Czytaj książkę: «Мастер»

Пролог

— Куртку снимай! — крикнул я. — Руки из рукавов!

Железная рама заваливалась на молодого слесаря. Он застрял между ней и стеной, зацепившись рукавом за придавленную решетку, и теперь дергал ткань обеими руками.

На мой крик парень обернулся, но куртку так и не отпустил.

За спиной заглушили погрузчик. Стало слышно, как скрежещет железо.

— Справа заходите! — Я показал двум рабочим проход вдоль стены. — Под руки его берите. Куртку режьте!

Один сразу побежал. Второй шагнул следом, пригнулся под рамой и отпрянул: сверху посыпалась бетонная крошка.

— Ильич, придавит!

— Погоди, сейчас приподниму.

Между тумбой и ограждением еще можно было протиснуться. Я полез туда боком, зацепился плечом, рванул куртку и услышал, как треснула ткань.

У нижней перекладины торчала рукоять ручного подъемника. Мы его ставили лет двадцать назад, чтобы приподнимать эту раму при ремонте. С тех пор здесь все переделали, но подъемник остался.

Я ухватился за рукоять и надавил. Внутри хряснуло. Рама поднялась на ладонь, и рабочий успел проскользнуть.

— Еще немного, Ильич!

Попробовал нажать сильнее, больное колено согнулось и пришлось упереться плечом в тумбу.

Меня ведь позвали всего на два часа, показать старые крепления перед переносом оборудования. Начальник участка даже машину предлагал, обещал к обеду вернуть домой. Я отказался — двадцать минут на автобусе, чего человека гонять.

Теперь бы ногу переставить поудобнее. Я чуть ослабил нажим. Рукоять тут же пошла вверх, а рама опустилась над спиной рабочего. Пришлось снова навалиться всем весом. Стопор сломался, подъемник уже ничего не удерживал.

— Ильич!

— Держу! Вытаскивайте его!

Один рабочий обхватил парня под мышками. Второй достал нож, но слесарь все еще тянул рукав и мешал подобраться к зажатой ткани.

— Пусти куртку! — крикнул я.

Он нехотя разжал пальцы.

Его можно было протащить вдоль стены, если рама еще немного побудет на весу. Я подставил правую ногу под себя, собираясь покрепче упереться и тут подломилась левая.

Рукоять едва не выскочила из ладони, хорошо, что успел прижать ее боком, но сам осел почти до пола. В пояснице прострелило так, что несколько секунд я только и мог рот открывать как рыба, выброшенная на сушу.

В семьдесят два года надо было сидеть рядом с начальником участка, пить его чай и показывать крепления на чертеже, а не вот это все.

— Держится? — спросил рабочий.

Я кивнул, на нормальный ответ не хватало дыхания.

Левая нога подвернулась. Вытащить ее можно было, только приподнявшись, а стоило мне шевельнуться, рукоять начинала ползти вверх.

Куртку наконец разрезали, парень освободил руку и сам ухватился за плечо рабочего.

— Выходите, Ильич! — Голос у него сорвался. — Я уже…

— Вот и вылезай. Давай, давай.

Его потащили к проходу. Он помогал здоровой ногой, скреб ладонью по бетону. На запястье болтался электронный браслет с треснувшим экраном.

— Еще чуть-чуть!

Я повернулся и налег на рукоять грудью, под рубашкой было мокро, пот стекал с бровей в глаза.

Парня выволокли из-под рамы. Один рабочий подхватил его, второй выбрался следом и подставил плечо. Слесарь повис между ними.

— Теперь все отойдите!

Начальник участка подошел ко мне.

— Роман Ильич, руку!

Я потянулся к нему, одновременно пытаясь освободить ногу.

Наверху послышался резкий звук. Рама дернулась вбок, ударила по тумбе. Рукоять вырвало из рук. Начальник отшатнулся, а я поднял голову и увидел железную перекладину, которая падала на меня.

Ударило в грудь. Воздух вышибло разом.

Я еще пытался вдохнуть, когда погас свет.

Пальцы заскользили по мокрому дереву.

Я висел на борту телеги. Под ногами мелькали камни, рядом вращалось колесо. Сапог задел его, и ногу дернуло вниз.

Кое-как подтянув колени, я сильнее стиснул край доски. Сейчас руки разожмутся. В последнее время я даже крышку на банке открывал через полотенце.

