, как начать диалог с человеком? Если у вас нет комплексов, тайных темных помыслов, и вы знаете свое место и место собеседника в обществе, то для вас не проблема просто сказать «Привет». Но в случае Пола это произойдет только в его интровертном воображаемом мирке, в реальном мире он будет искать повод или что-то общее между собеседником, чтобы начать беседу. Благо для нашего погруженного в себя, а точнее зацикленного на своих проблемах пациента, такой повод как раз показался на горизонте. Тот день, когда Пол заговорил с Джоном по душам, он запомнил очень хорошо.

Каждый день их с Джоном выводили в комнату отдыха, где они могли пообщаться либо поиграть с другими пациентами, руки были достаточно крепки, чтобы передвигать ими шахматы или перекидывать карты. Джон за это время наладил общение с одним из пациентов, вид которого Полу не очень нравился: своим лицом он напоминал злого русского из фильмов, который постоянно пьет водку и вспоминает Советский Союз. И долгое время Пол не мог понять, что сподвигло Джона первым делом скорешиться именно с этим персонажем, но все стало понятным после того, как Джон начал копаться в горшке с растением, в котором днем раннее «злой русский» старался что-то незаметно подложить.

– Тебе наркоту подогнали? – задал вопрос Пол Джону уже, будучи в палате, лежа на койках.

– Ха, а я смотрю ты глазастый, – иронично отвечает Джон, чувствующий плохие последствия для себя, после того как с ним вдруг заговорил человек, тихо ненавидящий его за автокатастрофу, – вот только ты ошибся в степени серьезности моего вещества, – Джон протягивает перед собой маленький флакон, который до этого тщательно утаивал. На маленькой бутылочке написано: «Коссак/37,5».

– А, водка значит.

– Чего это ты вдруг оживился? – с долей подозрения поинтересовался Джон. – Молчал две недели, а при виде чего-то запрещенного воспрянул духом? – Джон чувствовал приближение катастрофы, в связи с тем, что Пол застал его с алкоголем на руках, «Он либо хочет сдать меня врачам, чтобы поднасрать, либо хочет, чтобы я поделился, а иначе он меня сдаст», – думал тогда Джон.

– Не подумай лишнего, можешь пить его на здоровье, я ничего не скажу, если спросят. Просто стало интересно.

Джон немного переменился в лице: физиономия более не выражало подозрительность и осторожность, теперь с него читалось некое удивление.

– Интересно стало? – переспросил Джон, чтобы удостоверить правильность услышанного.

– Э-э, да… – ответил Пол несколько бестактно и неуклюже, в чем особенно хорошо выражалась его стыдливость.

Джона будто охватило что-то из воздуха – он застыл на несколько секунд с самоуверенной ухмылкой, глаза его заблестели.

– Ха! – громко и восторженно отреагировал Джон. – А я-то гадал, когда тебя сломает начать говорить! Две недели, Боже, чувак, да ты самый социофобный человек, которого я знаю.

– Да я просто… – тщательно подбирая слова, оправдывается Пол, – да я просто не был заинтересован в общении до этого момента.

– Херню мелешь. Ты просто ссал, давай быть откровенными.

«Не, ну тут он меня просек», – сказал себе Пол, но вместо этого он не нашел ничего умнее, чем ответить Джону тупорылым затягиванием звука «э-э».

– Но, похоже, тебе стало слишком одиноко, – сказал психолог Джон и выпил бутыль «Коссака» из горлышка, – в общем, рад, что ты, наконец, осмелился, мне становилось даже жалко.

После этих слов Пол еще несколько мгновений подумал вновь: «А может это была плохая идея? Все же первое впечатление во многих случаях верно». Джон загнал Пола в непростое положение: явно чувствовалось доминирование Джона над ним, этот тип может быть и непрофессиональным, судя по характеру, психологом, но, черт возьми, в людях он смыслит. Пол всегда поражался и испытывал фрустрацию, когда его ставили в такие рамки, когда чтобы ты ни сказал в свою защиту или свою неправоту – все будет расцениваться как пустое детское оправдание или тупое поддакивание. Пол выбрал правильное решение и промолчал. Вновь вернуться к своей цели социализироваться и узнать лучше Джона его заставило чрезмерное питие Джоном водки, которую он буквально с глотки не убирал.

– А печень у тебя не бетонная случайно?

– Ты не первый, кто говорит мне что-то подобное, приятель, у каждого свои демоны: у тебя страх перед обществом, у меня алкоголь. Я алкоголик, без выпивки я не проживу, это моя слабость, мой криптонит, моя жена и моя жиза¹. Без него я становлюсь нервный и будто бы незащищенный, и если небольшой стакан спиртного напитка способен сделать из меня самого крутого человека на Земле, то я пожертвую жизненными силами, но выпью его. Всяко лучше, чем чувствовать себя настоящим собой. Воображаемый капитанский журнал Пола стремительно дополнялся все большей и большей информацией. Казалось, что его собеседник читал его мысли и знал, о чем хочет узнать Пол, так он напрямик и говорил о своих проблемах. Впервые за двадцать семь лет в Поле возникло особое, новое чувство, прежде не испытываемое – чувство азарта. Даже хорошо не разбираясь в людях, Пол понял, что перед ним необычный человек.

Необычный хотя бы по своему характеру, темпераменту и внешне видимой откровенностью. Полу казалось странным, как уверенно и хладнокровно Джон говорит о своей чуть ли не фанатичной зависимости от спиртного и побеге от собственной личности, идентичности которой, в противоположность, Пол посвятил всю жизнь.

– И все же так не бывает… – промолвил Пол. Джон посмотрел на него сквозь водочный бутыль.

– О чем это ты? – заинтересовало Джона.

