Czytaj książkę: «Срок»

Глава первая. Глиф

Меня звали Дмитрий Лапин. Мне двадцать девять лет, я жил на пятом этаже, платил ипотеку и умер под маршруткой на Кольской.

Я помню, как свет фары вошёл в стекло, как запахло мокрой резиной, и как кто-то — не я — обернулся на этот свет на полсекунды раньше меня. Это «кто-то» и есть весь мой нынешний род: я проснулся в его теле, в его году, в его зиме.

Митя Вешняков. Шестнадцать лет. Младший сын Мины Вешнякова, боярина из пригородного погоста Заволочья, — то есть из того слоя местного общества, у которого есть конь, шуба, три холопа и горькая уверенность, что настоящие бояре живут южнее.

Первые сутки я лежал в горячке, и тело держало меня, как держит незнакомый пассажир: вежливо, но с недоверием. На третьи сутки горячка сошла, и мир вошёл в глаза, как вода в трюм, — и вместе с миром вошли они.

Глифы.

Так я их назвал, потому что по-местному им названия не было: никто в погосте не видел того, что видел я. Над каждой головой висел знак. Не буква, не цифра, а что-то между: черта, под которой стояли два наклонных штриха, и всё это собрано в плотный тёмный крест, который не светился, не мерцал и не исчезал, когда я моргал. Он висел в полуметре над головой, чуть сбоку, как висит фонарь на кронштейне.

Над бабкой Манфемой, над головой, ещё тёплой от печи, стоял крест с чертой и одним штрихом.

Я тогда ещё не понимал систему. Я думал: это чьё-то имя, или болезнь, или грех. Бабка сидела у окна, пекла колобки, и я, шестнадцатилетний идиот в чужом теле, спросил её:

— Бабушка, а что это у тебя над головой?

— Что, внучек?

— Знак. Как полоса, и штрих под ней.

Бабка повернулась ко мне всем лицом. У неё было лицо человека, который раз в жизни видел что-то подобное, — лицо не страха, а узнавания.

— Один штрих, — сказала она ровно. — Скажи: один?

— Один.

— Тогда три дня, — сказала бабка. — Не печалься, внучек. Я старая. Успею домолбить пряжу.

Я решил, что горячу́сь. В тот вечер я лёг спать, уверенный, что глиф — это горячечный хвост, и он сойдёт вместе с ней.

Бабка умерла утром третьего дня. Умерла просто и тихо, как умирают старые: села в своё место, положила руки на прясло, и пряжа её была домолблена.

Я стоял над ней и не мог дышать. Не от горя — горе пришло позже, когда я узнал бабку поближе по её сундукам и по тому, как её оплакивал дом. А в первую минуту я не дышал, потому что над её головой глифа больше не было.

А над головой отца, вошедшего в горницу, висел глиф — черта, штрих, и под ними ещё два, ровно под ними, как вторая ступенька.

И над головой матери — такой же. И над головой старшего брата Ярополка — такой же. И над головой девочки-служанки, и над головой конюха, и над головой соседа, пришедшего оплакать бабку, — все до одного, как по линейке, как по заказу: черта, два штриха, вторая ступенька.

Одинаковый. У всей округи — один и тот же глиф.

Я вышел во двор, и во дворе у колодца стояла наша ключница, и над ней был тот же знак. Я прошёл по улице — те же. Я добрёл до погостной ограды — те же. Мужик вёз хворост: тот же. Ребятишки на льду: те же. Старик, которого вёз на санях: тот же.

Весь погост, все сто дворов, от старого до новорождённого — все носили один глиф: черта, два штриха, ступенька.

И если бабкин знак значил «три дня», —

— то у всего Заволочья срок один и тот же.

На десятый день, как я потом высчитал, стоя по колено в снегу под погостной оградой, весь этот мир собирался умереть разом.