Я рванул вверх и грудью налег на борт. От неожиданности чуть не свалился обратно. Перекинул локоть через край, зацепился сапогом и перевалился внутрь.

Щекой ткнулся в мешок, во рту стало солоно. Несколько секунд лежал, хватая воздух. Грудь была цела. Ничего в ней не хрипело, не кололо, хотя по мне только что ударило железом.

Телегу тряхнуло, я уперся руками в доски и замер.

Кожа на руке была гладкой. Возле большого пальца — свежая ссадина, а старого ожога на запястье не было. Как и коричневых пятен.

Я сжал кулак, разжал. Пальцы слушались. Да-а-а, дела-а-а...

— Ярко! Держись!

А? Это он мне? На облучке сидел худой седой человек в темной куртке. Правой рукой тянул вожжи, левую прижимал к боку. Между пальцами проступала кровь.

За лошадиной спиной дорога уходила вниз. Слева стояли сосны, справа за редкими кустами открывался крутой обрыв.

Сзади дробно застучало.

Я оглянулся. За телегой бежали три зверя. На волков похожи, только у ближайшего нижняя челюсть выдавалась вперед и зубы торчали из закрытой пасти. Он приближался к заднему колесу.

Во тварюка мерзкая какая...

На ухабе меня бросило плечом на борт.

— Тормози! — крикнул я.

— Ее сорвало!

Старик натянул вожжи. Лошадь мотнула головой, попыталась сбавить ход, но телега катилась все быстрее.

Я перебрался вперед, держась за крепления груза. Возле облучка торчало нечто похожее на тормозной рычаг. Под ним болтался отсоединившийся железный прут, а по доскам перекатывался штырь, которым их скрепляли.

Я поймал штырь рукой, лег на живот и потянулся к пруту.

— Ярко, сядь!

— На дорогу смотрите!

Голос у меня оказался молодым и хриплым.

Телегу снова тряхнуло, пальцы прижало. Я выругался, уперся плечом в доску и перехватил прут ближе к концу. На краю сознания промелькнула мысль о том, что говорю я точно не на русском, но при этом все понимаю. Странно как-то.

Куда делся цех, я понятия не имел. Почему руки стали такими — тоже не ведомо. Зато с тормозом все ясно: вернуть штырь на место и нажать на рычаг. Желательно до поворота, к которому нас несло.

Со второй попытки я соединил детали и вдавил штырь до упора. Проверил, держится ли, поднялся на колени и потянулся к рычагу. Правое колесо катилось по краю дороги. Камешки сыпались из-под него в обрыв.

Я надавил. Тормоз схватил резко, телегу качнуло, пришлось чуть отпустить и нажать снова, плавнее.

— Левее берите!

Старик натянул вожжи. Лошадь свернула, колесо соскочило с рыхлой обочины и застучало по камню.

Поворот мы прошли. Я осторожно выпрямился, продолжая придерживать тормоз, и только тут заметил, что стою на обеих ногах. Левое колено свободно согнулось. Попробовал перенести на него вес тела — тоже ничего.

Я невольно улыбнулся. Столько лет выбирал, как сесть, за что ухватиться, чтобы подняться, а тут вскочил с голых досок и даже не поморщился.

За спиной скребнули когти. Крупный зверь вцепился передними лапами в задний борт. Над досками показалась мокрая морда.

У-у-у, какая морда! Тьфу на тебя!

Я схватил лежавший рядом брус и ткнул ему в грудь. Зверь сорвался, ударился о дорогу, но тут же вскочил. Брус я втянул обратно и положил возле себя.

Старик смотрел на меня через плечо. Взгляд у него задержался на брусе, потом на моем лице.

— Ярко, ты…

— Куда дальше?

Он повернулся к дороге.

— К укрытию. Вон оно, за соснами.

Впереди показались две каменные стены и навес между ними. Над входом на столбе висел большой фонарь. Ворота отсутствовали, проход под навес был открыт.

— Они туда за нами не полезут?

— При свете не подойдут.

Я посмотрел на темные стекла фонаря.

— А зажечь его как?

Старик подался вперед. Долго смотрел на укрытие, потом выругался сквозь зубы.

— Погас…

Кровь с его левой руки капала на облучок. Он попытался сесть и зажмурился.