– Я не верю, что ты мне так просто выкладываешь всю свою душевную наготу, я не верю по крайней мере по тому, что, насколько бы даже человек не был открыт с обществом, мы не раскрываем нашу истинную сущность даже близким, а что тут говорить про незнакомцев, вроде меня. Если позволишь мне тоже побыть психоаналитиком, то я считаю, что ты расцениваешь свою прямолинейность и критическую оценку своим поступкам и помыслам как часть твоей индивидуальности и, так уж и быть скажу, обаяния. Алкоголь, конечно, твоя серьезная проблема, но есть кое-что побольше, и нам это известно, не так ли? Все твое поведение, речь только и кричит о том, как сильно ты озабочен общественным мнением, боже, да ты просто одержим. Но ты это отрицаешь, всеми силами не хочешь принимать, а бухло прекрасно помогает тебе в этом. Таких людей, как ты, можно было бы назвать мазохистами, которые приходят на путь саморазрушения, дабы доказать социуму, как он им не нужен, но разве не лицемерие?

Что-то есть в твоих словах и верное: ты действительно считаешь, что лучше сбежать от своей настоящей личности и спрятаться за приятной чужим людям маской, вот только сам ты продолжаешь лелеять надежду, что попадутся люди, не будущие требовать от тебя быть клоуном и очередной пустой куклой. Таким образом, отрицая индивидуальность, ты сам хочешь стать индивидуальным. И знаешь, откуда я это все знаю? Потому что я точно такой же.

– Хм, – ухмыльнулся Джон, – много ли ты обо мне знаешь? Захотелось показать мне, что читаешь людей, как книги? Ну что же, попытку я оценил, но ирония то в том, что я про индивидуальность и слова не сказал, даже не подразумевал, а ты сделал ее главной моей проблемой, так может ты анализировал не меня, а себя?

– Отчасти так оно и есть, ведь я сказал, что точно такой же, но ты сейчас просто стрелки переводишь.

– Ха! – усмехнулся он и сделал еще один залп из маленького «Коссака». – У тебя в горле то не пересохло, малыш Пол, после такого доклада? – Джон указал на водку, предлагая Полу разделить трапезу.

– Раз уж ты предлагаешь, то отказаться было бы глупо, только умоляю, достань стаканы, я тебе не чернорабочий какой-то, – несколько шутя, согласился Пол. Он понимал, раз Джон дает ему отпить, то он поднялся в глазах этого психо-алкоголика, вот Пол и почувствовал то, что не думал уже испытать – триумф. Двум жертвам автокатастрофы до сих пор было сложно вставать и передвигаться, поэтому так они и передавали всё друг другу: стаканы, бутылку, а позже и много других предметов летели из одной стороны палаты в другую.

– Ну что же, отставим наши «интеллектуальные» метафизичные беседы и займемся чем-то по-настоящему полезным и имеющим смысл, – Джон протянул вверх стакан, в который налил водку, Пол повторил за ним то же самое действие.

– Нормальные люди при таких мероприятиях говорят обычно: «За тебя», верно?

– За нас, приятель.

Их стаканы никак не могли столкнуться вместе, но двум одиноким мумиям того и не надо было. Все, что их сейчас волновало, это как бы хорошо провести лечебное время. Пол был глубоко счастлив, что Джон признал его, либо, во всяком случае, чувствовал, что признал. Джон прекрасно знал, что означала сейчас их совместная алкогольная посиделка, но он никак не противился тому, что его сосед по палате станет ему хорошим знакомым, может даже другом, наверное, он даже хотел попробовать вновь сдружиться с кем-нибудь, хоть и цинично считал эту затею безуспешной.

Так уже и не скажешь, в какой конкретно момент времени погода переменилась, но компанию Джону и Полу составило еще и выглянувшее из туч согревающее солнце.

«Я действительно не помню уже, что делал на той башне, – писалось, а точнее произносилось, в головном бортовом журнале Пола. – Может я был так переполнен горестью и жалостью к себе? Страдал от одиночества и безделья? Я не помню этого». Прошло три недели с аварии, за это время он и вправду смог наладить отношения с Джоном. Оказалось, что у них довольно много общего, кроме разбитых машин, конечно же. Они оба были большими поклонниками Кубриковских фильмов и актерской игры Аль Пачино, их любимой едой была лазанья, а что касаемо музыки, то они часами могли говорить о творениях их любимых рок-групп. Джон узнал больше о детстве и юношестве Пола, узнал о том, как ему тяжело было в то время и какую боль тогда переживал. Пол же разузнал, почему все-таки Джон гонял пьяный той ночью. «Понимаешь, после нескольких лет женитьбы ваша любовь друг к другу потихоньку угасает и хорошо, если между вами остается дружба. Но мы с моей женой не могли остаться друзьями, она была слишком тверда, а я несерьезен, к тому же она была трезвенницей. В ту ночь она, не сказав ни слова, тихо подошла ко мне и отдала документ о том, что мы разводимся. Хорошо, что у нас за пять лет брака не родилось ни одного ребенка, так бы они своими глазами застали, как папочка швыряет в стены все подряд и орет на мамочку, а также хорошо, потому что не пришлось бы их делить. Я женщин не бью, но чтобы не выйти из себя окончательно, я решил уехать, не забыв Джона Дэниэлса, разумеется», – рассказал Джон.

Сейчас они сидели за столом в комнате развлечений и играли в шахматы, Пол одерживал победу, а Джону приходилось думать по пять минут, чтобы сделать ход и тщетно пытаясь обыграть Пола. Джон обреченно, держась руками за волосы, патетично пялился на доску, Пол, чтобы скрасить ожидание хода своего соперника, наблюдал за происходящим в окне и за другими пациентами, отдыхающим в комнате. Забавно, как все легче и легче ему становится оглядывать людей, до аварии он бы постоянно держал свой тупой пустой взгляд в пол, либо устремлял его вдаль, не за чем конкретным, а сейчас он словно переродился. «А может так оно и произошло? – думалось ему. – Я взаправду переродился. Прежний Пол Клэрсон мертв и теперь на его месте другой, более сильный, смелый, живой человек. Может всего, чего мне не хватало, так это смертельной опасности, чтобы, наконец, осознать ценность жизни?». Как бы Пол Клэрсон не говорил о своем перерождении, перевоплощении, но по сути своей он оставался тем же самым человеком. Тем же самым человеком, подверженным депрессии и зацикливающийся на проблемах, поменялось в нем только виденье мира. В народе бы это назвали катарсисом – прожив столько лет, мучаясь, и уже, пройдя контрольную точку своего испытания, попав в автокатастрофу, он почувствовал легкость бытия, и оттого состояние его, как физическое, так и психологическое, улучшалось. Пол даже не беспокоился, что его могли уволить с работы из-за того, что он не сообщил начальнику, что находиться в больнице, его вообще ничего не беспокоило, ему надоело беспокоиться. Он никогда не был за границей, да и за пределы Шеффилда переступал не часто, так что лечение в Ройал Халламшир он воспринимал, как двухмесячный курорт. Иногда, чтобы переродиться, достаточно просто отвлечься от пожирающих тебя вещей и отдохнуть, по-настоящему отдохнуть.