Я снова оглянулся. Крупный зверь догнал остальных и теперь бежал впереди. До заднего колеса ему оставалось несколько прыжков.

— К столбу подъедьте, — сказал я. — Вплотную.

Старик кивнул. Вожжи он держал кое-как, но лошадь направил куда надо.

Я придержал тормоз, пропуская каменную стену вдоль борта. Фонарь висел высоко, с земли до него было не дотянуться, а вот с облучка — в самый раз.

— Еще немного… Стойте!

Телега остановилась. Я подхватил брус, встал на облучок и ухватился за столб.

Внизу захрипел старик:

— Ярко, сзади!

Крупный зверь бежал вдоль борта. Я протянул руку к фонарю, нащупал щеколду и откинул ее большим пальцем.

Дверца открылась в тот же миг, когда и зверь прыгнул.

Глава 1

Я выставил брус поперек груди. Зверь клацнул зубами у самой руки и вцепился в дерево. От удара меня качнуло к столбу, упираясь в него плечом, я толкнул брус вниз. Зверь сорвался с облучка вместе с деревяшкой.

Телегу дернуло. Лошадь рванула в сторону, но старик натянул вожжи и удержал ее возле столба.

— Сметка, стой! Стой, родная!

Брус лежал за бортом, и я уже не мог дотянуться до него. Возле колеса подбирался второй зверь. Я снова ухватился за столб и заглянул в открытый фонарь. Что-то мне подсказывало, что это важнее.

Внутри пахло старым маслом. Закопченные стекла почти не пропускали света, зато через дверцу все было видно: маленький бачок вверху, тонкая трубка под ним, фитиль на дне. Трубка выскочила из проволочной скобы и перегнулась. На конце фитиля еще тлела красная точка.

— Ярко! — окликнул старик. Он едва удерживал лошадь, костяшки пальцев на вожжах побелели.

— Сейчас, погоди!

Горячую трубку удалось подцепить ногтем. Я приподнял ее, выправил перегиб и вернул под разогнувшуюся скобу. Проволоку сжал двумя пальцами. Обожгло, зараза, но бросить сейчас, значит начинать все заново. Из трубки набухла капля, упала на фитиль, за ней другая. Придержав крепление, я заслонил огонек дверцей от ветра и осторожно дунул.

Из-под обугленного края показался язычок пламени, совсем маленький, как у зажигалки. В ту же секунду зверь возле колеса прыгнул, но до меня так и не добрался,г поджал передние лапы и тяжело шлепнулся на дорогу.

На мокрые камни ударил желтый свет. Полоса была узкая, я бы через такую перешагнул. Зверь ходил вдоль нее, вытягивал шею и скалился, однако лапы держал в темноте. Самый крупный подошел сбоку, понюхал освещенный камень и отдернул морду. Попробовал обойти столб с другой стороны — там тоже остановился.

Я осторожно отпустил скобу. Трубка осталась на месте, пламя разгорелось ровнее.

— Под навес, — выговорил старик. — Давай под навес.

Закрыв фонарь, я вернулся к тормозному рычагу и отпустил его. Старик направил лошадь между каменными стенами, к задней стене укрытия. Под крышей поместились и фургон, и Сметка, а сбоку остался проход, по которому я вернулся к входу.

Все трое зверей дошли до края света и остановились. Я подобрал брус, на нем остались глубокие борозды от зубов, торчала длинная щепка. Свет касался моего сапога и половины бруса - обычный свет, даже тепла от него не чувствовалось. Поперек входа тоже ничего не было, я только что сам здесь прошел.

Ближайший зверь припал к земле. Я покрепче сжал брус, но тот отступил к кустам и лег, по-прежнему глядя на меня. Каким образом нас защищал этот фонарь, я понятия не имел. Выставлять ногу за освещенную полосу ради проверки тоже не собирался, глупая идея.

За спиной стукнуло. Старик выронил вожжи и сползал с сиденья. Я бросился к нему, подхватил под мышки и осторожно стащил с облучка. Он оказался тяжелее, чем выглядел, но я его удержал, присел и уложил у стены. Вот же странность: утром я боком спускался с автобуса, цепляясь за поручень, а сейчас колено даже не заболело.

— Перевязка у вас есть? — спросил я.

— Под сиденьем… Сумка, — ответил он, указывая на облучок.