– Мля, я так не играю! – гневно проговорил Джон.

– Да, походи хоть как-нибудь, все равно вряд ли у тебя появится шанс.

– Да чем мне тут ходить-то?! Три пешки, конь да король против, блин, всей твоей армады! Знаешь что? Шахматы невероятно тупая игра! Да и, вообще, почему я должен играть в шахматы, когда мы живем в цифровом веке, давайте в «Ледяной трон» зарубимся, как идейка?!

«Очень не любит проигрывать», – записал Пол.

– Что-то ты нервный, обычно, когда мы играем во что-то, ты так себя не ведешь.

– Я, блин, просто ненавижу шахматы, – объясняет Джон и поворачивает голову в сторону подвешенных на стене часов, – а также нас должны завести назад в палату через двадцать минут, а Джордж все не объявляется.

Джордж это тот самый пациент, которого Пол окрестил как «злого русского», вот уже несколько дней Джордж снабжал Джона спиртным, которое у самого появлялось от родственников и друзей, навещавших его в больнице. Иногда он разговаривал с Джорджем, несмотря на внешность, внутри он был довольно неплохим парнем и, кстати, у него действительно были русские корни. Но Пол совсем забыл спросить его, за что он отдает алкоголь Джону, платно или за большое спасибо? В прочем он может спросить у него сейчас, если он все же придет в развлекательную комнату.

– Сестра, сестра, не могли бы подойти?! – подозвал к себе одну из медсестер Джон. На его призыв пришла молодая светловолосая медсестра, единственная ходившая в юбке и каблуках. – Сестра, вы не знаете, где сейчас пациент по имени Джордж, увы, не помню его фамилии, но лицо у него серьезное и устрашающее, лечил тут легкие, кажется?

– Я, вроде, поняла о ком вы. Его выписали сегодня утром, в больнице его уже нет. Если вам срочно надо было что-то передать ему или сказать, то мы можем сообщить ему, либо дать вам номер телефона.

«А эта медсестра очень любезна, даже чересчур. Интересно Джон видит за своей одержимостью выпивкой ее неравнодушие к нему?».

– Что? Выписали? – немного с доработанной драматичностью сказал Джон. – И не попрощался… Ну что же… Ладно. Нет, не надо номера, ничего серьезного нет.

– Хорошо, если понадобится что-нибудь, зовите, – сказала привлекательная медсестра и ушла за стол в другом конце комнаты.

– Черт! – эмоционально изрек Джон, – Чувствовал же, что надо было оставить на следующий день тот мартини. Черт!

– Разделяю твою боль, старик, – сказал Пол, пытаясь показать в себе сочувствие, хоть ему было фиолетово насчет бухла. А вот насчет чего ему было точно не все равно, так это на Джона, поведение и характер которого могли измениться из-за ломки по алкоголю.

– Просто отведите меня в палату, я уже не могу тут находиться.

Джон потерпел еще пятнадцать минут, но его все-таки отвели вместе с Полом назад в палату, и такое чувство, что в него вселился пятилетний ребенок, потому что все, что он делал – это лежал на кровати, повернувшись набок к окну и, надув щеки, осматривал верхушки деревьев. Пола это позабавило, но в открытую он не смеялся, в глубине его даже беспокоила такая инфантильная реакция Джона, это свидетельствовало о том, что проблемы Джона с алкоголем намного серьезнее, чем думалось прежде. А жаль, потому что Пол, наконец, хотел расспросить Джона о его плаче по ночам, но боялся, что он не станет говорить и еще хуже разозлится и начнет дебоширить.

Так он и пролежал, не двигаясь, час и, что самое необычное, молча. Пол в целях своих экспериментов ни слова не сказал Джону, хотел проверить, насколько хватит его обиды и гнева. Пока тот пожирал взглядом идущих извне людей, Пол не бездельничал и продуктивно провел время за чтением «О дивного нового мира», которую одолжил у одного из пациентов, дружелюбно позволившего ему на время забрать книгу. В таком же ритме могло продолжаться и дальше, но, похоже, с каждой минутой Джон становился все раздражительней, и спустя час его молчание стало прерываться короткими, будто бы полными животной энергии, обрывками проклятий и ругательств. Это, конечно же, мешало чтению Пола, но он словно не замечал ураганное выражение эмоций опытного алкоголика. Пол с начала попадания в больницу начал переживать все заново, в том числе и этапы жизни. Джон для него сейчас был объектом познания людей и мира, и хоть Полу как никогда была присуща детская первородная любопытность, однако, обладая уже зрелым сознанием, он теперь мог правильно трактовать поведение Джона и мотивы такого поведения.

– Черт! Вот надо было Джорджу появиться в лечебнице, а потом свалить! – ворчал Джон. – Если бы он не поил меня выпивкой в начале, то я бы хоть не страдал так сильно от отсутствия бухла. А теперь что мы имеем? Да ни хера мы не имеем, в том то и дело! Боже, все бы отдал сейчас за стакан доброго вискаря…

– Не, знаешь, Джон, вначале это было смешно, признаю. Но теперь ты из себя строишь какую-то тряпку. Кому сейчас помогут твои жалобные крики и нытье? Сам же мне советовал в решении проблем не тратить сил зря и, рационально помыслив, придумать план по решению этих трудностей.