Там нашлась кожаная сумка с костяной застежкой. Внутри лежали моток бечевки, нож, огниво, фляга и свернутое чистое полотно. Я принес все разом, снял свою куртку, свернул ее старику под голову и осторожно отвел его ладонь от бока.

Одежда до пояса пропиталась кровью. Пока расстегивал на нем куртку, еще надеялся, что порез неглубокий. Вот только рана оказалось хуже. Я сложил полотно потолще и прижал к ране, старик резко втянул воздух и схватил меня за запястье. Пальцы у него были холодные, правда сжал он их крепко.

— Вот здесь придержите, — попросил я и подложил его ладонь под свою. Пока он давил на рану, обвел оставшуюся ткань вокруг туловища и туго завязал. Сквозь повязку все равно проступало темное пятно.

Над руками появились буквы. Они висели на расстоянии, с которого я обычно читал газету, и сквозь них были видны ткань и пальцы старика. Что за галлюцинация?

Реестр создателей

Восстановлено изделие: дорожный охранный фонарь.

Уровень создателя: 1.

Доступно наречение созданных изделий.

Я моргнул и отвернулся. Надпись сдвинулась вместе со взглядом и оказалась прямо перед флягой. Прочесть удалось, понять — едва ли. Какое еще наречение? Тут старик потянул меня за рукав и попросил воды.

Когда я занялся пробкой, буквы исчезли. Мозг автоматически "придумал" оправдание - стресс, просто показалось. Смочив угол полотна, я обтер старику губы, помог сделать маленький глоток. Старик закашлялся и отодвинул флягу. Я поправил куртку под его головой и посмотрел на дорогу. За поворотом, между соснами, никакого жилья не было.

— Далеко отсюда до людей? — спросил я.

— Сосновый двор. За мостом.

— Лекарь там есть?

— Марфа есть, — ответил старик и прикрыл глаза.

Дышал он с трудом, втянет воздух, затаится, потом медленно выдохнет сквозь зубы. Я снова прижал повязку. На заводе случались травмы, приходилось останавливать кровь и сидеть рядом с человеком до приезда скорой. Сейчас я бы многое отдал за возможность позвонить и сказать, где мы.

— Попробуем вас довезти? — Я наклонился поближе, но старик покачал головой и сжал мой рукав.

— Подожди.

Пришлось остаться. Отсюда вход в укрытие хорошо просматривался, все трое зверей сидели за светом. Сметка повернула голову к хозяину, шумно потянула ноздрями воздух. Старик посмотрел на нее и шевельнул губами:

— Ничего, родная. Постоим...

Какое-то время мы молчали. Я держал полотно на его боку и следил за дыханием. Когда он пробовал повернуться, помогал, придерживал за плечи. От каменной стены тянуло, под спину я подложил мешок из фургона.

Старик все это время смотрел на меня. Наконец спросил:

— Ты меня почему на "вы"?

— Привык, — ответил я и сам понял, какую глупость сказал.

Он поманил меня пальцем, пришлось наклониться почти к самому его лицу. Глаза у старика были ясные, и смотрел он пристально.

— Имя скажи.

Я помедлил. На дороге он звал меня Ярко. На мне была рубаха этого парня, я двигал его руками, но что с ним случилось, понятия не имел. Соврать и назваться его именем, я не решился.

— Роман.

Старик медленно вдохнул, пальцы на моем рукаве разжались.

— А Ярко?

— Не знаю.

Он закрыл глаза. Я поправил край повязки, сам не понимая, зачем, она и так лежала ровно. Мне тоже хотелось знать, где этот Ярко. Жив ли вообще, раз в его теле теперь я? Ответить было некому.

— Ты на дороге… — начал старик и запнулся.

— Там был завод, — сказал я. — Человека придавило, я помогал его вытащить. Потом очнулся у вас на телеге.

Он слушал, глядя куда-то мне за плечо. Облизнул сухие губы, и я снова поднес влажное полотно.

— Хорван, — выговорил старик. — Меня Хорваном зовут. Под курткой, слева… Достань.

Из внутреннего кармана я вытащил плоский кожаный футляр и показал старику. Тот кивнул. В футляре я нашел сложенные бумаги, длинный ключ с двумя бородками и узкую медную ленту, свернутую в кольцо. Расправил ее на ладони, пригляделся к насечкам и цифрам. Мерка, судя по всему, только деления непривычные. На конце медь потемнела от пальцев; кромку кто-то подогнул, чтобы не резала кожу.