– Ты меня поучать собрался, что ли? Одно дело говорить, совсем обратное делать.

– Сам себе противоречишь?

– Не умничай, и вообще, почему я перед тобой тут оправдываюсь, когда ты буквально несколько дней назад только человеком стал, а до этого был каким-то убогим сычом? – «Он пытается задеть меня за живое, – размышлял Пол, – защищает себя тем, что пребывает в тяжелом положении, которое мне не понять, вдобавок возвышает себя надо мной, указывая на мою неполноценность». Гениальный ход, в ином случае был бы гениальный, если бы Пол не пробудился из своего запертого состояния и не стал, наконец, личностью.

– Ну и насколько тебе дорог алкоголь теперь, когда ты так страдаешь от своей зависимости и вредишь остальным людям?

– А-ах!.. – злостно рычит Джон. – Точь-в-точь как моя жена, слово в слово! Вы только перед собой и видите, что мою агрессию и пустую бутылку рядом, а перестать быть эгоистами и захотеть войти в мою ситуацию вам не хотелось? Беспокоитесь за себя, как вы будите позорно выглядеть со мной, беспокоитесь за других людей, а обо мне ни слезы, да что там, ни даже утешающего объятия! Я люблю алкоголь, я чертовски его люблю, это единственное, что придает смысл тому, что я делаю в этом мире, единственное, что способно дать мне повод встать с кровати и вновь прожить еще один паршивый день. Ты просто не представляешь, как я задолбался постоянно слушать о том, куда меня заведет спиртное и в кого оно меня превратило, но эти самовлюбленные подонки только осуждать и умеют, а дальше общественного мнения они зайти не пытаются. Куда сводятся их предостережения и советы, когда они думают только о том, как бы им было хорошо, не окружай их алкаш. И ты просто не представляешь, как я задолбался слушать это от людей, которые возомнили, что они мать его психологи и вправе давать мне свои нравоучения, якобы желая для меня, как лучше. Кто ты вообще такой? Кто ты для меня, Пол? Я тебя и месяц не знаю и мне плевать, что мы вместе фанатеем от Аль Пачино и Эдди Веддера, кто ты вообще? С чего ты блин решил, что хоть что-то знаешь обо мне?

«Великая Гера, вот его разнесло…».

– И прежде, чем ты что-то скажешь, начнешь пререкаться мол «а кто тебе дал право говорить обо мне, если ты сам ничего не знаешь о том, кто я», а я тебе скажу, что я в душе не стебу, кто ты, и я уверен, что я в половине не прав насчет твоей боязни перед обществом, закомплексованностью, апатичностью. Но, прошу, хватит считать себя моим другом или что ты там думал, потому что тебе нравится лучшая сторона меня, а не настоящая, а к чему мне очередной человек, выдавливающий из меня последнюю волю к жизни?

– Так вот по чем ты плачешь по ночам, когда не пьян. По воле к жизни?

– Что? – недоуменно спросил Джон.

– А ты никогда не замечал мокрую подушку по утрам? Потому что каждую ночь я слышу твои стоны и боль, и мне становится тоже больно, потому что с каждой ночью они все горестней. И психологом быть не надо, чтобы понять, что тебе вовсе не алкоголь нужен, а просто человек, который бы тебя понял, но тебе, как и многим другим людям, как и мне в прошлом, этого было не достаточно. Тебе нужен был тот, кто бы ни просто понял, а познал тебя, но как возможно представить такого человека, когда даже самого себя ты не познал?

– Ха, а кто же знал, что у тебя язык так подвешен!

– А много ли кто вообще знал? Никому не суждено познать человека, но это не причина мучиться, у тебя есть шанс вернуться к людям, самое ироничное, что ты хочешь этого, но пока ты сам этого не осознаешь, ты ничего не сделаешь с алкогольной зависимостью.

– О чем мы вообще бубним без конца? Ты говоришь о моей надобности к отказу от выпивки и переходу к обществу, а я говорю насколько эгоистично то, что ты мне говоришь. Все люди эгоистичны, но наш эгоизм и позволяет нам проявлять заботу к остальным, которые делают нас счастливыми.

Джон полторы минуты сидел, обдумывая последние сказанные Полом слова, и что-то странное ощущалось внутри него, эти слова и вправду как-то воздействовали на него. Но он лишь закрыл глаза и вздохнул:

– Я хочу выпить…

– Боже, Джон, что же ты наделал…

Пол весь искалеченный и с новыми синяками по телу лежит на кровати, придерживаясь за левую руку, которая у него болела от диких обстоятельств недавнего происшествия.

Было полностью темно, точно в ту ночь, когда они с Джоном столкнулись. Лунный свет осенил небесно-голубым лучом лицо Пола: его глаза, объятые свежими гематомами, смотрели на такого же, наверное, даже более побитого Джона, скрывающегося в тени. Джону еще никогда так сильно не хотелось провалиться куда-нибудь поглубже, но не из-за того, что приключилось, а из-за неутомимого пронзительного взгляда Пола. «Неужели это те самые пустые безжизненные глаза, которые я видел в первый день?» – невдомек произнеслось в голове Джона. В этом взоре было что-то будоражащее, взгляд был непонятен, и расшифровать, о чем думает сейчас этот человек, было невозможно. Брови Пола нахмурились, но не показывали гнева, скулы напряжены, но не выражали ненависти, рот был спокоен, в нем не было ни капли презрения или отвращения, а лунный блеск глаз не смел прерываться даже кротким морганием. Именно в таком виде Пол напоминал Джону его отца, и от этого ему становилось еще неуютней и виноватей.

Джон вспоминает каждый момент того, что случилось, от начало до конца. Разум больше не был помутнен алкоголем, никто теперь не мог спасти его от своих мыслей. Он помнит, как Джорджа, его единственного снабдителя выпивкой, выписали, он помнит, что начинал ломаться уже с того рокового дня. Каждый день становилось все невыносимее, прошло десять дней, и Джон уже не мог контролировать свои действия.