— В Вежень поедешь, — сказал Хорван. — На Мостовую улицу, к Матвею Рудину. Фургон ему покажи. Скажи, Хорван послал.

Я повторил имя и адрес, чтобы запомнить.

— Ленту сбереги. Матвей поймет. — Старик говорил все тише, и я нагнулся к нему, чтобы расслышать. Он ухватил меня за руку. — Внутрь никого не пускай. Как там все устроено… никому знать нельзя. Матвею тоже. Снаружи покажешь.

— Только снаружи, — пообещал я.

Тогда он ослабил хватку. Я покосился на фургон с потертой обшивкой, грязными колесами и заплатами на крыше. Для мастерской тесноват, да и что он там такое возит, если даже Матвею показывать нельзя?

— Бумагу прочти, — попросил Хорван. — Верхнюю. Сможешь?

На развернутом листе были странные буквы, с длинными хвостами и перекладинами в неожиданных местах. Я задержал взгляд на первой строке и вдруг понял написанное. Хорван оставлял фургон, упряжь, лошадь, инструмент и все свое имущество ученику Ярко. Внизу стояли подпись и две печати. Чернила давно высохли, лист потерся на сгибах.

Я начал читать вслух. Старик слушал с закрытыми глазами, а на перечне вещей остановил меня движением пальца.

— Дальше сам.

— Понял, сохраню, — пообещал я и сложил бумагу по старым сгибам.

Хорван долго молчал. Я уже подумал, что он задремал, но он заговорил:

— Наружную дверь закроешь. За ящиком, на стенке… Планку вверх. Там замок.

Я повторил порядок. Он кивнул и выпустил мой рукав. Обернув ленту свободным краем кожи, чтобы не гремела, я убрал ее в футляр вместе с ключом и бумагами. Футляр сунул в карман.

Хорван повернул голову к лошади.

— Сметке…

— Накормлю, — сказал я. — Под крышу отведу.

Он слабо покачал головой.

— Размочи. Зуб у нее. Сухое не ест.

Лошадь стояла тихонько, изредка переступая передними копытами. На ремне возле уха засохла кровь хозяина.

— Размочу, — пообещал я. — Дам помягче.

Хорван прикрыл глаза. Я ждал, что он еще попросит воды, но старик провел пальцами по шву моего рукава и оставил руку на ткани. Он умирает, уж я-то знаю, успел много своих товарищей проводить в тот мир.

— И вас похороню, — добавил я шепотом. — По-человечески. Обещаю.

Он едва заметно махнул рукой. Я сидел рядом, подложив руку ему под плечо. Хорван дышал все реже, иногда надолго затихал, потом снова втягивал воздух. Каждый раз я подносил влажную ткань к его губам, хотя он ничего не просил.

Последний вдох был коротким. Я ждал следующего, держал пальцы у него на шее, потом еще долго так сидел. Сметка потянулась к сапогу хозяина и обнюхала носок.

— Подожди, — сказал я ей.

Ладонь Хорвана все еще лежала на моем рукаве. Я осторожно высвободил ткань, сложил ему руки на груди и прикрыл лицо чистым концом полотна. Мы даже толком поговорить не успели. Теперь у меня были его лошадь, ключи и еще адрес в каком-то городе, которого я впервые слышал.

Я сел на пятки. Колени выдержали, спина тоже. Хотелось закрыть глаза и хоть минуту посидеть, но в кустах шевельнулся зверь. Под навесом оставались мертвый человек и напуганная лошадь, о которых надо было позаботиться. До этого Соснового двора еще нужно добраться.

Первым делом я отвел Сметку к стене и подобрал вожжи. Она дала погладить морду, но, когда я потянулся к ремню возле рта, вскинула голову.

— Тихо, тихо. Я только поправлю.

Я ослабил перекрученный ремешок, вытер с него кровь. Сметка шумно выдохнула мне в плечо.

В фургон вела низкая задняя дверца. Я подобрал положение ключа, повернул его в замке и открыл. Внутри лежали мешки, стояли ящик и узкая скамья у стенки. За ящиком, по словам Хорвана, надо было искать планку. Пока я туда не полез, сейчас нужнее оказался сверток парусины рядом с мешками.

Парусину я расстелил под навесом и переложил на нее Хорвана. Куртку из-под его головы забрал, вместо нее подложил свернутый мешок. Руки у меня были сильные, но все равно пришлось помучиться. Сначала подтянул тело к низкому заднему порогу, потом приподнял плечи, втащил до пояса и уже следом — ноги. Приходилось постоянно менять хват, следить, чтобы не ударить его головой о край скамьи. Все время хотелось позвать кого-нибудь помочь.

Уложив Хорвана вдоль скамьи, я завернул края парусины, чтобы не распахнулись на ходу. Рядом поставил сумку с перевязкой. Полотно и моя рубаха пахли кровью.

Возле дороги оставался один зверь. Он сидел между соснами, а потом поднялся, еще раз посмотрел на фонарь и пошел вслед за остальными. Я подождал, подтянул проволочную скобу в фонаре, проверил подачу масла. Закрыл дверцу и еще постоял у входа, прислушиваясь к лесу. Да-а, дела-а. Это что за мир, в котором звери так сильно света боятся?

Выходить за свет было страшновато. Стоило вспомнить, как легко эти твари догоняли телегу, и желание выйти из-под навеса пропадало. Но Сметка устала, стояла с опущенной головой. К ночи в лесу вряд ли станет спокойнее. Я надел свою куртку, поднялся на облучок и положил брус поперек колен.

— Давай, милая. До двора дотянем.

Лошадь тронулась раньше, чем я разобрался с вожжами. Я подобрал их покороче, чуть придержал левую, обходя колесом камень, и только потом сообразил, что раньше так не умел. На рыбалке случалось ездить в телеге, но всегда пассажиром.

Я посмотрел на пальцы, снова на дорогу. Откуда взялось это движение? Может, и другое вспомнится, раз с вожжами получилось? Я не решился проверять на ходу. Сметку приходилось то и дело подбадривать, а за лесом я следил едва ли не чаще, чем за дорогой. Оглядывался на каждом повороте, вслушивался в треск веток, благо звери больше не показывались.

Мост оказался деревянным, с пологими спусками к мелкой речке. Сметка остановилась у воды, и я дал ей немного отдохнуть. Сам смочил ладони, обтер лицо. Между расходившимися кругами проступило отражение: узкий подбородок, темные волосы, разбитая губа. Я провел пальцами по щеке — щетины почти не было. Из воды на меня смотрел мальчишка. Мозг снова попробовал "придумать" какое-нибудь оправдание, но получалось не очень. Я приказал себе не думать об этом, успеется.

Я плеснул еще раз, смыл с пальцев засохшую кровь и вернулся к лошади.

За мостом дорога пошла вверх. Между деревьями показалась крыша, дым над трубой, потом длинный забор. Над воротами висела вывеска с сосновой веткой и надписью: "Сосновый двор". Я прочел ее так же легко, как бумагу Хорвана.

Во дворе женщина в переднике спорила с работником, который тащил к сараю охапку тонких жердей. Увидев фургон, она оборвала разговор и направилась к нам.

— Доброго имени, Хорван!

Она подошла ближе, посмотрела на пустое место рядом со мной, потом на испачканную рубаху.

— Что случилось?

— Звери напали за мостом, — ответил я. — Хорван умер.

Женщина взялась за край борта. Я слез с облучка, обошел фургон и открыл заднюю дверцу. Она приподняла угол парусины, постояла немного, снова закрыла лицо. Она прикрыла свои глаза, выдохнула и вновь открыла взор. Кажется, он ей был дорог.

— Давно?

— Недавно. В каменном укрытии.

Она вытерла слегка подрагивающие руки о передник и позвала работника. Тот бросил жерди у сарая, подошел и заглянул в фургон.

— В дальнюю кладовую отнесем, — сказала ему хозяйка. — На стол. Возьми у меня простыню, постели.

Работник молча отправился в дом, а я спросил женщину:

— Вы Марфа?

— Я. Ты Ярко, его ученик?

Я кивнул, хотя и не сразу ответил.

— Мне бы его похоронить. Я обещал.

— Утром и похороним. За садом кладбище, место есть. Сторожу скажу.

Я расспросил про гроб и расходы. Марфа без суеты перечислила, сколько возьмут за похороны, отдельно назвала плату за лошадь и ночлег.