«Почему бы тебе просто не попросить родственников или друзей принести тебе алкоголь?» – с этой фразы Пола и начиналось воспоминание о том дне, когда он сорвался.

«А почему бы тебе просто не попросить друзей и родственников прислать тебе книгу, а не пользоваться книгами других пациентов?» – огрызнулся Джон.

«Ты знаешь, почему я не могу это сделать»

«У тебя ведь нет ни друзей, какие могли, нет, какие хотели бы тебя навестить. А родственникам, которым хоть немного было бы не насрать на тебя, неизвестно, что ты лежишь в больнице».

«Да, так оно и есть. Я никому и не сообщал, что попал в аварию, заблуждался о том, будет ли им до меня дело и не хотел заранее себя обнадеживать их неравнодушием к моему состоянию. Но сейчас я знаю, что моим близким не все равно на мою жизнь, как бы я не навязывал себя в прошлом, и насколько бы отдаленными от меня мои родственники не были, но я знаю, что я важен для них. Просто они не могут проявить свою заботу и любовь и виной тому только я. Я – кто постоянно их отторгал и ненавидел за мнимую нелюбовь и недостаточное внимание. Я не заслужил их присутствия здесь, я встречусь с ними, как положено, уже после выписки. А у тебя, Джонни, какие причины не звать посетителей?».

«Ты очень, ну прямо очень много бубнишь, Пол, и не называй меня Джонни, я старше тебя на десять лет и я тебе не друг».

«Да, возможно, я тебе и не друг, но ведь они у тебя должны быть, не так ли? Ты ведь такой социальный и дружелюбный, неужели у такой души компании нет человека, который бы смог поддержать в трудную минуту или навестить чудом выжившего в аварии пострадавшего?».

«Что хочешь потешиться надо мной?» – сказал он тогда злобно.

«Открой глаза, Джон, ты бы мог завести себе по-настоящему близких людей, ведь ты действительно очень общительный и в душе доброжелательный, с тобой можно поговорить обо всем, чем угодно, а твое образование психолога делает тебя прекрасным человеком, которому можно поплакаться в плечо. Но от этого всего остается ничего из-за твоей зависимости. Ты говоришь, что только она поддерживает тебя каждый день, но она же и заставляет тебя впоследствии страдать. Ты такую продолжительную часть своей жизни был пьян, что забыл, какого это – быть трезвым».

«Бла-бла, не хочу это слышать», – демонстративно закрывал он уши.

«Ты отстранился от остального мира и живешь в своем маленьком домике, стены которого состоят из выпитых тобою бутылок виски. Знаешь, а ведь твоя бывшая жена могла бы и навестить тебя, раз она была осведомлена о твоей автокатастрофе, все же вы прожили вместе несколько лет, но вот уже прошел месяц и даже телефонного звонка нет. Задумайся, какое отношение должно быть у этой женщины к тебе, когда она столько лет терпела твой алкашный образ жизни и теперь даже разговаривать с тобой не хочет, потому что она наверняка тебя предупреждала, чем это кончится. А кончилось то и тем, что ты попал в аварию, Боже, ну не уж-то даже это тебя не привело к каким-либо выводам? Я после аварии осознал всю ценность жизни и понял, что я не ненавидел свою жизнь, я ненавидел себя и просто боялся исправиться. Я это осознал, почему ты, Джонни, не можешь это осознать? Я смотрю на тебя и вижу себя и это правда, я понимаю, что если бы я продолжил точно так же, как и прежде, да еще пристрастился к этому сраному пойлу, то я бы стал твоей идентичной копией».

«Господи, заткнись! Как же ты меня задрал, почему ты не затыкаешься?! Какое тебе вообще до меня дело, какая тебе нахрен разница, сколько у меня близких и как я им причиняю боль?»

«Я уже говорил, я вижу в тебе себя, и не помочь тебе, когда ты стал наглядным примером моей ущербности, я не могу. Если хочешь это услышать, Джон, то я скажу: за весь этот месяц с небольшим ты стал мне другом».

«Другом? Что прям, как в «Наруто»: сейчас будешь тщетно пытаться вернуть меня на путь истинный? Если ты стал весь из себя новый и открытый для общества, почему бы тебе просто не завести других друзей? Ах, да, ты ведь видишь во мне себя, сука, как же это жалобно звучит, ставишь меня с собой…»

«Никто другой тебе не скажет о том, куда эта отрава заведет тебя, так пускай это буду я. Попытаться изменить себя, чтобы жить счастливей и не вредить близким. Хотя бы начать – ведь это не сложно», – эти слова, вспоминал Джон, Пол говорил и вправду искренне, и Джону не верилось, что человек, с которым он провел относительно недолгое время, способен на такие эмоции. «Ведь это не сложно, – думалось тогда Джону, – цитирует меня же во время нашего первого настоящего разговора».

«Мне надоело!» – проявил акт ярости Джон, он встал на свои выздоравливающие ноги и ушел, в палате остался только сидящий с «Дверями восприятия» в руках Пол, всеми силами пытающийся понять, куда намылился он.

«Стой! Куда ты?!» – громко спросил Пол у исчезнувшего Джона, выздоровление Пола тоже на месте не стояло, гляди и отметин на коже почти не было, так что он тоже самостоятельно смог выйти из палаты и начать догонять этого алкоголика, Бог знает что могущего учудить из-за своей зависимости. «Стой!» – крикнул он уже в дверях палаты.

Шаг Джона был достаточно большим, а ход быстрым, от такого движения у него начинало побаливать тело, но его это не волновало, он хотел сделать хоть один спасительный глоток спиртного, и что было самым ужасным – он знал, где его достать. Пол отставал от него на десяток метров, и идти быстрее у него никак не получалось, несколько раз он уже потерял Джона из виду, когда тот поворачивал за угол, так что позволить своим больным ногам передохнуть он не мог.

«Джон, остановись! Не совершай глупостей!» – крикнул Пол. Джон вновь скрылся за углом, и когда Пол снова увидел его, тот уже один находился за закрывающимися дверями лифта.