— Деньги-то есть? — Она заглянула мне в лицо.

— Сейчас посмотрю.

Кроме складного ножа и обломка карандаша, в карманах нашелся небольшой кошель. Еще у укрытия я нащупал его, когда убирал бумаги, но заглянуть не успел. Теперь высыпал на ладонь несколько серебряных монет и горсть медных. Сколько здесь медных дают за серебряную, я не знал, поэтому попросил Марфу отсчитать самой. Она взяла две серебряные и четыре медные, остальные сдвинула обратно.

— За похороны и корм до завтра. Если гроб дешевле выйдет, верну.

Я убрал кошель и предупредил про Сметкин зуб.

— Корм ей размочить надо.

— Помню я про ее зуб, — отозвалась Марфа. — Вон бадья. Теплой воды на кухне возьми, сам и размочишь.

За комнату я не стал платить, сказал, что переночую в фургоне. Хозяйка посмотрела на дверь и пожала плечами. Мы с работником отнесли Хорвана в кладовую. На широком столе уже лежала простыня. Я снял с него дорожную куртку, расправил руки, укрыл до груди. Марфа принесла таз с чистой водой и сказала, что дальше сама управится.

— На рассвете постучу, — добавила она. — Раньше нам все равно не успеть.

У двери я задержался. Седые волосы Хорвана прилипли к виску. Я пригладил их мокрой ладонью и вышел во двор.

Я отвел Сметку под открытый навес. С упряжью пришлось провозиться: часть пряжек сразу расстегнул, возле других крутился, пока не сообразил, что куда продето. Иногда с первой попытки находил нужный ремешок, даже посмотреть не успевал. С остальными такого не получалось. Марфин работник вернулся за жердями и показал, как снять тяжелый хомут, видимо заметил, мои мытарства.

Лошадь опустила голову мне на плечо. Я погладил ее по шее, поставил на место и принес воды. Пока корм размокал, выбирал засохшую грязь из шерсти, протирал ремни. Сметка медленно ела, подолгу перекатывая корм во рту. Иногда роняла обратно в бадью и снова тянулась за ним. Я подвинул бадью, дождался, пока она немного поест.

Возле общего колодца нашлось мыло в тряпице. Я вымыл руки и шею, попробовал отстирать рубаху на груди. Вода в тазу порозовела. Надевать мокрое было неприятно, но другой одежды я не нашел.

У ворот стукнуло дерево о дерево. Работник, который помогал мне с Хорваном, пытался закрыть тяжелую створку. Она протащилась по земле и уперлась углом в соседнюю. Мужик подхватил ее, приподнял и толкнул плечом.

— Погоди, — сказал я. — Руку уберешь, она опять сядет.

— Знаю. С утра так мучаемся.

Я подошел и покачал створку за край. Верхняя петля отходила от столба вместе с гвоздями. Сам столб стоял крепко, только возле крепления дерево раскрошилось. Хоть вдвоем поднимай, через минуту опять просядет.

На крыльцо вышла Марфа с охапкой грязного белья.

— Ярко, ты там надолго не застревай, — позвала она. — Суп скоро сниму.

— Я ворота поправить могу. Инструмент дадите?

Хозяйка поставила корзину на ступеньку и подошла к нам.

— Хорван научил?

— Такие ворота я делал.

— Если до темноты управишься, ужин с меня. И шесть медных за работу, утром рассчитаюсь.

Я еще раз осмотрел петлю, попросил брусок подпереть створку, молоток, клещи и гвозди подлиннее. Марфа передала работнику, тот пошел к сараю. Шесть медных — много это или мало, я пока не понимал. Но заработать ужин - уже хорошо.

Створку подперли снизу, чтобы перестала тянуть петлю. Я вынул расшатанные гвозди, расчистил крепление. Железную полосу удалось немного сместить и закрепить на целом дереве. Старые отверстия забил деревянными пробками, срезанными с сухой жерди.

Работник подавал инструмент и все норовил подхватить створку рукой, хотя она уже стояла на бруске.

— Держится, отпускай, — сказал я. — Лучше с той стороны посмотри, ровно ли идет.

Он отошел, прищурился вдоль края и подсказал, насколько еще поднять нижний угол. Я поправил створку и взялся крепить петлю. Молоток оказался с неудобной гладкой рукоятью, перехватил его пониже, почти у самого конца. Кисть легко справлялась. Гвоздь спокойно уходил в дерево, а у основания большого пальца совсем не болело.

На последнем я чуть поторопился. Пригляделся, куда выйдет острие: еще удар — расколол бы край. Пришлось вынуть гвоздь и забить наискось.

Когда убрали подпорку, створка осталась на месте. Я несколько раз открыл ее до упора и закрыл. Нижний угол свободно проходил над землей, засов попадал в скобу. Работник попробовал следом и довольно хмыкнул. Марфа тоже подошла, взялась за ручку, потянула на себя и от себя.

— Вот и хорошо, — сказала она. — А то нас уже двое тут ходили, ломались, цену набивали.

Я собрал щепки и вытащенные гвозди, острые обломки бросил в пустую жестянку у сарая. Марфа все еще стояла рядом.

— Дам тебе сухую рубаху. Эту на кухне высушим до утра.

— Верну, как свою приведу в порядок.

— Вернешь, — отмахнулась она. — Ты молоток держишь, как отец мой держал. Всю жизнь плотничал.

Я передал инструмент работнику.

— Удобная рукоять много значит. У этого бы с боков немного снять.

Мужик заинтересованно повертел молоток в руке. Я переоделся в Марфину рубаху и пошел ужинать.

Мне отвели место на конце длинного стола, поставили миску густой похлебки, хлеб и кружку. До первой ложки я даже не понимал, насколько голоден. Горячее щипало разбитую губу, пришлось есть осторожно, чтобы не бередить ранку.

У входа кто-то поздоровался:

— Доброго имени, хозяйка!

— И тебе доброго, — отозвалась Марфа с кухни. — Садись, сейчас принесу.

Доброго имени. Второй раз слышу. Я машинально повторил про себя, чтобы запомнить, и снова взялся за ложку.

Марфа принесла мне добавки и задержалась у стола, опираясь на спинку соседней лавки.

— В укрытии фонарь горел? — спросила она.

— Почти погас. Я трубку поправил, снова разгорелся.

— Хорошо, что сумел. Вчера возчики жаловались, смотритель все собирался сходить.

Я отложил ложку.

— А звери к нему совсем не подходят?

— Пока цел и назван как надо. Хорван разве не рассказывал?

— Я понять хочу, как это получается.

Марфа пожала плечами.

— Создателей спроси. Семь лет назад и я бы сказала, что лампой зверя не удержишь. А теперь вона, живешь.

Она забрала пустую миску с соседнего места и ушла на кухню. Я доел, вытер хлебом дно. Про семь лет расспросить бы, да и про создателей тоже. Только голова сейчас плохо соображала, а Марфа то к печи бежала, то к кому-нибудь из постояльцев. Отложил до утра.

На крыльце я задержался. За спиной звенела посуда, кто-то смеялся, просил еще хлеба. По привычке сунул руку в карман за телефоном и нащупал обломок карандаша. О, цивилизация, однако. Карандаши тут есть. Я поймал себя на мысли, что вечером должен был позвонить сын. Он обычно спрашивал, куда я ходил, что ел, нужно ли привезти продукты. Я отвечал, что все есть, а он все равно приезжал с пакетом. Внучка присылала фотографии из общежития. В последний раз показывала полку, которую они с подругой повесили. Я еще собирался объяснить, что такие дюбели в рыхлой стене долго не продержатся.

Теперь им позвонят с завода. Я сел на ступеньке, сжимая карандаш в кармане. Начальник участка знает сына, номер найдет. Только бы тот парень, которого вытащили, тоже с ним поговорил, рассказал, как все было. Сын наверняка станет спрашивать, зачем меня туда вообще позвали.

На крыльцо вышла Марфа, и я поднялся, уступая дорогу.

— Чего сидишь? Ложись, — сказала она. — Утром рано вставать. Я тебе постелю, недорого возьму.

— Спасибо большое, я в фургоне как-нибудь.

Женщина фыркнула, пожала плечами и ушла.

Я еще раз проверил Сметку, долил воды. Она потыкалась носом в бадью, поискала остатки корма и принялась жевать размоченное сено. На меня не оглядывалась. Фургон стоял в углу двора. Я забрался внутрь, запер наружную дверь и сел на скамью, где недавно лежал Хорван.