В тот момент он обложил Джона благим матом и подошел к лифту, чтобы посмотреть на табло сверху и узнать, куда направился Джон. Табло показало пятый этаж и Пол уже начал догадываться, куда он идет, и если эта догадка верна, то всех в больнице могут ожидать большие проблемы. Пытающийся предотвратить угрозу мирового масштаба Пол не стал дожидаться лифта и, не медля, спустился по лестнице на пятый этаж. Джона не было видно, Полу ничего не оставалось, кроме проверки своей догадки, что впоследствии оказалась точной: как он и предполагал, Джон вломился в кабинет их лечащего врача – доктора Старра, у которого в тот день был выходной. Пол уже приближался к открытым дверям кабинета Старра, как услышал крик оттуда. Это кричала женщина.

«Боже, Джон остановись!» – призвал его Пол, когда тот уже оказался в кабинете и лицезрел, как та самая блондинка медсестра, видимо проводившая время в кабинете, не давала Джону уйти с объемной бутылкой «Джека Дэниэлса», схваченной из алкогольных запасов доктора, любившего промочить горло вечерком или в обеденный перерыв.

«Мистер Лори, пожалуйста, поставьте бутылку на место, и тогда я не скажу ничего доктору Старру», – обеспокоенно произнесла медсестра.

«Дура! Неужели ты действительно думаешь, что твои угрозы все рассказать этому слащавому доктору меня остановят?» – глаза Джона были невероятно агрессивны, в них не осталось ни капли человеческого. Он еще сильнее вцепился в бутылку, медсестра еще усердней попыталась отобрать виски из его рук.

«Джон, что ты делаешь? Неужели у тебя даже уважения к себе нет? Ты пытался на глазах у медсестры украсть бутылку виски и еще сопротивляешься. Зависимость окончательно выжила тебя из ума, ты даже не осознаешь, что ты творишь», – постарался достучаться до Джона Пол, но тот даже и не расслышал этих слов, его одержал вид бутылки параллелепипедной формы с янтарным напитком внутри.

«Да что ты в него так вцепилась? – сказал Джон. – Ай! Ты сжимаешь мне пальцы!» – Джон не имел всей своей силы, но выхватить бутылку из рук медсестры у него получилось, а вот удержать ее у него не вышло. И прямо на глазах у всех троих об пол кабинета разбилась еще неоткрытая, заполненная до горлышка бутылка виски, оставив после себя лужу и разлетевшиеся по всему пространству осколки.

Медсестра начала громко осуждать Джона, а тот и не сводил взгляду с бронзовой лужи, Пол не был на войне, но ему в ту минуту показалось, что лицо человека, оказавшегося на войне и потерявшего всех товарищей, выглядит точно также.

Отчаявшийся Джон сжал кулак и, даже не моргнув, ударил медсестру по лицу, удар его был настолько сильным, что бедняжка повалилась на осколки бутылки и начала реветь от боли. На этом Джон не остановился и, увидав медсестру на полу, только накинулся на нее и принялся зверски, словно бес, избивать. Где-то отдаленно для него звучат ошарашенные вопли Пола, но он больше не человек, в тот момент от Джона Лори осталась только его тяжелая и безумная зависимость. Бушующий алкоголик наносил удар за ударом, и остановить его насилие над невинной медсестрой смог только встретивший челюсть Джона хук Пола.

Медсестра нескончаемо рыдала, а на ее фоне два соседа по палате яростно истязали один одного, проливая кровь и создавая все больше синяков. Джон был явно сильнее, его охватывало бешенство, а обычно миролюбивый Пол не мог бить со всей силы своего «друга». Быстро Пол уже оказался под Джоном и терпел все его атаки. Чуть не потеряв сознание, Пол, отвлекшись от дикарского взгляд Джона, посмотрел на входную дверь кабинета, в которой оказались два крепких молодых санитара, шокированные видом лежащей на полу искалеченной медсестры и Джона, колотившим такого же покалеченного Пола. Когда Пол сумел встать, он помог сделать то же самое пострадавшей медсестре, виновника всех неприятностей в тот момент неистово проучали, а, когда решили, что с него достаточно, то бросили в свою палату, привязали к койке и вызвали полицию. В кабинет доктора Старра пришла еще дюжина любопытного медперсонала и так то, что произошло в тот день, распространилось за считанные минуты. Полу и медсестре, а в прочем и Джону, была оказана медицинская помощь, а после Пол отправился в палату к Джону, отказавшись от того, чтобы переселиться в другую. Так они и просидели до ночи, Пол выходил из палаты только несколько раз, чтобы перекусить и узнать новости о состоянии медсестры.

– А ведь ты говорил, что и пальцем не тронешь женщину, если она этого не захочет.

– Боже, заткнись.

– Если ты и сейчас не увидишь, до чего тебя довела эта моча в бутылке, то я не знаю, как тебе помочь.

– Заткнись, пожалуйста.

– А ведь ты знаешь, что ты нравился ей, Джон. Она столько дней пыталась приманить к себе твое внимание, но ты настолько погряз в своей зависимости, что не видишь таких важных вещей. Представь, какого это для нее: когда тебя избивает человек, который ей нравится?

– Да заткнись ты уже…

– Я проверял ее, выглядит уже лучше, но душевная рана будет еще долго, может она даже до конца жизни теперь не сможет доверять мужчинам, стоило ли этого бутылки виски? Тебе невероятно повезло, что она не стала давать показания, потому что ты был ей симпатичен, и я убедил ее в том, что всему виной твоя зависимость.

– Пол, Боже, умоляю, заткнись, хватит, прошу… – голос Джона изменился и стал мягким и плаксивым и действительно: он плакал, – я просто чудовище… неуравновешенный монстр… жалкий подонок и больной на всю голову алкоголик. До этого я просто говорил себе, что это часть меня, такой уж я есть, но ведь не могу я быть таким животным… Я не хочу таким быть, я больше не хочу употреблять эту херню, Боже, что же я наделал… Я накинулся на безобидную девушку, медсестру, я никогда не смогу себе простить такой поступок, но еще больше я не смогу простить себе, если ничего не сделаю с моим алкоголизмом. Сколько еще женщин должно пострадать от моей руки? Нет, больше я этого не допущу, нет, с этим пора кончать. Раз. И навсегда.

– Джон…

– Пол, послушай. Я очень благодарен тебе за то, что ты открыл мне глаза и мне очень жаль, что я потерял такого человека, как ты, которому было на меня не плевать. Я не знаю, как я смогу извиниться перед тобой за мое насилие, но теперь я понимаю, куда мне идти, и я говорю тебе еще раз за это спасибо. Господи…

– О чем ты говоришь? Я никуда не ухожу. Разве я могу оставить тебя без присмотра? Ты будешь избавляться от своей вредной привычки под моим надзором и никаких возражений.

Джона это развеселило и залитые слезами глаза впервые показали радость.

– Почему ты это делаешь? – спросил он у Пола.

– Видимо алкоголизм тебе окончательно память отшиб. Потому что ты мой друг.

Солнце стояло таким жарким, что тяжело было поверить, как они жаловались раньше на его отсутствие. Сейчас выйти из госпиталя без очков было просто самоубийством. Кстати о выходе: дней оставалось совсем немного и пострадавших от автокатастрофы с Шеффилд-Паркуэй должны были выписать. Пол и Джон почти не вспоминали тот неважный день, когда Джоном овладело бешенство, а если и упоминали, то только чтобы по-дружески подколоть один одного.

– Я, кажется, понял! – ободрено сказал Джон Полу, стоя с ним у окон игрового зала. – Сделав меня своим другом, ты выбрался из депрессии, потому что у тебя появилась какая-то цель, а точнее помочь мне выбраться из зависимости.

Джон заметно изменился лицом, а внутри еще больше. Кожа стала ярче, глаза здоровее, даже зубы стали белее. Наверное, его можно было бы сравнить с расцветшим бутоном или фениксом, расправивший свои крылья из пепла, но, отходя от метафор, можно точно сказать, что, наконец, он стал собой. Нет, он бы скорее сказал, что во время алкоголизма был собой, но теперь стал лучше, усовершенствовался и вернулся в лоно прошлого.

Скрестив того, кем он был в далеком прошлом, и того, кем он был до недавнего времени, возникла синтеза нового человека, чистого и ни от чего не зависимого.

– Ну-у… Может быть и так отчасти, но я не уверен, что это выглядит настолько просто.

– Черт. Ну, я ведь был близко, так? Когда-нибудь я смогу понять, что тобой руководило все это время.

– Смешной ты человек, Джон, вечно тебе нужны какие-то особые подсознательные причины для того, чтобы помогать человеку и быть ему другом.

– А разве это не так?

– Может и так, но какой смысл об этом вообще думать, если нам этого не понять?

– Мне всегда думалось, что это наше предназначение – всю жизнь пытаться подобраться к сути существования человека и познать его внутренний мир. Да, это не имеет смысла, потому как каждой такой попытке не суждено сбыться, нам не дано даже понять себя самих, но в этом есть свое значение.

– И какое же в этом может быть значение?

– Ну, это хотя бы весело.

– Смешной ты человек, – повторился Пол, – к тому же и странный.

– Такой вот настоящий я, прошу любить и жаловать.

– И что тебе не нравилось в тебе настоящем, что ты так от него отстранялся?

– Наверное, я настоящий очень недолюбливал бухло, поэтому моя зависимость решила настроить меня против него.

– Не, Джон, прости, это слишком абстрактно даже для меня.

– Да я уже и сам начинаю путаться в том, что говорю, к тем более я начинаю повторяться.

– Честно из твоего рта столько всего выходит, что я уже и проследить не могу за тем, что было, а что ты сказал впервые.

– Ты сделал все, что мог.

Заговорившись с Полом, Джон и не заметил, как ему подмигивала одна симпатичная пациентка лет двадцати пяти, он бы так и проигнорировал ее, если бы Пол ему об этом не сообщил.

– Новенькая, – заметил Джон, – наверное, не слышала о том, что я тут натворил.

– Ты теперь совсем другой, подойди к ней, пока она не услышала об твоих выходках и не сделала преждевременных выводов.

– Просишь меня обмануть бедную девушку своим наилучшим образом?

– Уж лучше ты чуть приукрасишь себя, чем поставишь полнейшим козлом, как это было в наше первое знакомство.

– А, тогда? Ну, ты же понимаешь, что я специально тебя задеть хотел? Я решил, что угрозы и оскорбления очень действенные способы проверить в тебе наличие жизни и каких-либо реакций. Прости, Пол, мне очень жаль, что я тогда так поступил, на самом деле я уже тогда знал, что именно ты был тем самым человеком за рулем «Ягуара», но, наверное, мной тогда двигала жажда поугарать.

– Обалденные у тебя решения своих потребностей. Но ладно, если помнить все, что ты наделал в этой жизни и мне конкретно, то из этого получится невероятно длинный список. Так что давай я прошу тебя за все, что ты мне сделал обидного, и на этом забудем?

– Боже, спасибо тебе, мужик, ты реально велик. Двадцать семь лет, а уже такой разумный.

– Вот за что я тебя не прощу, так это за то, что ты говоришь обо мне, как о ребенке.

– Прости, Пол, но я слишком тебя старше, не могу воспринимать тебя иначе, чем младшего брата, которого у меня никогда не было.

– Ладно, может, ты уже делом займешься? – спросил Пол и кивнул в сторону улыбающейся Джону девушке.

– Постой, а ты не хочешь извиниться предо мной?

– Что? За что?

– Ну, ты ведь тоже мне много чего сделал и наговорил.

– Черт тебя дери, Джон, хватит галдеть без конца, иди, пока она не пошла на обед.

– Окей, но я буду ждать твоих извинений потом, – сказал он, подмигнув, и ушел в сторону новой пациентки.

Пол наблюдал, как Джон флиртует с девушкой, и видел их совместный смех, в тот момент он радовался за него и про себя думал: «Мне как-нибудь тоже надо попробовать так – подойти к девушке познакомиться». Но теперь Пол был уверен, что непременно это сделает. Либо это сделают за него: к Полу радостно подошла одна из медсестер, в груди у него застучало быстрее, потому что никогда у него еще так не случалось, чтобы к нему подошла разговаривать девушка.

– Вы Пол Клэрсон, верно? – спросила она его кокетливо.

«Наверное, она была подругой той медсестры, которая пострадала от Джона, а потом перевелась в другую больницу, – подумал Пол. – Судя по всему, она рассказывала про меня и про Джона, и этой медсестре стало любопытно».

– Да, что конкретно вас интересует? – спросил Пол, стараясь быть обаятельным, что развеселило медсестру.

– Простите, – извинилась она. Похоже, вопрос Пола показался ей забавным. – Меня ничего конкретного не интересует, я пришла от доктора Старра, он просил передать, что вас двоих выписывают сегодня, а если точнее, то прямо сейчас.

– А, правда? – несколько неловко произнес Пол, думавший, что к нему хотят подкатить.

«Ну, может в другой раз…» – произнес он в голове. – Нас двоих? И Джона тоже?

– Вы поступили к нам в один день формально с одинаковыми проблемами, поэтому неудивительно, что выписывают вас в один день, не так ли?

В ответ на ее вопрос он лишь кивнул и выразил на лице гримасу, обозначающую фразу «Нифига она умная».

– Но почему сейчас? – спросил Пол. – Я думал, нас выпишут не раньше, чем через неделю.

– Так бы оно и было, – ответила умная медсестра, – но вы уже достаточно здоровы, и нам не хватает мест, поэтому доктор принял решение вас отпустить сегодня.

– Не хватает мест? С чего вдруг-то? – по-дружески поинтересовался он.

– Боремся с китайским вирусом, в основном все беды из-за него, но, вы не поверите, к нам снова попали два мужчины из автокатастрофы на Шеффилд-Паркуэй, так что, сами понимаете, нужно их разместить.

– Ха, – ухмыльнулся Пол, – иронично, как история повторяется. Ладно, тогда мы собираем вещи и идем к выходу?

– Фактически да, мы почти оформили все бумаги, так что можете идти сразу к администрации на первом этаже, доктор Старр придет вам дать расписаться в некоторых документах и попрощается.

– Отлично! – воскликнул Пол и подозвал своего друга расхитителя сердец: «Джон, заканчивай цеплять чик и пошли собираться. Мы уходим!».

Собираться долго им не пришлось, все же посетителей у них не было, а значит и вещей в палате тоже. За короткий промежуток времени они оказались на первом этаже Ройал Халламшира, за такой же промежуток они подписали все, что нужно, и попрощались с доктором и другим медперсоналом, который вздохнул с облегчением, зная, что больше они не увидят печально известного Джона. Но парней уже ничего не касалось, потому как теперь они были здоровы и могли, наконец, воплотить в жизнь все, что они представили за время лечения.

– Черт, ну и солнце! Я никуда без очков не пойду! – проворчал Джон.

Вечером того же дня солнца хоть уже и не было видно, но жару чувствовали все.

Забавно, что за все время лечения они почти не вспоминали о том, что остались без машин, они заинтересовались, где сейчас находятся их разрушенные автомобили, только теперь, когда они им так понадобились, чтобы уехать из больницы. Джон пришел в злость, когда узнал, что их свезли храниться на неопределенный срок в одну автомастерскую, Пол же поблагодарил всех высших сил за то, что машины, по крайней мере, не переработаны на свалке. Но хер с ним, как бы сказали двое переживших автокатастрофу друзей, пока ничего сделать не сможем, так зачем беспокоиться? Под палящим солнцем они прошли несколько миль к дому Джона, где они приняли прохладный душ, переоделись, взяли деньги из сбережения любившего побухать психолога и, взяв пару очков, вышли погулять и осмыслить все, что их будет ждать теперь в будущем. Пройдя еще милю от дома Джона, они оказались у нового места, а новое в нем было то, что оно больше не вызывало в Поле чувства безысходности и приближающегося конца – они пришли к той самой Шеффилдской ратуше и стояли около нее до самого конца дня. Полу нужно было много обдумать, Джон это понимал, поэтому не хотел отвлекать его своей болтовней и глупыми вопросами. Джон заговорил с ним только тогда, когда, взглянув на уверенное лицо Пола, посчитал, что тот был готов к разговору.

– Значит, эта башня? – спросил он осторожно.

– Да, именно тут я и пытался это сделать.

– Мы не особо говорили об этом в больнице, – констатировал Джон.

– А о чем тут можно говорить? Я пытался покончить с собой, я не видел смысла в окружающих меня явлениях и еще больше смысла в своей жизни. Эта башня стала что-то вроде символа моей обреченности, но я думаю, с меня хватит, – Пол говорил это очень твердо, продолжая смотреть на верхушку башни. – И первым делом, которое я совершу в новой жизни… – призадумался он, – будет отпущение моих демонов.

– Отпущение… – произнес Джон, явно вдохновившись этой фразой.

Пол, долго глядя на Шеффилдскую башню, наконец, отвлек свой внимание и пригляделся в мир вокруг него: погода стала теплее, поэтому всюду гуляли люди, радостные и веселящиеся, где-то попадались и грустные одиночки, но Пол не печалился за них, он хотел верить и без сомнений думал, что и они найдут свое счастье и больше не будут грустными. Это успокаивало молодого человека, испытавшего на себе опыт катарсиса.

– Ладненько, что-то я проголодался, – оживленно сказал Пол, – пойдем похаваем, я знаю одно местечко.

– Ну что же, доверюсь твоему вкусу! – сказал Джон и согласился пойти в закусочную, куда ведет его Пол.

Двое из Ройал Халламшира шли, по-братски обхватив плечи друг друга, и были счастливы, что ничто их больше не могло взволновать сильнее, чем простой выбор понравившегося по вкусу бургера.